Азура Хелиантус - Фатум

Переведено специально для группы
˜”*°•†Мир фэнтези†•°*”˜ http://Wfbooks.ru
Название книги: Fatum / Фатум
Автор: Азура Хелиантус / Azura Helianthus
Серия: Fatum / Фатум
Переводчики: nasya29
Редакторы: nasya29

Аннотация
Что происходит, когда свет и тьма встречаются?
А если они вдруг влюбятся?
«Ты для меня — и потребность, и слабость. Яд и противоядие одновременно».
«Ты — моя ночь без звёзд».
Арья по своей природе наполовину демон — как отец, и наполовину богиня — как мать. Её невероятные силы делают её одной из самых опасных женщин в мире, но, несмотря на это, она всегда предпочитала добро адскому пламени.
Данталиан же — слуга зла, обречённый на наследие, которого не хотел, одержимый властью и за это проклятый на вечность.
Они терпеть друг друга не могут, но судьба подкидывает им жестокую шутку. Их вынуждают взяться за задание, которое поначалу кажется пустяковым, но в итоге радикально изменит их жизни: защитить Химену — дочь Азазеля, демона мести, одного из падших ангелов, последовавших безумным идеям Люцифера. Девушке недавно исполнилось двадцать, она живёт среди людей, но уже привлекает внимание слишком многих демонов.
И будто этого мало, чтобы успешно выполнить миссию, Арья и Дан должны будут пожениться — против собственной воли — по демоническому обряду.
Так что же происходит, когда свет и тьма встречаются? И что, если однажды становится невозможно понять, где начинается одно и заканчивается другое?
Одна из самых популярных книг европейского Wattpad и BookTok 2024 года.

Оглавление
Глоссарий
Пролог
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Глава 31
Глава 32
Глава 33
Глава 34
Глава 35
Эпилог

Глоссарий

ЗАЩИТНИКИ ХИМЕНЫ

Арья Бурас: наполовину демон, наполовину богиня; дочь Вельзевула и Сехмет, жена Данталиана.
Данталиан Золотас: демон; сын Баала и Астарты, муж Арьи.
Эразм Ликакис: получеловек-полуволк, Анубис; Арья считает его братом с тех пор, как спасла его от нападения других демонов, и он поклялся ей в верности.
Мед: демон Хараб, также называемый «вороном смерти» из-за специфики его поручений.
Рутенис: демон Решаим, а именно — Гебурим, представитель «жестоких».
Химена Шайлам: гибрид, дочь Азазеля; обычная двадцатилетняя девушка в разгаре университетского кризиса, не подозревающая о своей судьбе. Узнает о своей демонической природе только после встречи с защитниками.

СУЩЕСТВА КОРОЛЕВСТВ

Азазель: демон мести, отец Химены.
Астарот: принц Ада, близнец Астарты, дядя Данталиана; входит в адскую триаду.
Вельзевул: отец Арьи, входит в адскую триаду.
Никетас: демон, специализирующийся на сделках с людьми; предстает в облике бродячего бармена, вежливого и убедительного.
Баал: один из первенцев Сатаны, отец Данталиана.
Астарта: богиня, мать Данталиана, близнец Астарота.
Аид: бог Подземного мира; присматривает за душами, которые еще не обрели финальное пристанище.
Зевс: глава олимпийских богов.
Сехмет: египетская богиня, мать Арьи.
Алу: демон, правитель царства инкубов.
Колапеше: легендарное существо, получеловек-полурыба; живет под водой и поддерживает остров Сицилия.
Лорхан: мутант, способный принимать облик любого животного; король мифологических зверей, вожак Эразма.
Асмодей: демон гнева; заядлый игрок, элегантный и чертовски обаятельный.
Адар: ночной демон; днем работает в библиотеке.
Хайме: один из ближайших друзей Эразма.
Авель: гибрид, с которым у Арьи когда-то были отношения.

НЕДЕМОНИЧЕСКИЕ СУЩЕСТВА

Донас-де-фуэра: красавицы (обоего пола), одетые в белое, красное или черное; обладают кошачьей натурой. Преследуемые как ведьмы, они ушли в тень; часть из них объединилась в группу под названием «Семь фей», развив в себе мощнейшую и опасную силу — Айдон.

ДЕМОНИЧЕСКИЕ СУЩЕСТВА

Гебуримы: демоны мужского пола в человеческом обличье с острыми клыками и рогами по бокам головы. Питаются любыми существами, получают удовольствие от причинения физической и ментальной боли. Известны как «жестокие».
Ламии: демоны женского пола, принадлежащие к роду Гебуримов. Для людей их раны смертельны: яд их укусов вызывает у демонов и других нелюдей ранения, требующие для исцеления нескольких часов отдыха.
Молохи: низшие демоны, работающие на высокопоставленных особ. Всегда нападают стаей.
Девраки: демоны мужского пола, у которых вместо зубов — шипы, впрыскивающие болезненный и мощный яд, требующий вмешательства чернокнижника. Они полностью слепы, а энергетическое ядро, поддерживающее в них жизнь, находится в шее.
Мукор: преимущественно морское чудовище с длинными омерзительными серыми клыками и склизкой, невыносимо вонючей кожей.
Равенеры: демоны с гроздьями глаз на передней части черепа и на спине; нечто среднее между аллигатором, многоножкой и скорпионом.

Пролог

Я слышала, что жизнь — это путь, у которого знаешь только начало и никогда — конец.
Говорят, те, кто дошел до него, никогда не возвращались, чтобы рассказать, каково там. И потому считается, будто всё, что ждет нас в конце дороги, настолько божественно, что вернуться назад невозможно. Одни твердят, что это вечный покой, другие — что это наши близкие, ушедшие раньше нас.
Буду честной: я не верю, что всё всегда именно так.
Наверное, в этой точке покой для кого-то и правда существует. Для тех, кто отдал всё и кому больше нечего отдавать; для тех, кому некого оставлять; для тех, кто прожил всё, что жизнь позволяла прожить. Но для таких, как я — тех, кто оставляет на земле больше, чем уносит с собой, тех, кто не готов, — нет.
В нашем случае покой не найти.
Говорят, этот пресловутый путь под названием «жизнь» на самом деле окружен тьмой, и Бог поставил всего три фонаря, чтобы его осветить: любовь, семью и здоровье.
Говорят, нужно продолжать идти шаг за шагом, даже если любовь и семья гаснут; что, пока горит здоровье, ты еще не у конца.
Буду честной и сейчас: это неправда.
Моё здоровье сияло так же ярко, как и вначале.
Моя семья превратилась в тусклый свет, но его хватало, чтобы видеть дорогу.
И всё же, когда погасла любовь, я больше не смогла видеть ничего.
Я поняла, что потерялась. И хотя это был еще не конец, я чувствовала себя так, будто он настал.
Придется снова быть честной и сказать: нам не стоит слушать то, что говорят другие.
Я могла бы сказать тебе, что конец — как веревка: у него два края.
Если найдешь один и пойдешь по нему, то найдешь и другой.
Вот что я поняла, пожалуй, слишком поздно, и что мне хотелось бы сказать всем: часто именно в конце и находится начало.

Глава 1

За всю свою долгую жизнь я не видела в Тихуане столько демонов. Несмотря на славу самого опасного города в мире по количеству убийств — а это притягивало адских тварей как пчел на мед, — демоны обычно предпочитали места поярче и повеселее. В конце концов, опасность они и так притаскивали с собой повсюду.
Не то чтобы я сама была другой. Половина моей крови роднила меня с ними, но я никогда не чувствовала себя на своем месте в той жизни, которую они вели. В большинстве своем демоны — жалкие существа, поэтому среди людей и пошел слух, будто мы — жестокие, вечно голодные твари, лжецы, одержимые властью. Я давно поняла: люди не знают полумер. Для них или всё, или ничего.
Я же предпочитала сама выбирать жертв и браться только за те поручения, которые несли хоть каплю справедливости — заслуженную кару. Мой брат Эразм вечно подкалывал меня и одно время даже звал «Танталом». Тантал был царем Лидии, которого боги покарали за многочисленные грехи и низвергли в Тартар. Сегодня это имя стало метафорой для человека, который жаждет того, чего никогда не сможет достичь. Эразм, используя это дурацкое прозвище, намекал на мои бесконечные поиски искупления.
Любой добрый поступок со стороны порождения зла никогда не сможет изменить нашу судьбу: в день Страшного суда Бог, возможно, и удостоит нас взглядом, но всё равно проклянет. О жизни мы знали только то, как она начнется и чем закончится, но никогда — что случится в промежутке. Однако это не меняло наших действий, и со мной было так же. Я честно пыталась быть плохой, но это просто не в моем характере. Со временем я осознала, что родилась с определенным сортом сердца, и изменить его не в силах.
Тихо вздохнув, я вошла в квартал Авенида Революсьон, который, как обычно, был переполнен сильнее остальных. Большинство туристов перлись именно сюда, на одну из главных улиц, и этот вечный хаос был только на руку адским тварям: среди торговых лавок никто не замечал, что происходит на самом деле. Сделки с дьяволом, драки, убийства, похищения и прочее дерьмо — одно другого хуже.
Я проигнорировала жар в спине, который чувствовала всякий раз, когда на меня пялились, — я уже привыкла. Мои черные волосы с фиолетовыми кончиками (давний каприз, которому я потакала), руки, почти полностью забитые татуировками, и эксцентричный стиль в одежде не особо помогали слиться с толпой. Впрочем, я к этому и не стремилась.
Сегодня у меня была одна цель: я приехала в Тихуану, чтобы съесть свой любимый салат именно в том месте, где его придумал итальянский ресторатор Чезаре Кардини. Да, я реально прилетела сюда на самолете только ради этого. Вместе с братом, который сейчас шлялся черт знает где. Мне бы хотелось однажды побывать в Италии. Их еда божественна, и это одна из немногих стран, где я еще не была. Не знаю почему, но каждый раз, когда я собиралась купить билет, какая-то внешняя сила заставляла меня выбирать другое место. Словно момент был еще не тот.
Я бы не умерла без человеческой еды. Наш голод был скорее прихотью, иногда — нервным аппетитом, и далеко не всем демонам была дарована милость чувствовать вкус продуктов. Я же была своего рода гибридом, который вообще не должен был появиться на свет. Наполовину богиня, как мать, наполовину демон, как отец. Я застряла посередине со своей уникальностью. Но мой отец мог делать то, что другие не могли.
Я нашла столик поукромнее в глубине ресторана, глубоко вдыхая воздух, чтобы понять, нет ли здесь других нелюдей. Была парочка инкубов и суккубов — сидели в засаде, выжидая жертв, за которыми можно увязаться до самого дома и вцепиться, как собака в кость. Я перевела взгляд на официанта и искренне улыбнулась, снимая куртку и вешая её на соседний стул. Заказала фирменный салат и бутылку воды. Я уже чувствовала этот вкус на языке. Я была в предвкушении.
Внезапно по затылку пробежал холодок, и до боли знакомый запах заставил меня сморщиться еще до того, как я увидела его обладателя. Не то чтобы я его знала, но у демонов на коже был этот ни с чем не сравнимый аромат. И точно: какой-то незнакомый демон плюхнулся на свободный стул прямо напротив меня. С такой беспардонностью, что он выбесил меня с первой секунды. В отличие от меня, он улыбался.
Ростом выше метра восьмидесяти, мускулистый, широкие плечи, узкая талия. Одет соответственно возрасту, который решил себе оставить: на вид лет двадцать три, выцветшее черное поло и джинсы того же цвета. Темная одежда подчеркивала странную голубизну его глаз, и я сомневалась, что это вышло случайно, учитывая, как он сочился высокомерием. Гладковыбритое лицо мягко обрамляла копна черных волос, ниспадающих длинными прядями на лоб. Его оливковая кожа отличалась от обычной. В ней был какой-то темный подтон, внушающий страх.
— Ты собираешься со мной заговорить или предпочтешь и дальше пожирать меня взглядом? Меня устроят оба варианта. Голос у него оказался именно таким, как я и представляла: глубокий, с бесячей веселой ноткой. Губы изогнулись в раздражающей ухмылке.
Я просто хотела спокойно пожрать свой салат.
Скрестив руки на груди, я откинулась на спинку стула и закинула ногу на ногу. — Если честно, я бы предпочла сожрать собственные глаза, лишь бы не видеть тебя перед собой.
На пару секунд он замолчал, опешив от моей дерзости, но затем разразился довольным смешком. — Агрессивная. Мне нравится.
Официант принес мой салат и повернулся к демону, чтобы спросить, не хочет ли он чего-нибудь заказать, но тот качнул головой. Он дождался, пока официант уйдет, прежде чем снова обратиться ко мне. — Было бы вежливо дать мне попробовать, флечасо.
— Ты здесь меньше десяти минут и уже решил, что имеешь право трогать мою еду или называть меня «любовью»? — я отправила в рот кусок салата с большим остервенением, чем требовалось.
— Я не называю тебя «любовью».
— Я тоже не человек и знаю все языки. Следовательно, я знаю, что значит «флечасо».
— Ты знаешь значение, но не знаешь, как его используют. Знать все языки мира — не значит понимать то, что не переводится, — он улыбнулся.
Мне до зуда захотелось содрать ногтями эту счастливую кривую ухмылку с его губ, пока он с любопытством рассматривал меня, небесно-голубыми глазами.
— В любом случае, твоя внешность отражает твою силу. В тебе веет мощью, которая тянет меня как магнит.
Я закатила глаза. — Оригинально.
— Я не шучу. Пытаюсь понять, кто ты такая.
Я достала из салата гренку и мысленно коснулась Игниса — силы огня, жившей внутри меня. С кончика моего указательного пальца сорвалось крошечное пламя и поджарило кусочек хлеба, который я держала. Я протянула его демону напротив, просто чтобы утолить его любопытство в надежде, что он встанет и свалит. — Держи. Ты же вроде хотел попробовать?
К сожалению, его улыбка стала только шире, пока он жевал и проглатывал мой «подарок». Он подождал, пока прожует, прежде чем заговорить. — Теперь я могу узнать твое имя?
— Не злоупотребляй моей добротой. Я надеялась, ты уйдешь.
Он откинулся назад, широко расставив ноги под столом и задев своими ботинками мои сапоги. — Ну, меня зовут Данталиан Золотас.
Я обвела взглядом весь зал, а затем посмотрела под стол. Он выглядел озадаченным, но я вернула себе невозмутимый вид с налетом наивного сожаления. — Я тут как раз искала хер, который я должна была на это положить, но, к сожалению, так и не нашла. Как только найду — обязательно тебе перезвоню, а сейчас можешь проваливать.
Он издал странный звук, будто подавил смешок. Руки чесались — так хотелось его ударить, особенно когда он подался ко мне всем телом и оперся локтями о стол. Его голос понизился до чувственных нот. — Пожалуйста, я хотел бы знать твое имя.
Наверное, думал, что впечатлит меня. Я скептически вскинула бровь. — И ты думаешь, если спросишь вот так, я тебе его скажу?
Он отпрянул, словно обжегся. — Как...
У нас обоих одновременно зазвонили телефоны, прервав его на полуслове. Я схватила свой, уверенная, что это брат — мой шанс спастись от этого демона, который не собирался оставлять меня в покое. Мой собеседник последовал моему примеру. — Алло? — сказали мы в унисон.
Голос на другом конце трубки был низким, но властным. — Это Азазель.
Мое тело одеревенело в ту же секунду, когда его взгляд подернулся темной пеленой.
— Должно быть, случилось что-то серьезное, раз демон мести пользуется технологиями.
Я прищурилась и понизила голос. — Не твое собачье дело.
— Еще как мое! Вообще-то, он позвонил обоим. — В подтверждение он показал мне экран своего мобильника. Так и было.
Я пнула его просто потому, что была на пределе, а когда этот подонок с усмешкой пнул меня в ответ, я чуть не спалила весь ресторан.
— Кончайте оба! Живо на задний двор, у меня есть для вас дело.
Я тихо выругалась и сбросила вызов.
Когда с тобой связывается кто-то из «сильных», это не к добру. Обычно они ни в ком не нуждаются, а если нуждаются, то наверняка просто не хотят марать руки.
Азазель был демоном мести, одним из мятежных ангелов, последовавших за безумными идеями Люцифера и разделивших с ним падение; они рухнули вместе, дав начало династии демонов. В человеческой культуре нет никакой разницы между Сатаной и Люцифером, на самом же деле она была: когда Люцифер пал, его встретил Дьявол.
Эта зловещая фигура существовала уже давно, с тех пор как Бог создал Адама и Еву, зная, что человек со временем станет лишь еще более жестоким.
Ад появился из-за людей, и Уильям Шекспир зрел в корень, когда написал свою знаменитую фразу: «Ад пуст, все дьяволы здесь».
Так или иначе, Адом правили Сатана — его король, Люцифер, Вельзевул и Астарот — адская триада, Азазель — демон мести, и все остальные павшие ангелы за ними.
С раздраженным видом я встала, вынужденная оставить тарелку с салатом почти полной. Я положила под нее купюру, чтобы закрыть счет, под скептическим взглядом сидящего напротив демона.
— Ты на меня так пялишься, потому что автограф хочешь, или что?
— Я пялюсь, потому что за все мои годы жизни, а их было немало, ни разу не видел, чтобы демон оплачивал счет, даже если съедал всё дочиста. Что с тобой не так?
Я торопливо прошла мимо парочки, целовавшейся на грани приличия. Мне стало интересно, был бы этот человек так же счастлив, узнай он, какая тварь скрывается за нежным личиком женщины перед ним.
— Мне не нравится обманывать людей, которые этого не заслужили. А если тебе нравится, то вопрос скорее в том, какие проблемы у тебя.
Он первым открыл дверь запасного выхода и одним взглядом заставил умолкнуть надрывную сирену сигнализации.
Тогда я поняла, что он из тех демонов, кто натаскан в совершенстве использовать силу коэрчизионе. Должно быть, на то, чтобы полностью её подчинить, ушли столетия — не всем это удается, и большинство сдается гораздо раньше.
Сила коэрчизионе была абстрактной энергией, способной подавить разум любого человека или существа, — такое принуждение, что исключало любое сопротивление.
Чем слабее твой разум, тем легче тобой манипулировать.
Все демоны могли применять это на людях, но лишь те немногие упрямцы, что тренировались до полного контроля, способны были воздействовать даже на предметы.
— Кажется, твоя проблема в слишком мягком сердце.
Я зло зыркнула на него. — А твоя — в том, что у тебя его нет.
Он посмотрел на меня нечитаемым взглядом, полностью скрывая свои мысли.
Я стала подниматься по лестнице на крышу с пустотой в животе от тревоги, а демон за спиной продолжал неумолимо следовать за мной. Мое глубокое раздражение к нему росло с каждой ступенькой, и я не понимала почему.
Единственное, чего мне хотелось — это увидеть его уходящую спину и больше никогда с ним не встречаться. Но это случится только после встречи с демоном мести, так что я прибавила шагу.
Как только мы вышли, Азазель обернулся к нам, и по его серьезному виду я поняла: случилось что-то очень паршивое.
Его лицо хранило классическую грубую красоту нелюдей. Его аура была одурманивающей, опасно притягательной в человеческом облике. Но, в отличие от него, его общий вид был куда более опрятным, я бы даже сказала — почти дружелюбным по сравнению с другими высокопоставленными существами.
Это не было странным, учитывая его роль: то, что он делал, было более чем правильным в каком-то извращенном смысле — он казнил грешников. За всю свою жизнь я видела его раза два, от силы три, как и всех остальных, кто стоит на вершине демонической иерархии.
Я держалась подальше от неприятностей.
Азазель редко заявлялся на Землю, и его визиты не сулили ничего хорошего.
Я откашлялась. — Чем можем быть полезны?
— Мне нужна ваша помощь.
Данталиан резко вскинул голову. — Надеюсь, ничего запредельно опасного?
Тот поморщился. — Я бы хотел сказать «нет».
— Зашибись, — буркнула я с сарказмом.
Данталиан чувствительно пнул меня сапогом, осаживая, за что получил в ответ испепеляющий взгляд. Тоже мне, папочка нашелся.
Азазель постучал длинными тонкими пальцами по подбородку. — Я вызвал вас, чтобы вы взяли под защиту мою дочь, Химену. Ей недавно исполнилось двадцать, и она понятия не имеет, как устроена эта вселенная. Я дал ей возможность жить как человек, потому что знал: она не создана для нашего образа жизни. Однако все попытки скрыть её оказались тщетны, и её выследила парочка демонов, которые, приняв её за обычную девчонку, решили «поразвлечься». С того дня их стало появляться слишком много, чтобы это было совпадением. За этим интересом стоит что-то темное, что-то масштабное. Несмотря на все мои меры предосторожности, они её нашли.
Я нахмурилась в недоумении. — «Они» — это кто?
— Вот это мне и хотелось бы выяснить. Понятия не имею, но её ищет кто-то могущественный. Слишком много демонов, слишком много легионов.
Данталиан, казалось, задумался, кивая собственным мыслям. — В этом есть смысл. В таком возрасте гибриды начинают проявлять первые способности. Слишком много совпадений для одной случайности.
Тут он был прав.
Выражение лица Азазеля внезапно изменилось. — Она не гибрид!
— Очевидно, я пропустил тот момент, когда ты сказал, какова её природа.
— Вам достаточно знать лишь то, что наполовину она демон, как и вы. И ничего больше.
Я вытаращила глаза. — Ну уж нет, этого недостаточно! У демонов разные силы, и мы двое — живое тому доказательство.
Демон мести оставался абсолютно невозмутим, словно мы обсуждали за чашкой чая с печеньем будущее швейной лавки. — С завтрашнего дня я требую, чтобы вы защищали мою дочь. И не только это. Я хочу, чтобы она начала тренировки и получила навыки, необходимые для самообороны на всю оставшуюся жизнь, и это — даже ценой вашей собственной шкуры.
Я посмотрела на Данталиана, чтобы понять, не ослышалась ли я.
Тот посмотрел на меня в ответ, но без каких-либо эмоций.
— Что я с этого получу? — спросил он.
— А мне плевать на выгоду. Я ни за что не возьмусь за это задание.
На лице Азазеля проступила ухмылка, не предвещавшая ничего хорошего.
— Вообще-то, я не помню, чтобы давал вам выбор.
Лицо Данталиана превратилось в маску холода. — У меня выбор есть всегда.
— У тебя — да, но Арья должна мне огромную услугу.
Моя бровь поползла вверх.
У меня не было долгов. Никогда. И ни перед кем.
— Поблагодари своего дорогого папашу за долг, который он не может вернуть уже несколько столетий. Во время войны за власть в Аду и во время восстания Мемноха я встал на его сторону, рискуя жизнью. Я сделал это, и он сам сказал мне, что с того момента он мой должник. А я ответил, что однажды воспользуюсь этим.
— Какая херня! Ты сделал это, потому что знал, что он победит, а не из преданности. У вас в то время даже отношений никаких не было.
Он безразлично пожал плечами. — Твой отец сказал, что отплатит, а не я. Этот день настал. Остальное меня не волнует. Спроси Астарота — ты же знаешь, он всегда знает всё о будущем, — и он скажет тебе, что уже знает всю эту историю, потому что так вершится судьба.
— Я не знаю, что сказать. Серьезно.
Данталиан, казалось, впал в транс. Он сверлил взглядом бетон, нахмурившись, а его грудь тяжело и часто вздымалась.
Он выглядел совершенно потрясенным, но чем?
Внезапно он скрестил руки на груди. — А я-то здесь при чем?
— Ты волен выбирать, принц-воин, но я много о тебе слышал и знаю, чем тебя купить. Награда ждет обоих.
Я прищурилась. — Ты же только что фактически сказал, что я обязана согласиться?
— Это не значит, что я такой уж ублюдок и не заплачу тебе.
Настроение демона резко переменилось. — Объяснись.
— В обмен на защиту моей дочери я позволю вам оставаться в земном мире без ограничения по времени. Никому из вас больше не придется возвращаться в Ад, чтобы соблюдать Равновесие.
Я удивленно приоткрыла рот.
Равновесие было единственной вещью, которая заставляла нас ненавидеть свою «работу».
Чем больше времени мы проводили в земном мире, тем дольше были обязаны находиться на «нижнем ярусе» — так мы его называли, — чтобы восстановить так называемое «равновесие». Речь шла о количестве времени, которое мы отсутствовали там, где теоретически должны были находиться и где демон рангом ниже подменял нас в деле наказания грешных душ.
На самом деле это было пыткой для обеих сторон: и для нас, и для них.
Жар был почти обжигающим, он наваливался на тебя, словно каскад кипятка, а пелена черного дыма, исходящая от обугленных фигур грешников, мешала разглядеть, что происходит вокруг, погружая в состояние помутнения. Крики, полные боли, выгрызали дыру в желудке, а вонь крови и горелой плоти становилась меньшей из проблем.
В Аду, однако, никакая милость не давалась без ответной кары: во время восстановления равновесия наше тело чувствовало ту же боль, которую мы причиняли проклятым душам.
Никто не умирал, страдали все.
Прошла вечность, прежде чем Данталиан ответил. Но сначала его взгляд остановился на мне. Когда он снова посмотрел на бетон, его голос прорезал шум уличной толпы и автомобильных гудков.
— Я согласен.
Надежда больше никогда его не видеть разбилась о крышу этого здания. Что?!
Азазель выглядел довольным выбором демона, будто всё шло точно по его расчетам. Он сцепил руки за спиной и улыбнулся.
— Отлично, ребятки. Вы станете моими глазами и руками. Следите за каждой тварью, умоляю вас. Если я тем временем прознаю что-то о легионе тех говнюков, вы узнаете первыми. С этого момента вашей единственной заботой должна стать моя дочь. Она и её безопасность, она и её обучение. Места для чего-то другого не останется, ясно?
Я стиснула челюсти с жестким выражением лица, но кивнула. — Где она сейчас?
— Скоро приедет вместе с еще двумя нанятыми мной демонами. Они будут в черном фургоне, который отвезет вас на виллу — я купил её специально для вас, чтобы вы ни на секунду не выпускали её из виду.
Он обратился ко мне мягким тоном. — Арья, разумеется, Эразм может остаться с вами. Я знаю, что вы неразлучны, да и в любом случае его присутствие мне на руку. Я знаю, как он работает, и знаю, что он мастер своего дела.
Я с облегчением выдохнула. Расставание с братом не входило в мои планы.
— Спасибо. — Я присела в изящном реверансе.
На лице Данталиана проступило любопытство — он, вероятно, гадал, кто это такой.
Демон мести продолжал говорить без умолку. — Также я жду от вас определенной осмотрительности, особенно в том, что касается доверия к тем, кто будет вступать с вами в контакт. Никто не должен знать об этом задании, только вы. И под «вы» я имею в виду только вас двоих. Арья, ты можешь доверять только ему.
В этом не было ничего хорошего. Особенно для меня: я вечно металась между полным недоверием и излишней доверчивостью, когда мне было комфортно с человеком.
— С какой стати мне ему доверять? Я его до этого момента и десяти минут не знала.
Данталиан пробормотал: — Какая ты драматичная.
— Потому что… у меня есть для вас кое-что еще. Еще одно маленькое «поручение», назовем его так.
Я скривила губы. — Надеюсь, не еще одна дочь.
Оба едва сдержали смех, но я не шутила. Я говорила серьезно.
— Нет, не волнуйся. Остальные и сами прекрасно умеют за себя постоять.
Азазель подошел на несколько шагов ближе. — Я свяжу вас узами Дивиде эт Импера.
Я снова посмотрела на демона, чтобы убедиться, что не ослышалась, и по его лицу поняла: всё я услышала правильно.
— Я не собираюсь выходить замуж за человека, которого не знаю. Демонический брак — штука серьезная и на всю жизнь, поэтому я предпочла бы выйти замуж по любви.
После нескольких секунд оцепенения, в своем обычном стиле, демон фыркнул. — Мы только что поклялись защищать незнакомку ценой собственной жизни, а тебя вот это беспокоит?
— Дивиде эт Импера не менее серьезна, Данталиан! Это связь, охватывающая все точки тела, как физические, так и ментальные, и единственный способ её разорвать…
— Это смерть одного из двоих! — перебил он меня без лишних церемоний. — Думаешь, я не знаю? Так или иначе, конец нашего пути может привести нас к смерти. Если это полезно и может облегчить работу, зачем останавливаться сейчас?
Азазель согласился. Очевидно. — Я убежден, что это пойдет на пользу. Не только потому, что у вас будет ментальная связь, которая позволит скрывать ваши разговоры от любых других существ, даже от такого демона, как я, но и потому, что на физическом уровне вы всегда будете знать, где находится другой. Никто не сможет вас разлучить. И если один окажется в опасности, другой сразу это поймет, почувствует внутри себя.
Демон повернулся и уставился мне прямо в глаза. Его ледяной взгляд заставил меня затаить дыхание — настолько сильными были нахлынувшие эмоции.
И ни одна из них не была приятной.
Я чувствовала себя так, словно иду на плаху.
— Если мы выберемся из этой заварухи живыми, обещаю, мы больше никогда не увидимся. Разве это цена, которую не стоит платить?
Я с трудом сглотнула горький ком.
Вся эта история не вызывала у меня восторга и не давала чувства безопасности. Однако это было правдой: выбора у меня не было.
Мой отец действительно задолжал Азазелю: когда и как — не имело значения, особенно теперь, когда он отошел от дел в Аду, и разгребать его долги пришлось мне.
Могло достаться задание и получше, конечно, но могло и похуже, так что тянуть не было смысла.
Брак, через который нам предстояло пройти, был единственным минусом, который меня пугал.
«Дивиде эт Импера» — это своего рода латинская пословица. Она утверждала, что событиями нашей жизни легче управлять шаг за шагом, разбивая их на маленькие кусочки.
Решить множество простых задач значило решить одну сложную.
Точно так же демоны применяли этот призрачный универсальный закон, чтобы называть отношения между двумя любовниками, которые люди в любой культуре именовали «браком».
Это были одни из важнейших уз в личной жизни демона, в честь любви и союза двух душ: вечное существование было легче выносить, если рядом был кто-то, с кем можно его разделить, с кем можно разделить тяжелое бремя радостей и горестей.
Именно это меня и бесило.
В моем случае человек, с которым я должна была разделить груз своего существования, сам по себе и был этим грузом.
Я снова посмотрела на демона мести с отчетливым раздражением. — Ладно.
Данталиан расплылся в довольной ухмылочке — одной из тех, что он адресовал мне в ресторане, когда пытался подкатывать.
Еще одна такая — и я вырву ему глаза ногтями прямо из орбит.
— Хороший выбор, флечасо.
Я ненавидела это прозвище.
Азазель материализовал на ладони кубок, который с виду казался отлитым из чистого золота, украшенный белыми камнями и вензелями. С одной стороны я чувствовала, что умираю, с другой — ощущала определенное любопытство.
Я никогда не присутствовала на демонической свадьбе и по взволнованному взгляду демона рядом поняла, что для него это тоже впервые.
Довольно безвкусно, что первая «Дивиде эт Импера», которую мы увидим, окажется нашей собственной.
Кинжалом, появившимся черт знает откуда, Азазель повернул ладонь демона вверх и прижал острое лезвие к его коже, оставляя длинную сочащуюся рану; кровь из сжатого кулака потекла в кубок.
Демон мести протянул ему матерчатый платок, чтобы вытереться, но стоило промокнуть кожу, как рана уже затянулась.
Чем поверхностнее порез, тем быстрее исцеление.
Затем он подошел ко мне, чтобы проделать то же самое. Я почувствовала легкий укол боли, а затем моя кровь хлынула точно так же. Я сжала кулак, чтобы наполнить пустую половину кубка, и очнулась от своих мрачных мыслей, когда услышала, как Данталиан издал какой-то восторженный звук.
Когда моя кровь, темная и густая, встретилась с его, алой и жидкой, смесь закипела, словно вода на огне.
Азазель протянул мне кубок с легкой ободряющей улыбкой на чувственных губах, но когда я поднесла его ко рту, он меня остановил.
— Сначала ты должна напоить его, а потом он напоит тебя.
Я сглотнула колючие шипы, вставшие в горле, и повернулась к тому, кто собирался стать моим спутником жизни. Или, по крайней мере, должен был им стать.
Я медленно поднесла кубок к его губам, думая лишь о череде неприятностей, которые с этого момента будут преследовать меня ближайшие месяцы. Кровь начала немного подтекать, и потому я инстинктивно подставила руку ему под подбородок, чтобы он мог пить, не испачкав майку.
Я сама себя удивила.
Когда Данталиан допил свою половину, он облизал губы, всё еще не сводя глаз с моих, и я заставила себя первой отвести взгляд. Адреналин ударил в голову, заставив тысячи бабочек затрепетать в животе, и я понятия не имела, было ли это из-за его взгляда или из-за напряженности момента.
С одной стороны, это было необъяснимо интимно, хотя мы даже не были знакомы. С другой — что-то внутри меня вопило от паники.
Азазель велел ему сделать то же самое.
Он деликатно вынул кубок из моих рук и поднес его к моему рту, прижимая к губам и заставляя меня слегка запрокинуть голову, чтобы допить до конца.
Я позволила теплой крови скользнуть по языку и дальше в горло, смакуя сладковатый, почти алкогольный вкус получившейся смеси. В то же мгновение я почувствовала новое, странное ощущение, которое взорвалось в венах и разошлось по всему телу до самых висков. Казалось, мои клетки расступаются, освобождая место для чьего-то нового присутствия.
Я нахмурилась и посмотрела на него. Он выглядел таким же потерянным.
Демон мести хлопнул в ладоши один-единственный раз. Это была его изящная манера аплодировать.
— Теперь пришло время свадебных клятв.
Из ниоткуда появился изрядно потрепанный пергамент, местами покрытый пятнами от времени.
Я едва успела разглядеть подписи Сатаны и триады в конце листа, потому что почти сразу Азазель повернул его к себе, словно проверяя, тот ли это документ. Затем он кивнул.
— Вы должны прочитать эти слова до конца. Последняя фраза, которую вы видите там, написанная красным в центре листа, станет официальной печатью вашего договора, и вы должны произнести её одновременно.
При слове «договор» я невольно вздрогнула, но постаралась не подать виду.
Необъяснимо, но я сразу подумала об отце. Отец, во что же я вляпалась?
Рука демона сжала мой локоть и притянула меня к своему боку. Его ледяные глаза были устремлены на пергамент, а на лице застыло странное выражение.
Прежде чем что-либо сказать, он остановился и посмотрел на меня, будто в нем шла какая-то борьба.
Какая бы битва ни бушевала внутри него, на этот раз победил не Данталиан.
— Semper amemus, semper fidelis, semper et in aeternum. Animae duae, animus unus: serva me, servabo te. Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia, — пробормотал он.
Взгляды Азазеля и Данталиана приклеились ко мне.
Я облизнула губы, чтобы потянуть время, но это не особо помогло.
На этот раз и я не победила.
«Semper amemus, semper fidelis, semper et in aeternum. Animae duae, animus unus: serva me, servabo te. Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia».
Будем любить друг друга вечно, вечно верные, всегда и во веки веков. Две жизни, одна душа: спаси меня, и я спасу тебя. Где будешь ты, там буду и я.
Демон мести снова подбодрил нас кивком, понуждая официально закрепить этот брак последней фразой, и мне захотелось сбежать от всего этого давления.
Печать позволяла нам расстаться лишь одним способом: через смерть.
Данталиан повернулся ко мне как раз вовремя, и на его лице наконец отразились те же эмоции, что и у меня. Страх, печаль, раздражение, неуверенность.
Была там и меланхолия — та самая, что охватывает тебя, когда ты собираешься сделать что-то в последний раз и знаешь об этом. Знаешь наверняка, но ничего не можешь изменить.
— Ab imo pectore, tecum, — прошептали мы в унисон.
Мои легкие отказались вбирать воздух.
От всего сердца, с тобой.
Веселый смех Азазеля заставил меня поднять взгляд и пронзить его глазами.
— Поздравляю, ребятки! Теперь уж простите, у меня есть дела поважнее. Оставляю вас наедине с классическими супружескими любезностями, в которых я совсем не силен, — сострил он.
Обутый в пару современных кроссовок, он взобрался на карниз, готовый броситься вниз, не заботясь о том, что его увидят. Перед тем как раствориться в пустоте, он снова обернулся к нам с забавным выражением лица.
— Вчера досмотрел сагу «Голодные игры» и с того момента мечтал это сказать. — Он откашлялся и серьезно вскинул подбородок. — «И счастливых вам Голодных игр! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!»
Он рассмеялся в последний раз, довольный тем, как удался этот спектакль, и исчез. Растворился, словно его и не было с нами в момент заключения этого брака по расчету.
Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя, прежде чем я отвесила стоящему рядом демону удар кулаком.
Он издал болезненно-удивленный звук и потер ушибленное место. — Да что я сделал-то?
— Втянул нас в дерьмо, вот что ты сделал! Ненавижу тебя! — Я развернулась, чтобы уйти.
— Вообще-то, если бы не согласился я, на моем месте всё равно был бы кто-то другой!
Я сжала кулаки. — Кто угодно был бы лучше тебя!
Я поспешила к двери, чтобы спуститься по лестнице и вернуться на улицу, но он поравнялся со мной и обогнал, выходя первым.
Этот парень пагубно влиял на мои и без того расшатанные нервы.
Он быстро спускался по лестнице, бормоча что-то невнятное. Выглядел как безумец, только что сбежавший из дурдома, и мне бы очень хотелось вернуть его обратно — туда, где ему самое место.
В этот момент меня отвлек знакомый запах влажной земли и дождя, хотя снаружи солнце палило так, как и положено в это время года в Мексике. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы среагировать, но я успела вовремя.
Инстинктивно я заглянула внутрь себя в поисках того, что связывало меня с ним, и, нащупав нить между нашими душами, не раздумывая дернула за нее. Какая-то невидимая сила заставила Данталиана замереть на месте прямо в дверном проеме, и он покосился на меня.
Я открыла дверь вместо него как раз в тот момент, когда огромный волк с густой, мягкой и лоснящейся шерстью зарычал на нас. На самом деле он рычал не на меня.
Когда волк понял, что перед ним я, а не демон с вытаращенными глазами у меня за спиной, он перестал рычать и потерся о мое бедро.
Я почесала его в любимом месте за ушами, и он начал дрожать от смеха — мои ласки вызывали у него щекотку. Он всегда её боялся и ничего не мог с собой поделать.
Поток воздуха рядом заставил меня поднять взгляд на демона. Только сейчас я заметила кинжал в его левой руке.
— Ты что творишь? — Я снова дернула за нить, а затем отпустила её, создав эффект пружины, который заставил его отшатнуться на несколько метров.
— Это ты что творишь! Мы женаты меньше пяти минут, а ты уже вовсю злоупотребляешь властью!
Волк резко отпрянул, словно ошеломленный, и издал непонятные звуки, услышав слова демона.
— Не моя вина, что ты не смотришь по сторонам.
— Не смотрю куда?! На то, что у тебя тут гребаный волк, который мог сожрать тебя в две секунды, а вместо этого трется о твою ногу? — Он округлил глаза.
— Это Эразм, идиот. Тот самый, о ком говорил Азазель.
Его глаза едва не вылезли из орбит. — Твой?..
— Да, он со мной. Он мой защитник и мне как брат.
Он выругался. — Всё лучше и лучше. Ты не используешь коэрчизионе, у тебя огонь из пальцев, у тебя волк вместо брата, и я не могу применить к тебе свою силу. Что-нибудь еще, синьорина?
Я задумалась. — М-м-м, думаю, нет. Погоди, какого черта значит «не могу применить силу»?
Его лицо снова стало нечитаемым. — Забудь.
Звук визга шин заставил меня прервать допрос, который я уже планировала устроить, чтобы вытянуть из него признание. В переулок на большой скорости влетел черный фургон, и мы все трое инстинктивно заняли оборонительную позицию. Моя рука скользнула под майку, к талии, готовая в любой момент выхватить одно из пристегнутых к телу орудий.
Из машины вышли двое: шатен, демон Хараб — из тех, кого еще называют «воронами смерти» из-за специфики их обычных поручений, и черноволосый демон Решаим с лоснящимися волосами, принадлежащий к категории порочных.
Прекрасный дуэт для того, чтобы отметить наше новое назначение.
Я глубоко вдохнула, чтобы точнее определить природу черноволосого. Тут же поморщилась: он был из худших — Гебурим, один из жестоких.
— Какой приятный сюрприз! — Данталиан выдал одну из своих ухмылочек. — Аладдин без ковра-самолета и Голлум без своей прелести.
Я лишь одарила его мимолетным веселым взглядом.
Тут же он оправдался, пожав плечами. — «Хараб» созвучно с «арабом», а в «Гебуриме» есть что-то от «Голлума».
Тот, что посветлее, расхохотался. — Уверяю тебя, девяносто пять процентов времени мой дружок и правда на него похож.
Второй недовольно фыркнул. — Что еще за херня этот ваш «Голлум»?
В Аду явно не ловил интернет и были проблемы со стриминговыми сервисами.
Я улыбнулась этой мысли, но быстро взяла себя в руки.
— Голлум — это персонаж из «Властелина колец», демон.
Он зло зыркнул сначала на Данталиана, потом на друга и, наконец, на меня. Гебуримы по натуре своей были нетерпеливы и крайне обидчивы, так что я не удивилась.
— Этот гребаный волк едет с нами? Надеюсь, что нет, я не собираюсь всю дорогу терпеть вонь мокрой псины.
Я медленно подняла на него глаза и взмахом руки отбросила его на несколько метров назад, даже не касаясь его кожи. Я кожей почувствовала на себе удивленные взгляды присутствующих, но проигнорировала их.
— Следи за тем, как обращаешься к моему волку. В противном случае я с удовольствием подвешу тебя к крыше этого здания, выпотрошу твою грудную клетку и буду очень терпеливо наблюдать, как ты истекаешь кровью — капля за каплей.
Данталиан присвистнул в порыве гордости, или, по крайней мере, так казалось по улыбке на его тонких губах. — Парни, серьезно… вам лучше не идти против моей леди.
Я повернула голову, глядя на него, и снова инстинктивно воспользовалась нашей ментальной связью, чтобы швырнуть в него мысль.
Моей леди?
Он бросил на меня веселый взгляд, будто для него всё это было лишь игрой.
Демон Хараб в свою очередь улыбнулся, словно понял наш обмен взглядами и мыслями. — Я бы сказал, пора ехать.
— Подвешивать его к крыше? — я вскинула бровь.
Поза Данталиана стала совершенно расслабленной. — Так это вы те демоны, которых Азазель нанял для своей дочери?
— Дзинь-дзинь-дзинь, джекпот! — иронично отозвался черноволосый.
Мой «напарник» прищурился. — А нельзя было сказать об этом раньше, вместо того чтобы разыгрывать этот всратый спектакль? Я уже собирался приказать Арье подпалить вам задницы, черт побери!
Я тоже прищурилась, глядя на него.
Ты не в том положении, чтобы отдавать мне приказы, так что не пытайся заставить их в это поверить.
Уверена? Даже в постели?
Я никогда не коснусь твоей постели, а ты — моей.
Какая потеря.
Покачав головой, я расслабилась и оставила оружие на месте. Позволила Данталиану пройти вперед меня к фургону вслед за двумя демонами; Эразм шел рядом с ним.
Я сосредоточилась на одной из своих сил и, найдя то, что искала, слегка подразнила её, призвав шепотом.
Игнис.
Когда с кончиков моих пальцев начали срываться крошечные всполохи пламени, я быстро подошла к демону, который меньше двадцати минут назад стал моим мужем. Коснулась подушечками пальцев задней части его джинсов, и ткань тут же начала дымиться.
— Твою мать!
Он резко обернулся, пытаясь рассмотреть карманы своих штанов. — Какого хера… Арья, ты мне сейчас реально задницу подпалила?
Пламя на моем пальце погасло по моей воле, и я иронично подула на него, притворяясь, что это дымящийся пистолет.
Тот демон, что был посветлее и казался более дружелюбным, зашелся в хохоте, не в силах сдержаться. Через пару секунд к нему присоединился и его друг, и этот общий приступ веселья заставил меня улыбнуться.
Возможно, всё пройдет не так уж плохо, как я думала.

Глава 2

Да гори все огнем.
Теперь я понимала, что имел в виду Азазель, говоря, что она не похожа на других его дочерей. Химена выглядела куда более человечной, чем обычно: эти её раскрасневшиеся щеки, учащенное от тревоги сердцебиение, круглые глаза светло-карего, почти орехового оттенка. Прямые волосы, блондинистые, как само солнце, делали её лицо нежнее и полностью стирали ту притягательную ауру, которая должна была быть у неё как у гибрида.
Да и вела она себя совершенно покорно.
Первым тишину нарушил черноволосый демон, который уставился на неё с брезгливым видом. — Абсурд, а?
— Вы уверены, что это она? — У Данталиана было точно такое же выражение лица.
— Да нет, мы просто выкрали первую встречную девчонку, которая подошла под описание Азазеля, — иронично бросил дружелюбный демон. — Расслабьтесь, это она. Наше задание началось много месяцев назад, мы за ней давно следим.
Внезапно я почувствовала, как в животе шевельнулось чувство вины. Было некрасиво обсуждать её так, будто её здесь нет, и по её поведению, а также по бегающему взгляду я поняла, какой дискомфорт она испытывает.
Я призвала на помощь всю свою вежливость, прежде чем обратиться к ней.
— Как тебя зовут, милая?
Она подняла на меня свои круглые глаза, и я прочитала в них всю её доброту. — Химена Шайлам.
Я нахмурилась. — «Шайлам»… мне это что-то напоминает. Это только мне кажется знакомым?
Волк медленно подошел и потерся мордой о мое колено.
У нас был свой способ общения, когда он находился в этой форме, и этот жест означал утвердительный ответ. Мой «муж», напротив, казался погруженным в свои мысли.
— А тебя как зовут? — спросила она хриплым голосом, будто долго не разговаривала. Вся эта ситуация нравилась мне всё меньше и меньше.
— Меня зовут Арья, приятно познакомиться.
Слабая улыбка озарила её лицо. — Арья… а дальше?
— Вообще-то, мы… — я замялась.
Стоило ли говорить ей об этом сейчас или подождать более подходящего момента?
Данталиан перехватил мой растерянный взгляд и подбодрил кивком головы. Я снова повернулась к Химене и приступила к работе, ради которой нас позвали.
— У нелюдей нет фамилий.
Химена изменилась в лице и стала белой как полотно. Она начала хватать ртом воздух, словно рыба, в то время как черноволосый демон схватил меня и дернул на себя.
— Ты что, блять, творишь?!
Я зло уставилась на его руку. — Это ты что, блять, творишь!
Данталиан взял меня за другую руку гораздо нежнее и потянул в противоположную сторону, к себе на грудь. — Отпусти её. Живо.
— Ты не должна была ей говорить, не сейчас! — Тот не ослабил хватку, напротив, сжал еще сильнее.
— Я-то думала, вы сказали ей, зачем она здесь! Боже правый, она думает, что её похитили, а мы её спасаем. У вас что вместо мозгов?
Я крутанула запястье против часовой стрелки и выскользнула из его мертвой хватки, толкнув его, чтобы отбросить на пару метров. Мои силы делали меня мощнее такого демона, как он, и по его взгляду было видно, что он об этом знает.
Эразм начал рычать и медленно приближаться, чтобы заслонить меня, но Данталиан ловко опередил его и встал перед нами обоими. Я не видела его лица, но по напряженным плечам и сжатым кулакам было ясно: он в ярости.
— Ты не имеешь права указывать ей, что делать. У нас общее задание, но роли разные, так что каждый занимается своим делом, — его голос стал тише на несколько тонов, но угроза прозвучала громко и четко. — …и еще кое-что: если я увижу, что ты снова хоть пальцем её тронул, мне придется переломать тебе каждую косточку в теле. И не скажу, что мне это не понравится.
Волк продолжал угрожающе рычать, и демон выглянул из-за плеча Данталиана, чтобы испепелить его взглядом. — Заткни свою псину!
Ярость взорвалась во мне, как тысячи мелких раскаленных осколков.
Ферментор.
Все окна виллы, в которой мы находились, резко распахнулись, так же как и двери. Они принялись хлопать — закрываться и открываться снова и снова, создавая грохот, достойный дома с привидениями.
Они продолжали биться до тех пор, пока бушевавшая внутри меня ярость не утихла. Только тогда мои руки, сжатые в кулаки, расслабились, а кожа вернула нормальную температуру — стала менее ледяной и более теплой.
Я поймала на себе пять взглядов: четыре удивленных и один испуганный. Когда я увидела абсолютно терриризированное лицо гибрида, меня охватило чувство вины — я не собиралась терять контроль над эмоциями и, как следствие, над своими силами.
Мохнатое тело Эразма сотрясалось от смеха, хотя со стороны это могло показаться угрожающим и вовсе не веселым звуком, но я-то знала его как облупленного.
Я инстинктивно перевела глаза на Данталиана. Он стоял, скрестив руки на груди и склонив голову влево.
Казалось, он о чем-то размышляет. Кто знает, о чем.
Демон с каштановыми волосами бросил на меня любопытный взгляд. — Это ты сделала? — Хоть мне и было стыдно, я кивнула. — Охуеть! Значит, это правда!
Он выглядел в восторге.
— Что «правда»?
Самый обидчивый сморщился — не поймешь, то ли от раздражения, то ли от отвращения. Он бесил меня до колик, ровно так же, как и мой «напарник». — Азазель предупреждал нас насчет тебя. Сказал, что мы свяжемся с особенными личностями и что нам ни в коем случае нельзя недооценивать женщину. Что она — нечто невиданное прежде и несет в себе огромную силу.
Я немного погордилась этими косвенными комплиментами.
— Что сказать, внешность обманчива. Но главное: выбор не причинять зла не означает неумение его причинять.
Гибридка буквально пожирала меня глазами, поэтому я взглядом призвала её задать один из тех вопросов, что наверняка роились в её голове. — Твои волосы… ну, в общем, они стали маджентовыми (пурпурный).
— Об этом поговорим позже, милая. Сначала я хочу ответить на вопрос, заданный чуть раньше. — Я грациозно опустилась на диван прямо напротив неё.
Рядом с ней стояли те двое демонов, что охраняли её месяцами. Они выстроились так, словно защищали её, и почему-то мне это было приятно.
Мой «муж» — я уже привыкла называть его так, по крайней мере, иронично — стоял у меня за спиной, всё так же скрестив руки на груди, переводя взгляд с гибридки на меня и обратно.
Эразм тем временем удобно устроился у моих ног. Внезапном порыве нежности я наклонилась и погладила его по голове.
— Я говорила, пока меня не перебили, что нам не нужны фамилии, потому что у всех нелюдей — а следовательно, существ почти бессмертных — уникальные и сложные имена, которые не повторяются. Не существует никакой другой Арьи или другого Эразма. Однако время, которое мы проводим в мире людей, обязывает нас иметь документы на любой случай жизни — без них невозможно оставаться незамеченными. Поэтому мы подстраиваемся под человеческий образ жизни и создаем фальшивые документы, как сделали мы с Эразмом.
Она очаровательно нахмурилась. — Прости, но он же… волк. Не хочу быть грубой, но он животное, а им не нужны документы, только ветеринарный паспорт.
Я улыбнулась, поймав взгляд небесно-голубых глаз волка, который великолепно подчеркивала его темная шерсть. Он выпрямил спину, словно готовясь сорваться с места. — Ну что, покажем ей?
Эразм рысцой выбежал из комнаты, я же откинулась на спинку дивана с ухмылкой на губах, удобно вытянув ноги перед собой.
Все уставились на дверь за моей спиной, куда ушел волк, с любопытством, которое вскоре сменилось полным изумлением.
Черноволосый демон приоткрыл рот. — Какого хера!
— Провалиться мне прямо сейчас в Рай, если то, что я вижу — это не… — Его друг даже не смог закончить фразу, завороженно глядя на Эразма.
Данталиан мгновенно повернул голову ко мне. — Скажи мне, что это шутка.
Он снова посмотрел на того, кто еще недавно был волком, а теперь явно сменил форму, и опять на меня. — Арья, ты хочешь сказать, что животное, которое вечно трется о твою ногу — это Анубис, получеловек-полуволк?
Я вскочила в радостном порыве и обернулась к брату.
В облике волка он был по-настоящему прекрасен — со своей внушительной статью и лоснящейся черной шерстью, но в человеческом обличье он был уникальным зрелищем.
Его глаза оставались небесно-голубыми, но остальные цвета полностью менялись: гладкие, но растрепанные волосы становились белыми, как облака. Телосложение было сухим и пропорциональным, он не был таким массивным, как Данталиан, и, главное, кожа у него была самой бледной из всех присутствующих. В этот момент он был занят тем, что вставлял серьги-кольца в мочки ушей и свой неизменный пирсинг в губу. Он высунул язык и надел на него штангу с фиолетовым и белым шариками. — Я бы с удовольствием превратился прямо перед вами, но мне не очень хотелось светить голым задом, — ехидно начал Эразм.
Затем он подошел ко мне с улыбкой на губах. — Наконец-то я снова одного роста с тобой.
Я шутливо показала ему язык. — М-м-м, ты мне больше нравишься, когда сидишь у моих ног.
Он ответил мне тем же и ласково погладил по затылку.
— У вас даже пирсинги на языке парные… У меня слов нет. — Данталиан выглядел ошарашенным.
Глаз на детали у него был наметан.
Мой пирсинг был такой же, как у Эразма, но цвета шли наоборот: белый шарик под языком и фиолетовый — сверху.
— Однако, неплохо ты рассмотрел язык моей сестры. — Эразм подмигнул ему.
Я закатила глаза, едва сдерживая улыбку.
Что до Данталиана, я уже поняла: с ним всё всегда будет именно так, мы никогда не поладим. Не знаю, то ли мы слишком похожи, чтобы не отталкиваться, как два магнита, то ли мы — два куска пазла, которые слишком разные, чтобы сойтись.
Я снова переключила внимание на гибридку. — Кстати, мое человеческое имя — Арья Бурас.
Ей стало любопытно. — А почему ты выбрала именно это?
— Это значит «буря» на каком-то языке, уже не помню на каком. Звучало мило и подходило мне.
Эразм усмехнулся, легонько толкнув меня бедром. — Извини нас, милая, у нас пунктик на эффектных появлениях. Не обращай внимания.
Он протянул ей руку, и она с энтузиазмом её пожала. Я её не винила: Эразм умел внушать уверенность любому. — Мое имя — Эразм Ликакис.
Обидчивый демон снова проявил себя, разразившись длинной серией вульгарных ругательств в его адрес.
— Cūliōnis.
Эразм показал ему средний палец. — То, что тебе в голову не пришла такая гениальная идея, как мне, еще не повод вести себя как троглодит при девушке.
— Interfice te cochleare.
Я моргнула. Он только что велел ему убиться ложкой.
— Tibi mentula parva est.
Волк ответил, намекнув на более чем скромные размеры его гениталий.
Это заставило демона сжать руку на ширинке джинсов и слегка шагнуть к нему с угрожающим видом. — Прежде чем болтать, тебе стоит на него взглянуть.
Эразм опустил голову, но тень ухмылки искривила его губы. — Если мне вдруг захочется получить травму от вида двух горошин и палочки толщиной со штангу моего пирсинга на языке, я буду знать, кому звонить.
В тот момент, когда демон подался вперед и попытался схватить его за горло, я встала между ними и подняла руки в примирительном жесте, едва сдерживая смех.
— Так, ладно, хватит! — Я повернулась к двум демонам, устав от того, что до сих пор не знаю их имен. — Вы здесь единственные, кого мы не знаем, думаю, пора представиться.
— Простите нас. — Тот, что был подороже, хлопнул себя ладонью по лбу. — Меня зовут Мед, рад знакомству.
Я кивнула, несколько раз повторив про себя его имя, чтобы не забыть. Мед.
Взгляд другого демона вспыхнул насмешливым блеском, и это сразу предупредило меня о том, что сейчас вылетит из его пасти.
— Мое — Рутенис. Но в моменты страсти некоторые вопящие женщины частенько зовут меня «Бог», так что… выбор за вами.
Эразм вскинул бровь.
Данталиан сделал нетерпеливый жест. — Ладно, приятно познакомиться. Теперь мы можем начать первый урок?
— «Урок»?
Он вздохнул в ответ Химене, словно уже был на грани исступления. — Твой папаша нанял нас, чтобы защищать и обучать тебя. Судя по всему, ты совершенно не приспособлена к жизни.
Я отвесила ему пинок.
Будь помягче!
Он повернул голову ко мне.
Прости, это привилегия, которую я приберегаю только для тебя.
Я его проигнорировала. — Прежде всего стоит просветить тебя в теории, и только потом перейдем к практике.
— «Обучение»? Ты имеешь в виду упражнения, как у военных? Поверьте, я даже в планке стоять не умею! — Гибридка, казалось, была на грани панической атаки.
Рутенис вставил: — Не парься, это и так заметно.
Я приоткрыла рот от такой наглости.
Он намекал на полные изгибы Химены, подчеркнутые её низким ростом, — это отличало её от нас, кто по природе был довольно высоким и с сухим телосложением из-за специфики работы. Но это явно не давало ему права судить её тело, и его неуместный комментарий задел меня особенно сильно, когда я заметила вспышку печали и боли, промелькнувшую на лице Химены.
Возможно, именно это убедило меня встать на её защиту.
— Не думаю, что ты в том положении, чтобы её судить. На твоем месте, как Гебурима, я бы особо не хвасталась — в отличие от неё, тебе просто повезло с генетикой, которая не дает тебе жиреть.
Гибридка откашлялась. — В каком смысле? — пробормотала она в смущении.
Данталиан наслаждался сценой, словно фильмом в кинотеатре. — Они жрут как свиньи. И это не эвфемизм: они по природе своей неотесанные и вечно обжираются.
Демон начал рычать, взбешенный новой темой разговора, но, возможно, и немного смущенный. В порыве ярости — а ведь это главная черта его вида — он швырнул что-то прямо в лицо моему мужу. И только когда я вытянула руку, сжав пальцы вокруг предмета и почувствовав, как по ладони медленно потекла моя собственная кровь, я поняла, что это было: кинжал.
Данталиан уставился на меня нечитаемым взглядом, и я ответила ему тем же.
Не за что.
Тем временем я отправила кинжал обратно отправителю; тот ловко увернулся, и клинок со звоном вонзился в стену за его спиной, оставив глубокую борозду, прежде чем упасть на пол. Мне было плевать — я приняла платок, который протягивал мне Эразм, чтобы вытереть руку.
— Кто ты такая? — Рутенис перевел взгляд со стены на мое лицо.
— Не понимаю, о чем ты.
Он посмотрел на меня сурово. — Ты сильнее, чем должна быть. Никто из нас не смог бы оставить такую борозду в стене обычным кинжалом. Подозреваю, к тому же, что ты даже не напряглась.
Я опустила взгляд, чувствуя, как в животе всё скрутило. Я тут же подумала о матери и о том, скольким ей пришлось пожертвовать, чтобы я была здесь, живая и невредимая, в этот самый момент.
Она, которой больше не было. Которой больше не существовало.
Я придала лицу максимально отстраненное выражение и возвела ментальные барьеры, чтобы защититься от Данталиана. Наши умы теперь были соединены опасным мостом, и я не могла позволить ему разгуливать по закоулкам моей психики как ни в чем не бывало.
Кое-что в себе я должна была защищать от всех.
Даже от того, кто стал моим мужем.
— Скоро узнаете, какова моя природа.
Данталиан попытался разрядить обстановку. — Начнем с самых истоков, малышка. Что ты знаешь об Аде? Надеюсь, в школе вас просвещают должным образом.
Я снова села на диван, чтобы выслушать их, стараясь выкинуть из головы образ глаз моей матери. Однако её нехватку я никак не могла вырвать из своего сердца.
Я рассеянно встретилась взглядом с Рутенисом, и когда увидела, как он сканирует мои эмоции, тут же ушла в глухую защиту, переводя взор на гибридку.
Химена долго думала, прежде чем ответить. — Кое-что я знаю. Знаю, что Люцифер пал из-за жажды власти, и последователи, разделившие его падение, стали называться «павшими ангелами». Затем он стал императором, а Вельзевул и Астарот встали подле него, сформировав адскую триаду. Ниже них находится Азазель, демон мести. У каждого из них есть свои легионы демонов, где они выступают в роли боссов, а те демоны контролируют других, рангом пониже, и так далее, выстраивая демоническую иерархию.
Он остался доволен. — Должен сказать, ты знаешь больше, чем я ожидал, малышка.
С ухмылкой на тонких губах он опустился на диван, практически вплотную ко мне. Его бедро коснулось моего, и жар, ударивший в этом месте, разошелся по всему телу, осев где-то внизу живота. Это заставило меня скрестить ноги, и в этот момент я привлекла его внимание — его томный взгляд опустился на мои колени.
Его взор скользнул по мне вверх до самого лица, и мне повезло, что я не умею краснеть, иначе в тот миг я стала бы багровой, как помидор.
Чертов демонюга.
— Желаешь удостоиться чести и первой побыть в роли профессора? — спросил Данталиан.
Я покачала головой с презрительной улыбкой. — Уступаю место тебе. Пока что.
Гибридка откинула волосы на плечи, и меня накрыл её аромат. Все запахи, исходившие от её тела, были резкими и, соответственно, негативными: тревога, страх, стресс. Мне стало искренне жаль её.
До этого момента её жизнь явно не была сахарной. Весь её мир перевернулся.
Химена набралась смелости и с любопытством продолжила: — А вот о рождении демонов я не знаю ничего.
Мой муж принял такой вид, будто всю жизнь ждал возможности объяснить кому-то устройство Ада и его душ. — Зачатие и рождение демонов не сильно отличаются от человеческих. Разница лишь в том, что демону требуется всего два дня, чтобы обрести облик восемнадцатилетнего. В первые же часы он осваивает базовые навыки, которыми владеет любой демон: учится говорить на всех языках мира, развивает острое зрение, учится дозировать свою силу, скорость движений и, что самое важное, управлять своим нюхом. Для демона это ключевая способность: она нужна, чтобы чувствовать эмоции других по исходящим от них запахам и распознавать расу демона перед собой.
Я с трудом сдержала смешок — это было бы некрасиво по отношению к гибридке.
К тому же, она никогда не обретет эту силу, будучи наполовину человеком.
— Значит, это что-то вроде… радара, — вставила Химена.
На этот раз я не выдержала и расхохоталась, глядя на ошеломленное лицо моего мужа. Это было уморительно.
Я решила взять ситуацию в свои руки, чтобы избежать возможного кровопролития из-за неуважения к демоническим силам, к которым Данталиан, судя по всему, относился с особым трепетом. — Но это не единственные наши силы, это лишь базовая характеристика демона. Дальше в дело вступают происхождение и полученное обучение, которые делают его более или менее грозным. А дальше остается только… тип, — сказала я неуверенно.
Данталиан сморщился. — Тип? Что ты несешь?
Я испепелила его взглядом за то, что он меня перебил. — А как мне еще ей объяснить? Попробуй сам, если думаешь, что справишься лучше.
Он вскинул бровь и в следующую секунду повернулся к Химене.
— Малышка, слушай внимательно. Демоны делятся на две категории: те, кто родился со своими силами, и те, кто черпает силы только из своих мераки.
Казалось, она хорошо усвоила информацию, несмотря ни на что.
Затем она продолжила: — А какой у вас градус?
— Ранг, — поправил он её. Я закатила глаза.
Ты выглядишь чертовски сексуально с этим твоим раздраженным видом.
Я сверкнула глазами на этого черноволосого демона с глазами, гаснущими, как ночь, прекрасно понимая, что легкой жизни он мне не даст. В каком-то смысле я уже знала, что он изменит мою жизнь.
Чего я еще не знала, так это того, какую цену мне придется заплатить.
— Мне не нравится жажда власти, которая отличает большинство демонов, поэтому я всегда игнорировала собственный ранг. Однако…
Я не успела договорить, потому что Данталиан бесцеремонно меня перебил. — Слушай, малышка. Адом правят пять великих демонов: Сатана, Люцифер, Вельзевул, Астарот и, в меньшей степени, Азазель. Теперь представь иерархию в виде пирамиды: на самой вершине Сатана, под ним — три его правые руки, адская триада, о которой ты уже знаешь. Ниже находятся Азазель и павшие ангелы, которые замыкают круг самых влиятельных фигур Ада. А затем идет пространство, отведенное только для первенцев Сатаны.
Она робко подняла руку. — Прости, не хочу тебя прерывать, но я не знаю, кто это такие.
В ответ мой муж прищурился и сжал руки в кулаки.
Пытаясь привить ему хоть каплю терпения, я поймала себя на том, что машинально барабаню пальцами по его плечу, не особо задумываясь о своих действиях. Прежде чем ответить ей, он открыл глаза и пристально посмотрел на меня.
— Первенцы Сатаны — это его дети, все зачатые и рожденные в один момент от разных матерей, а также единственные, кому дана возможность прокреации для продолжения демонического рода. Это Цербер — страж, Баал — воин, Лилит — великая мать, Мегера — черная фурия, Дагон — омерзительный, единственный, у кого нет детей, и, наконец, Хутгин — зеркальный. Да, по сути, все демоны — братья и кузены согласно человеческой генетике, но не нашей: нас ничего не объединяет. Тесные узы связывают нас только с родителями. Мой отец — Баал, а мать — Астарта, близнец Астарота. Теперь её очередь. — Он указал на меня кивком головы, заставляя раскрыть свое родство.
Ну ты и мудак.
Мне захотелось испепелить его на месте.
— Мою мать звали Сехмет, это египетская богиня, а мой отец — Вельзевул, один из трех демонов, составляющих адскую триаду. Учитывая значимость моего отца, их любовь не была запретной, и союз их крови породил уникальное в своем роде существо: я богиня и демон одновременно, я унаследовала лучшее от обоих.
Брови моего мужа взлетели вверх, но я проигнорировала это, сосредоточившись на Рутенисе, который, судя по его взгляду и приоткрытому рту, собирался что-то спросить.
— «Звали»? Значит, её больше нет? — Он тут же получил тычок от Меда, который, видимо, призывал его не задавать таких бестактных вопросов.
Я опустила взгляд в пол. — Её больше нет, — подтвердила я.
— Но разве боги не должны быть бессмертными? — спросил он с привычной грубостью.
— Раз она сказала, что её нет, значит — нет, — вмешался Данталиан, заставляя его заткнуться.
Я почувствовала нечто вроде призрачного поглаживания в мозгу.
Мне жаль, флечасо.
Нет, вовсе тебе не жаль. Ты меня не знаешь.
— Каждый родитель передает ребенку свои силы? — Гибридка попыталась разрядить обстановку.
— Не совсем. Мы наследуем те силы, которые они сами получили при рождении. А те, что тебе даруют мераки и которые ты «приобретаешь», если можно так выразиться, ты уносишь с собой в могилу.
Она снова запуталась. — Вы всё еще не объяснили мне, что такое эти «мераки».
Данталиан нетерпеливо вздохнул. — Это татуировки.
— Что?
— Пораскинь мозгами, малышка, это не так уж сложно. Люди бьют татуировки просто для красоты или чтобы запечатлеть воспоминание, у нас же всё совсем иначе. Представь тело демона как альбом для наклеек: купил, вклеил, готово. Теперь это всё твое. — На его розовых губах заиграла ухмылка.
Я покачала головой. Ему доставляло удовольствие подавать информацию как можно более травмирующим образом.
Я пнула его по голени, призывая закрыть рот. — Этот идиот хочет сказать, что мераки очень похожи на фамильяров у ведьм. По сути, это злые духи, которые служат демонам, купившим их. Они защищают нас, позволяя использовать их силу, и фактически живут на нашей коже в виде татуировок.
Она приоткрыла рот, наконец-то приятно удивленная, а не напуганная.
— Знаешь, их название — одно из самых красивых греческих слов? «Мераки» означает вкладывать частичку своей души во что-то. Это чувство абсолютной преданности человеку или предмету, чему угодно. Собственно, это они и делают с нами: вверяют свою душу в наши руки, позволяя нам черпать их силы всю жизнь.
— Значит, они живые существа? — Я кивнула. — И они могут принимать человеческий или животный облик?
Я поморщилась. — Только животный, но это случается редко. Мераки выходят из нашего тела только тогда, когда мы находимся при смерти и у нас нет сил призвать их мощь. Они делают это, чтобы защитить нас, в последней надежде спасти. Но это редкость.
— Конечно, редкость, чтобы вы дошли до такой слабости, — пробормотала она.
Данталиан ответил за меня. — Нет.
Она резко вскинула голову, будто он закричал. На самом деле его тон был гораздо тише обычного.
— Редкость — это если один из твоих мераки, приняв физическую форму, действительно успеет тебя спасти. Они выбираются оттуда, только когда ты в шаге от смерти. И обычно… они не успевают.
Гибридка не собиралась прекращать расспросы, порой неудобные для нас, но отвечать было нашей задачей. Если нам предстояло её тренировать, она должна была знать каждую мелочь о вселенной, в которой мы находились.
— Как вы понимаете, какими силами обладают другие существа? По татуировкам и запаху?
Данталиан устроился поудобнее, видимо, поняв, что это надолго.
Он вытянул длинные ноги, обтянутые джинсами, скрестил руки на груди и уставился на неё. Время от времени он переводил взгляд на меня, но лишь на долю секунды.
— Запах может помочь понять, к какой расе кто-то принадлежит, но он не особо полезен в определении конкретных сил. Что касается татуировок — ты мои видишь?
Она нахмурилась и покачала головой.
— Потому что я не сделал их видимыми.
Я увидела, как на его коже мало-помалу начали проступать татуировки. Их было несметное количество, как и у меня, и все сосредоточены на левой руке, несколько штук разбросано по правой и наверняка где-то еще, скрытые под майкой.
Моя спина выпрямилась.
Только не говори, что ты не показывал их до этого момента из-за меня.
Его глаза, блестящие от веселья, встретились с моими, пылающими от раздражения.
Тогда я этого не скажу, флечасо.
Я показала ему средний палец. Futue te ipsum.
Я услышала его гармоничный смех внутри своей головы, и это было нечто странное. То, как он смеялся прямо во мне — да и вообще то, как он смеялся, — вызвало у меня дрожь по спине.
Затем до меня донесся его певучий голос.
Жду твою мордашку.
Мед откашлялся, словно заметил что-то странное. — Азазель сказал нам, что вы женаты. Как давно?
Я посмотрела на него, а он — на меня.
Соврем или скажем правду?
Я не могу притворяться двадцать четыре часа в сутки, что вышла за тебя по любви, когда я тебя на дух не переношу.
— «Люби меня или ненавидь — и то, и другое мне на пользу. Если любишь, я буду в твоем сердце. Если ненавидишь — в твоих мыслях». Так говорил Уильям Шекспир.
Я буквально вышвырнула его из своих мыслей.
— Брак — это прикрытие. Мы друг друга не любим и уж тем более не уважаем, — прошипела я.
Данталиан улыбнулся. — Если честно, мы познакомились всего ничего назад. Она ела свой салат, я подсел к ней, чтобы подкатить, а меньше, чем через полчаса мы оказались коллегами и супругами. Странная штука жизнь, а?
— На твоем месте я бы теперь дважды подумал, прежде чем заказывать салат, — съязвил Рутенис и подмигнул мне.
Я раздраженно пробурчала: — Никогда больше не буду есть салат.
Гибридка откашлялась, напоминая о своем вопросе, и мой напарник продолжил свою невероятную речь, всё еще с ухмылкой на губах. — Татуировки могут помочь понять тип доступных сил. Это очень полезные детали перед боем, но в случае с твоей природой они бесполезны. Распознать их можно лишь по немногим вещам: движениям, цвету глаз, времени суток, когда силы выходят наружу... и если внимательно наблюдать за противником в стычке, можно добыть и другую информацию.
Я видела полнейшее замешательство в её добрых глазах. Он продолжал: — Мы также можем понять их мощь по цвету волос. Чем они темнее, тем выше ранг.
Взгляд Химены метнулся ко мне. Вернее, к моим волосам — черным, с фиолетовыми кончиками, которые завивались мягкими естественными волнами. Я не смогла сдержать усмешку, отчего она потупила взор.
— Но ты же… ну, то есть, твои волосы фиолетовые.
— Напоминаю, что я еще и наполовину богиня. Скажем так, я особенная, в отличие от других существ: у каждой моей силы свой цвет.
Она восторженно захлопала в ладоши. — О боже, а какие они бывают?! Пожалуйста, пожалуйста, можно мне их потрогать?!
Я без проблем согласилась, придвинувшись на диване, чтобы оказаться к ней спиной. Глаза сами собой закрылись, когда она начала медленно перебирать пряди пальцами, вызывая чувство внутреннего блаженства, от которого я откинула голову к её рукам. Это было мое слабое место, но прикасаться к ним разрешалось только Эразму.
Никто другой и не подумал бы трогать меня без моего согласия.
— Большую часть времени они остаются черными с фиолетовыми кончиками, потому что преобладает демоническая часть. Но они могут стать маджентовыми, если я использую Ферментор, красными, если Игнис, а в самых крайних случаях — даже синими.
Данталиан протянул ко мне руку. — Я тоже хочу потрогать.
— Только попробуй, и уверяю тебя: перспектива провести вечность в Аду станет твоей меньшей проблемой.
У Химены дрогнули губы. — А вы всё-таки красивая пара. Гармоничная.
Я изобразила рвотный позыв в тот самый миг, когда он придвинулся к моему боку и склонил голову, чтобы опереться о мое плечо. Его близость вызывала странные эмоции, с которыми я не могла совладать, и это меня бесило.
Я чувствовала жар, исходящий от моих рук, словно они вот-вот вспыхнут. Мне хотелось превратить его тело в кучу пепла.
В порыве ярости я вцепилась в рукава его майки, сжимая ткань в руках, и мне даже не пришлось призывать Игнис — сила сработала сама. Долю секунды спустя воздух вокруг нас прорезал запах гари, и рукава отделились от остальной футболки, медленно опадая на пол.
Они полностью сгорели.
Данталиан несколько секунд смотрел на обугленную ткань, а затем его взгляд встретился с моим. В нем было удивление, но и что-то еще. Он был напряженным, магнетическим и почти манящим.
— Черт, флечасо, какая же ты сексуальная. — Он запрокинул голову и рассмеялся.
Я захлопала ресницами.
Он не взбесился, как я надеялась, а просто посмеялся надо мной.
Я проигнорировала зуд в руках, мечтая врезать ему по носу, и прикинула в уме, как лучше рассказать гибридке о моих мераки.
Чем раньше Химена узнает всё о демоническом мире, тем скорее начнется её обучение и, следовательно, тем быстрее закончится это задание. Я ждала этого с нетерпением.
Мне хотелось убраться как можно дальше от этого жестокого «принца-воина».
Однако Мед прервал мои мысли и переключил внимание на другое. — Значит, Азазель не соврал. Ты здесь самая сильная: мало того что подготовка идеальная, так еще и свои силы есть. Прямо как у Данталиана, хотя у него их поменьше.
Я вскинула бровь. — У тебя есть свои силы?
Он многозначительно подмигнул мне. — Первая — коэрчизионе, но ты это и так уже знаешь, видела в деле. Работает на чем и на ком угодно.
Я вспомнила момент, когда ему удалось одним взглядом заставить замолчать пожарную сигнализацию в ресторане.
— Плюс мои мераки — как видишь, их предостаточно.
Я невольно сморщилась. Должно быть, за свою жизнь он провернул немало грязных дел, чтобы получить столько татуировок: мераки давали в награду за поручения, на которые мало у кого хватало смелости.
— И, наконец, Вепо.
Мы ответили в унисон: — Вепо?
Он прикусил губу, сдерживая улыбку. — Да, от древнего выражения «живая вода».
Я первой уловила связь — возможно, вообще единственная. Сама обладая силой огня и ветра, я без труда поняла, что он имеет в виду.
— То есть ты управляешь водой? — Он кивнул. — В любом её состоянии?
Он запустил руку в темные пряди. — Позже покажу, как это работает.
Рутенис пробурчал что-то невнятное, но явно не самое приятное.
Мед же обратился ко мне мягким тоном: — Теперь расскажешь нам о своих силах?
— Только если не станете биться в истерике, — съязвила я, вставая и выходя на середину комнаты под любопытными взглядами присутствующих.
Гибридка пискляво вставила: — Не гарантирую.
— Игнис, — прошептала я совсем тихо, не желая черпать слишком много мощи из страха спалить всю виллу.
Я почувствовала, как сила потягивается, словно онемевший зверь; всё моё внимание сосредоточилось в центре живота. Оттуда резкий жар проложил себе путь к ладоням, и вскоре с кончиков пальцев сорвалось пламя, позволяя мне придать ему форму и сжать в небольшой шарик, похожий на лаву.
Я показала его остальным. Они выглядели чуть менее счастливыми, чем я. Сильно менее.
Один Эразм был в восторге и даже начал выкрикивать: — Сделай то, что ты всегда делаешь, пожалуйста!
Я с улыбкой уступила, меняя форму пламени: сначала снежинка, затем феникс и в конце — сердечко.
— Это Игнис. Этим словом римляне обозначали огонь как горючую стихию, и это не единственная его форма. Он очень… многогранен.
Рутенис прищурился.
— Вы видите его в бесформенном виде, но когда он течет по моим венам и занимает место в центре моего этера, если я закрою глаза и призову его, то увижу его истинный облик. Игнис — это феникс.
Химена разинула рот. — О боже! Совсем как Фоукс, феникс Дамблдора!
Рутенис посмотрел на нас как на парочку психов, которых пора вязать и отправлять в дурку. — Фоукс? Дамблдор? О ком вы вообще несете?
Эразм не удержался и закатил глаза. — Понятно, что требовать от такого вышибалы, как ты, знаний о том, кто такой Гарри Поттер — это уже слишком.
— А я вот думаю, ты хочешь узнать, какова жизнь после смерти. Буду рад продемонстрировать, если продолжишь в том же духе, — прорычал Рутенис, обнажая длинные и острые клыки.
Я невольно посмотрела на Данталиана — для такого, как он, он слишком долго молчал. Он пристально наблюдал за мной, скрестив руки и склонив голову; веки были чуть прикрыты, будто он ловил каждое мое слово.
— «Ферментор» происходит от латыни и означает «брожение» или «разрыхление». Это то, что человеческие ученые называют «телекинезом». И это моя вторая сила.
Я сосредоточилась прямо на нем, на своем муже, и одним мысленным приказом отбросила его на пару метров, даже не коснувшись. Сопротивляться было бесполезно. Моя сила была слишком велика.
Рутенис одобрительно свистнул, а Мед выглядел развеселившимся.
Когда Данталиан снова подошел к нам, в его светлых глазах мелькнул озорной огонек. — Можно и мне похвастаться своей единственной силой, любовь моя? Позволишь?
Мы в мгновение ока поменялись местами.
Он сжал руку в кулак, открыл и снова закрыл её. Из его кожи начала сочиться струйка воды, она становилась всё плотнее, закручиваясь в вихрь и создавая маленькую сферу — полную противоположность моей.
Она была прекрасна: как и в моей сфере, сила продолжала бурлить внутри, создавая движение, которое в его случае очень напоминало волны, разбивающиеся о скалы.
Сама не зная почему, я улыбнулась.
Любопытно, правда?
Я в замешательстве подняла взгляд на его лицо.
То, что наши силы — полная противоположность друг другу.
Мы сами — полная противоположность друг другу, Данталиан.
Фальшивая улыбка растянула его губы, не затронув глаз.
Нет, Арья. Мы больше похожи, чем ты думаешь.
Внезапно он швырнул водяную сферу прямо в голову Эразму.
Его белые волосы мгновенно намокли. Он вытаращил глаза и бросился через всю комнату в сторону коридора под дружный хохот всех присутствующих.
— Она ледяная, черт возьми! — услышали мы его крик откуда-то издалека; должно быть, он побежал в ванную в поисках чего-нибудь, чем можно вытереться.
Я прижала ладонь к животу, пытаясь унять приятную боль от смеха, и теплый взгляд Данталиана встретился с моим. Я впервые так искренне смеялась при ком-то, кроме Эразма.
Чье-то осторожное прикосновение заставило меня резко обернуться. Я увидела, как Химена кончиком пальца касается детально прорисованной татуировки на моем предплечье, словно не веря собственным глазам.
Она в смущении отпрянула. — Прости, просто нарисовано так искусно, что кажется настоящим.
Рутенис издал сдавленный смешок, заставив её смутиться еще сильнее.
Она потерла затылок, не зная, как исправить оплошность. — В смысле... он и так настоящий, типа. Но сейчас он в форме рисунка, так что... Ну, ты поняла.
Я испепелила взглядом черноволосого демона.
— Да, милая, я поняла, что ты имеешь в виду. Не волнуйся. — Я улыбнулась ей. — Если тебе интересно, его зовут Дэймон.
Данталиан выглядел озадаченным, точно так же, как и Мед.
Только Рутенис потрудился попросить разъяснений. — О ком ты вообще говоришь?
Я указала на волка, вытатуированного у меня на руке.
Химена выглядела завороженной. Её взгляд был прикован к моим татуировкам, губы слегка приоткрылись, а тело наконец расслабилось. Я нахмурилась.
— Расскажи мне о своих мераки, я хочу знать всё.
Мой муж громко и решительно откашлялся, и она словно очнулась от транса. Я перевела взгляд с него на неё.
— Я имела в виду, если ты сама хочешь, конечно.
Я зло посмотрела на него.
Прекрати использовать коэрчизионе на гибридке, чтобы заставлять её спрашивать то, на что я бы ни за что не ответила, спроси об этом ты сам.
Он улыбнулся, пойманный с поличным.
Ой. Mea culpa.
— Она хочет, ведь тогда и я смогу похвастаться своими. — Он сел рядом со мной и резким движением бедер потеснил меня, освобождая место на диване.
Близость его тела раздражала меня так же сильно, как, судя по всему, радовала его.
Я толкнула его в ответ, прежде чем заговорить. — Волк символизирует скорость и хитрость. Он делает меня быстрее и резче обычного, это один из самых распространенных мераки у демонов. Я назвала его «Дэймон».
Химена посмотрела на меня. — Это как-то связано с «Дневниками вампира»?
— Само собой, это одна из её любимых саг, — хохотнул Эразм.
Я показала ему язык.
Подушечкой пальца я коснулась змеи, обвившейся вокруг моего предплечья с внутренней стороны, и почувствовала, как она ответила на ласку, сжавшись на коже и потягиваясь.
Это был самый подвижный мераки, остальные почти всё время оставались неподвижными.
— В Средние века говорили, что ведьмы использовали их для своих ядов. По-моему, это очаровательно. Поэтому я решила назвать его «Веном» из-за яда, который выделяют мои укусы. Высшие демоны от него, конечно, не умрут, но это выбьет их из колеи на несколько часов.
Рутенис лишь одобрительно свистнул.
Я вытянута руку, чтобы показать орла, тщательно прорисованного на внешней стороне предплечья. — Сделала его недавно, признаюсь, чисто из прихоти. Скажем так, я способна гипнотизировать почти любых нелюдей, заставляя их делать то, что мне нужно. Его зовут Аэтос.
Её глаза расширились, прикованные к сияющему золотистому взгляду Аэтоса. Я и сама всегда была им очарована — часто ловила себя на том, что разглядываю его в зеркале, завороженная этой парой глаз, которые показались мне знакомыми с первой секунды.
Она коснулась его со своей неизменной нежностью. — Он выглядит таким настоящим.
Я хмыкнула, глядя на её восторг, и перешла к рисункам на правой руке. — Олень связан с сексуальностью. Его зовут Бэмби — не потому, что это олененок, а из-за его нежных и... не знаю, человеческих, наверное, глаз.
Губы Меда растянулись в почти ласковой улыбке. — Он правда очень красивый, точь-в-точь как олененок из мультика.
Я встретилась взглядом с Данталианом за миг до того, как услышала его голос у себя в голове.
Часто то, что мы рисуем на себе, — это часть того, кем мы хотели бы быть, но не можем. Спорим, ты бы не отказалась стать человеком.
Я прищурилась. Ты ошибаешься. Мне нравится быть тем, кто я есть.
Ты такая милая, когда врешь.
Я снова его проигнорировала.
Откашлявшись, я задрала край майки на животе, чтобы показать татуировку дельфина, украшавшую кожу рядом с пупком.
— Он помогает мне дышать под водой. Он очень милый, любит, когда я его глажу или когда о нем говорят. Я назвала его «Зевс».
Эразм снова прыснул; я и не заметила, во что он переоделся после той маленькой шутки Данталиана. Простая белая однотонная футболка подчеркивала его узкую талию, а светлые джинсы, порванные на коленях, придавали ему более рокерский вид.
— Разумеется, Зевс не добавляет ей ни капли мягкости. В ней нет ничего нежного, разве что сахар из тортиков, которые она вечно лопает.
Я показала ему средний палец, но при этом любяще улыбнулась.
Химена задала очередной вопрос. — А почему ты окружила свои мераки обычными человеческими татуировками?
Она имела в виду розы вокруг Венома и Дэймона, а также колючую проволоку вокруг Аэтоса и другие мелкие рисунки, разбросанные по моей коже.
— Было бы не очень умно оставлять мераки на виду, чтобы их мог опознать любой другой демон. Так они скрыты от тех, кто мог бы использовать их против меня, а для людей это просто обычные татуировки.
— То есть в них нет эмоционального смысла?
— Не во всех. Например, прямо здесь у меня отпечаток лапы Эразма.
Я повернулась боком и снова приподняла ткань, показывая участок кожи чуть ниже застежки лифчика. Внутри контура лапы было нарисовано звездное небо с мягкими голубыми переходами.
Он всегда смотрел на меня одинаково, когда видел её, даже спустя годы: его губы кривились, скулы приподнимались от улыбки, а светлые глаза застилала влажная пелена — результат неконтролируемого волнения.
— Знаешь, я тоже сделал татуировку ради неё.
Рутенис был приятно удивлен — казалось, для него были в новинку такие доверительные и тесные отношения между двумя существами вроде нас. И всё же мне показалось, что с Медом у него была связь, довольно похожая на нашу.
Гибридка улыбнулась. — Правда?
Он задрал футболку точно так же, как я, с гордостью демонстрируя татуировку в районе печени.
Это было перо — рыжее и оранжевое, цвета идеально перетекали друг в друга и уходили вверх парой языков пламени тех же оттенков. Перо феникса.
Химена уперлась руками в колени, наклоняясь к торсу Эразма, чтобы рассмотреть всё как следует.
— Это просто фантастика. — Она выпрямилась с нежной улыбкой на губах. — Вы очень близки, как я погляжу.
Мы посмотрели друг на друга с той любовью и преданностью, которую невозможно объяснить и о которой редко доводится даже слышать. Чистая любовь, свободная от цепей, но соединенная неразрывно.
Он пожал плечами и улыбнулся. — Она моя сестра, тут и говорить нечего.
— Он мой брат, тут и говорить нечего, — произнесли мы одновременно.
Непроизвольная и нежная улыбка тронула и мои губы.
Пусть наша кровь не была одинаковой, пусть у нас были разные родители — для меня он был тем братом, которого у меня никогда не было.
Пусть мы встретились спустя годы после рождения, по чистой воле случая — мы действительно были семьей. Пожалуй, единственной, кто мог быть рядом.
Нас связало нечто глубокое с первой же секунды — глубже, чем связь между родственными душами, глубже, чем просто лучшая дружба.
С его присутствием подле меня груз боли, что я носила внутри, разделился пополам.
Я была уверена: если с кем-то из нас двоих что-то случится, у другого не останется причин жить дальше; он принесет себя в жертву, сопротивляясь желанию сдаться лишь для того, чтобы другой вечно жил в его сердце.
Это тоже был сорт любви, которая никогда не гаснет.

Глава 3

Ночь тянулась медленнее, чем я в глубине души надеялась.
Попытка уснуть стала непосильным трудом из-за моих обострившихся чувств. Я боялась, что в виллу кто-то ворвется, опасалась, что меня разбудят полные страданий крики гибридки, и прокручивала в голове еще тысячу столь же ужасных сценариев.
Несмотря на то что мы распределили дежурства по охране дома, и несмотря на присутствие волка у моих ног — он свернулся рядом и мирно отдыхал, — сон избегал меня всю ночь.
К счастью, у нас не было в нем физической потребности, по крайней мере такой, как у людей.
Время от времени я чувствовала нужду в паре часов отдыха, чтобы восполнить потраченную энергию, — этого требовала моя божественная часть. Однако за годы я приучила себя не поддаваться привычке, борясь с естественной потребностью спать в самые темные и изолированные часы. Так я научилась держаться максимум пять дней без особых проблем.
Я привыкла к тому, что демоны высшего ранга или приближенные к триаде вызывали меня на задания, где сон не должен был мешать работе, и я днями и ночами бродила по городам в поисках того или той, кого нужно покарать.
Мне пришлось научиться выживать в любой ситуации.
Моя работа не была честной, и уж тем более этичной, но это было единственное, чем я могла себе позволить заниматься. Я была более чем уверена: у меня никогда не будет шанса на нормальное будущее в шкуре обычной с виду женщины. И мне не было дозволено лгать.
Демоны были обречены всегда говорить людям правду.
Потому что союз между людьми и демонами был единственным, чего никогда не должно было случиться.
Всё остальное было дозволено.
Сонный голос вырвал меня из этих мыслей. — Доброе утро, Арья.
Я повернулась к гибридке и вежливо ей улыбнулась.
— Я еще не привыкла просыпаться так рано. Уже около пятнадцати дней Мед и Рут будят меня в шесть утра, но я всё никак не втянусь, наверное, потому, что обычно просыпалась в десять, — она зевнула.
Я весело хмыкнула. — Вполне понимаю, что для людей, привыкших к человеческой жизни, всё это может быть травматично.
В этот момент в кухню вошел Мед; на нем были темные рваные джинсы, красное поло без воротника и пара черных сапог. Я представила, что под майкой, вероятно, на узкой талии, он, как и я, носит перевязь с клинками и оружием, которое может пригодиться в бою.
Во время обучения нас учили, что настоятельно рекомендуется постоянно носить их на себе, по крайней мере, если тебе дорога жизнь. Было бы не очень умно полагаться только на врожденные силы, так как в большинстве случаев схватка переходила в поспешный рукопашный бой. Силы были полезны, да, но не незаменимы.
Использовать свои способности было непросто, они требовали мощи, которая поглощала большую часть энергии, и лучше было ими не злоупотреблять. В противном случае мы становились настолько слабыми, что не могли выстоять даже в физическом столкновении, и это означало бы наш конец.
Демон улыбнулся, вежливо бросив нам «Доброе утро», и протянул два стакана с обжигающим напитком. Он поставил на стол пакеты из кондитерской, чем сразу заинтересовал гибридку.
— Я принес вам завтрак. Не благодарите.
В дверях с улыбкой в тридцать два зуба появился Эразм.
Вероятно, он учуял запах еды еще на подходе к дому и не раздумывая бросил свою утреннюю пробежку. Его грудь блестела от пота, на нем были трикотажные шорты, и он гордо демонстрировал свои татуировки. Его рисунки, разумеется, не были мераки. Он подмигнул демону. — А для меня что-нибудь найдется?
Тот одарил его таким же томным взглядом. — Если вел себя хорошо, то тоже получишь завтрак, но кофе — только для этих двух прекрасных синьорин.
Гибридка скривилась от отвращения. — Большое спасибо, но я такое не люблю, отдаю свой Эразму.
Она отодвинула стакан, словно это была жидкая чума, и он поспешно его схватил, не теряя ни доли секунды.
— Моё! — победно выкрикнул он, крепко сжимая стакан руками.
Я покачала головой с усмешкой на лице.
Он показал мне язык, а я в ответ в шутку назвала его сопляком.
Мед мило нахмурился и обратился ко мне. — Тебе-то хоть нравится мой подарок, или тоже уступишь его Данталиану?
Помяни черта, и он тут как тут, верно?
Последний вошел ровно в тот миг, когда его упомянули. И он был на грани приличия, по моему скромному мнению, что заставило меня отвести взгляд.
Черные штаны сидели на нем низко, открывая «линию Аполлона» внизу живота, и на нем тоже не было никакой майки. Его кожа вовсе не была бледной, скорее имела почти загорелый оттенок, который выгодно подчеркивал литые кубики пресса, узкую талию и широкие плечи.
У Данталиана было тело буквально как у греческого бога.
Короче говоря, он был идеален.
Но я бы в жизни ему об этом не сказала.
Он вызывающе вскинул бровь, и в его глазах вспыхнул озорной огонек. — Сплетничаете обо мне? Я слышал свое имя.
Я сделала долгий глоток кофе, который успел слегка остыть, смакуя горький вкус напитка. Я не любила добавлять сахар.
— Я не трачу время на разговоры о бесполезных вещах. И думаю, Мед тоже.

Гибридка открыла один из пакетов и выудила булочку с корицей.
— Как ты узнал, что я их люблю? — восторженно выдохнула она.
Он рассмеялся её восторгу. — Мы наблюдали за тобой три месяца, Хим, мы знаем о тебе всё.
Я опустила взгляд при этих словах. Как же это печально.
Если честно, я бы не хотела оказаться на её месте.
Жизнь обычной человечки, перевернутая с ног на голову двумя внезапно явившимися демонами, которые похищают тебя и увозят в незнакомое место. А потом приходят еще двое, с волком в придачу, и заявляют, что сказки, которыми тебя пугали в детстве, — реальность.
Все твои опоры рушатся в один миг.
А когда они рушатся, ты и сам немного ломаешься.
Мед повернулся ко мне с надеждой в глазах. — Посмотрим, угадал ли я.
Я развернула свой завтрак; в животе предательски заурчало.
Запах шоколада заполнил ноздри, воскрешая в памяти старые воспоминания, связанные с этим ароматом — особенно рождественские праздники с их обилием тортов и сладостей.
У самых лучших воспоминаний всегда есть свой запах, и почувствовать его снова — всё равно что вернуться туда.
Знакомый вид абрикосового джема, немного испачкавшего бумагу, лишь подтвердил мои догадки. Я достала кусок торта «Захер», одного из моих любимых. Я нежно улыбнулась в порыве теплых чувств.
Отец всегда оставлял его мне, когда поднимался на Землю в мой день рождения — маленький подарок, который никогда не забывался. Если он был слишком занят, то посылал одного из своих демонов принести его мне.
Внезапно я почувствовала его ближе, чем когда-либо за все те годы, что мы провели врозь, даже когда сидели за одним столом.
Я уставилась на Меда в полном изумлении. — Как ты, черт возьми, это узнал?
Он откусил кусок своего «Красного бархата» и удовлетворенно улыбнулся.
— Пересекся с твоим отцом по рабочим делам и попросил его рассказать что-нибудь о тебе. Он начал как раз с торта.
Мне стало интересно, что такой, как он, делал с моим отцом, ведь я никогда раньше не видела его в легионах папы, но решила не зацикливаться. Я тоже откусила кусочек торта и облизнула губы, немного испачканные в шоколаде.
Данталиан приблизился по-кошачьи грациозно и выхватил у меня из рук стакан с кофе, отпивая с таким видом, будто в этом не было ничего плохого.
Оправившись от шока, я наградила его самым убийственным взглядом.
Он посмотрел на меня с невинным видом. — В чем дело, флечасо?
Я чуть не зарычала от злости. — В том, что это мой кофе!
— Всё, что моё — твоё, а твоё — моё, разве нет?
— Боже упаси! Я еще твои проблемы унаследую, а мне оно нахер не сдалось.
Я отошла к раковине, чтобы залпом допить остатки кофе и выкинуть стакан в мусорку. Сделав это, я снова оперлась на кухонную стойку, скрестив руки на груди.
Рутенис, который черт знает сколько времени подпирал плечом дверной косяк, разразился смехом.
Мой муж показал ему средний палец, и его губы изогнулись в высокомерной усмешке.
Химена жевала, набив щеки, поэтому подождала, пока проглотит, прежде чем заговорить.
— Когда мы начнем тренировки?
Рутенис откашлялся, сохраняя в кобальтово-синих глазах привычный жестокий блеск. — Думаю, чем раньше начнем, тем лучше. Учитывая, что база там просто аховая, честное слово.
— Как будто ты сам был способен на великие свершения в первые часы после своего рождения.
Я удивилась, впервые увидев, как Данталиан защищает её.
Я повернулась к ней и позволила своим губам изогнуться в мягкой, понимающей улыбке.
— В начале мы все полный отстой, это нормально. Ты словно родилась второй раз.
Она выглядела приунывшей, но немного расслабила свою зажатую позу.
Мне ужасно захотелось отпинать Рутениса так, чтобы научить его хоть какой-то эмпатии.
Она перевела взгляд на руки Данталиана. — Ты так и не рассказал нам о своих мераки, — пробормотала она.
Он изогнул губы в ухмылочке и оперся на кухонную стойку, слишком близко ко мне. Он вечно ошивался рядом, за что и получил испепеляющий взгляд.
Почему ты вечно липнешь ко мне?
Не так, как мне хотелось бы.
Я раздраженно вздохнула.
Данталиан тем временем указал на рисунок на предплечье, окруженный надписями, скрывавшими его от мимолетных взглядов. — В Средневековье считалось, что саламандры неуязвимы для огня.
Химена приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но он опередил её, словно понимал, в какую сторону текут её мысли. — Да, разумеется, огонь всё равно причиняет мне боль. Но должно пройти порядочно времени, прежде чем он станет причиной моей смерти — я живучий. Я назвал его «Мушу».
Я невольно вскинула бровь.
— Рад, что заставил тебя потерять дар речи.
Эразм разразился громовым хохотом. — А ты мне уже нравишься.
Я испепелила взглядом обоих, совершенно не в восторге от их возможной дружбы, которая наверняка выйдет мне боком. Данталиан приставил свою руку к моей: черная змея обвивала его запястье и заканчивалась на среднем пальце, закрывая тыльную сторону ладони. Она была угольно-черной и явно не той же породы, что моя. Впрочем, спросить я не успела, потому что Данталиан продолжил: — Змеи так жестоки. Анаконда способна душить жертву до самой смерти, разве это не фантастика? — Он бросил на меня многозначительный взгляд.
— Его зовут Уомен. Он дает мне силу, необходимую, чтобы задушить любого голыми руками.
Я посмотрела на него искоса. — И?
— Я тебе кое-что покажу, любовь моя.
Я сморщилась от этого обращения.
Уж лучше бы он звал меня «флечасо», что по-испански означало то же самое, — да, но это хотя бы не звучало так пошло.
Он вышел из комнаты, я последовала за ним, а остальные потянулись за нами.
Данталиан вошел в самую просторную залу виллы. Здесь должны были проходить тренировки из-за свободного пространства и расположения в подвале. Так было безопаснее.
Он подошел к мультимедийной доске, чтобы что-то написать. Своим небрежным почерком он вывел имя своей змеи, а затем обвел слово другим цветом.
Буквы, однако, не были обычными. Они выглядели странно: одни кривые, другие больше походили на граффити в стиле стрит-арт.
— Пока ничего необычного, верно?
Рутенис нетерпеливо фыркнул. — Ближе к делу, у нас не весь день впереди.
Губы Данталиана изогнулись — его, как всегда, забавляла любая ситуация, — и он снова начал писать.
Когда он повернулся, чтобы показать нам слово под первым, я не смогла скрыть изумления и брезгливости одновременно.
«Women», написанное особым шрифтом, в зеркальном отражении превращалось в «Venom».
Моя змея.
— Что тут скажешь? Нам суждено было встретиться.
Мед поджал губы, чтобы не рассмеяться. — Осмелюсь сказать, что он не так уж неправ. Говорят, множество совпадений — это уже доказательство.
Лекция Данталиана о его силах начала мне надоедать, поэтому я воспользовалась его самодовольным молчанием, чтобы ускользнуть. — Прошу меня простить, у меня есть дела.
Я уходила под доносившийся вслед голос Рутениса: — Единственное дело, которое у тебя должно быть — это защита Химены. — Эразм догнал меня. — Я с тобой.
— Да куда вы собрались? — Мед выглядел искренне растерянным.
Брат ответил за меня, обгоняя. — На пробежку.
Я последовала за Эразмом прочь из виллы, не обращая внимания на латинские ругательства Рута.
Мне было плевать: мне нужен был воздух. Больше всего меня бесил Данталиан — что бы он ни делал.
Когда мы оказались у границы поместья, окруженного деревьями, скрывавшими здание от города, я перешла на легкий бег.
Длинный шаг, средний темп.
Рядом со мной Эразм, казалось, уловил мои мрачные мысли. — Ты ему не доверяешь.
— Нет, дело не в этом. Думаю, я просто пытаюсь всё это переварить, и, возможно, лучший способ справиться — это ненавидеть его. Я бы не стала, но Азазель сказал, что он единственный, кому я могу доверять.
— Расскажи мне всё, что произошло, во всех подробностях, amor meus.
Когда я закончила пересказывать каждую мелочь, которая могла быть полезной, он в ответ округлил глаза и резко остановился.
— «Дивиде эт Импера»?! Ты с ума сошла?
Я раздраженно вздохнула. — У меня не было выбора, правда! Будь он у меня, я бы не согласилась, но, черт возьми... Не будь это задание, однажды пришло бы другое. Возможно, еще хуже. Он прижал меня к стенке.
Он сохранял на лице тень сомнения. — Ладно, тебя заставили. Но он?
— Он согласился, только когда услышал о награде.
Эразм ждал, его глаза были полны подозрения. Он буквально разинул рот, когда я добавила подробностей. — Теперь я понимаю, почему он согласился. Платить дань Равновесия, должно быть, ужасно.
Я запустила пальцы в волосы и откинула их назад. — Уж точно. — Я затаила дыхание, словно меня ударили под дых.
Он ободряюще погладил меня по спине и, несмотря на то что мы оба были потные, притянул к себе и обнял. Затем прошептал мне на ухо: — Что бы ни случилось, помни, за что ты сражаешься.
Когда мы вернулись к вилле примерно через час, я мгновенно поняла: что-то не так.
В воздухе висел едкий запах, смешанный с неестественной тишиной.
Я заняла оборонительную позицию и обменялась коротким взглядом с Эразмом — он только что трансформировался у меня за спиной. Одежда валялась у его ног.
Я медленно прошла через салон к коридору, проверяя каждую комнату в поисках кого-то из наших. Но всё было безмолвно и пусто.
Самым большим помещением в доме был зал для тренировок в подвале, и это было единственное место без окон. Я подумала, что враг, кем бы он ни был, наверняка увел их туда. Я двинулась вперед, стараясь не издавать ни звука, особенно когда спускалась по ступеням, и подала знак Эразму, указав на дверь зала.
Мне вспомнились советы демона мести. Он говорил, что связь между мной и Данталианом будет очень полезна для общения, скрытого от всех остальных.
Я замерла в ожидании, прижавшись спиной к стене. Закрыла глаза, чтобы сосредоточиться на себе и своих ощущениях. Я чувствовала что-то — вибрирующее и живое тепло, подпитываемое как мной, так и с той стороны моста.
Я приняла этот знак как подтверждение того, что он слушает.
Данталиан.
Самое время, флечасо. Мы в зале для тренировок.
Я закатила глаза. Сколько их? Кто они?
Семь Гебуримов; та, что держит в заложниках Химену, скучно разглагольствует о том, как хочет обескровить её, прежде чем увести. Вероятно, это ламия.
Я подала волку знак готовиться к атаке и остановилась перед дверью зала, вытаскивая кинжал из перевязи.
Иду. Держитесь.
Я услышала, как он хмыкнул.
Вообще-то, мысль о тебе в роли Чудо-женщины меня возбуждает.
Я не понимала, как он умудряется думать о сексе в такой патовый момент.
Чтобы распахнуть тяжелую дверь из массива, я воспользовалась телекинезом. Она с силой ударилась о стену с грохотом, от которого у всех присутствующих кровь стыла в жилах.
Мой взгляд упал на ламию. Это было существо женского пола с мертвенно-бледной кожей — такой белой, что она казалась трупом; вокруг её глаз залегли красные тени, а волосы были бесконечно длинными. Сквозь губы, искривленные в угрожающем оскале, виднелась пара острых зубов, идеально приспособленных для того, чтобы пить кровь и разрывать плоть.
Для людей раны, нанесенные этими тварями, были смертельны. Яд, который их клыки впрыскивали демонам или любым другим существам, вызывал лишь ранения, заживающие за несколько часов отдыха.
Я перевела взгляд на Гебуримов. Зрелище было не из приятных.
В своей естественной форме они сохраняли человеческое тело, за исключением рогов по бокам головы — черных у основания и темно-красных там, где они изгибались наружу.
Их клыки тоже были острыми, но явно менее жуткими, чем у ламий.
По крайней мере, они были белыми и казались чистыми.
Гебуримы питались любыми существами не из нужды, а потому что получали удовольствие, причиняя другим боль, физическую или ментальную. Не зря со временем их прозвали «насильниками».
Среди наших на ногах стоял только Рутенис.
Гебуримы не касались его даже случайно, но всё же окружили, чтобы быть уверенными, что он не нападет в ответ. Он выглядел дико взбешенным, но в то же время обеспокоенным.
Я проследила за направлением его взгляда и увидела гибридку в центре комнаты. У неё было испуганное лицо; шею обвивала рука омерзительной твари, натягивая кожу так, чтобы обнажить место, где ламия могла бы присосаться.
Я скучающим жестом прокрутила кинжал в руке.
Первый урок: если покажешь свой страх — ты уже труп.
— Мы можем обойтись без кровопролития и брызг всяких жидкостей на стены, которые мне потом придется отмывать?
Существо зарычало на меня, будто в ярости от того, что её прервали, и без всяких церемоний швырнуло гибридку на пол рядом с Медом. Я услышала, как Рутенис яростно зарычал, угрожая твари смертью, но проигнорировала его.
В мгновение ока ламия бросилась на меня со скоростью света. И я позволила ей это.
Когда она оказалась так близко, что уже не могла свернуть, я ушла с её траектории и крепко перехватила её за тонкую шею, перекрывая кислород. Развернувшись на месте, я швырнула её на пол — точно так же, как она поступила с Хименой, — и с презрительной улыбкой придавила ногой её грудь, лишая возможности пошевелиться.
— Я выставлю счет твоему боссу, когда узнаю, кто он. Потому что, поверь мне, я это узнаю.
Я прижала лезвие кинжала к её груди со стороны сердца, не давая ей шанса среагировать, и её тело превратилось в серое облако, которое быстро рассеялось. Вокруг меня осел пепел.
Я выпрямилась как раз вовремя, чтобы встретиться взглядом с Данталианом.
Я увидела, как его забавное лицо сменилось тревогой за миг до того, как один из Гебуримов отделился от группы и прыгнул на меня, отшвырнув на несколько метров назад.
И в этот момент начался полнейший хаос.
Пока боль взрывалась в основании моей спины, заставляя меня потратить пару минут на то, чтобы прийти в себя, я увидела, как Данталиан рванул вперед. Он схватил демона сзади, и его кинжал вонзился тому в шею так глубоко, что кровь начала брызгать повсюду, но ему этого показалось мало. Пока тот истекал кровью, я видела, как Данталиан запустил пальцы ему в волосы и дернул, обнажая и без того тяжелую рану.
Упираясь одной рукой в его плечо, а другой вцепившись в волосы, он просто с силой дернул в резком, жестоком рывке. Кожа лопнула, мышцы разошлись, кровь брызнула снова.
И голова демона покатилась по полу.
Он протянул мне руку, пусть и окровавленную, чтобы помочь подняться.
Я её не приняла.
Он повернулся к остальным демонам, которые в ужасе наблюдали за кончиной своего дружка.
— Кто-нибудь еще хочет потерять голову, пытаясь обидеть мою жену?
Я захлопала ресницами. Я сказала себе: если он сделал это только ради того, чтобы сохранить в тайне истинную причину нашего брака, ведя себя так, как вел бы себя любящий муж, то он явно перегнул палку.
Гебуримы не оценили его иронии.
Половина из них бросилась на нас, вторую половину остановил волк, который принялся рвать плоть и мышцы, помогая нам их прикончить.
Меньше чем через десять минут большая часть зала была залита кровью, завалена ошметками мяса, головами и прочими телесными жидкостями. Мы с Данталианом, если не считать рук, были чисты. Эразм — не очень.
Я повернулась, чтобы посмотреть на гибридку. Она всё еще сидела на полу, бледная и терриризированная; Мед пытался успокоить её, приговаривая, что всё кончено.
Она встретилась со мной взглядом. — Я-я не ду-думала, что это… так.
Голос у неё был сорванным, она судорожно обхватила себя руками за плечи, пребывая в полном шоке.
Эразм подошел к ней, ткнувшись мордой в её колени в знак утешения.
Мед посмотрел на меня с благодарностью. — Это нормально, что она в истерике, но вы справились блестяще. Спасибо.
Рутенис подхватил гибридку на руки, просунув одну ладонь ей под колени, а другую — под спину. Прежде чем унести её, он остановился рядом со мной.
— Я не скажу тебе «спасибо», он уже сказал. Но я согласен: вы были хороши.
Эразм прошел мимо, следуя за двумя демонами к выходу, но прежде остановился подле меня. Он опустил лохматую голову и потерся мордой о мою ступню, наслаждаясь тем, как я чешу его за ушами. Это был его способ сказать: «Мы это сделали».
Когда и он скрылся за дверью, Данталиан подошел ко мне нетвердым шагом.
— Напряженное зрелище. Мне понравилось. Не понимаю, почему ты теперь чувствуешь вину.
— Я не чувствую вины. — Я посмотрела на него искоса.
Да что он вообще мог знать о том, что я испытываю? О том, что я чувствую? О том, во что верю, о вещах, на которые надеюсь, и о тех, что заставили меня потерять всякую надежду?
Что он знал о том, кто я такая?
К несчастью, в тот день я даже не задалась вопросом, кто он такой.
Стоило мне моргнуть, и он оказался в считанных сантиметрах от моего лица.
Его теплое дыхание касалось моего носа, вокруг нас витал аромат морской соли и меда, и, когда его глаза были так близко к моим, я впервые смогла во всех деталях разглядеть их цвет.
Только в этот миг я осознала, насколько они красивы, но вовсе не это сбило мне дыхание и заставило приоткрыть рот.
А то, что я смогла увидеть за тонкими светлыми линиями, которые, казалось, принимали форму и вид волн.
Я поняла, что значит видеть душу через взгляд. Это могло случиться только с одним человеком. С единственной душой, родственной нашей.
— Не лги мне, пожалуйста, и не держи за идиота. Я чувствую то, что чувствуешь ты, будто это моё собственное. И если бы ты только заставила себя перестать стоять в этой вечной обороне, будто весь мир хочет причинить тебе боль, ты бы тоже смогла почувствовать то, что чувствую я. — Его взгляд упал на мои губы. — Мы не обязаны ненавидеть друг друга. Мы можем попытаться ужиться со всем этим.
Ужиться, как он это называл, означало принять враждебную судьбу.
Судьбу, которая была вовсе не такой, какой хотели мы.
И для меня об этом не могло быть и речи.
— Я никогда этого не приму. Как только это задание закончится, я больше не хочу тебя видеть.
Он бросил на меня раздраженный взгляд. — Блять, иногда ты так действуешь мне на нервы. Я просто не могу понять, почему ты меня так ненавидишь.
— Знаешь, сколько мне до этого дела? Ноль! А если бы было возможно — то и меньше нуля.
— А должно быть. Ты моя жена, хотя иногда, кажется, забываешь об этом. И даже если настанет день, когда мы больше не увидимся, до этого нам придется провести вместе кучу времени. Было бы мило сохранять между нами мир. — Он прижал два пальца к переносице и опустил глаза.
— Думаешь, я этого не знаю?
Он лениво поднял взгляд. — Чего?
— Мира с принцем-воином не существует.
Его глаза, обычно всегда сиявшие весельем, погасли. Он стиснул челюсти и отвернулся, лишая меня своего взгляда — теперь совсем иного, чем обычно.
Запах мертвечины вперемешку с его присутствием сводил меня с ума, поэтому я не стала медлить и оставила его в одиночестве. Я взлетела по лестнице с нечеловеческой скоростью и пошла делать себе кофе — настолько горький, насколько это вообще возможно.
Пока я вставляла капсулу, холодок вдоль позвоночника возвестил о его появлении в комнате; вскоре это подтвердилось голосами остальных, которые становились всё ближе. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять: они с удобством расселись, и хотя гибридке сейчас стало немного лучше, тревога по-прежнему висела над каждым из нас.
В воздухе я отчетливо ощущала запах — свежий и одновременно резкий.
Поскольку все отказывались начинать разговор, словно боясь разрушить тот хрупкий кокон ложной безопасности, в котором мы укрылись до этого момента, я решила взять инициативу на себя. — Что произошло?
— Произошло то, что и должно было произойти: хрен знает, сколько они за нами следили, хрен знает, сколько времени они там ошивались, выжидая идеального момента для атаки! А вы двое подали им нас на блюдечке с голубой каемочкой. — Рутенис скрестил руки на груди, его раздраженный взгляд так и метался между мной и Эразмом.
Я не поддалась на его провокацию. — Я не об этом спрашивала.
Данталиан вмешался, пытаясь разрядить обстановку. — Минут через двадцать после того, как вы ушли, у меня за спиной возникли двое Гебуримов. Они застали меня врасплох, и я не смог помешать им утащить меня в подвал, где я нашел Химену, Меда и Рутениса в таком же положении.
— Нас троих они тоже застали врасплох. Мы как раз там разговаривали, и признаю — я не особо прислушивался к тому, что происходит наверху. — На лице Меда проступило виноватое выражение.
Я нахмурилась. Что-то не сходилось.
— Но если бы поднялся шум — ну, например, пара демонов без намека на деликатность пыталась бы выломать входную дверь, — вы бы это услышали, верно? — Эразм догадался раньше остальных, впрочем, я не удивилась.
Осознание отразилось на лице Меда.
— Может, у них были дубликаты ключей. — Я перевела взгляд на каждого из них, изучая выражения лиц в попытке докопаться до истины.
Рутенис фыркнул. — И откуда бы они их взяли? Нам их только вчера выдали.
— Понятия не имею. Значит, кто-то их впустил, другого объяснения нет.
— Еще одно есть. — Я встретилась взглядом с Данталианом, который только что заговорил, и мой желудок сделал странный кульбит. — Возможно ли, что вы оставили дверь открытой, когда уходили?
Я почувствовала, как между бровей залегла складка. Не могла толком понять, что за эмоция меня зацепила, но мне было почти больно от того, что он усомнился в моей осмотрительности.
— Нет, это невозможно, — ответила я. — Вполне возможно, — одновременно со мной ответил Эразм.
— Да что ты такое несешь? Я отлично помню, как закрыла за собой дверь, мне кажется, я ею даже хлопнула, учитывая, какая злость во мне кипела! — Я перевела взгляд с него на остальных, ища хоть кого-то, кто подтвердил бы мою правоту. — Никто из вас этого не слышал?
Последовавшее за моим вопросом молчание было красноречивее слов.
Разговор был окончен, вину предсказуемо свалили на нас двоих — тех, кто вышел из дома последними, да еще и действовал, не считаясь с мнением остальной команды. Искать другую причину они не станут, их и так всё устраивало.
Что ж, меня — нет.
Я была уверена, что закрыла эту чертову дверь.
— Данталиан, почему бы тебе не продолжить рассказ о своих мераки? Тема очень интересная, по крайней мере, для меня, — предложил Мед, пытаясь вернуть беседу в мирное русло. Обстановка в комнате сейчас была наэлектризована.
Все согласились, я же воздержалась от комментариев.
Я обернулась, когда краем глаза увидела, как он прислонился к стойке — так близко ко мне, что коснулся моего бока локтем. Я уставилась в окно напротив, борясь с желанием подпалить его, хоть это и было бы бесполезно.
Тем не менее, я решила его игнорировать и обратилась к Химене. — Хочешь кофе?
Сначала она сморщилась, но потом буквально просияла. — С молоком было бы лучше.
— Сделать тебе кофе с молоком?
— Просто стакан обычного молока, если можно — теплого. Спасибо! — она улыбнулась.
Я вытаращила глаза, но всё же выполнила её странную просьбу. Молоко в чистом виде, без единого намека на кофе, для демонов было почти святотатством.
Мы любили вкусы помощнее: обожали крепкий алкоголь, горький черный кофе, экстрачерный шоколад, а кое-кто из нас не брезговал и сигарами.
Я налила белое молоко в глубокую чашку и протянула ей, с трудом сдерживая брезгливость. От одного его запаха меня подташнивало. Интересно, как она это пьет.
Мед ответил на вопрос, застывший в моих мыслях. — Странно, я знаю. Нас это тоже сбило с толку. Скажу больше: она пьет по три чашки белого молока в день, фактически после каждого приема пищи. А если ложится поздно, то и четвертую.
— Может, это просто её человеческая прихоть, — Эразм безразлично пожал плечами.
Данталиан пресек обсуждение взмахом руки, будто оно было совершенно ничтожным по сравнению с моментом его триумфа. Он задрал майку, показывая татуировку льва на нижней части живота; хвост зверя скрывался под черными джинсами.
Мои глаза, наперекор воле, притянуло как магнитом к этому аппетитному участку обнаженной кожи. Не знаю как, но он, кажется, заметил. И когда он поймал меня с поличным, его многозначительный взгляд заставил меня поскорее отвернуться.
Я прокляла себя за этот прокол.
— Лев — один из самых распространенных символов в мире, но я уже не помню, почему выбрал именно его тогда. Минусов было больше, чем плюсов. Я стал жертвой импульсивности. — Тень омрачила его четко очерченное, красивое лицо. — Мощь льва — это великая сила, да, но дикая и необузданная.
Эразм вскинул бровь. — И как ты его назвал?
— Шрам, — удовлетворенно ухмыльнулся он, явно гордясь выбранным именем.
Я резко обернулась в надежде, что он выбрал его не по той причине, о которой я подумала. Он же, словно прочитав мои мысли, почти оскорбился моим сомнением. — Я пересмотрел все диснеевские фильмы и мультики.
Мед перевел взгляд на верхнюю часть груди Данталиана. Указал на татуировку на левой грудной мышце.
— Сомневаюсь, что это мераки, — прокомментировала я.
Тело Данталиана внезапно одеревенело, а лицо снова потемнело — точь-в-точь как там, внизу, перед тем как я оставила его одного. Он опустил взгляд в пол. Не знаю почему, но я заставила себя ослабить защиту и впитать его негативные эмоции.
Острая боль, которую он чувствовал в тот момент, перехватила мне дыхание, вынуждая меня смотреть на него, чтобы задать вопрос, который я в итоге решила оставить при себе.
Откуда в тебе эта боль, Данталиан?
— Часы замерли на 11:11. Для людей часы, остановившиеся на определенном времени, — это символ момента особой ценности, связанного с мгновением, которое глубоко нас изменило; но это еще и то, что они называют «ангельским числом». Говорят, такие повторяющиеся числа — это послания от наших ангелов-хранителей. Наверняка это всего лишь легенда, но… иногда верить во что-то, даже зная, что это нереально, не так уж и плохо, верно? — пробормотал он.
Я опустила глаза в пол, чувствуя себя лишней в этот момент его страданий.
Мне было трудно поверить, что такой человек, как он, может чувствовать грусть, но, в конце концов, боль была единственным, от чего никто не мог уклониться. Она была единственной константой.
Не все чувствовали счастье, но боль чувствовали все.
Я еще не знала его, знала о нем совсем немного, но что-то внутри меня вопило: «держись от него подальше», потому что он принесет одни неприятности. Возможно, мне стоило прислушаться.
Я заметила, что всё это время Мед оставался задумчивым; вдруг он резко вскочил, и его стул со скрежетом проехался по полу. Он уставился на меня с особым блеском в зеленых глазах. — Ты.
— Я? — Я растерянно огляделась, замечая, что не одна я пребываю в недоумении.
Голос Меда стал восторженным. — Ты — дочь Вельзевула!
Я кивнула, всё еще не понимая, к чему он клонит.
— Мы можем многое прояснить, если ты воспользуешься этой силой!
— Не думаю, что это хорошая идея, — я запаниковала.
Тогда он повернулся к Данталиану. — Ты тоже можешь, ты сын Баала!
— Он в чем-то прав. — Эразм посмотрел на гибридку, которая глядела на нас так, словно не могла уловить нити разговора, будто мы говорили на арабском.
Я испепелила его взглядом за излишнюю прямолинейность. Поощрять эту безумную идею — последнее, что ему следовало делать.
— Это было бы отличной идеей, если бы Азазель не повторял нам несколько раз, предельно ясно, что всё это не наше дело и нам нужно заботиться только о безопасности Химены! — Я выделила последние слова, чтобы концепция дошла до всех.
Данталиан склонил голову набок. — Мы не можем обучать лучшим образом существо, о котором почти ничего не знаем. Мы знаем, что она наполовину демон, конечно, но вторая половина?
— О чем вы говорите? О какой силе? — спросила Химена.
Рутенис проигнорировал её, скрестив руки на груди. — Если её вторая часть действительно чисто человеческая, тогда никаких проблем, она смертная. Если же нет — значит, она что-то другое, и ей придется учиться контролировать свои силы, чтобы не натворить делов.
— Вы не смертны? — полюбопытствовала Химена. Я прикусила губу, пытаясь сосредоточиться и подобрать правильные слова. — Не так, как люди. Нас очень сложно убить, и у каждой демонической расы свой способ умереть. Людям же нужно гораздо меньше — достаточно даже упасть с лестницы и сломать шею.
Мед пропустил нравоучение мимо ушей и подошел на шаг ближе. — Арья, мы должны знать. Из вас двоих я предпочел бы, чтобы это сделала ты, но если ты не захочешь…
Он оставил фразу висеть в воздухе как угрозу, отчего я прищурилась.
— Я сам этим займусь. — Данталиан выдал малоутешительную улыбку, которая до смерти напугала гибридку.
Он направился к ней под моим полным сомнений взглядом, и в последний момент я вклинилась между ними, бросив на мужа гневный взор. Мне серьезно хотелось влепить ему пощечину.
Я обнаружила, что кричу в полнейшем исступлении: — Да пошли вы все на хер!
Я сжала руку на спинке стула, протащив его так, чтобы оказаться прямо перед гибридкой, которая всё еще тревожилась из-за того, что её ждало.
В этом не было ничего болезненного, всё было гораздо проще, чем казалось на самом деле.
Но мне не нравилось рыться в чужих мыслях, так же как мне не понравилось бы, если бы, наоборот, рылись в моих. Я считала, что определенные вещи должны оставаться секретами, что вовсе не обязательно делиться всем подряд с кем-то еще.
Что некоторые битвы должны оставаться только нашими, должны отравлять только нас самих.
— Я не причиню тебе боли, я даже пальцем тебя не трону. Тебе нужно только смотреть мне в глаза и никогда не отводить взгляд. Никогда, милая, иначе ты разорвешь контакт между нами.
Она сглотнула ком, который, судя по её лицу, был горьким. — Как это работает?
— Демоны, наиболее близкие к Сатане — такие как я, дочь одного из триады, или он, внук Астарота, — способны заглядывать в разум другого демона и видеть его происхождение, то, кем он является или кем станет. Вещи, о которых даже ты не знаешь или думаешь, что не знаешь. Проблема в том, что мы не можем решать, что именно увидеть, а вы — что нам показать. Сила сама делает выбор.
Химена кивнула и добавила лишь: — Ладно, давай начнем.
Я подняла взгляд, уставившись в её большие круглые глаза.
Я сосредоточилась на их цвете — ореховом, но необычном, с оттенками холодного коричневого. Благодаря моему обостренному зрению я видела даже линии, похожие на паутинки, которые расходились по её ирису и создавали нечто вроде вязкой почвы, где одни участки были светлыми, а другие — темнее.
Хватило нескольких мгновений, чтобы проникнуть в её разум и начать видеть вещи её глазами. Я постаралась игнорировать пустяковые детали вроде воспоминаний об универе или того, что она думала о членах нашей группы.
Я не смогла сдержать любопытства и улыбнулась, почувствовав, как на неё действует Рутенис, — было очевидно, что между ними что-то зародилось. Они еще понятия об этом не имели, но было ясно: их отношения обречены на перемены. Мои мысли резко замерли, когда я наткнулась на нечто странное, засунутое куда-то в сторону, словно поношенная и ветхая майка, которую забыли выбросить в мусор.
Это было настолько мощным и интенсивным, что вырвалось из-под моего контроля и распахнулось, словно ящик Пандоры.
Картинки на бешеной скорости понеслись перед глазами; было почти невозможно разобрать, что это — её будущее или прошлое.
Прежде чем контакт оборвался, я всё же успела собрать воедино несколько осколков и кое-что понять. Это было чертовски жутко.
С грохотом, разорвавшим тишину, воцарившуюся в комнате, чтобы я не отвлекалась, меня отшвырнуло в другой конец кухни. Я влетела в стену, и боль, полученная в битве с демонами, ударила снова, разливаясь по всей спине.
Какого хера!
— Арья! — проревел Данталиан, хватаясь за то самое место, откуда пошла вспышка боли — настолько сильная, что её ощутил даже он.
Я с трудом поднялась, рыча и ругаясь на латыни, и с благодарностью приняла руку, которую он протянул мне на помощь.
Эразм подбежал ко мне и с тревогой осмотрел.
— Ты в порядке? — спросил он, проверяя, нет ли ран. Я кивнула, чтобы его успокоить.
Все были поражены, особенно гибридка: она прижала ладонь к полным губам, напуганная тем, что только что произошло у неё на глазах. Но только Химена и я могли понять причину такого шока: это она меня толкнула, я была в этом уверена, причем с силой, которую никто из нас не мог даже вообразить.

Глава 4

Данталиан встревоженно посмотрел на меня. — Что ты видела?
— Что-то странное, всё было очень путано. Словно куча картинок одна за другой. Это не было похоже на то, что она уже прожила, скорее на предупреждение. Как чужое воспоминание.
Мед упер руки в бока. — Возможно, это зацепка касательно её природы.
— Там была группа длинноволосых женщин, все блондинки в красном, белом или черном. Они собрались перед мужчиной, одетым так, словно он их принц.
Рутенис дернулся что-то сказать, но я осадила его испепеляющим взглядом.
— Потом хижина, над ней висела деревянная табличка с надписью: LAS SIETE HADAS. Одна из тех женщин превратилась в кошку!
Эразм засомневался. — В кошку?
— И это еще не самое худшее.
Рутенис подошел ближе, скрестив руки на груди и подозрительно прищурившись. — И что же?
Я пропустила пальцы сквозь темные пряди волос. — Я видела черное облако, токсичное — по крайней мере, мне так показалось. Оно было словно живое. Исходило от живого существа. Оно окружило человека — возможно, демона или другое создание. Проникло в него, будто он его вдохнул, и когда облако рассеялось, от мужчины остался только пепел. Словно оно высосало его изнутри, не знаю, но это было ужасающе!
Рутенис скептически посмотрел на меня. — Уверена, что оно двигалось?
Меня бесили все эти расспросы.
— Я вроде как знаю, что видела. — Я снова зло зыркнула на него.
Гибридка неловко заерзала на стуле. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я до этого дня даже демонов в глаза не видела, откуда мне знать о такой опасной твари, которую ты описала.
— Ты её еще не видела, это вполне вероятно, но, если я её видела, значит, она — часть тебя. — Я начала выходить из себя; я еще не переварила тот её толчок. Боль, к счастью, утихла.
Мед опустил взгляд в пол. — Я о таком никогда не слышал.
Затем он обратился к Данталиану. — Ты среди нас самый старший. Знаешь что-нибудь?
Он словно очнулся от транса. Иногда казалось, что его тело остается здесь, на Земле, а разум блуждает где-то еще. И черт знает где именно.
— Я видел много всяких тварей, но о таком даже не слышал. Если это реально существует, то, скорее всего, оно чертовски опасно.
На лицо Рутениса легла мрачная тень. — А что, если это связано с матерью Химены? Может, поэтому Азазель сказал, что нам не положено знать, кто она.
Я резко повернула голову в его сторону. — Он и вам это сказал?
Когда Мед кивнул, как и Рутенис, Данталиан закрыл глаза и покачал головой.
Он закрыл лицо руками, словно был на пределе. — Я знал, что вся эта история принесет одни проблемы. И на кой черт я дал себя уговорить?
— И что нам теперь делать? Мы не можем просто забить на это, посмотрите, что случилось со мной! В следующий раз это может произойти с кем-то другим, и последствия будут хуже.
Рутенис выпрямился. — В каком смысле, прости? Разве тебя отбросило не само видение? — Я прищурилась и уставилась на гибридку. — Хочешь сама ему объяснить, милая?
— Я ничего не делала, я даже не поняла, что произошло! — горячо возразила Химена.
— Ты потеряла контроль, и это случилось потому, что в тебе есть часть, о которой ты не знаешь!
Она вскочила, и стул с грохотом повалился на пол. — Я не знаю, я больше ничего не знаю! Знаю только то, что до трех недель назад я была обычной девчонкой с кризисом в универе!
Рутенис зло посмотрел на неё. — Неужели ты совсем ничего не знаешь о своей матери? — Он в ярости грохнул ладонью по столу, заставив её вздрогнуть.
— А ну всем успокоиться! — Мед вклинился между ними, пытаясь восстановить порядок и тишину. — Мы должны быть командой, ребята, командой!
Я подняла руки в жесте капитуляции. — Верно.
— Единственный, кто может нам помочь, — это Астарот, мы должны отвести Химену к нему. — Лицо Рутениса приняло обреченное выражение.
— Ты совсем головой поехал? — Эразм вытаращил глаза. — Он очень близок с Азазелем! Если он узнает, что мы копаем под мать Химены, он нас обезглавит и подаст наши головы на своем следующем банкете.
— У тебя есть идея получше, волчара? — Лицо Рутениса превратилось в маску ярости, он в отчаянии развел руками.
— Давайте постараемся сохранять спокойствие. Я могу сначала попробовать связаться с отцом, он наверняка сохранит это в тайне, — предложила я. Достала телефон и набрала его номер. Он ответил после нескольких гудков.
— Прости, Арья, я не могу тебе помочь, я не знаю. Но я могу попробовать разузнать для тебя по своим каналам.
Я поблагодарила его и попрощалась, взяв с него обещание позвонить, если появится какая-то важная информация. В этот момент Данталиан, который до сих пор не вмешивался, словно очнулся. — Он прав, нужно спросить Астарота. Он единственный, у кого есть ответы на всё: он наверняка не скажет, кто её мать, но, возможно, подскажет, где поискать информацию.
— То есть нам нужно потащиться в Малайзию, которая вообще-то не за углом, ради визита, который может оказаться бесполезным? — Я скептически хмыкнула.
Он повторил недавний жест отчаяния Рутениса. — У тебя есть идея получше, любовь моя?
Гибридка склонила голову набок. — Почему в Малайзию?
— Астарот выбрал глухое место, о котором никто и не подумает, чтобы построить здание, позволяющее добраться туда, где с ним можно встретиться. Что-то вроде офиса, скажем так, — объяснила я.
Химена приоткрыла рот. — Ты хочешь сказать, что существует место, соединяющее Ад и Землю, типа лифта?
— Это и есть лифт, малышка. — Данталиан невольно улыбнулся. — Здание нужно только для того, чтобы скрыть его от лишних глаз. Оно заметно только адским тварям, знающим адрес, остальные видят лишь старое жуткое здание с огромным синим граффити на фасаде.
За секунду удивление Химены сменилось восторгом. — Не терпится на это посмотреть!
Эразм поднял руки. — Эй, эй, эй. Никто не говорил, что ты едешь с нами. Ребята, почему бы нам не устроить сеанс? Так не будет безопаснее?
Данталиан положил руки на стол. — Астарот никогда не даст нам нужную информацию, если мы не приведем Химену к нему. Да ты и сам знаешь, что гибриды не способны на ментальную связь с демонами. К тому же Химене еще многому нужно научиться.
Гибридка начала усиленно мотать головой. — И речи быть не может, чтобы я осталась здесь сидеть без дела!
— И какое оправдание мы дадим твоему отцу для этой поездочки? Что тебе надоело бить баклуши и мы решили свозить тебя на другой конец света, чтобы ты побила их там? С таким демоном, как он, не шутят! — Я всё еще была не совсем согласна.
Мед начал мерить шагами комнату вокруг стола, сцепив руки за спиной.
— Я бы сказал, нам лучше хорошенько пошевелить мозгами, чтобы придумать какой-нибудь предлог.
Данталиан не терял времени, стараясь быть полезным. Иногда я невольно задавалась вопросом, нет ли у него скрытого мотива, но эта мысль быстро улетучивалась. Я отчетливо помнила слова Азазеля. Арья, ты можешь доверять только ему.
— В Малайзии у меня есть друг, он работает в одной из лучших академий для демонов и гибридов: обучает их техникам защиты и рукопашного боя. Мы можем сказать Азазелю, что поездка нужна для того, чтобы приучить дочь сражаться с разными существами.
Мед довольно улыбнулся. — В этом есть смысл.
Гибридка продолжала обеспокоенно наблюдать за ним, поэтому я вклинилась в разговор, пытаясь снять напряжение. Похоже, кроме меня никому не было дела до того, чтобы просветить её и развеять терзающие сомнения.
— Академия готовит учеников к встречам с любыми существами — адскими или мифологическими. Там учат разоружать, сражаться, уклоняться, а в особых случаях — даже контролировать и призывать свои силы. В основном её посещают гибриды и демоны, продавшие душу дьяволу, то есть те, кто раньше был людьми.
Химена резко побледнела. — Люди, которые обменяли душу на сделку с дьяволом?
— Что такое, тебя это ужасает? — Розовые губы Рутениса сжались в жесткую линию. В этот миг он весь буквально сочился агрессией.
Мне показалось, что эта тема задела его за живое, но я решила не расспрашивать дальше, чтобы не совать нос в дела, которые меня не касаются.
— Да, Химена, некоторые люди продают свои души Никетасу — делают это, чтобы что-то получить. Взамен они обречены стать демонами и служить своему боссу. После смерти они, естественно, не смогут попасть в Рай, а закончат в Аду.
— Никетас? — Она нахмурилась.
— Так зовут того, кто занимается искушением людей, и в дураках всегда остаются именно они. Никетас работает барменом по всему миру, у него нет постоянного дома. — Рутенис скрестил руки на груди и отрезал: — Выезжаем завтра утром. На рассвете.
Уладив последние детали, мы разошлись, и я наконец отправилась в горячий душ, чтобы смыть усталость после пробежки и, прежде всего, после боя с ламией.
На мне было не так уж много крови, но я чувствовала себя грязной — так я чувствовала себя уже много лет после каждой смерти, ложившейся на мои плечи.
Я знала, что поступаю правильно, наказывая лишь тех, кто этого заслуживал, но в конце каждого дня всё равно ощущала болезненное чувство вины, давившее на желудок.
Я открыла дверь в ванную без стука, и меня обдало густым облаком пара.
— Если бы ты сказала заранее, что хочешь в душ, я бы тебя подождал.
Данталиан сопроводил фразу одной из своих привычных плотоядных ухмылок. Он вытирал вороновые волосы белым полотенцем. Он преодолел ничтожное расстояние между нами и склонил лицо к моему. Капля воды сорвалась с пряди и упала мне на щеку.
Это было похоже на слезу.
— Вдвоем в душе всегда лучше, разве нет?
— А вот на хер лучше идти в одиночестве.
Мой взгляд упал слишком низко — туда, где четкая «линия Аполлона» на его бедрах исчезала под другим полотенцем, обернутым вокруг узкой талии.
Я наблюдала, как еще одна маленькая капля воды скатилась по его шее, прошла через широкую грудь и живот, чтобы замереть и впитаться в ткань полотенца. Если бы я подняла глаза, то наверняка увидела бы на его лице самодовольную ухмылку, поэтому, игнорируя приятный, но смущающий жар внизу живота, я отвернула голову, чтобы избежать встречи с его глазами. — Там, куда я тебя послала, довольно людно. Так что шевели поршнями, — добавила я с неприязнью.
Он рассмеялся, запрокинув голову и слегка отстранившись, что позволило мне снова начать дышать. К сожалению, он тут же сократил созданную дистанцию, упершись рукой в мрамор раковины у меня за спиной, фактически зажав меня, и намеренно коснулся пальцем участка голой кожи между моими леггинсами и топом.
Он медленно провел пальцем, вызывая у меня гусиную кожу и приятную дрожь, которая мгновенно заставила замолчать мой мечущийся разум.
До этого момента он не переставал орать: «Беги, беги, беги», а теперь не мог выкрикнуть ничего, кроме: «Останься, останься, останься». То, что он со мной вытворял, было необъяснимо и не поддавалось контролю.
Вот почему я не могла его выносить.
Если я не могла что-то приручить, я начинала это ненавидеть.
— Есть одна вещь, которую мне стоит сделать поскорее, но она совсем иного рода. Я думаю об этом с того самого раза, когда впервые увидел, как ты ешь этот чертов салат, — прошептал он у моих приоткрытых губ.
— Знаешь, я подумала о том же.
Он улыбнулся, явно заинтригованный. — Что-то мне подсказывает, что мы имеем в виду разные вещи.
— О, неужели ты не собираешься драть нам задницы друг другу до тех пор, пока в живых не останется только один?
Я выдала презрительную улыбку, которая тут же погасла, словно огонь под водой, когда его язык коснулся кожи на стыке челюсти и шеи. Желудок провалился куда-то вниз, а сердце, наоборот, подпрыгнуло к горлу.
Но какого черта я так реагирую?
Действуя инстинктивно под влиянием бесконтрольных эмоций, я резко вскинула ногу и ударила его коленом в пах. Я не вкладывала чрезмерную силу, но её хватило, чтобы он схватился руками за пострадавшее место. Он отшатнулся от меня на пару метров.
— Ты усвоишь, что единственный случай, когда я позволю тебе прикасаться ко мне — это когда я сама об этом попрошу. — Я помогла ему подняться, хотя вспышки боли чувствовали мы оба, и вытолкнула его из ванной, швырнув ему в грудь его же одежду. Я захлопнула дверь перед его носом с громким стуком. Навострив уши, я услышала, как он выругался на латыни, а затем ушел.
Я приняла это за добрый знак и разделась, бросив вещи в корзину для белья, чтобы забраться в душ. Я повернула ручку, пустив максимально горячую воду, наслаждаясь кипятком, который расслаблял напряженные мышцы, и намылила волосы круговыми движениями, отпуская мысли.
Я подумала, что мне повезло не иметь лишней растительности на теле и не тратить время на весь этот процесс. Не то чтобы это было обязательно, каждый выбирал для себя, но я была из тех, кому важен уход за собой.
Всё, что я делала со своим телом — от накрашенных ногтей до длинных ресниц, от макияжа до высоких каблуков, — или со своим разумом, от времени за книгами до отказа от мимолетных интрижек, я делала исключительно ради собственного внутреннего покоя.
Мужское мнение, если оно и существовало, всегда шло вторым после моего собственного.
Если честно, идея иметь под боком одного и того же мужчину меня не особо радовала — возможно, потому, что у меня никогда не было перед глазами примера любви, который заставил бы меня поверить в это чувство, столь обсуждаемое и вожделенное большинством существ. Я привыкла, что меня желают только за внешность, и меня это устраивало. В конце концов, я не могла тосковать по тому, чего у меня никогда не было.
Мои родители очень любили друг друга, и наверняка их любовь всё еще существовала, но с тех пор, как мать умерла, я поняла истинный смысл фразы «ничто не вечно». Она всегда говорила мне в те немногие годы, когда я успела насладиться её присутствием до её ухода, что в день, когда я найду свой фатум, я также пойму: риск почувствовать боль никак не ограничивает нас в желании чувствовать любовь.
И всё же иногда, когда мне случалось видеть на улице счастливые пары или семьи, привыкшие к любви и всему, что она может им дать, я спрашивала себя: смогу ли я когда-нибудь создать семью, быть любимой и любить сама?
Я задавалась вопросом: представится ли мне когда-нибудь случай полюбить в той почти вечной жизни, на которую я обречена?
Затем Эразм предлагал мне «Куба либре», и все сомнения исчезали так же быстро, как и появлялись.
Кто-то постучал в дверь, вырвав меня из мыслей. — Занято! — крикнула я. Постучали снова. Вздохнув, я вышла из душа и завернулась в полотенце. Еще один удар в дверь заставил меня вздрогнуть — сильнее прежнего. — Я сказала: «Занято!»
Я посмотрела на свое отражение в зеркале и начала промакивать волосы другим полотенцем, прежде чем расчесать их.
Очередной стук в дверь заставил меня забыть о всякой деликатности. Я распахнула её с яростным выражением лица, но не нашла того, что ожидала.
Там никого не было.
Я нахмурилась и закрыла дверь, снова поворачиваясь к своему отражению. Оно смотрело на меня со странным блеском в глазах, и только тогда я заметила, что они стали куда темнее обычного.
Я напряглась и сделала несколько случайных движений, которые мое отражение повторило почти идеально. Оно пыталось обмануть меня, но не вышло.
Внезапно лицо в зеркале начало трансформироваться, пока не приняло почти человеческий облик, за исключением пары черных, закрученных и острых рогов на макушке и жуткой улыбки, обнажающей ряд острых зубов.
Я отступила от зеркала. — Не беси, Алу. Проваливай.
— Как грубо! — Зловещая фигура в зеркале постучала по стеклу длинным пальцем с черными когтями. — Вообще-то, я искал не тебя.
— И кого же ты искал?
— Маленькую, невинную и юную гибридку этого дома. О ней уже какое-то время все только и болтают, и я не мог быть настолько невежливым, чтобы не зайти и не устроить ей сладкий прием.
— Сомневаюсь в твоей сладости, но попытку оценила. А теперь вали отсюда нахер, мне некогда. — Я одарила его презрительной улыбкой.
Он прищурился. — Твои манеры за эти годы не улучшились, как я погляжу. — Его фигура начала выходить из зеркала в ту самую секунду, когда я — к сожалению, слишком поздно — поняла его истинные намерения.
Ему удалось схватить меня за запястье своими ужасными ледяными пальцами.
— Приведи её мне, и я тебя отпущу. В противном случае я утащу с собой тебя и твое смазливое личико.
Он продолжал крепко сжимать мое запястье, и на его тонких губах заиграла дерзкая ухмылочка.
— Давай, Арья. Позови их на помощь.
Его глаза превратились в нечто нечеловеческое — два черных колодца без белков.
— Делай это! — проревел он.
Внезапно я перестала сопротивляться. Мне удалось приблизиться к зеркалу, и расстояние между нами сократилось до нуля.
— Мне не нужна чья-либо помощь.
Игнис.
Знакомый жар, почти на грани терпимого, взорвался в моих венах. Я не стала его гасить, как делала раньше.
С ладони моей свободной руки начало вырываться пламя, которое само собой приняло форму лавового шара и с силой врезалось Алу в грудь.
Его тело, наполовину выбравшееся из стекла, резко отбросило обратно внутрь, а кожа на груди вспыхнула, обугливаясь, как ткань майки. Глухой звук удара перекрыл страдальческий вопль Алу — он пытался унять боль, прижимая ладонь к ране.
Я прекрасно знала, что раны демонов заживают очень быстро, но он хотя бы помучился, и этого мне было достаточно.
Тем временем дверь распахнулась с оглушительным грохотом, заставив стены содрогнуться.
Первым в ванную ворвался Данталиан, за ним Эразм и Рутенис.
Позади них стояла Химена с вытаращенными глазами, а за её спиной — Мед.
По какой-то причине я поймала себя на том, что пытаюсь сдержать легкую улыбку. Подумала, что, возможно, после всего мы не так уж и плохи как команда.
— Что случилось? Ты в порядке? — Взгляд моего мужа скользнул сначала по моим голым бедрам, а затем поднялся к талии, проверяя, не ранена ли я.
С досадой я осознала, что всё еще почти раздета: на мне было лишь одно полотенце, к тому же чертовски куцее.
Я скрестила руки на груди, чтобы прикрыться, и кивком головы указала на зеркало. — Похоже, кто-то заглянул к нам в гости.
Все взгляды обратились к Алу, который поднял одну руку — другая всё еще была прижата к ране — и презрительно улыбнулся.
— Надо же, вы выглядите прямо как кучка друзей в отпуске.
— Какого хера ты тут забыл? — рявкнул Рутенис, но Алу не ответил.
Тогда он повернулся ко мне: — Что ему нужно? Он тебе сказал?
— То, что нужно всем в последнее время: она, — ответила я и кивком головы указала на гибридку.
Рутенис угрожающе двинулся вперед: — Исчезни. Живо.
Алу нагло вскинул палец, но больше ничего сделать не успел.
Данталиан удивил всех: одним длинным шагом он сократил дистанцию, вскинув руку с кинжалом. Лезвие пронзило ту же точку, куда ударил Игнис, и Алу закричал еще истошнее, чем прежде. Затем демон исчез. Садистская улыбка изогнула губы моего мужа, когда он вернулся ко мне.
— Molor imne! Oetark.
Привет из Преисподней! Прощай.
Я удивленно и даже немного весело захлопала ресницами.
Гибридка откашлялась. — Кажется, мне нужны объяснения.
— Это был Алу, демон, правящий царством кошмаров.
— А это что такое? — продолжила Химена. Она с любопытством разглядывала всё еще окровавленный кинжал в руках Данталиана; он как раз взял кусок бумаги, чтобы вытереть его, предварительно промыв под струей воды.
Он сам ей и ответил: — Это кинжал, выкованный с использованием янтаря и аметиста. Первый используется ведьмами как защитный амулет — своего рода ловец снов, отгоняющий злых духов. Второй же служит для улучшения сна и навевает добрые видения. Соедини их — и получишь клинок, отправляющий демонов из измерения кошмаров прямиком домой. В отличие от других ран, ранения от такого кинжала могут стать для них смертельными, если они быстро их не залечат.
Пока он говорил, глаза Химены округлились от изумления. — А что такое измерение кошмаров? — наконец смогла спросить она.
Слишком много информации, слишком мало времени, чтобы всё усвоить. Но если ей дорога жизнь, ей придется учиться. И, судя по всему, быстро.
Я подошла к ней: — В мире существуют два измерения, полностью противоположных друг другу: одно — Свет, другое — Тень. Свет — это то, где мы сейчас, оно включает Землю, а также Подземное царство, Ад, Рай и даже Олимп, куда есть доступ только богам. Тень — это таинственное измерение, включающее кошмары и сны: очень опасное место, куда лучше не соваться. Эти два измерения должны оставаться раздельными, они ни в коем случае не должны соприкасаться. Когда кто-то попадает в измерение Тени, неизвестно, что с ним происходит — никто еще не смог об этом рассказать. Если Алу вмешивается в сны, а делает он это часто и жестоко, то в большинстве случаев жертва погибает.
Лицо гибридки всё еще выражало полное замешательство. — На сегодня с меня хватит, простите!
Она развернулась и быстро спустилась по лестнице, будто за ней гналась адская гончая; следом за ней отправился Рутенис — он явно был не в восторге, но суровый взгляд Меда заставил его подчиниться.
Эразм шутливо толкнул его плечом, и его веселый взгляд заставил меня улыбнуться. Он сильно влиял на мое настроение.
— Пойдем за ними, а то боюсь, Рут подвесит её за ноги к потолку, учитывая, как он «счастлив» за ней приглядывать, — пошутил брат, хотя, возможно, и не совсем.
Через несколько секунд они скрылись, пересмеиваясь, и я осталась наедине с мужем.
Снова.
— Ты в порядке? — Данталиан подошел ко мне.
— До твоего появления была в норме. Сейчас — не скажу того же, но держусь, — сыронизировала я.
Он прижал руку к сердцу, сжал губы в линию и начал пошатываться, будто его действительно ранили. — Это был удар по моему эго.
Затем он наклонился ко мне и указал на свои ярко-голубые глаза — необычного цвета и красоты. — Видишь слезы, которые не могут пролиться?
В голове мелькнул вопрос, и я задала его прежде, чем успела подумать, насколько он глупый. — Они такие голубые из-за силы Вепо?
— А ты как думаешь? Почему твои — зеленые и переливаются красным и коричневым? Из-за Игнис и Анемои, полагаю.
Я была измотана и лишена сил, но хотела узнать о нем побольше.
— Сколько тебе лет по демоническим меркам? — я прищурилась.
Он выглядел заинтригованным, казалось, мое любопытство ему даже льстит. — Думаю, мне скоро стукнет два столетия. Я уже перестал их считать.
Ни хрена себе «молодой», — прошептал мой внутренний голос.
— Подозреваю, у тебя-то еще молочные зубы не выпали, — парировал он.
— Мне тоже около века, плюс-минус, — прошипела я.
— Плюс-минус. Какая прелесть, нежный подросток.
Он начинал меня раздражать.
— На моей совести хотя бы нет лишней сотни лет жестокости. Каково это, любовь моя?
Настроение Данталиана изменилось. — Ты ничего не знаешь, Арья. Вообще ни черта, — резко ответил он.
Я скрестила руки на груди. — Слушай, все знают историю о жестоком принце-войне.
— Мы родом из Ада, а не из сказочного леса. Мы все становимся жестокими, когда понимаем, что финальный результат никогда не изменится. — Его взгляд потемнел, и та синева, которую я часто сравнивала с кристальными волнами, превратилась в океан, у которого не видно дна.
— И вообще, предрассудки мне глубоко до фонаря.
Я убрала влажные волосы с лица. — Послушай, у меня нет предрассудков, скорее — суждение. Ты уже сделал свой выбор, ты выбрал быть демоном, который творит жестокость.
— Ты действительно глупая, раз не понимаешь: у нас нет выбора. Жизнь, которой нас подвергают, — это вечность, где нас бросают волкам на съедение, и мы об этом не просили. — Он пригвоздил свой яростный взгляд к моему. — Если уж мне суждено быть проклятым, какой бы путь я ни выбрал, — мне жаль, я серьезно, — но я предпочитаю это проклятие заслужить.
Эта мысль зацепила меня, но я бы никогда не признала этого вслух.
— Бесполезно с тобой спорить, — отрезала я.
Я развернулась, решив уйти от него, но его пальцы впились в мое тонкое запястье и сжались на коже, дергая меня назад, чтобы я врезалась в его грудь.
— И последнее, — прошептал он хрипло.
Я решила оправдать необъяснимую реакцию своего тела тем фактом, что была полуголой и очень устала.
На его лице проступила капризная гримаса. — Что будем делать с этими слезами? — Он указал на глаз так же, как и раньше.
Он хотел поиграть с человеком, который это обожал.
Я сжала его бедра с той же силой, с какой он сжимал мое запястье, резким движением притиснув наши тела друг к другу. Полотенце на мне позволяло ему чувствовать почти все мои изгибы, и я бы соврала, если бы сказала, что никак не отреагировала на прикосновение его джинсов к моей голой коже.
Рукой я потянулась к его темным волосам, уложенным, но при этом мягким. Я с силой дернула за несколько прядей, чтобы притянуть его к себе, и увидела, как он наклонился вперед, сокращая разницу в росте. На его губах заиграла провокационная улыбка.
Я приблизилась к его уху и заговорила вполголоса. — Что касается меня, Данталиан, ты в своих слезах можешь хоть утопиться.
Его глаза метнулись ко мне — заинтригованные и, если это вообще возможно, еще более заинтригованные.
Я оставила его посреди коридора и с улыбкой ушла в свою комнату — улыбка определенно была навеяна его настроением, но в ней была и доля удовлетворения.
Только потому, что он был моим мужем, я вовсе не собиралась относиться к нему соответствующе; для меня он был не более чем незнакомцем. К тому же из-за того необъяснимого эффекта, который он оказывал на мое тело, было жизненно необходимо держать его подальше.
Это стало бы просто еще одной трещиной между нами. Большой проблемой.
Издалека я услышала его смех — нечто среднее между самодовольством и разочарованием.
— Не знаю, доводилось ли мне уже говорить тебе, что ты жестока, Арья, но я с удовольствием это повторю!
Я закрыла за собой дверь и замерла посреди комнаты, глядя в пустоту и кусая нижнюю губу.
Моя улыбка медленно угасла, а на лбу залегла складка.
Данталиан упомянул Анемои, но я обычно ни с кем не говорила о своей третьей силе — самой мощной и разрушительной.
Может, я всё-таки проговорилась при них?
Но я этого не помнила.
В семь утра следующего дня мы оказались в аэропорту Тихуаны, как и планировал Рутенис. Место назначения — Куала-Лумпур, Малайзия.
Мы погрузились в самолет после изнурительной очереди. Места выбирал Мед, и я надеялась, что мне не придется провести ближайшие часы, застряв рядом с мужем.
К счастью, я оказалась рядом с Эразмом и гибридкой, которая потребовала место у окна.
— Сколько продлится полет? — Химена вцепилась пальцами в мягкий подлокотник кресла; она выглядела напуганной. Я поправила солнцезащитные очки на носу, надеясь поспать.
— Тридцать восемь часов и пятьдесят пять минут, если считать пересадки. Прилетим завтра после обеда, — пробормотала я.
Я услышала, как она поперхнулась слюной. — Тридцать восемь часов?! Ты шутишь?
Рутенис, сидевший, к несчастью, прямо за ней, пнул её сиденье. — Да хватит ныть! Заткнись и поспи, черт возьми.
Она резко обернулась к нему. — Пошел к черту, Рутенис.
— Заканчивайте, ради всего святого! — Мед, сидевший рядом с другом, прикрикнул на них в изнеможении.
Эразм вмешался, и вспыхнула очередная перепалка.
Закатив глаза, Мед надел наушники, чтобы их не слышать, а я сползла в кресле. Я уже собиралась задремать, когда кто-то отвесил смачный пинок по моей спинке.
Я обернулась и увидела Данталиана, который делал вид, что читает. — Можешь не трахать мне мозг хотя бы в полете?
— И в чем тогда будет интерес? — ответил он с напускным безразличием.
Он облизнул палец, чтобы перевернуть страницу. Я сомневалась, что он читает всерьез, он не был похож на любителя книг. — Мне же нужно как-то скоротать эти часы.
— Ты правда хочешь, чтобы я поверила, будто ты умеешь читать? — поддела я его.
Он поднял взгляд от страницы и уставился на меня. — Верь или нет, мне плевать, любовь моя.
Он снова театрально облизнул палец. Я бросила взгляд на обложку и прочитала название.
«Дневники вампира» Лизы Джейн Смит.
Я прищурилась. — Серьезно?
Он снова изобразил полнейшую беспечность, не поднимая глаз. — Мне было интересно узнать причину, по которой ты так любишь некоего Деймона Сальваторе, что даже назвала в его честь своего мераки.
— И ты решил начать сагу только ради этого? — Я приоткрыла рот.
Он посмотрел на меня с невинным видом. — Я сделаю что угодно, чтобы разузнать, что ты от меня скрываешь.
Я снова устроилась поудобнее и на несколько минут погрузилась в свои мысли, но это длилось недолго: новый пинок заставил меня обернуться.
— Прекрати, или клянусь, я использую Игнис и сделаю тебе перманентную завивку, — прорычала я тихим тоном, чтобы не привлекать внимание пассажиров.
Я увидела, как он улыбается, переводя взгляд по напечатанным строчкам, так и не взглянув на меня. — Мне нравится поддерживать с тобой физический контакт, флечасо.
Я попыталась призвать всё терпение, которое только могли дать боги, и отвернулась обратно.
— Это будет долгий путь, — пробормотала я.

Глава 5

— Это была худшая поездка в моей жизни и, вероятно, во всех грядущих тоже!
Рутенис без всяких церемоний, как обычно, швырнул багаж в арендованную машину.
Гибридка в ответ на его фразу запричитала: — Надеюсь, ты шутишь! Это ты превратил мою поездку в настоящий ад.
— Вполне тебя понимаю. — Я испепелила взглядом Данталиана, который прошел мимо меня с таким видом, будто и не он изводил меня весь полет.
Мед, как всегда, разрядил обстановку: — Садитесь в машину, живо. Чем раньше мы покончим с этой историей, тем лучше для всех нас.
Я села сзади, рядом с Данталианом. Рутенис был за рулем, Мед — рядом с ним, точь-в-точь как в первый день; это навело меня на мысли о том, как много времени уже прошло. На самом деле — меньше недели, но для нас, или хотя бы для меня, это уже казалось вечностью.
Проскочив по шоссе и паре переулков, машина замерла. Квартал был не из лучших — явно притон для наркоторговцев, здания разваливались на глазах, но одно из них должно было привести нас к цели.
Данталиан продолжал нервно притопывать. Я прищурилась, пытаясь понять, в чем его проблема.
Почему ты нервничаешь? Почему так закрываешься?
Однако мне пришлось переключиться на Рутениса. — Сначала высадите нас?
Мед обернулся. — Да, нет смысла всем торчать здесь снаружи. Будем ждать вас в Академии.
Я вышла из машины вместе с Хименой и Данталианом.
— Будьте осторожны, если с вами что-то случится, я не прощу себе, — бросил Рутенис, высунувшись из окна.
Эразм отвесил ему подзатыльник, и они, как водится, начали препираться.
Мед со своей стороны вздохнул, как родитель, измученный выходками детей. — Идите, я с ними разберусь. Удачи, ребята.
Я попрощалась с ними легким кивком, но дождалась, пока машина скроется из виду, прежде чем обратиться к мужу.
— Да что, черт возьми, с тобой не так? — спросила я.
Данталиан пожал плечами. — Просто беспокоюсь, что мои подозрения подтвердятся, — сказал он.
— Какие подозрения?
Я перешла дорогу, направляясь к нужному зданию — тому самому, что скрывало от человеческих глаз лифт на «нижний этаж», где Астарот и другие высокопоставленные демоны принимали визитеров.
Снаружи оно выглядело вполне обычным: высокое здание матового черного цвета, но тщательно прорисованное граффити было тем самым знаком, по которому адские создания узнавали дорогу домой: огромный змей, похожий на морское чудовище, лазурно-белый, покрытый чешуей и когтями, обвивал стены. Хвост тянулся вдоль винтовой лестницы снаружи, создавая пугающий оптический эффект.
Для людей — великолепный мурал для фото, для нас, демонов — призыв.
Данталиан вздохнул, как приговоренный к эшафоту. — Что это лишь начало долгого и опасного пути, который всё равно приведет к куче проблем. А это значит — больше лжи, больше выходов «в свет» для гибридки и…
— Мне правда трудно поверить, что такой, как ты, может чувствовать страх, уж прости. Не думаю, что это первое трудное задание, которое тебе поручили, — перебила я его, глядя скептически.
— Я не за себя боюсь.
Теперь я была в полном замешательстве.
— Тебе это покажется херней, сказанной кем-то вроде меня, я уверен, но невинные смерти мне не по душе, это не мой профиль. Я не хочу подставлять всех вас ради незнакомки. Ничего против Химены не имею, но стоит ли оно того? Стоит ли оно всех рисков, на которые мы пойдем?
Я прищурилась, лишь отчасти веря в это признание. Было что-то, в чем он не был до конца искренен, я чувствовала это кожей. — Мы приняли договор, Данталиан, и пути назад нет. Наша цель — защитить её ценой жизни, но мы не сможем этого сделать, если сами не будем знать, кто она. Мы должны выяснить её силы, сильные и слабые стороны.
Он задумался, но избегал моего взгляда. — Ты права, идем.
Мне часто случалось замечать тень вины в его голубых глазах, тщательно скрытую под слоем вечной отстраненности.
Казалось, большую часть времени он винит себя в чем-то — в чем-то, о чем я, очевидно, не знала. И в определенные моменты это казалось единственной эмоцией, которая по-настоящему его задевала, неизбежно влияя на его настоящее и заставляя отступать из страха перед будущим.
Возможно, он был не так уж неправ: мы не так уж сильно различались.
Я последовала за ними внутрь здания, пропустив Данталиана первым, а Химену — сразу за ним; мы поднимались по той самой винтовой лестнице, которую видели снаружи. Я погрузилась в свои мысли, опустив голову. Химена, должно быть, так же ушла в себя, потому что до сих пор не проронила ни слова.
Данталиан тем временем замурлыкал под нос какую-то мелодию, будто мы и не в Ад направлялись.
Его глубокий голос зазвучал в могильной, почти священной тишине этого места, и мой муж начал отбивать ритм ногой по полу. Я мгновенно узнала песню, она была одной из моих любимых.
— Тебе кажется, сейчас самое время напевать «Free Fallin’» Джона Майера?
— Для «Free Fallin’» всегда самое время! — Он посмотрел на меня через плечо.
Я поспешно обогнала его и открыла дверь раньше него — его галантные жесты выбивали меня из колеи. Пожалуй, в нем не было ничего, что не выбивало бы меня из колеи.
— Не сомневаюсь, — пробормотала я.
Внутри этого заброшенного, почти разваливающегося места не было ничего, кроме знаменитого металлического лифта. Несмотря ни на что, он был невероятно чистым и выглядел современно.
Я нажала на единственную цифровую кнопку вызова — красную стрелку, направленную вниз.
Он тем временем продолжал тихо напевать и, словно этого было мало, снова начал раздражающе притопывать в такт. И всё же то, как он пел, нравилось мне слишком сильно, чтобы я заставила его замолчать.
У него был красивый голос, низкий и глубокий, он действовал на мои натянутые нервы как бальзам.
Отчего я возненавидела его еще больше.
Тень провокационной улыбки изогнула его губы. Затем он опустил взгляд, покачав головой, будто в его уме из ниоткуда родилась забавная мысль.
Я не смогла удержаться и последовала за ним в этот редкий момент близости. Мой голос звучал мягче, но выше, чем его.
Я присоединилась к нему, напевая кусочек песни.
Его глаза резко вскинулись, а губы расплылись в улыбке.
Мы смотрели друг на друга короткий миг, который показался мне вечностью — пожалуй, так пристально мы еще ни на кого не смотрели прежде.
Словно мы впервые не просто посмотрели друг на друга, но и увидели.
Краем глаза я заметила мимолетное движение на губах Химены: она улыбалась. — У вас обоих очень красивые голоса. Они идеально сочетаются друг с другом.
Момент был испорчен механическим шумом медленно открывающихся дверей.
Я шагнула вперед и вошла в лифт, гадая, не из-за присутствия ли Данталиана он кажется меньше, чем я помнила. Затем снова нажала единственную кнопку.
Спустя мгновение двери распахнулись, впуская палящий жар Ада, который мгновенно осел на коже, становясь невыносимым.
Перед нами тянулся длинный коридор, стены и пол которого были обиты красным бархатом — казалось, он впитывал нашу положительную энергию, заменяя её гневом и негативом. У всех дверей вдоль коридора были ручки из чистого золота, невероятно блестящие и без единой царапины.
Чуть дальше лифта висела панель из того же материала, на которой были указаны имена и титулы высокопоставленных демонов, занимавших эти кабинеты.
У Химены вырвался удивленный вздох.
Я впервые поискала глазами имя, отличное от имени моего отца, и, найдя его, указала на него ногтем, чтобы показать двум моим спутникам.
АСТАРОТ, ПРИНЦ АДА, ГЛАВА НЕЧИСТЫХ ДУХОВ, ВОЗМУТИТЕЛЕЙ ДУШ.
— Идем. — Теплое дыхание Данталиана коснулось моего уха.
Он пальцем коснулся кнопки рядом с именем Астарота, и свет над предпоследней дверью коридора мгновенно зажегся, указывая нам, где скрывается его кабинет.
Я дошла до двери, он — бок о бок со мной, Химена — следом; когда я взялась за ручку, то невольно обернулась к нему, словно проверяя, готов ли он.
Он кивнул и вошел за мной в темную комнату, закрыв за собой дверь.
Я попыталась приучить глаза к темноте, чтобы разглядеть хоть что-то, хотя бы малейшую деталь. Химена, должно быть, делала то же самое, крутя головой, потому что запах её тревоги достиг моих ноздрей быстрее, чем аромат мужа.
Я сделала глубокий вдох и ощутила в воздухе другой запах, резкий и едкий. Страх и ярость.
— Арья, ты здесь? Пожалуйста, скажи, что да. — Паника Химены была почти осязаемой.
В темноте я нащупала её руки и сжала в своих. — Я здесь, не бойся.
Одного не хватало. И его молчание не сулило ничего хорошего.
— Данталиан? — пробормотала я, но не получила ответа.
Проклятый дьявол и весь Ад в придачу!
— Данталиан?
Я попробовала повысить голос, хотя в гробовой тишине кабинета это всё равно прозвучало чуть громче шепота, но ответа так и не последовало.
Я уже начинала всерьез беспокоиться, когда резкий стук заставил меня вздрогнуть — будто какой-то предмет случайно упал на бархат, приглушивший звук. Моя спина одеревенела в непроизвольной защитной позе: одна рука нырнула под свободную майку, скрывавшую кинжалы и лезвия на поясе, а другая оттолкнула Химену мне за спину.
— Что это было?! — паника в её голосе усилилась.
— Понятия не имею. Держись ко мне как можно ближе, — прошептала я.
Я выхватила два кинжала, выставив один перед лицом, а другой за спиной, чтобы не задеть Химену, но отразить любую возможную атаку. Разворачиваясь на месте, я ударилась спиной о что-то твердое и лишь секунду спустя поняла, что это «что-то» дышит: это была чья-то грудь.
Я мгновенно обернулась для атаки, но за миг до того, как мой клинок познакомился бы с демоном передо мной, внезапно вспыхнул свет, и мои глаза встретились с ледяным, отстраненным взглядом. По какой-то странной причине мне было трудно отвести глаза. Мы были как два магнита, хотя, когда мы были рядом, я только и делала, что отталкивала его. Во взгляде Данталиана теперь сквозила беспощадная холодность, которую я редко видела у других; ни следа привычного насмешливого блеска, озорного огонька или лукавых улыбок. Теперь его брови были нахмурены, сдвинуты к переносице, на лбу залегли морщины, а челюсть была сжата так крепко, что ходили желваки. Я снова всмотрелась в его глаза и вовремя заметила в них нечто среднее между раскаянием и чувством вины; и всё же это было слишком близко к ярости.
Я потеряла контроль над своими силами, на этот раз невольно, не так, как с гибридкой. Это был вопрос мгновений, пара секунд — и вот я уже внутри его разума. В его воспоминаниях, если быть точнее.
Перед моим остекленевшим взором пронеслись сцены, где повсюду была кровь: на одежде, на стенах, даже на мостовой. Его глазами я увидела обугленный труп, похожий на ребенка, затем воспоминание резко сменилось, и я увидела, как он целует другую женщину, следом — яростное, искаженное лицо старой ведьмы, а затем Вепо.
Данталиан пытался взять его под контроль, но, казалось, не мог им командовать. За его спиной стоял Баал со скрещенными на груди руками; он смотрел на него с таким разочарованием, какого я никогда не видела на чьем-либо лице.
Внезапно Данталиан отпрянул, прерывая зрительный контакт и резко возвращая меня в реальность.
— Ребята, всё хорошо? — Неуверенный тон Химены дал мне понять: то, что сейчас произошло, поняли только мы с ним.
Шум ветра был неожиданным и внезапным, учитывая, что в комнате не было окон, и заставил меня тут же обернуться к присутствию, его создавшему.
Астарот, принц Ада, вошел в комнату.
Он улыбнулся нам, и мы склонились перед ним с почтением и преданностью. С ним шутки были плохи.
— Можете подняться, — произнес он глубоким голосом.
Он прошел за черный письменный стол и элегантно опустился в мягкое кожаное кресло. Его движения были настолько изящными, что это казалось пугающим; на его лице застыло вечное спокойствие, которое со временем воспринималось как худший вид ярости. Он жестом пригласил нас сесть в три кожаных кресла напротив него. После бесконечных секунд тишины, в течение которых Астарот внимательно нас разглядывал, на лице Данталиана появилась натянутая улыбка. — Скажи, когда закончишь рыться в наших душах, Астарот. У нас не вечность в запасе, — осмелился он.
Улыбка принца не дрогнула. — Я знаю, зачем вы здесь, как знаю и ответ, который вам дам.
Я с нетерпением ждала, когда он соизволит продолжить.
— Нет, — коротко бросил он.
Я перепроверила, правильно ли расслышала. Должно быть, я ослышалась. — Прости, что?
Он закинул ногу на ногу. — Я сказал «нет», Арья.
— Ты не можешь сказать нам «нет». — Данталиан стиснул зубы. — Нам нужно это знать.
Я положила руку ему на колено, чтобы унять его ярость. Его тело непроизвольно подалось вперед в угрожающей позе, а меньше всего на свете мы хотели бросать вызов принцу Ада. После краткого обмена взглядами он накрыл мою руку своей, ища контакта, который вернул бы его к реальности, и я не возражала. Лишь вздохнула, пытаясь сохранять спокойствие.
— Астарот, при всем уважении, думаю, ты не до конца понимаешь серьезность ситуации. Если все эти низшие демоны вышли на след дочери Азазеля, значит, кто-то предложил за это награду. Кто-то ищет её, и я уверена, что не с добрыми намерениями. Полагаю, грядет война.
Он подтвердил мою гипотезу.
— Тогда ты понимаешь, что нам нужно как можно больше информации, чтобы обучить её лучшим образом. И убедиться, что кто бы её ни искал, если он её найдет — он не сможет её одолеть. Нам нужно максимум помощи, если мы хотим довести это задание до конца, — попытался убедить его Данталиан.
Принц на секунду перевел взгляд на племянника, а затем снова посмотрел на меня.
— Единственное, что я могу вам сказать: тот, кто стоит во главе этой войны, включая сообщников, ищет силу большую, чем та, которой он уже обладает. Это единственная информация, которой я владею и которую могу вам дать. Что касается природы Химены, мне не дозволено раскрывать другие подробности, — он понизил голос, — но я могу сказать, где найти пути, которые приведут вас к ним.
Данталиан с силой сжал мою руку, стараясь сдержаться. — Значит, нам придется поиграть в охоту за сокровищами?
Принц бросил на него угрожающий взгляд. — Не злоупотребляй моим терпением. Твое скверное настроение меня не трогает, племянник.
— Это всё равно лучше, чем ничего, — пробормотала я, пытаясь убедить его.
Астарот склонил голову набок, и этим напомнил мне Данталиана. Тот тоже делал так очень часто. Он глубоко вздохнул и произнес лишь несколько слов: — Астарта, донас-де-фуэра, Колапеше.
— Это что, ребус? — Данталиан прищурился.
Астарота это, казалось, не заботило, он лишь повел массивными плечами. — Вам придется во всем разобраться самим, я не могу делать всё за вас. Отправляйтесь в Эриче и Мессину, там вы найдете начало пути.
— Я всё равно не понимаю, — сказал Данталиан, теряя терпение.
Астарот откинулся на спинку кресла с таким видом, будто разговор его измотал и он устал от нас двоих. — Это два города на Сицилии.
— В Италии, — добавила я раздраженно.
Это было на другом конце света, и я никогда там не бывала.
Данталиан запустил руку в волосы. — Но при чем тут Сицилия? Всё это похоже на зачин для анекдота.
Принц снова посмотрел на него исподлобья. — Там больше истории, связанной с нами, демонами, чем ты думаешь. Ты когда-нибудь слышал, что Эриче был одним из главных мест культа, посвященных Астарте, твоей матери? Настолько, что её прозвали «Венера Эрицина»?
Я вдруг почувствовала себя глупой, в памяти начали всплывать вещи, выученные бог знает когда. — И совсем недалеко от Мессины есть Мистретта, ам-аштарт... «город Астарты».
Он удовлетворенно улыбнулся мне, а затем с упреком посмотрел на племянника.
— Это твоя мать, ты должен знать такие вещи. Я и так сказал вам слишком много, теперь идите.
Я поднялась, стараясь получше запечатлеть в памяти всё, что он нам поведал, с надеждой, что это действительно поможет. И с осознанием того, что мой муж был прав: это лишь начало огромного моря бед. — Как мы справимся без твоей помощи?
— Я не смог бы помочь вам, даже если бы захотел, дорогая моя. Не отчаивайся, кто-нибудь сделает это вместо меня. — Он серьезно вскинул подбородок.
Это означало, что для него разговор окончен.
Химена неловко попрощалась с ним, последовав моему примеру и повторив те же жесты, что и раньше. Данталиан же пошел за мной, не проронив ни звука. Он не попрощался и не поклонился — он застыл, словно ледяная статуя.
Я открыла дверь и вышла в коридор, но он еще раз обернулся к принцу, который был ему дядей, плотью от плоти, и сейчас походил на него как никогда. — Ты хочешь сказать, что я должен просить помощи у матери? Даже зная всё, что она совершила, ты заставляешь меня нуждаться в ней.
Тот снова высокомерно вздернул подбородок. — Идите.
Однако в его взгляде промелькнула тень понимания. Мне показалось — почти сострадание.
Данталиан опустил глаза и больше ничего не добавил, заходя за мной в лифт.
В ту же секунду я ощутила в голове что-то чужое — присутствие, которое было мне совсем не знакомо и от которого по спине побежали ледяные мурашки, совсем не похожие на то тепло, что я чувствовала рядом с Данталианом. Кем бы он ни был, он воздвиг защитную стену так высоко, что изолировал нас двоих от всего мира.
Скоро увидимся, Арья.
Голос Астарота исчез так же быстро, как и появился, унося с собой холод, дрожь и ощущение чужого присутствия, но оставляя после себя чувство тревоги, которое больше меня не покидало.
За миг до того, как металлические двери лифта окончательно закрылись, я опустила взгляд в пол. Краем глаза я видела, как Данталиан повернулся ко мне.
— Что нам делать? — спросил он.
Я лишь вздохнула от усталости. — Понятия не имею.
— Главное — держаться вместе, — Химена попыталась разрядить обстановку.
Я посмотрела на неё и согласилась. — Мы против всего мира.
Это были последние мгновения спокойствия в нашей жизни; с этого момента мы еще долго не узнаем ни минуты покоя. Но мы об этом еще не знали.
Тревога, окутавшая меня, была словно тяжелая одежда в знойный день — она не желала оставлять меня в покое, и я буквально обливалась потом.
Я так глубоко ушла в свои мысли, что когда лифт открылся, возвращая нас в земной мир, заметила ламию перед собой только тогда, когда она бросилась на меня.
— Арья! — проревел Данталиан, едва успев шагнуть вперед, чтобы защитить меня. Не понадобилось.
Какая-то неведомая сила отшвырнула ламию на несколько метров прежде, чем та успела тронуть хоть волосок на моей голове. Тварь быстро вскочила, сначала вперившись взглядом в Химену, а затем переключившись на Данталиана, когда увидела, что он идет на неё.
Я машинально сунула руку под майку, чтобы быстро выхватить один из кинжалов, пока она не смотрела в мою сторону. Я вонзила лезвие наугад — куда-то между животом и ложбинкой груди, просто чтобы выиграть драгоценное время.
Омерзительное создание взвыло от боли и отшатнулось, попав прямо в когти Данталиана, который уже зашел ей за спину. Он с силой обхватил её за шею, обездвиживая, а я с миллиметровой точностью ударила в сердце, вымещая всё нервное напряжение на её теле.
Данталиан выпустил её, и труп рухнул на пол, чтобы затем исчезнуть в привычном облаке дыма. Я смотрела на оставшийся на земле пепел; грудь часто вздымалась, а остекленевшие глаза были устремлены в пустоту.
Ни разу в жизни я так не ослабляла бдительность.
— Это ты её отбросила? — Я уставилась на Химену, но та выглядела еще более потрясенной, чем я.
Она не ответила. Замерла на месте, глядя в никуда и переваривая всё, что случилось за последний час.
Впрочем, слова были не нужны, когда я встретилась взглядом с Данталианом: каким-то образом мы оба понимали, что это её рук дело.
Тем временем он одним широким шагом сократил расстояние между нами и взял меня за лицо. Его глаза впились в мои, что-то выискивая. — Ты в порядке?
Я почувствовала раздражение — возможно, потому, что мне было стыдно за то, что я подставила нас под удар. Было неловко признавать: если бы не он, я бы получила болезненный укус в плечо, а то и хуже.
— Я в порядке. Не нужно беспокоиться, я сама могу о себе позаботиться. — Я резко сбросила его руки со своих щек и отвернулась.
Я прошла мимо него, но всё же успела заметить, как выражение его лица сменилось со страха на досаду. — Не похоже было, что ситуация у тебя под контролем.
— Мне не нужна твоя помощь!
— Я тебе и не помогал.
— Ах, нет? — Я прищурилась. — И что же ты тогда делал?
— Я заботился о себе, Арья. Твоя боль — это и моя боль, и уверяю тебя, я давно перестал страдать из-за других, особенно из-за таких, как ты. — Он смерил меня своей привычной холодностью.
Из-за таких, как ты. Сколько раз я слышала эти омерзительные слова.
— Если не желал чувствовать мою боль, не стоило на мне жениться, — пробурчала я.
Оставшаяся часть пути до Академии прошла в абсолютном молчании. Мы шли через переулки, застроенные полуразрушенными домами, среди мрачных красок и тревожных звуков, но, по словам Данталиана, это был лучший короткий путь, чтобы не встретить лишних людей.
Его ноги в черных сапогах чеканили шаг, демонстрируя всему миру его ярость. Его напряженная поза и сжатые кулаки убеждали меня в том, что была и какая-то другая причина его раздражения, не имеющая ничего общего с нашей мелкой перепалкой.
Возможно, теперь, на трезвую голову, он обдумывал слова принца.
Несмотря на то что меня тоже бесила скверная ситуация, в которой мы оказались из-за гибридки (кем бы она ни была на самом деле), я не собиралась долго сокрушаться над тем, у чего нет решения. Оставалось только идти вперед и искать истину там, где нам указали.
У меня был долг, и я собиралась выплатить его как можно скорее, чтобы снова стать свободной.
У него-то выбор был, но он его профукал. И винить в этом он мог только себя.
Возможно, перебравшись в Италию, мы стряхнем демонов с хвоста, и проблем станет меньше. Никто не знал об этом внезапном перемещении, и то время, которое им понадобится, чтобы понять, куда мы направились, — это как раз то, что нам нужно: к моменту, когда нас раскроют, мы, вероятно, будем уже на пути в другое место.
Я всем сердцем надеялась, что всё пройдет хорошо.
Не легко, а именно хорошо.
— Пришли. — Данталиан посмотрел на меня с недоверием. — Ничего не делай и ничего не говори, я сам разберусь.
Он заслонил собой меня и Химену, не дав мне времени возразить, за что удостоился испепеляющего взгляда. Академия походила на средневековый замок с рыцарями в доспехах у внушительного входа. По бокам от темных деревянных ворот, отмечавших вход в заведение, стояли две статуи адских бестий.
Бестии походили на львов, только более поджарых и без шерсти, с жуткими черными крыльями на спине и огромными когтями, чтобы хватать добычу.
Их редко можно было встретить, потому что, согласно пророчеству, эти твари явятся лишь тогда, когда всё придет к концу — в момент Армагеддона, финальной битвы между добром и злом.
Вместе с бестиями должны были явиться и Эринии. Последних никто никогда не видел, их знали лишь те, кто правил Адом. Для многих, включая большинство демонов, они оставались легендой, которую никто не подтверждал и не опровергал. Согласно преданиям, у них были опасные змеи вместо волос, огромные черно-красные крылья без перьев, и часто их изображали с вилами и другим оружием в руках, которое они использовали, чтобы мстить за преступления между друзьями или родственниками.
Из массивных ворот вышли двое Гебуримов, чуть более мощных, чем мой муж, и с той же аурой заносчивости, что витала вокруг Рутениса. Вероятно, это были двое из многочисленных стражей, защищавших Академию от любых внешних атак.
Их взгляды скользнули по мне, задерживаясь на майке в районе груди. Я резко сжала кулаки, игнорируя жар на коже, который со временем становился лишь невыносимее.
Рука Данталиана легла мне на спину, и пламя отступило.
Один из двух демонов, с волосами, кончики которых были выкрашены в искусственный синий — вероятно, какими-то человеческими методами, о которых я часто слышала, — весело ухмыльнулся. Не знаю почему.
— Добро пожаловать, Дан, ты же знаешь. Ваши друзья вас ждут.
Я улыбнулась демону, который показался более вежливым. По какой-то причине они напомнили мне Рутениса и Меда в тот первый день, когда мы встретились в переулке Тихуаны — месте, которое в итоге изменило всё.
Приступ ностальгии сжал внутренности.
— Молор имне, — поприветствовала я их на демоническом. Это было что-то вроде пожелания удачи.
Данталиан лишь коротко кивнул. Вечный бука.
— Как там с гибридкой? Проблем не доставила? — спросил Рутенис, следом за которым появились Эразм и Мед. Я даже не заметила, как они подошли.
Данталиан улыбнулся. — Я бы сказал, она преподнесла нам сюрприз.
— Я бы предложила обсудить это в более приватном месте, — добавила я, фыркнув.
Данталиан подошел к стражникам, которые тем временем сопроводили нас внутрь Академии, и улыбнулся им. Но это была совсем другая улыбка, почти гипнотическая. Он стал похож на хищника, подкрадывающегося к хрупкой добыче.
— Вы нам очень помогли, теперь можете идти. Выйдя отсюда, вы забудете всё, что видели.
Лица двух демонов пугающе расслабились. Эмоции исчезли, радужки глаз стали безжизненными, пустыми и тусклыми. Они вели себя так, будто какая-то сила заставляла их делать то, что приказал его голос. Затем они развернулись и с тем же выражением лица исчезли в лабиринте комнат и коридоров замка.
Данталиан вернулся ко мне и поспешил объяснить произошедшее.
— Я уже говорил вам: я долго тренировался, развивая коэрчизионе. Я один из немногих ныне живущих демонов, способных полностью её контролировать — настолько, чтобы заставлять людей делать то, что я пожелаю. — Он перехватил мысли Эразма и тут же ответил: — Да, эта сила действует на всех, за исключением, конечно, самых могущественных. По крайней мере, я так думал. Когда я встретил Арью, я понял, что исключение существует, и она — моё исключение.
Он посмотрел на меня как-то необычно. Пристально. Искренне.
Я проигнорировала странное чувство в животе и пошла вперед быстрым шагом, сворачивая в один из коридоров.
Перестань так быстро идти, твоя задница слишком сильно двигается в этих джинсах.
Я не понимаю, с чего бы тебе должно быть до этого дело.
Мне есть дело, потому что я пытаюсь скрыть её от взглядов этих двоих сзади, а ты только всё усложняешь.
Пусть смотрят, красивые вещи нужно показывать.
Как пожелаешь.
Он поравнялся со мной, скрестив руки на груди и сохраняя раздраженное выражение лица.
Мы нашли большую пустую залу, обычно используемую для поединков. Все зашли внутрь, и я закрыла дверь за нашими спинами.
Гибридка опустилась на пол, подтянув колени к груди и уткнувшись в них лбом; её ссутулившаяся спина выражала печаль, почти вину.
— Надеюсь, вы узнали что-то полезное от Астарота.
Я обменялась с Данталианом понимающими взглядами, прежде чем заговорить.
— Он посоветовал нам отправиться к Астарте.
— Матери Данталиана? Зачем? — Мед выглядел растерянным.
— Он этого не объяснил, но сказал, что она нам поможет. На самом деле он не был особо многословен.
— И он не может просто, не знаю, позвонить ей? Блять, телефоны же существуют! — вспылила Химена.
Рутенис потер уставшее лицо рукой.
Эразм заговорил тихо, сохраняя спокойствие: — И куда же нам нужно ехать?
Данталиан ответил нервным тоном: — В Эриче, в одно из мест культа, существовавших в её честь. Это на Сицилии, остров в Италии. И я тебя поправлю: мы не «должны бы», а едем туда.
Гибридка, казалось, наконец пришла в себя. Рутенис тем временем горько и совсем не весело усмехнулся. — Ты с ума сошел, если думаешь, что я потащусь в Италию без доказательств того, что искомое действительно там.
— У принца нет причин лгать. Он дал нам три имени и два города, которые выведут нас на нужный путь.
Мед потер переносицу и закрыл глаза. Казалось, он на грани срыва. — Какие именно?
— Эриче, как я и сказала, и Мессина, оба на Сицилии. Еще он упомянул «Астарту», «донас-де-фуэра» и «Колапеше». — Я прикусила нижнюю губу от нахлынувшей тревоги.
На миг воцарилась абсолютная тишина, которую прервал смех Рутениса. Он посмотрел на нас как на умалишенных. Он был единственным, кто вел себя так по-детски, но я и не ждала ничего иного от придурка, который не знает, что такое уважение.
— Передайте принцу Ада, пусть идет снимать свою испанскую теленовеллу куда-нибудь подальше, где он не будет мешать нашей работе. Она и так сложная, нам не нужны его загадки.
На этот раз моё терпение окончательно лопнуло. Не знаю, было ли это результатом тяжелого дня, перепалок с Данталианом или абсурдности ситуации, но я сорвалась — и одновременно потеряла контроль над собой.
Ферментор.
Тяжелые деревянные двери распахнулись настежь с такой силой, что задрожали стены и стекла немногих окон. Внезапный холод сковал комнату, а своё тело… я почувствовала его почти чужим.
— Рутенис, думаю, ты еще не понял: ты не на футбольном матче, где тебе позволено выбирать, за какую команду играть. Мы отправимся все вместе, потому что не можем рисковать, оставляя Химену хотя бы без одного защитника. Впрочем, если ты не веришь во всё это, можешь валить с этого задания и искать себе другое. Уверяю тебя, мы справимся и без тебя. — Я впилась взглядом в его кобальтово-синие глаза, полыхающие яростью, но меня это мало заботило, потому что мои наверняка выглядели так же.
Я ждала, что он захочет отступиться, но этого не произошло.
На моих губах застыла фальшивая улыбка. — Хорошо. Вылетаем при первой возможности.
Рутенис стремительно вышел из залы, следом за ним поплелся смирившийся Мед.
— Что ты имела в виду, когда говорила, что Химена нас удивила? — спросил Эразм. Я на мгновение замялась, прежде чем рассказать о том, что случилось во время дуэли с ламией. Не то чтобы я не доверяла Рутенису и Меду — Азазель выбрал их для этого дела, потому что доверял им, но иногда они оба вели себя странно. Один был слишком резким и агрессивным, другой — чересчур мягким и покладистым. Оба могли стать большой проблемой, а их у нас и так хватало.
Данталиану я доверяла, по крайней мере, в том, что касалось этого задания. Он связал свою жизнь с моей, моя боль была его болью, и это не изменится, пока один из нас не умрет. Демон мести выбрал его одним из двух наставников для своей дочери; он был внуком Астарота и сыном Астарты. Я никогда не смогла бы в нем усомниться.
Сам Азазель предупредил нас, чтобы мы не доверяли никому, кроме нас двоих, и мой вечный страх быть преданной, страх довериться кому-то — что само по себе случалось редко — и остаться разочарованной, полностью рассеялся.
У него был странный способ вести дела, да, порой его поведение было необъяснимым, но каким-то образом я чувствовала себя спокойнее.
Я могла доверять Данталиану.
Мне нужно было только умудриться не влюбиться.
Эразм вырвал меня из мыслей: — Арья, что произошло?
Я посмотрела на гибридку и спросила: — Ты сделала это осознанно?
— Нет, я не хотела! Я не знаю! Мне просто было страшно.
Химена принялась мерить комнату шагами. — Возможно ли, что это я использовала телекинез так же, как ты? — спросила она с нотками паники в голосе.
Я попыталась обдумать это, но была в изнеможении: этот день, казалось, никогда не закончится.
— Не знаю, я никогда не видела никого с силой, подобной моей, кроме…
Я уставилась в пол остекленевшим взглядом, теряясь в мыслях, которые отказывалась даже допускать. Дыхание перехватило.
Это было невозможно.
Азазель был не из тех, кто прыгнет в постель к такому существу. Демоны их ненавидели, они были заклятыми врагами испокон веков.
— Арья? — позвал Данталиан, слегка встряхнув меня, чтобы вывести из транса.
Я не ответила, и тогда он встал прямо перед моим лицом, почти полностью закрыв обзор своим массивным, внушительным телом. — Арья, черт возьми!
Я подняла на него взгляд; он смотрел на меня так, будто у меня выросла третья голова.
— Только у ведьм есть сила, похожая на мою, но у них она работает совсем иначе. Я должна призывать её и, неизбежно, я должна захотеть её применить: Ферментор не сдвинется без моей команды. У ведьм же сила действует автономно — чтобы их защитить, — пробормотала я.
Данталиан не был так удивлен, как я ожидала. — Странно думать, что её отец мог переспать с ведьмой, но кто может это отрицать? Я уже ничему не удивляюсь.
Глаза гибридки наполнились ужасом. — Есть риск, что я могу быть ведьмой?
Я раздраженно выругалась сквозь зубы. Меня выводила из себя не она, а ситуация, в которую нас втравил её отец. Если демон мести знал обо всём этом и даже не заикнулся, я придушу его собственными руками.
Данталиан сурово посмотрел на неё. — Химена, когда речь заходит об Аде, возможно всё.

Глава 6

За вторым отъездом последовало второе утомительное и долгое путешествие.
На мою беду, я оказалась между Рутенисом и Данталианом, которые только и делали, что донимали меня своими тычками локтями и перепалками, в которые косвенно втягивали и меня.
В какой-то момент я даже подумала, что они сговорились, чтобы меня позлить.
— Ты злишься, флечасо?
Певучий голос мужа достиг моих ушей, пока мы быстрым шагом пересекали аэропорт Палермо.
К счастью, он воспользовался своей силой против охраны на досмотре, и никто не заметил двойного дна в наших чемоданах, а главное — того, что в них было и почему они такие тяжелые. Иногда этот парень всё же бывал полезен.
Я одарила его презрительной улыбкой. — Я бы не сказала «злюсь», скорее «раздражена твоим присутствием».
Увидев его насмешливую ухмылку, я не успела понять его намерений. Он застал меня врасплох, заставив отступить, пока я не прижалась спиной к стене, и уперся руками по бокам от моей головы.
— Ты мне хотя бы улыбаешься, это уже что-то. Впрочем, это единственное, что имеет значение.
— Сбавь обороты, я улыбаюсь вовсе не тебе.
— Нет? — Он коснулся моего бока кончиками пальцев, того самого участка голой кожи между облегающим топом и джинсовыми шортами. Дрожь удовольствия разошлась от места касания, но, как истинная гордячка, я продемонстрировала полное равнодушие.
— Нет, дорогой. Одного твоего имени достаточно, чтобы улыбка сползла с моего лица.
Он облизнул нижнюю губу с многозначительным выражением лица, которое затем спрятал в изгибе моей шеи. Я почувствовала, как он вдыхает мой запах, будто он необходим ему для выживания, будто мой аромат был кислородом, которого ему не хватало всю жизнь.
Будто он мог дышать только так — со мной.
— И всё же мои пальцы творят магию, стоит им лишь коснуться твоей кожи. Это то, что сообщает мне твой запах: в нем есть интересная нотка острого перца.
Я уперлась руками в его грудь и оттолкнула от себя. Я его просто не выносила.
— Сдай его в ремонт, похоже, твой нос растерял свои базовые навыки.
Я снова зашагала к стеклянным дверям, а когда вышла наружу, удушливая сицилийская жара прилипла к коже, словно нежеланная ласка. Я завязала волосы в небрежный пучок, лишь бы на мне ничего не лежало, кроме одежды, разумеется, и проигнорировала провокационную улыбку демона, за которого вышла замуж, когда он проходил мимо.
Я последовала за ним к черному внедорожнику, который мы арендовали для нашего — как мы надеялись — недолгого пребывания в Италии. К нашему счастью, Мед позаботился о каждой мелочи; никто не смог бы организовать наши перемещения лучше него.
Рутенис остановился слева от меня. Руки на бедрах, на глазах — черные солнцезащитные очки. Точь-в-точь как мои: мы купили их вместе в аэропорту, и этот факт меня чертовски радовал.
— Хотелось бы сказать: «Добро пожаловать в Палермо»... но это не отпуск, — иронично заметил он.
— Это станет на него похоже, когда мы пройдемся по центру города и пойдем есть жареную рыбу. Я читал на одном сайте о местных блюдах, которые не намерен пропускать! — Эразм облизнулся в предвскушении.
В ответ я лишь устало вздохнула.
Стоило мне ступить на остров, как я ощутила странное чувство в желудке — так бывает, когда проживаешь момент, который в корне тебя изменит, но ты еще об этом не догадываешься. Будто то мгновение, когда ты прибываешь в место, которому принадлежишь, и всё в твоей голове наконец замолкает.
Палермо, столица Сицилии. Город, полный ярких красок и солнца, с необычным вечным запахом морской соли, смешанным с шумом людской болтовни; город, переполненный историей и культурой на каждом шагу, вкусной едой и людьми, которые сразу показались очень простыми в общении, хоть мы и были иностранцами.
Вилла, которую мы сняли, находилась в сельской местности, откуда было очень легко добраться до двух других городов, о которых говорил принц.
По привычке Рутенис вел машину до самой виллы, окруженной ухоженным садом и двором, достаточно большим, чтобы вместить два или три автомобиля.
Стены были выкрашены в светлый цвет, с каменными вставками, на которых выделялись наружные лестницы из темного дерева, ведущие, судя по всему, на террасу.
Интерьер был обставлен в прелестном стиле — деревенском, но элегантном и очень уютном. Мы потратили время на осмотр виллы, будучи приятно удивлены угощением, которое хозяин дома оставил на большом обеденном столе: он был заставлен местными продуктами, от которых у нас сразу потекли слюнки.
— Хотите увидеть гвоздь программы? — Мед потер ладони и проводил нас вглубь сада к чудесной арке из розовых растений и цветов, отмечавшей вход в вымощенную зону.
Голос Эразма наполнился благодарностью, смешанной с восторгом. — Я так и знал, что ты выберешь виллу с бассейном. Обожаю тебя!
Я улыбнулась ему, с вожделением глядя на большой овальный бассейн. Я надеялась, что смогу выкроить хоть немного свободного времени, хотя и не была уверена, что наша миссия это позволит.
— При желании это могло бы даже превратиться в отпуск, — сказал Данталиан, присаживаясь на корточки, чтобы коснуться воды кончиками пальцев. А затем начал брызгать в меня, совершенно игнорируя мои угрожающие взгляды.
— Ну да, если бы только не ты, — прошипела я, отходя от края.
Он склонил голову набок, и солнце ударило ему в глаза, заставив прищуриться, чтобы посмотреть на меня. Многозначительная улыбка изогнула его губы. — Я — лучшая часть любого отпуска, флечасо.
— Отложим признания в любви на потом? — весело прервал нас Рутенис. — Я голоден, не знаю как вы, а я пойду приготовлю что-нибудь перекусить. Кто хочет — за мной.
Мед и Химена оживленно заговорили и направились к дому, а следом за ними и Эразм.
Я повернулась к Данталиану. Он стоял ко мне спиной, всё еще сидя на корточках и глядя на прозрачную воду бассейна, касаясь её кончиками пальцев. У меня сложилось впечатление, что в этот момент он был в мире с самим собой, без лишних мыслей в голове, играя с стихией, с которой, вероятно, чувствовал связь.
Я снова услышала в голове его голос, такой вкрадчивый и раздражающий.
И всё же мои пальцы творят магию, стоит им лишь коснуться твоей кожи.
Я никак не могла сдержать ухмылку, появившуюся на моих губах, подпитываемую решением совершить изысканную месть.
Я подокралась сзади и уперлась руками в его спину, чтобы столкнуть в воду.
Его массивное тело потеряло равновесие, руки бесполезно попытались его вернуть, качнувшись назад, и мгновение спустя вода брызнула мне в лицо — Данталиан против воли оказался в бассейне.
К сожалению, он тут же вынырнул на поверхность. Белая футболка с коротким рукавом прилипла к его груди, став почти прозрачной и подчеркивая каждый его мускул. Маленькие капли стекали с его шеи, падая на насквозь промокшую ткань. Его темные ресницы блестели от воды, а прищуренные яростные глаза идеально дополняли ауру чувственности, которую он излучал. Я ощутила жар внизу живота, глядя в его настоящие глаза — будто до этого момента у меня не было возможности увидеть его настоящего. Его глаза сменили ярко-голубой цвет, который даровал Вепо, на свой естественный оттенок — светлый и золотистый, словно расплавленное золото.
— Я сегодня всё утро потратил на идеальную укладку, — процедил он сквозь зубы.
Я не смогла сдержать громкого смеха.
Я посмотрела на него сверху вниз и присела на корточки. — Ты не представляешь, как мне жаль, честно. А теперь пока, сейчас мой приоритет — обед. — Я собралась уходить.
— После всех этих часов пути, я уверен, тебе нужно кое-что другое перед едой.
Я прищурилась. — И что же?
Он невинно посмотрел на меня из-под темных влажных ресниц, и, к несчастью, я слишком долго соображала, чтобы отпрянуть. Его рука вцепилась в мою лодыжку, и это был конец. — Помыться!
Что-то ледяное и мокрое обвилось вокруг моего тела как раз перед тем, как я вошла в воду. Каким-то образом — не знаю как — я узнала Вепо. Он начал сжиматься вокруг меня всё сильнее, насильно заставляя оставаться на дне бассейна. Вокруг воцарилась абсолютная тишина, мой слух был приглушен водой, и я видела лишь прозрачную синеву бассейна сквозь лучи солнца, проникающие снаружи. Я видела ноги Данталиана в черных джинсах, медленно и спокойно двигающиеся, чтобы удержаться на плаву, в то время как его проклятая сила и не думала меня отпускать.
Когда легкие начало жечь в поисках кислорода, мне надоело играть.
Я с трудом, но сумела высвободить руку — ровно настолько, чтобы коснуться кончиками пальцев дельфина у себя на животе, пытаясь пробудить его в отсутствие голоса.
Зевс.
Мераки вспыхнул, как неоновая лампа, и мои легкие мгновенно освободились, будто кто-то разбил стекло в комнате и вода просто вытекла. Реальная рука из плоти и крови сжала моё предплечье мертвой хваткой. Мои глаза резко распахнулись. Я увидела, как Вепо отступает и впитывается обратно, сливаясь с водой и полностью исчезая, прежде чем меня вытащили на поверхность.
— Понравилось представленьице? Можем повторить, когда захочешь.
Я провела рукой по лицу, смахивая остатки капель и убирая пряди волос. — Понравилось?! Какого черта тебе в голову взбрело, Данталиан?!
— Я думал, тебе пора помыться. Моя ошибка.
Я резко сбросила его руку и приблизила своё лицо к его. Я была в ярости. — Знаешь, в чем ты нуждаешься, Данталиан Золотас?
Его глаза вспыхнули, когда он впервые услышал от меня своё полное имя — по крайней мере то, к которому он больше всего привык, часто живя в человеческом мире.
С улыбкой он еще сильнее сократил расстояние между нашими лицами.
— Просвети меня, Арья Бурас.
Его взгляд пригвоздил меня к месту, и, несмотря на всё раздражение, я не могла не подумать о том, как он чертовски хорош в этот момент. Естественный, настоящий, с весёлыми глазами, многозначительной ухмылкой и волосами, потемневшими от воды.
— Тебе нужен кто-то, кто преподаст тебе урок. И я с радостью буду первой!
Я сжала кулак, следя за тем, чтобы большой палец оставался снаружи, иначе сломаю, и развернула корпус так, чтобы сила удара шла от спины, а не только от руки. Я заехала по носу самому омерзительному демону из всех, кого знала, и который, к несчастью, пару недель назад стал моим мужем.
Кость издала очень неприятный хруст при контакте с моими костяшками в момент перелома. Его голова тут же откинулась назад, руки взметнулись к носу в тщетной попытке унять внезапную боль, которую я ему причинила — и которую начала ощущать сама, но оно того стоило. Он принялся грязно ругаться.
— Bovis stercus! (Бычье дерьмо!)
В его взгляде зажегся иной свет, дыхание стало тяжелым. Вид его носа, из которого сочилась алая кровь, капая на всё еще промокшую и прилипшую к груди майку, доставил мне исключительное удовольствие.
— Stercorem pro cerebro habeas! (У тебя дерьмо вместо мозгов!)
Я зло зыркнула на него. — Сказал тот, кто чуть не утопил меня! Deficientis! (Недоумок!)
— Perite! (Сгинь!)
Он послал меня куда подальше, продолжая зажимать нос, чтобы не текла кровь, хотя бассейн уже был слегка подпорчен. Он ловко поплыл к мраморным ступеням.
Чтобы не идти его дорогой — гордость не позволяла, — я уперлась руками в бортик и выпрыгнула из воды вдвое изящнее него. Я решительным шагом направилась к дому, чтобы больше не иметь с ним дела.
— Hircus (Козёл), — пробормотала я под нос, продолжая яростно вытаптывать газон.
Издалека донесся его рык: — Что ты сказала?!
Я даже не обернулась, на ходу в грубой форме предлагая ему поцеловать меня в задницу.
— Potes meos suaviari clunes! (Можешь поцеловать меня в зад!)
— С удовольствием! — По его тону я поняла, что он вовсю улыбается, и мне не нужно было обернуться, чтобы это проверить. «Омерзительный» — самое подходящее для него слово.
Я вошла в дом и тут же переоделась в сухое, прежде чем присоединиться к остальным, удобно расположившимся на мягком диване. Они пялились в телевизор и даже не взглянули на меня — к моему счастью, по крайней мере.
— Что смотрите? — Я присела на подлокотник, откашлявшись.
— Заставляем Рута смотреть «Люцифера» на Netflix. Культурно просвещаем.
— Он вообще не в курсе современных штук! Интересно, где он жил до этого момента — может, в пещере с дубиной и в юбках из шкуры мамонта? — рассмеялась Химена.
Рутенис прошипел что-то так тихо, что она наверняка не услышала, зато услышала я.
— Гнил в Аду до того самого мига, как твой папаша всучил мне это задание, — проворчал он.
В его словах была ярость и обида, но также и крупица боли. Его история была одной из тех, что интересовали меня больше всего, вызывая желание задавать неудобные вопросы.
За его грубым поведением определенно скрывалось нечто большее — веская причина, по которой он позволил худшей части себя взять верх.
Он никогда не говорил о родителях или о том, как стал Гебуримом.
Он вообще не упоминал ничего из своей жизни до того дерьма, в которое нас втянул демон мести.
Он не говорил, заставили ли его, есть ли у него босс или долг, который нужно выплатить.
Только сейчас я осознала, что оба этих демона никогда не рассказывали о себе.
— Что у нас на еду? — я сменила тему, чтобы помочь Рутенису.
Пусть я его и не выносила, но толика эмпатии во мне оставалась.
Я увидела, как черты лица Меда разгладились, а его тонкое лицо озарилось весельем. — Хлеб с панелле и крокке — не знаю, из чего они, но это чертовски вкусно. И что-то вроде пиццы с соусом, анчоусами, луком и сыром качокавалло; говорят, называется «сфинчоне». Остальное увидишь сама — угощайся, — закончил он, указывая на стол.
Я невольно улыбнулась, заразившись его ощутимым восторгом.
— Чувствую, эта поездка будет незабываемой, — Химена кивнула самой себе.
— Хотелось бы мне думать так же, но не думаю, что нам с Данталианом удастся ею насладиться.
— Это еще почему?
— Пока вы будете наслаждаться всем, что может предложить Сицилия, мы продолжим работать. Мы здесь не в отпуске, нам нужно узнать больше о твоей природе, а если мы будем перемещаться все вместе, это нас только замедлит.
Она принялась грызть и без того замученную кутикулу. — Мне жаль, что я принесла столько хаоса в вашу жизнь.
— Это не твоя вина.
Я наблюдала, как Рутенис выхватил пиво из холодильника, который мы забили меньше получаса назад, будто это могло стать решением всех его проблем. Он даже вкуса не чувствовал, я гадала, что он в этом находит. И главное — зачем он это делает.
Он снова рухнул на диван и зубами сорвал пробку. В этот самый момент к нам присоединился Данталиан.
— Какого дьявола у вас обоих мокрые волосы?! Вы же, блять, всё на диван накапаете! — рявкнул Рутенис, отмахиваясь от меня рукой.
Я бросила испепеляющий взгляд на Данталиана, который с забавным видом наблюдал за мной, и встала.
— Спроси его и его дебильное желание поиграть.
Его глаза сверкнули. — Мне просто захотелось показать ей, какая холодная в бассейне вода.
— И поэтому ты затащил её с собой? — Мед озадаченно посмотрел на него.
— Если быть точным, это Вепо с ней забавлялся.
Взгляд Эразма скользнул к моему пупку, а именно к Зевсу. — Поэтому он до сих пор так светится? Ты звала его на помощь?
— Естественно! — я в отчаянии всплеснула руками. — Я чуть не утонула!
Лицо Эразма превратилось в угрожающую маску. Его глаза были отстраненными, лишенными привычного веселья, когда он в пару широких шагов подошел к Данталиану.
— Мне плевать, что вы там играете и развлекаетесь, но следи за тем, что делаешь.
Затем он обратился ко всем. — Я хочу, чтобы одна вещь была предельно ясна: я могу шутить со всеми, без исключения, но я также присматриваю за всеми, без исключения. Если кто-то из вас тронет хотя бы волос на голове Арьи — он дорого за это заплатит.
Руки Данталиана сжались в кулаки. — С чего бы мне пытаться причинить ей боль? Она моя жена, я чувствую ту же боль на своей шкуре.
Против воли я согласилась с его словами. Он перегнул палку с этой шуткой, но он был одним из двух людей, на которых я могла положиться в этом плане.
Больше никто не проронил ни слова, каждый погрузился в свои мысли. Тишина сменилась оживленным разговором только когда мы вернулись к поеданию местных деликатесов, которые приготовил хозяин виллы. В конце концов Рутенис первым откинулся на спинку дивана. Он положил руки на живот с видом человека, который вот-вот лопнет, хотя его живот был таким же плоским, как и раньше. Растрепанные черные волосы касались бровей и спадали на лоб «шторками». Я заметила, что он укладывает их так же, как Данталиан. — Слава метаболизму нечеловеческих существ, иначе мне пришлось бы катиться домой по дороге.
Данталиан потянулся с усмешкой на губах. Он вскинул руки над головой, и его мышцы напрягся. Следуя примеру Рутениса, он ел с голым торсом, но если тело Гебурима меня не отвлекало, то о муже я такого сказать не могла. С тех пор как я увидела, как он стягивает майку через голову, я не могла оторвать взгляд от четкой линии, подчеркивавшей его бедра.
— Нам пора. Мать нас ждет, — выдохнул он измученно.
Я вертела в руках столовый прибор. — Мы не можем пойти завтра?
— Приходится напоминать тебе, что помимо того, что она моя мать, она еще и богиня. Мало того, что я её единственный сын, я должен предупредить её заранее, прежде чем завалиться к ней. Её дела, судя по всему, всегда важнее меня. — Он уставился на стол с яростью и обидой.
— Мы могли бы провести сеанс.
— Не хочу рисковать, что Зевс нас услышит.
Я фыркнула. — Будто верховный бог и так не знает обо всём на свете.
Гибридка привлекла мое внимание, откашлявшись. — Сеанс?
— Есть два способа встретить демона или божество: встретиться с ним физически там, где он принимает — и лишь немногие владеют этой информацией — или установить связь и совершить путешествие в подсознании с помощью особых ритуалов и формул, которые меняются в зависимости от призываемого демона или бога. Но это дано не всем: гибриды, например, лишены этой способности, и именно поэтому, Химена, чтобы отвезти тебя к Астароту, нам пришлось лететь аж в Малайзию.
Она прикусила нижнюю губу. — Это касается и моего отца?
Я кивнула и, чувствуя вину, продолжила: — Нам необходимо соблюдать иерархию, даже если речь идет о наших родителях. У демонов слишком много детей, чтобы относиться к каждому по-особенному, хотя небольшие предпочтения… иногда случаются.
Химена не ответила. Она просто взяла свою тарелку и под каким-то предлогом скрылась на кухне.
Мед последовал за ней мгновением позже.
Для тех, кто родился в нашей среде, в этом не было ничего сложного для принятия; порой нам даже трудно заметить, насколько странными кажутся такие отношения в глазах людей.
Если ты растешь с пустотой внутри, сложно даже представить, что она есть не у всех, что кто-то живет другой жизнью.
И когда ты спрашиваешь себя, почему тебе не выпала та же удача, ответа нет.
Это просто случается.
Это просто нужно принять. Возможно, сила заключается в том, чтобы привыкнуть к вещам, которые мы не можем изменить.

Глава 7

Я благодарила любое божество, что помогло мне в нелегком решении, какую пару обуви надеть. В итоге я остановилась на обычных кроссовках, лишь догадываясь, какая тропа нас ждет, и это был лучший выбор.
Если бы я надела каблуки, мне пришлось бы идти босиком весь путь, учитывая расколотый и разбитый бетон той ужасной дороги, что вела нас к горе Эриче, где ждали руины Замка Венеры. Или, вернее, того, что в древности было известно как храм Венеры Эрицины — Астарты, которая когда-то жила там постоянно.
С тех пор как храм пришел в запустение, богиня возвращалась туда редко — с тяжелым, разбитым сердцем глядя на то, что осталось от её былой империи. Она предпочла остаться на Олимпе рядом с другими божествами, и из-за этого была вынуждена почти полностью прервать контакты со своим братом-близнецом Астаротом, принцем Ада.
Они принадлежали к двум разным мирам, хоть и были близнецами. Она унаследовала природу матери — неизвестной богини, а он — отца, ужасного адского демона, чье имя решались произнести немногие и чья личность не была точно установлена. Кое-кто даже поговаривал, что это сам Сатана, но подтверждений тому не было.
Данталиан же не унаследовал от матери ничего. Его природа была чисто демонической, он, без сомнения, был сыном Баала.
— Ты молчалива. — Мой муж сохранял ровное дыхание, несмотря на крутую лестницу, по которой мы поднимались. Кто знает, сколько тренировок он прошел за свою жизнь. — Что тебя гложет, флечасо?
Я ненавидела это прозвище.
Я прибавила шагу и обошла его. — Я как-то упустила момент, когда это стало твоим делом.
— Ладно, забудь. — Его насмешливый тон выбесил меня еще сильнее.
Я снова начала игнорировать его присутствие, как и саму причину, по которой я оказалась в городе, где никогда не бывала, в стране, которую почти не знала, и в поездке, которой хотела бы наслаждаться, вместо того чтобы тащиться на встречу с богиней — а по совместительству матерью моего мужа — в замок, превратившийся в руины бог знает когда.
Не говоря уже о том, что я вышла замуж за незнакомца из-за задания, от которого не могла отказаться, не рискнув собственной жизнью.
Именно поэтому в глубине моей души жила слабая надежда, что эта пытка никогда не закончится. Ведь я прекрасно знала: если всё закончится раньше, то это станет концом и для меня.
Я вздохнула, придавленная невидимым грузом на плечах.
Бывали дни, когда жизненный валун становился тяжелее, удушливее. Не по какой-то конкретной причине, а потому что порой так долго игнорируешь собственные проблемы, стараясь не придавать значения негативному опыту, что потом чувствуешь их тяжесть всю разом, одним махом.
Лучше было бы найти верный баланс между «чувствовать слишком много» и «не чувствовать ничего», но заставить чаши весов замереть в равновесии гораздо труднее, чем позволить им сражаться, решая, какая сторона перевесит.
Когда мы оказались внутри разрушенного замка, где едва угадывались очертания скалистых стен, а природа уже вернула себе то, что принадлежало ей по праву, Данталиан схватил меня за запястье и заставил замереть.
Электрический разряд, вспыхнувший в том самом месте, где его пальцы коснулись кожи, и распространившийся по всему телу, удивил меня так же, как и в первый раз.
— Она идет, я чувствую.
— Чувствуешь? — повторила я.
Он посмотрел на меня нечитаемым взглядом. — Я ощущаю ту же дрожь, что и когда ты рядом со мной; будто горячее дыхание на затылке. Это потому, что мы...
Мне показалось, я услышала, как он сглотнул, словно не решаясь закончить фразу. Видеть его таким неловким было в новинку — это случалось крайне редко.
Он на мгновение опустил светлые глаза, а затем снова посмотрел на меня. — Потому что я связан с матерью так же, как с тобой.
Услышать это от него впервые и вслух — это вызвало странное чувство. Словно всё стало официальнее, серьезнее, чем в предыдущие дни.
Я не успела ответить, потому что короткая вспышка света заставила меня зажмуриться. Я почти ничего не видела, будто Солнце оказалось в нескольких метрах от нас. Когда я наконец открыла глаза и зрение вернулось, я заметила, что вокруг ничего не изменилось.
За исключением прекрасной женщины перед нами.
Темные волосы — но не такие темные, как мои — рассыпались по плечам и груди, спускаясь до талии блестящими завитыми прядями. Круглые глаза цвета бутылочного стекла, густые темные ресницы с изгибом вниз, маленький носик и асимметричные губы с красивым, четко очерченным луком Купидона делали её лицо образцом юной эфирной красоты. Хотя юной она не была уже очень давно.
На ней было длинное платье, покрытое белыми перьями, и у меня мелькнула мысль спросить, настоящие ли они, но я тут же её отбросила. Не время.
Демон рядом со мной вежливо поклонился, и я последовала его примеру.
— Астарта, великая финикийская матерь и госпожа сияющего света, я склоняюсь перед тобой и прошу твоей щедрой помощи.
Она подняла бледную руку, позволяя нам выпрямиться, и окинула нас взглядом — добрым, но отстраненным.
— Говорите. — Она казалась рассеянной.
Она принялась ходить вокруг массивной фигуры сына, будто запоминая каждую мельчайшую деталь. — Чем больше времени проходит, тем крупнее и мускулистее ты становишься, сынок. Если не перестанешь, станешь размером со шкаф.
Я держала взгляд прямо перед собой. — На мой взгляд, он уже такой, Венера Эрицина.
— Ну же, Арья! При всей моей любви к этому имени, я предпочитаю менее формальный подход со стороны невестки. Зови меня «Астарта».
Она обошла меня в точности так же, как сына. Я узнала её бесшумную походку — она показалась мне очень знакомой, так хищник кружит вокруг добычи.
Данталиан тоже часто так делал.
Последний откашлялся, чтобы привлечь её внимание. — Твой брат уже всё тебе рассказал, мама?
Я опустила взгляд. Видимо, отношения у них не самые теплые, раз он говорит с ней так официально, будто она не та женщина, что произвела его на свет. Мне стало даже немного жаль.
Мой отец, например, смертельно обиделся бы, если бы я посмела обращаться к нему на «вы».
— Разумеется, — ответила она рассеянно, завороженная тем, что наблюдала. Мной.
— У тебя тоже божественная кровь, это так увлекательно! Мне кажется благородным, что вы оба без лишних слов согласились связать свои жизни ради задания.
Я посмотрела в сторону. — Я уверена, у этой фразы есть продолжение, верно, Астарта?
— Больше никто не должен верить, что вы поженились по расчету, а не по любви, иначе ваша работа будет напрасной. Вы уже совершили ошибку, рассказав об этом друзьям... или коллегам... кем бы они там для вас ни были. Не совершайте новых.
Данталиан нервно дернул ногой. — Мы можем поговорить о том, что ты должна нам сказать, мама? Время не на нашей стороне.
Астарта посмотрела на него с нежной улыбкой, словно он всё еще был ребенком. Мне стало интересно, видела ли она его достаточно в его первые часы, когда он еще ничего не знал о мире и всему должен был учиться. И вообще, достаточно ли она была с ним рядом до того, как «переехала» на Олимп. Он пересказал ей те немногие слова, что мы услышали от Астарота.
— Те самые «донас-де-фуэра». — Она посмотрела на свои тонкие пальцы и снова принялась ходить взад-вперед перед нами. Она просто не могла стоять на месте. — Я слышала о них. Когда они появились, я уже была на Олимпе. После того как мои дорогие элимы были перебиты до единого, ничто больше не связывало меня с этой землей, никто больше мне не поклонялся. Однако я кое-что знаю.
— Расскажи нам всё, что знаешь, Астарта, прошу тебя. Нам это необходимо.
Я видела, как на четко очерченной челюсти Данталиана заходили желваки — похоже, ему была невыносима мысль о том, что я умоляю его мать.
— Их назвали так потому, что в то время Сицилия находилась под властью испанцев, и это были сверхъестественные существа, сопоставимые с феями из британского фольклора. Их описывали как красавиц в белом, красном или черном; они могли быть любого пола и обладали кошачьей натурой — с кошачьими лапами, копытами и, в редких случаях, даже со странной круглой формой стоп. К сожалению, эти существа оказались втянуты в процессы охоты на ведьм в Сицилийском регионе и подверглись таким же преследованиям. Это заставило их скрыться и, прежде всего, разбудило в них ярость. Так возникла группа «Семь фей» с ужасающими способностями.
Мы последовали за ней к другой части замка, где каменный парапет обозначал предел, за который нельзя было переступать, чтобы не сорваться вниз. Оттуда весь Эриче у подножия Замка Венеры был как на ладони.
— Донас-де-фуэра, входившие в их число, начали превращаться в существ по имени «Айдон» — своего рода чёрное облако, способное высасывать жизненную энергию из любого другого создания. Семь фей могли убивать очень мучительно, и никто не выживал после встречи с ними.
Данталиан оперся руками о камни позади себя со скептическим видом. Мускулы перекатывались под его чёрным поло без воротника.
— И что с ними стало?
Астарта пожала плечами. — Никто не знает. Кто-то говорит, что они вымерли, но я бы не была так уверена. Сейчас нет ничего невозможного, и я вполне убеждена, что они веками успешно скрывались от судов над ведьмами — процессов, в которых обвиняли даже повитух, виновных лишь в знании тайн человеческой природы.
Демон мести втянул нас в огромные неприятности.
— Вы знаете, как нам распознать одну из них?
Она немного подумала, прежде чем ответить, приложив изящный палец к подбородку с идеальной кожей. — Безмерная любовь к молоку — единственная деталь, которая позволит вам их узнать. Похоже, это единственная пища, которая их питает, поэтому они до неё жадны. В конце концов, в них всё же живет натура кошки.
Мед говорил, что Химена выпивает стакан белого молока после каждого приема пищи, а иногда и больше. Если это не было потребностью её демонической части — а это не так, ведь демонам претили деликатные вкусы, — значит, это должно быть потребностью её иной натуры.
Кем бы она ни была.
Я чуть не поперхнулась собственной слюной, но попыталась замаскировать это кашлем и обменялась взглядом с демоном рядом со мной.
Данталиан обхватил голову руками и в изнеможении закрыл глаза. — Всё лучше и лучше.
— Вы знаете кого-нибудь, кто может дать нам чуть больше информации? — Я посмотрела на неё умоляюще.
Её сын резко вскинул голову, будто только что о чем-то вспомнил. — Это ведь связано с еще одним словом Астарота, верно?
Астарта кивнула. — Колапеше, легенда о монстре Харибде.
Все эти легенды, которые в итоге оказывались правдой, вызывали у меня желание спрыгнуть отсюда вниз, к холмам и деревьям под нами.
Я присела на каменный парапет, понимая, что мы потеряем больше времени, чем планировалось, и скрестила руки на груди. Данталиан сделал то же самое; более того, ставший уже знакомым жар его тела подействовал на меня как обычно. Не знаю, откуда в нем взялась такая дерзость, но его рука обхватила мою талию, за что он удостоился раздраженного шлепка.
Он мне надоел.
Прекрати, māiālis (боров).
Томная ласка, которую я почувствовала даже у себя в голове и в каждом уголке тела, заставила меня вздрогнуть всеми возможными способами.
Я кто угодно, только не кастрат, флечасо. Хочешь испытать экстаз?
Я одарила его презрительным взглядом.
Единственный экстаз, который я хочу испытать — это видеть, как твое тело летит вниз и разбивается в лепешку о землю.
Зло зыркнув на него, я перевела глаза на Астарту, которая в свою очередь вовсю разглядывала нас с сияющим взором и сдерживаемой улыбкой на чувственных губах.
— Со стороны это выглядит великолепно — видеть, как вы используете вашу связь. Вы будто говорите глазами, вы словно внутри кокона, который никто не может разрушить и который изолирует вас от всего мира. Это завораживает!
Мне пришлось сдержаться, чтобы не изобразить рвотный позыв.
— Единственное, что здесь завораживает, мама, это создание рядом со мной. — Тон, которым это произнес Данталиан, — низкий и чувственный — заставил меня закатить глаза.
Я потерла виски кончиками пальцев. От него у меня начинала болеть голова. — Прошу вас, у нас не так много времени в этом регионе. Если демон мести, чисто случайно, узнает о нашем бегстве, наши тела могут стать углем для растопки печей на нижнем этаже. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.
Она кивнула — с пониманием, но не без веселья. — Среди самых красивых легенд этого острова самая известная касается существования монстра Харибды, олицетворения водоворота, образуемого водами Мессинского пролива.
Она уставилась на горизонт остекленевшим взглядом.
— Говорят, что между Сциллой и Харибдой жил юноша по имени Кола, в оригинале Никола, который так любил плавать, что проводил целые дни в море. Однажды его мать рассердилась на него и наслала проклятие, пожелав ему превратиться в рыбу. Так и случилось: Кола стал получеловеком-полурыбой, обреченным никогда больше не возвращаться на сушу. Со временем он стал ориентиром для рыбаков, плававших в проливе, и весть о существовании Колапеше дошла до короля Федерико, который тут же пожелал познакомиться с ним лично.
Данталиан удивленно присвистнул, бесцеремонно перебив богиню. — Надо же. — Я испепелила его взглядом и толкнула локтем, приказывая заткнуться.
— Чтобы испытать его, король бросил в море драгоценный золотой кубок, усыпанный бриллиантами. Кола нырнул, чтобы вернуть его, и вскоре вынырнул, рассказав королю, что видел пещеры, горы и долины, и что город Мессина построен на скале, которая в свою очередь покоится на трех колоннах: одна целая, одна с трещиной, а одна полностью разрушена. Охваченный азартом, король захотел испытать юношу в последний раз и бросил в воду мешочек с монетами, пообещав, что если тот вынырнет, то позволит ему жениться на своей дочери. Колапеше нырнул в море еще раз, но больше на поверхности не появился.
— Что с ним случилось? — Я нахмурилась.
Она жестко поджала губы. — Говорят, пробыв под водой дольше обычного, он заметил, что одна из колонн вот-вот сломается, поэтому решил отказаться от богатства и дочери короля, пожертвовав собой ради любимой Сицилии. До сих пор поговаривают, что он там — неподвижно поддерживает колонну. Никто, конечно, не ходил проверять, и не думаю, что кто-то когда-то пойдет, но если Колапеше действительно существует, то он единственный, кто может знать что-то о донас-де-фуэра. Он существовал уже тогда и, возможно, слышал о них. А может, даже видел.
Данталиан отреагировал так же, как и в случае с Астаротом. — То есть мы должны спуститься в бездны Средиземноморья искать парня, который держит колонну, которая держит Сицилию, и существование которого вообще не факт, и который может знать не больше нашего? Ради чего, мать твою, именно?!
— Потому что у вас нет выбора получше. — Она пожала плечами. — Возможность иметь малое — это гораздо лучше, чем не иметь ничего.
Я решила вмешаться, чтобы вставить свое слово и остудить пыл.
— Астарта права.
— И с каких это пор меня волнует, что ты думаешь? — Он повернул голову в мою сторону.
Я подавила импульс выказать удивление его скверным настроением и зло зыркнула на него.
— А мне плевать, интересует ли тебя моё мнение. Твоё недовольство бессмысленно: из нас двоих это у меня не было особого выбора, а ты, ты был волен сам выбирать своё будущее! Теперь это твоё грёбаное дело, нравится тебе эта ситуация или нет, но одно ясно точно: мы сделаем всё, чтобы завершить это задание! — Я стиснула зубы. — Видимо, стоит напомнить, что мне никто не нужен, и меньше всего — ты и твоё хвалёное высокомерие. Я смогу найти Колу, помочь гибридке и выиграть эту битву даже в одиночку.
— Я никогда не оставлю тебя разгребать это дерьмо в одиночку. — Он отвел взгляд и скрестил руки на груди.
— Будто от тебя есть толк, даже когда ты рядом. — Мой тон вышел слишком презрительным.
Тормоза отказали: мы выплескивали друг на друга всё нервное напряжение последних дней, оскорбляя друг друга без оглядки.
Иногда казалось, что мы вдвоём против всего мира, а иногда — что мы враги номер один.
Он снова резко повернулся ко мне с вытаращенными глазами. — Я спас тебе жизнь несколько дней назад, porca troia! (Твою мать!) Похоже, ты об этом забыла!
— А мне не кажется, что я об этом просила!
— Прекрасно, значит, в следующий раз я позволю тебе сдохнуть.
— Только потому, что ты принц-воин и за твоими плечами почти два века кровавых заданий, или потому, что ты единственный демон, обладающий особой силой, не думай, что ты незаменим. Мне и раньше поручали подобные дела, и я выходила из них живой и невредимой даже без тебя!
Астарта попыталась скрыть забавную улыбку, приложив указательный палец к губам. — Вы закончили?
Из груди обоих вырвался измученный вздох.
— Тогда, по мне, вы можете идти. Советую погружаться днем, чтобы избежать течений и хоть что-то видеть во время водоворотов.
Я коснулась ладонью колена, опустив голову в знак уважения. С моих губ слетели формальные слова, похожие на те, что я произносила ранее.
— Благодарю за помощь, Венера Эрицина. Мы оставляем тебя, чтобы ты могла вернуться на Олимп.
Однако она не шелохнулась и не исчезла так быстро, как я ожидала.
Данталиан первым вскочил, когда его телефон зазвонил, нарушив естественную тишину этого места. Я нахмурилась и прищурилась, поднимаясь на ноги.
Я наблюдала, как его спина удаляется всё дальше, пока он не скрылся за единственной уцелевшей каменной колонной.
Выражение лица Астарты сменилось, когда я перевела на неё взгляд; она стала чересчур серьезной и отстраненной.
— У нас мало времени, — проговорила она так тихо, что я едва расслышала.
Я огляделась. — Для чего?
— Астарот велел передать тебе это письмо. Никто и никогда не должен узнать о его содержании, кроме тебя. Даже мой сын, Арья.
Она протянула мне конверт из красного картона — на ощупь шершавый и странно горячий. Я засунула его за черный пояс под майкой, где держала кинжалы.
— Звонок был лишь отвлекающим маневром, чтобы я могла отдать тебе это. У нас не так много...
Её фраза оборвалась из-за преждевременного возвращения Данталиана.
— Это был Астарот. — Он подошел, явно недовольный. — Спросил, закончили ли мы разговор с его сестрой и были ли её ответы исчерпывающими. Полагаю, что да.
Комок тревоги осел у меня в животе, но я постаралась отмахнуться от него до поры до времени. — Мы постараемся испытать гибридку, чтобы увидеть её потенциал.
— Будьте осторожны, ребята. Редко когда то, что вы видите, на самом деле является тем, чем кажется.
Глаза богини, которые до этого сияли, теперь полностью погасли. Она встретилась со мной взглядом на долю секунды, прежде чем её изящная фигура растворилась в пустоте.
Данталиан вскинул бровь. — Видимо, и в Аду, и на Олимпе, и в Раю от всех требуют умения изрекать мудрые случайные фразы перед тем, как исчезнуть. Иначе я не могу объяснить, почему у них у всех одинаковые эффектные уходы.
Я рассмеялась, скрывая любопытство, подталкивавшее меня запустить руку под майку. У меня не было выбора — оставалось только стиснуть зубы и терпеть.
Обратный путь мы проделали в тишине сельских дорог, нарушаемой лишь щебетом птиц и окутанной свежим запахом травы.
Мы шли отрешенно, каждый в своих мыслях, и этот момент стал почти мирным. К сожалению, длилось это недолго.
Мы были на опушке длинной лесополосы, такие сосредоточенные и рассеянные одновременно, что, когда резкий едкий запах пропитала воздух, было уже слишком поздно уклоняться от атаки.
Наши тела отшвырнуло к деревьям.
Данталиан страдальчески крякнул.
Я уперлась ногами в сухую землю и поднялась. — Да вы просто занозы в заднице!
Стараясь ни в коем случае не выдать красный конверт, надежно спрятанный под черной тканью, я схватила самый острый кинжал и метнула его в плечо атаковавшей нас ламии.
Судя по яростному воплю, ей это не особо понравилось.
Её чешуйчатые ступни, похожие на рыбьи плавники, сорвались в быстрый бег прямо на нас — а точнее, на меня. Лицо, искаженное слепой яростью, с обнаженными острыми зубами и нечеловеческим желтым взглядом, определенно не добавляло ей привлекательности.
Это было омерзительное существо.
— Ты автобуса ждешь или как? — проревел Данталиан.
Переведя взгляд, я заметила, что он не сводит с меня глаз. Он схватил два кинжала, крепко сжимая их, и рванул ко второй ламии. Лезвие вспороло ей живот по вертикали, и жидкости сомнительного происхождения хлынули из рваной кожи.
Я сморщилась, подавляя рвотный позыв.
Между ударами он успел взглянуть на меня и обеспокоенно крикнуть: — Отойди!
Я была абсолютно спокойна. — Просто смотри.
Он посмотрел на меня в оцепенении. Потерял концентрацию и лишь чудом уклонился от удара в лицо, пригнувшись к самой земле. Он пнул её так, что она рухнула. Затем Данталиан прикончил её ударом в сердце.
— У меня нет ни малейшего желания смотреть, как она рвет тебя на куски!
Мгновение спустя тварь с яростью бросилась на меня.
Устав от всей этой ситуации и раздосадованная тем, что Сицилия необъяснимым образом оказалась не таким безопасным местом, как я думала, я просто подняла ладонь в её сторону.
Ферментор.
Незримая сила заставила температуру вокруг резко упасть и отшвырнула тварь на много метров от меня — с такой силой, что дерево, в которое она влетела, вырвало с корнем. Грохот заставил всех птиц в округе разлететься.
Я поспешно подбежала к ней, чтобы воспользоваться моментом. Кинжал вонзился ей в сердце, и через несколько секунд меня окружил дым, осевший у ног пеплом.
Майка Данталиана была слегка испачкана кровью, но из-за темного цвета это было не слишком заметно. Он попытался очиститься с помощью своей силы, а затем подошел ближе.
— Всегда захватывающе видеть тебя в роли воительницы.
Я убрала кинжал на место. — Не могу сказать того же. Видеть тебя — для меня удовольствие сомнительное.
— Черт бы меня побрал, флечасо, но моё сердце надеется пережить еще много таких моментов. Ты понятия не имеешь, как сексуально ты выглядишь, когда надираешь задницы. — Он провел языком по нижней губе там, где была небольшая ранка, из которой сочилась кровь; мои глаза невольно проследили за этим движением.
— Интересно, будет ли это так же сексуально, когда я надеру задницу тебе.
Я обошла его быстрым шагом, чтобы немедленно отвести взгляд от его губ, которые в тот момент казались мне куда более аппетитными, чем следовало.
У меня явно были проблемы. Причем серьезные.
Возможно, тревога по кусочкам пожирала мой мозг.
Хотя я всем сердцем надеялась, что он останется стоять там, пока я ухожу — чтобы больше никогда его не видеть и забыть все дни, проведенные вместе, — он последовал за мной.
— О, это был бы такой запредельный уровень возбуждения, что мне хватило бы и на оргазм.
Я не ответила в надежде, что он заткнется, но этого не произошло.
— Серьезно, флечасо. Жду не дождусь момента, когда ты надерешь мне зад.
— С какой стати? — Я звучала измученно, таковой и была. Измученной самим его существованием.
Я увидела, как он подмигнул мне. — Потому что потом настанет мой черед что-нибудь сделать с тобой.
Я замерла на месте и уставилась на него — то ли от удивления, то ли от раздражения.
Он ведь не мог всерьез иметь в виду то, на что намекал.
Он прошел мимо с самым фальшивым видом на свете, его широкие плечи вздрагивали от глубокого гортанного смеха.
— Прежде чем ты меня прикончишь, мне нужно отлить, так что я отойду. Если, конечно, не хочешь присоединиться, не знаю.
Я закрыла глаза. — Боже упаси, твоё добро меня не интересует!
— Значит, в другой раз. — Он удалился, напевая ту самую песню.
Шум его шагов по листьям и веткам помог мне понять, когда он отошел достаточно далеко, чтобы я могла сбросить нацепленную маску веселости и заносчивости. Я вспомнила о конверте на поясе, и любопытство стало слишком сильным, чтобы его игнорировать.
Я огляделась, навострив уши, чтобы уловить звуки вдалеке. Нужно было быть осторожной и внимательной к любой мелочи.
Любопытство победило.
Я торопливо схватила конверт, коснувшись красного края, и вытащила черную карточку. На ней была всего одна фраза, написанная курсивом.
Элегантный почерк Астарота марал шершавую бумагу, которая была плотнее обычного листа. В некоторых местах белые чернила слегка размазались на буквах — карточку всунули в конверт в спешке, не дав ей просохнуть на воздухе.
Но вовсе не это заставило мои мышцы напрячься до оцепенения.
Не подпись Астарота и не его пугающая печать.
Не его гармоничный почерк и даже не то, с каким вниманием к деталям был сделан конверт.
То, от чего моё сердце провалилось в желудок, было само содержание. Предзнаменование, одно из тех предупреждений, которые труднее всего принять, и которое только что подтвердилось кровавой схваткой, закончившейся мгновения назад.
Эти слова были худшим, что могло с нами случиться в этот момент.
Я еще этого не знала, но это было начало конца.
Среди вас есть шпион.
Найди его, пока не поздно.
— Астарот
P.S. Сожги это письмо.

Глава 8

Сицилийская жара в эти дни была такой, что напоминала мне об Аде.
Я захлопнула за собой дверцу новой машины, которую мы арендовали, чтобы нам с Данталианом было проще передвигаться. Мы решили, что ради безопасности Химены продолжим разделяться: мы с Данталианом продолжим поиски, а остальные останутся на вилле или будут выходить только в туристические места, где легче затеряться в толпе. С одной стороны, я была рада, что они развлекаются — хотя бы они. С другой — нет.
— Что именно тебе было непонятно во фразе: «Выбери как можно менее приметную тачку»?
Я указала на Порше 992 Каррера 4S позади себя — черную и отполированную до такой степени, что в ней отражались наши силуэты.
Данталиан пожал плечами. — Это же не ярко-красная Феррари, вот это, по-моему, было бы вызывающе. Я не мог лишить себя удовольствия увидеть, как ты эффектно подкатываешь на такой машине.
Я обреченно вздохнула, сдвигая солнцезащитные очки на макушку. Разгладила руками белую юбку своего платья-футляра и прошла мимо него. — Заметил, что слово «возбуждающе» ты используешь чаще всего? У тебя какие-то проблемы?
Он последовал за мной в дом.
— Это потому, что ты и есть возбуждающая. До смерти.
— Да, мне многие это говорят.
Он испепелил меня взглядом, и мне пришлось подавить довольную улыбку.
Стоило мне переступить порог дома, как всякое подобие веселья испарилось, и мысли о том, кто же из нас предатель, снова начали меня терзать.
Прошло пару дней с тех пор, как Астарот предупредил меня, — я никому об этом не сказала, даже Эразму. Из-за этого я чувствовала себя по-настоящему одинокой, а главное — сама ощущала себя предательницей.
Я наблюдала за ними, стараясь не привлекать внимания, оценивала их критическим взглядом, пытаясь понять, кто из них может быть тем самым шпионом, о котором упомянул принц. Я могла бы применить ту же силу, что использовала на Химене — или случайно на Данталиане, — выуживая из их психики вещи, о которых они, вероятно, сами уже не помнили.
Я могла бы присвоить себе даже самое сокровенное, то, что пустило глубокие корни, которые трудно вырвать, но не стала бы этого делать. Я не могла себя заставить, да и в любом случае это не прошло бы незамеченно: они бы поняли, как поняли и остальные, а моим главным желанием — превыше всего и всех — было оставаться единственной, кто знает о присутствии шпиона в нашей команде.
Я много думала об этом долгими ночами, дожидаясь, пока волк уйдет в ночной дозор вокруг виллы. Если бы Эразм увидел меня такой порывистой, он бы понял, что что-то не так.
Рассуждая здраво, на расстоянии, достаточном, чтобы не позволить тревоге захлестнуть меня, как в первые мгновения, я исключила Эразма и Данталиана из списка подозреваемых.
Первого — потому что он мой брат и не мог иметь ничего общего с предательством. Он был слишком искренним, а главное — любил меня до безумия. Я была уверена, что его сердце не способно на предательство человека, которого он защищал всю жизнь.
Второго со мной связал сам демон, давший нам это задание. Это значило, что он доверяет ему так же сильно, как и мне: он бы никогда не вверил жизнь своей дочери в руки потенциального предателя.
Оставались только Мед и Рутенис. И я понятия не имела, кого из них мне стоит подозревать больше.
Меня подташнивало от одной мысли о том, чтобы обвинить кого-то из них; от мысли, что один из парней, чей заливистый хохот я слышала, пока они в очередной раз дурачились, был тем самым, кто способен смотреть нам в глаза и хладнокровно предавать.
И всё же один из них должен был быть шпионом.
Рутенис как раз в этот момент вернулся со двора, откуда легко просматривалась парковка; его майка была в каплях воды, правая бровь вскинута.
— Вы же вроде говорили, что не хотите привлекать внимание?
Я достала из шкафчика бутылку рома и наполнила стакан примерно наполовину, после чего подняла его в его сторону с ироничной улыбкой на губах. — Я говорила то же самое.
— Слова «неприметный» и «Данталиан» никогда не стоят в одном предложении.
Демон выхватил стакан у меня из рук и осушил его залпом за несколько секунд.
— Хватит воровать мои вещи. — Я попыталась забрать стакан обратно.
Он подмигнул мне. — Это не воровство, флечасо. То, что твоё — моё, а моё — твоё, так уж устроен брак.
Я смотрела, как его мускулистая спина удаляется в сторону второго этажа. В последнее время он вечно расхаживал без майки. Вероятно, он направился в свою комнату, чтобы переодеться перед скорым отъездом. Совсем скоро мы должны были выдвинуться в сторону Мессины.
Эразм, а следом за ним развеселившийся Мед и промокшая Химена, тоже вернулись.
— Я взял тебе кое-что, пока мы были в городе.
Мои глаза восторженно блеснули, когда он передал мне пакет из кондитерской.
— Это порция торта «Сеттевели», клянусь тебе: это рай на земле!
Я почувствовала зверский голод, пока разворачивала бумагу, а в нос ударил восхитительный аромат шоколада. Выглядел торт потрясающе.
Я бросилась за ложкой к кухонному ящику, а затем вонзила её в первый нежный слой торта, слегка надавив на самый низ, чтобы проломить слой хрустящих злаков.
После первого же кусочка взрыв вкусов заставил меня застонать от удовольствия.
Фундук и шоколад сливались воедино, хруст злаков и плотность бисквита создавали отличный контраст, а свежесть первого слоя крема и чуть горьковатый вкус глазури дополняли этот изысканный союз.
Я буквально не могла вымолвить ни слова — настолько вкусным был этот торт.
Мед подколол меня: — Это и для Данталиана тоже, имей в виду! Не съешь всё сама.
Последний спустился по лестнице и вернулся на кухню в самый неподходящий момент, как раз когда его упомянули.
Его светлые глаза светились любопытством, когда он подходил к нам. На нем была облегающая черная поло, подчеркивающая широкие плечи, серые спортивные штаны и кроссовки. Несмотря на непривычный наряд, он не отказал себе в привычных серебряных кольцах на руках и черных часах на правом запястье.
Это было просто бесчеловечно — то, насколько он был хорош в любой одежде.
Когда он оказался в шаге от меня, его голодный взгляд скользнул по торту. — Я слышал, это и моё тоже.
— Здесь нет ничего твоего. — Я зло зыркнула на него.
Его губы изогнулись в забавной улыбке. — Я с этим не согласен, но спорить не буду. Давай, отдавай мою законную долю.
— И не подумаю. — Я отодвинула торт подальше, защищая его.
— Не жадничай, флечасо!
— Я не жадничаю.
— Тогда поделись тортом со мной.
— Нет.
— Арья, — предостерегающе произнес он, всё больше забавляясь.
Мне ужасно хотелось его побить. — Я сказала: «Нет»!
Он запустил руку в волосы, и аромат меда, смешанный с морской солью, пощекотал мне ноздри. Его запах был таким же противоречивым, как и он сам. — Тебе стоит быть жадной с ко...
Я не дала ему закончить фразу. Я догадывалась, чем она кончится. Я запихнула ему в рот ложку, доверху нагруженную тортом, воспользовавшись тем, что он открыл рот, чтобы что-то сказать. Я бы сделала всё, лишь бы заткнуть его и не дать договорить, даже поделилась бы последними крошками. И всё же этот подонок улыбнулся и довольно зажмурился, прекрасно понимая, что добился своего.
— Черт, а ведь и правда вкусно, — простонал он с тем же удовольствием, что и я мгновением ранее, но я была более чем уверена: у меня это вышло не так сексуально и притягательно.
Я не знала, что за херня со мной творится. Раньше я считала его просто красавчиком, теперь он казался еще и чертовски сексуальным.
— Я в курсе, но он мой, — подчеркнула я.
Впрочем, это было совершенно бесполезно: Данталиан быстро пристроился у меня за спиной и просунул свои мускулистые татуированные руки мне под мышки. Он перехватил золотистый поднос, а другой ладонью накрыл мою руку, всё еще сжимавшую ложку. Я дернулась, пытаясь вырваться, но в нашей позиции это было делом гиблым. Если бы я начала брыкаться слишком сильно, торт бы просто грохнулся на пол, и он прекрасно это понимал.
Он подносил очередной кусок всё ближе к моему рту. — Ложка тебе, ложка мне.
Его низкий чарующий голос вызвал во мне ощущения, которых я не хотела испытывать, но в тот миг я не могла бороться с этой частью себя. Я чувствовала себя пьяной.
— Только если ты после этого свалишь с глаз моих, — предупредила я.
Рутенис откашлялся, привлекая наше внимание. — Пока вы тут… развлекаетесь, я выведу этого мокрого щенка в сад, пока не обсохнет.
Он определенно говорил о гибридке.
Та, разумеется, возмущенно выпрямилась. — Сам ты пес, тупой идиот!
— Следи за языком, пацанка. Моё терпение не железное, — прорычал он.
Он наклонился и без лишних церемоний закинул её себе на плечо, игнорируя протесты Химены, которая принялась брыкаться и колотить кулаками по его спине.
— Моё тоже, Рутенис! — взвизгнула она.
— Да перестань ты извиваться как угорь, черт подери! — Рутенис хлопнул её по заднице, как раз по тому участку голой кожи, что выглядывал из-под коротюсеньких шорт. От этого удара она дернулась вперед, еще больше взбесившись. На моих губах заиграла предвкушающая улыбка: я знала, что если ей этот жест был неприятен, то Рутенису он явно пришелся по вкусу.
Гебуримы обожали причинять боль.
Через несколько секунд все разошлись — кто в сад, кто на второй этаж, — и я осталась наедине с демоном, который находил истинное удовольствие в том, чтобы усложнять мне жизнь.
Я услышала, как Данталиан смеется у меня за спиной. — Нахожу Рутениса родственной мне душой.
— В этом-то и проблема. С одним таким не совладать, а тут двое, — проворчала я.
Данталиан подался головой вперед, и краем глаза я увидела, как он шутливо показал мне язык; я иронично ответила тем же, и никогда бы не подумала, что это даст жизнь чему-то, что до сих пор я запрещала себе даже воображать.
Его взгляд упал на мои губы, на которые он уставился без всякого стыда, с голодным блеском в глазах. Торт перестал существовать, поднос упал на пол, но никому из нас не было до этого дела.
Он медленно и с вожделением провел языком по своим губам, продолжая смотреть на меня так, будто не видел ничего вокруг, и я была уверена, что смотрю на него так же. Вокруг нас образовался пузырь; больше не существовало ни стен, ни мебели, ни людей.
Ничего, кроме нас.
На эти несколько мгновений всё приняло иной оборот.
Мы больше не были двумя демонами, вынужденными вступить в брак, не были существами, запятнавшими себя преступлениями и злодеяниями, и даже не были сообщниками в игре, которая была куда больше нас самих.
Мы были просто Арьей и Данталианом.
Он встал передо мной, окинул взглядом, полным желания, а затем коснулся моей нижней губы большим пальцем. Цвет его глаз сменился с глубокого лазурного на сияющий золотой, и я не шучу, когда говорю, что это был уникальный контраст. Я говорю это не из вредности, это была чистая правда.
У Данталиана было солнце в глазах и мрак в голове.
Что было у него в сердце — я еще не знала.
Золото его глаз напомнило мне о звездах. Однако во мне жило необъяснимое чувство: я верила, что в его душе нет ни единого луча света. Что это выжженное место, окруженное кромешной тьмой, и что он не питает никаких надежд на будущее, лучшее, чем то, на которое он, казалось, обречен.
Всё в Данталиане было темным, как ночь. Его взгляды, улыбки, которые никогда не затрагивали глаз, его вороновые волосы, даже одежда, которую он предпочитал. Общение с ним было сродни общению с ночью: чувствуешь себя одиноко, но при этом почему-то обретаешь покой.
Его аура была настолько мощной, что окутывала меня незримым объятием, подавляя ту смелость, что всегда была моей чертой, а порой и вовсе стирая ненависть, которую я привыкла ставить превыше всего.
Внутри него что-то щелкнуло.
Фиолетовая нить, которая обычно держала его на расстоянии от меня, натянулась и лопнула, и в следующее мгновение его губы впились в мои.
Я инстинктивно закрыла веки и почувствовала, как его руки легли мне на бедра, в то время как мои взлетели к его затылку, запутываясь в волосах.
Они были такими же мягкими, какими казались, и это прикосновение подарило мне блаженство, которого я никогда не испытывала прежде. Я думала, что поцелуй с человеком лишает дыхания и заставляет сердце бешено колотиться, но с ним всё было иначе.
С ним был только покой сейчас и хаос потом.
В порыве желания я попыталась притянуть его еще ближе, я хотела его сильнее, и он ответил мне гортанным рыком в ту же секунду, как поддался.
Я никогда не была так близка с кем-то — и не только в физическом смысле.
Мы были настолько едины, что стали одним телом, одной душой, одним сердцем и одной эмоцией. Вероятно, одной и той же.
Он коснулся моей нижней губы языком, лаская мой с интенсивностью, с которой не могли совладать ни я, ни он. Невозможно было контролировать чувство, которое, казалось, объединило нас, — то, что мы пытались игнорировать какое-то время, и в итоге это не дало ровным счетом ничего.
Потому что бежать от того, что нам предначертано, бессмысленно. Даже если нам страшно.
Огонь сопровождал меня всю жизнь, он был моей силой с самого рождения, и я знала его лучше, чем саму себя, но то, что сжигало меня в этот момент, было иным — выбивающим почву из-под ног и умиротворяющим одновременно.
Я была на грани безумия, моё тело жаждало того, что разум не был готов позволить. Это было настолько разочаровывающее чувство, что я сорвала накопившуюся ярость на его нежных губах, кусая мягкую плоть и оставляя след зубов. Но когда я услышала его болезненное шипение, я поняла, что перегнула палку — хотя была уверена, что ему это вовсе не не понравилось, — и решила исправить ситуацию. Я провела языком по раненому месту, вкус его крови попал мне в рот, и это было как в первый раз, во время Divide et Impera: чистый жар. Он слегка отстранился, и из его горла вырвался гортанный звук, прежде чем он снова осыпал мои губы томными, лишенными контроля поцелуями. Мысль о том, что меньше пяти минут назад мы препирались из-за куска торта, а теперь этот самый кусок валяется на полу, потеряв всякую значимость по сравнению с нашими поцелуями, меня чертовски развеселила.
Поэтому я не смогла сдержать улыбку, и он это заметил.
Он отстранился, заразившись моим весельем. — Что тебя смешит?
Он говорил тихо, голосом, охрипшим от желания. Казалось, он жаждет немедленно вернуться к тому, что мы на миг прервали. Его руки крепче сжали мои бедра, и по позвоночнику пробежала дрожь.
Именно этот миг реальности вырвал меня из пучины желания, которая вела меня до сих пор.
Его руки всё еще были на моих бедрах — там, где им быть не следовало.
Я резко отпрянула, будто огонь, который раньше захлестнул меня, теперь обжигал кожу в тех местах, где он касался меня и сжимал со страстью. Я бросилась на второй этаж, в свою комнату, чтобы переодеться, не проронив ни слова. Распахнула дверь, схватила первые попавшиеся удобные вещи из шкафа и снова спустилась по лестнице.
Проходя мимо входа, я схватила ключи от «Порше» с тумбочки у двери, вышла и захлопнула её за собой. Данталиан всё еще стоял на том же месте, где я его оставила, с озадаченным и потерянным видом.
Да какого дьявола со мной такое?
Я прокляла Азазеля на всех языках мира. Если я и оказалась в этой неловкой ситуации, с этим демоном на хвосте, заставляющим меня испытывать странные эмоции, то только по его вине и из-за того дерьма, в которое он меня втянул, когда я согласилась на это задание.
Через несколько минут Данталиан вышел из дома как ни в чем не бывало.
— Курс на Мессину? — спросил он совершенно нейтральным тоном.
Я решительно кивнула и открыла дверцу. — Запускаю навигатор. — Он обошел машину и положил руку на водительскую дверь. Я испепелила его взглядом.
— Ты что творишь? — спросила я задетым тоном.
— Поведу я.
Мне захотелось рассмеяться, но мне было совсем не весело. — Забудь! — отрезала я.
— Сама забудь, флечасо!
— Ты же не думаешь всерьез, что я дам тебе сесть за руль. Я обожаю водить.
— Я тоже люблю водить. — Он и не думал убирать руку с двери.
Сейчас я тебе её отрублю.
— Мне же не нужно говорить, насколько мне на это насрать, верно?
Я резко оттолкнула его руку и села на водительское место, захлопнув дверь перед его носом без всякой деликатности. После нашего поцелуя я, если это вообще возможно, выносила его еще меньше.
Когда он уселся на пассажирское сиденье, пусть и вынужденно, я снова испепелила его взглядом.
Он глубоко вдохнул и уставился яростным взором перед собой.
— Боже, это будет самое долгое и тяжелое задание в моей жизни.
Я сделала то же самое. — И не говори.
— Я тебе и говорю.
Я закрыла глаза и взмолилась богам, чтобы они даровали мне терпение, которого у меня не было. Оно мне было нужно.
— Это фигура речи, а не вопрос!
Он беспечно пожал плечами и весь путь провел, слушая песни, которые переключал со своего телефона на магнитолу, пока город быстро проносился за окнами, а палящий зной снаружи нас ничуть не касался. Я четко следовала указаниям навигатора через шоссе, деревни и бескрайние поля, где трава была настолько сухой, что стала коричневой. Три часа в пути показались бесконечными.
Нашей конечной целью был Капо Пелоро.
Это мессинский пляж, откуда нам было легко добраться до точки, где должен был явиться Харибда, если легенда не врала.
Сцилла и Харибда, согласно греческой мифологии, были двумя ужасающими морскими чудовищами, обитавшими друг против друга в море между Сицилией и Калабрией.
В то время как Харибда трижды в день заглатывала и извергала морскую воду, создавая гигантские водовороты, ставшие визитной карточкой этого места, Сцилла покушалась на жизни мореплавателей своими шестью головами, пытаясь схватить каждого. Согласно легенде, час, когда Харибда снова заглотит и извергнет воду, создав нужные течения для нашего погружения, должен был пробить через полчаса.
Именно поэтому мои глаза метались туда-сюда в поисках хоть какого-то приличного парковочного места.
Тем временем Данталиан, не обращая внимания на мою нервозность, врубил в салоне песню «Blind» группы Hurts на полную мощь. Он выпрямился, оставив удобную позу, в которой пребывал все эти часы, и дождался припева, чтобы начать орать во всё горло.
Его энтузиазм был настолько заразительным, что я не смогла устоять: я и сама начала отрешенно подпевать, пока искала парковку.
Он резко обернулся в мою сторону. — Ты её знаешь? Тебе нравится? — Он выглядел потрясенным.
— Конечно! — рассмеялась я, забавляясь его выражением лица. — Одна из моих любимых.
Я наконец увидела на его губах ту самую настоящую улыбку — ту, что осветила его взгляд и заставила появиться две очаровательные ямочки на его скулах. Эта мелочь, казалось, сделала его по-настоящему счастливым, будто он не ожидал, что мы можем быть в чем-то похожи.
— Спой со мной, флечасо.
Ни за что.
— Дан, я не…
— Спой со мной. Отказ не принимается. — Он подался вперед, к моему сиденью, и схватил мобильник, используя его как воображаемый микрофон.
Я быстро сдалась, потому что знала: он сделает всё, чтобы добиться желаемого, как уже случалось раньше. — Ну ладно, давай!
В его светлых глазах мелькнула искра лукавства, но всё исчезло до того, как припев зазвучал во второй раз. Не знаю, как это было возможно, но пузырь, изолировавший нас несколько часов назад, снова возник вокруг.
Я энергично повернула голову к нему, ловя экстаз от песни, и готова была поклясться, что видела, как мои волосы хлестнули его по лицу, но он не жаловался. Наши тела непроизвольно сближались, притягиваемые друг к другу. Наши носы почти соприкасались, а взгляды встретились.
Мы были полной противоположностью друг друга.
Он был водой, а я — огнем; он всегда был ледяным спокойствием, а я — пламенной импульсивностью. Он был мраком ночи, а я — далеким светом звезд.
Два противоположных полюса, которые притягивались; два магнита, которые отталкивались при соприкосновении.
Мы продолжали смотреть друг на друга в течение времени, которое показалось мне поистине бесконечным — так бывает в фильмах, когда на фоне играет песня, а сцена настолько напряженная, что в животе порхают бабочки.
В этот напряженный момент в моем сердце вспыхнула надежда, которой, возможно, никогда не следовало рождаться, и на несколько минут я поверила во многое.
Я поверила в то, что мы можем мирно сосуществовать, не поддевая друг друга, что мы выйдем победителями из этой битвы, что научимся жить бок о бок, не причиняя друг другу боли, и что та часть его, благодаря которой я чувствовала себя в безопасности вопреки всему, каким-то образом сможет остаться со мной навсегда.
Я потерялась в надежде, что, быть может, когда-нибудь, в далеком будущем, я позволю себе роскошь научиться ходить в его тьме — той, что, казалось, никогда его не покидает, — без единого луча света, освещающего путь, и всё равно точно зная, куда ставить ноги, чтобы не упасть.
Однако я знала, что это невозможно. Нас не связывало ничего из того, на чем держится настоящий брак, — этого не было и никогда не будет, и как только задание закончится, мы с Данталианом больше никогда не увидимся. Мы разойдемся в разные стороны.
Именно поэтому я отстранилась, и магия момента мгновенно рассеялась.
— Нам лучше поторопиться, Харибда скоро начнет извергать воду, — прошептала я.
Я быстро вышла из машины. Внезапный зной обрушился на кожу, и на несколько секунд мне стало трудно даже дышать. Данталиан встал рядом со мной, как всегда делая вид, что ничего не произошло, и критическим взглядом окинул пляж и скалы в поисках более удаленного места, где мы могли бы зайти в море, желательно не на глазах у людей.
Мы взяли с собой подходящее снаряжение, гидрокостюмы для погружения, и я натянула свой прямо в этот момент. Он последовал моему примеру. Вода сделала бы обычную одежду намного тяжелее, она прилипла бы к коже и замедлила нас, а этого лучше было избегать.
— Пошли. — Он кивнул в конец пляжа, туда, где было больше скал и меньше песка. Погруженная в свои тревожные мысли, я не подала никакого знака, что услышала его, и тогда он привлек мое внимание свистом.
Я отказалась плестись за ним, как собачонка, и быстро обогнала его.
Он просто не мог не действовать мне на нервы.
— Надеюсь, Харибда заставит тебя извергать воду даже из ушей, — яростно проворчала я.
Он всё равно меня услышал и с трудом подавил смех. — А мне очень даже нравится, что ты идешь впереди: этот облегающий костюм подчеркивает твою отпадную задницу.
— Попробуй сделать еще один непрошеный комплимент моей заднице, и у меня появится веский повод перегрызть тебе яремную вену!
— Значит, я не зря свистнул: в таком случае ты была бы вылитая злющая псина.
— Тебе ли не знать: с кем поведешься, от того и наберешься.
— Но если бы ты виделась со мной реже, ты была бы куда менее счастлива.
— Это стало бы решением всех моих главных проблем! — взвизгнула я в изнеможении.
С этого момента я решила его игнорировать. Мы оставили одежду на берегу, надеясь найти её по возвращении. Я медленно погрузилась в воду. Несмотря на зной, я почувствовала приятную прохладу под гидрокостюмом.
Громкий всплеск от прыжка дал мне понять, что Данталиан выбрал куда менее изящный способ войти в воду, но я всё еще была зла и продолжала игнорировать его присутствие, отплывая как можно дальше.
Полагаю, ты знаешь, куда плыть, раз движешься так уверенно.
Я бросила на него испепеляющий взгляд, кладя руку на Зевса, чтобы попросить его о помощи. Иначе я бы долго там не продержалась. У Данталиана же проблем быть не могло, ведь благодаря Вепо он мог управлять водой.
Зевс.
Свет, исходящий от мераки, осветил изрядную часть воды вокруг меня, позволяя не только дышать, но и видеть всё вокруг. А вокруг, разумеется, не было ничего.
Я повернулась к нему, удостаивая своим вниманием.
Думаешь, знаешь лучше меня?
Очевидно, что да. Вепо укажет путь.
Не дав мне времени ответить, он обогнал меня, и я была вынуждена следовать за ним. Вода становилась всё холоднее, а цвет — всё темнее по мере того, как мы удалялись от берега. Дна больше не было видно: оно превратилось в черную бездну, заставлявшую меня сомневаться, есть ли вообще что-то под моими ногами. То, что находилось перед нами, тоже стало труднее разглядеть, особенно вдали. Поэтому мы вынырнули на поверхность, хотя толку от этого было мало.
Волны с силой обрушивались на наши тела, создавая белую пену — не самый добрый знак, к тому же пугающий.
Недалеко от нас начал формироваться водоворот, который с каждой минутой становился всё мощнее. Единственным звуком в этом хаосе, где яростная сила воды швыряла меня вперед и назад, был грохот сталкивающихся друг с другом волн.
Ледяная тревога сжала мой желудок.
Это было похоже на начало чего-то по-настоящему жуткого.
Данталиан с трудом приблизился, схватил меня за руку и крепко прижал к себе. На его лице было написано: он прекрасно понимает, что ситуация, в которую мы влипли, далеко не лучшая и что могут возникнуть осложнения.
В его глазах читалось беспокойство. Не отпускай мою руку, Арья. Поняла?
Я встретилась с ним взглядом. Пока смогу.
Я снова уставилась на водоворот, который подбирался всё ближе и уже достиг размеров огромного природного бассейна с пустотой в центре.
Из этой дыры показались клыки — длинные, острые и массивные, величиной с моё тело. Их было больше, чем я могла сосчитать, как минимум семь. Внутри виднелись мышцы, похожие на человеческую глотку, которые, как и гласила легенда, расширялись и сжимались, чтобы засасывать и извергать море. В какой-то момент чудовище начало поглощать всё вокруг с такой яростью, которой было невозможно противостоять.
Воду затягивало внутрь этого монструозного создания, и мощь потока была слишком велика, чтобы спастись. Я лихорадочно заработала ногами, пытаясь изо всех сил грести в противоположную сторону, но это лишь сильнее тянуло нас к водовороту, туда, где клыки грозили разорвать каждый наш мускул и каждый клочок кожи.
За миг до того, как наши тела достигли воронки и течение затянуло бы нас внутрь, мощная рука Данталиана, которая до этого не выпускала меня ни на секунду, потянула меня вниз. Он заставил меня нырнуть, чтобы изо всех сил плыть к самому дну — единственной надежде на спасение из лап мифологического монстра.
Плыви, блять, плыви! Держись, прошу тебя!
Я подчинилась приказу, извиваясь всем телом и толкая воду ногами, стараясь делать резкие рывки, чтобы быстрее достичь дна.
Я пытаюсь, черт возьми!
К моему несчастью, течение снова усилилось и умудрилось отбросить меня назад, будто хотело схватить и доделать то, что начало на поверхности. Я отбивалась изо всех сил, но этого, казалось, всегда было мало.
Моя рука начала выскальзывать из руки Данталиана. Он резко обернулся; на его лице было самое испуганное и искреннее выражение, какое я когда-либо видела. Он знал, что через несколько секунд, если мы не найдем иного решения, я выпущу руку против воли, и Харибда затянет меня и разорвет на куски.
Мне показалось, я видела, как он лихорадочно соображает — несколько секунд, меньше минуты, — прежде чем ярость исказила его лицо, а рядом с его телом начал формироваться поток более светлой воды. Светящаяся струя, густая и кристально чистая, в резком контрасте с темными водами этого места, казалась привязанной к чему-то прочному на самом дне, конца которого я даже не видела.
Вепо обвился вокруг его руки и быстро потащил его вниз, а вместе с ним и меня.
Моя рука всё еще была в его руке — хватка была крепкой и решительной. И чем сильнее Вепо тянул нас ко дну, тем больше рассеивалась окружавшая нас темная вода, становясь куда светлее и гораздо менее пугающей. В этот момент нам открылось величественное царство, описанное в легенде о Колапеше.
Там действительно были скрытые пещеры, долины и горы, ныне покрытые водорослями.
Но ничто не могло подготовить нас к величественной красоте колонн, на которых действительно держалась — по крайней мере, большая её часть — Сицилия. Даже современный корабль не сравнился бы с ними по высоте: наши тела по сравнению с ними казались муравьями.
Колонн было три, как нам и рассказывали.
Одна — в идеальном состоянии.
Вторая — со сколами и трещинами, но всё еще устойчивая.
И последняя, та, ради которой пожертвовал собой Колапеше, — переломленная пополам.
На нижней её части покоилась скульптура, изображавшая именно его. Я узнала его по телу, человеческому лишь выше пояса. У него было молодое безбородое лицо, кудрявые объемные волосы и прекрасный зеленый хвост, покрытый чешуей, вместо ног. Мощные руки удерживали вес колонны так, будто это место принадлежало ему вечно. Если бы не неровный срез в месте разлома колонны, я бы сказала, что Колапеше был создан вместе с ней одним и тем же скульптором.
Данталиан бросил на меня растерянный взгляд.
Мне что, со статуей разговаривать?
Я уже собиралась ответить, когда в наши умы вторглось третье присутствие — куда легче, чем это делал принц Ада, — и прервало нашу беседу.
Я бы быстро сошел с ума, если бы всё это время оставался статуей.
Я вытаращила глаза, поворачивая голову к фигуре, которая грациозно выплывала из-за колонны, поддерживаемой изваянием.
Чем могу помочь, сокровище?
Данталиан посмотрел на него. Эй, я тоже вообще-то здесь. Спасибо за внимание.
Кола, вопреки всему, его проигнорировал. Так что? Что я могу для вас сделать?
Мне пришлось несколько раз моргнуть: я начала терять фокус на том, что меня окружало. Нужно было поскорее возвращаться на сушу, иначе спасение от Харибды было напрасным трудом. Зевс начал высасывать мою жизненную энергию.
Я бы предпочла подняться на поверхность, если ты не против. Там мы могли бы поговорить обстоятельнее и без спешки.
После пары не слишком дружелюбных взглядов, которыми обменялись он и Данталиан, Кола принял решение и кивнул. Затем он приблизился и обхватил пальцами моё запястье.
Ты что творишь?! Данталиан испепелил его взглядом, а я испепелила Данталиана.
Кола насмешливо подмигнул. Не ревнуй, друг мой! Ревность — удел слабых.
Он схватил и его за руку, игнорируя недовольный вид, и без предупреждения рванул к поверхности со скоростью, которую можно было ожидать только от такого легендарного существа. Оказавшись наверху — море снова стало спокойным и кристально чистым, — я жадно глотнула воздуха.
С восторгом я заметила, что мы вернулись в ту же точку, где погружались.
Я инстинктивно коснулась кожи вокруг мераки. Она была раскаленной, почти обжигала, но это было ничто по сравнению с ватными, слабеющими ногами. Я была выжата как лимон, и это напомнило мне, почему не советовали слишком долго использовать их силу.
Как и любая сила в природе, злоупотребление ею означало неизбежную расплату. В самых тяжелых случаях, при работе с наиболее мощными энергиями, перерасход мог обернуться смертью.
Вот почему я никогда не говорила об Анемои и не привыкла его использовать. Я была в ужасе от того, на что он способен, и от последствий, которые мне пришлось бы разгребать после.
Тем не менее, мне пришлось игнорировать боль и усталость, чтобы заняться Колой.
Тот нахмурился, с подозрением разглядывая меня. — Как тебе удавалось дышать там, внизу, если ты демон, дорогая? Я чувствую, что этот ревнивец обладает силой, подчиняющей воду, но ты?
— Зевс. — Я указала на ту часть живота, которая ныла от боли.
Он нежно коснулся мераки бледным пальцем, будто ожидал увидеть, как тот дышит даже сквозь мой гидрокостюм. Но Зевс не шелохнулся, оставаясь неподвижным, как и всегда.
— Завораживающе, — пробормотал он в экстазе.
Данталиан откашлялся, чтобы привлечь внимание, и скрестил руки на груди. Мокрая прядь упала ему на лоб.
— Когда закончишь флиртовать с моей женой, дай мне знать. Чем быстрее мы закончим этот хренов разговор, тем быстрее я смогу отчекрыжить тебе хвост по кусочкам за то, что ты трогал её без разрешения.
Я решила проигнорировать тот факт, что он сделал особый акцент на слове «моей», пытаясь пометить территорию, которая ему не принадлежала, иначе я бы съездила ему по морде прямо здесь, при Коле. Да, мы должны были вести себя как муж и жена, но он перегибал палку. Что-то внутри подсказывало мне, что этот разговор, простой на первый взгляд, окажется куда сложнее, чем я могла предположить.
Он схватил и его за руку, игнорируя недовольный вид, и без предупреждения рванул к поверхности со скоростью, которую можно было ожидать только от такого легендарного существа. Оказавшись наверху — море снова стало спокойным и кристально чистым, — я жадно глотнула воздуха.
С восторгом я заметила, что мы вернулись в ту же точку, где погружались.
Я инстинктивно коснулась кожи вокруг мераки. Она была раскаленной, почти обжигала, но это было ничто по сравнению с ватными, слабеющими ногами. Я была выжата как лимон, и это напомнило мне, почему не советовали слишком долго использовать их силу.
Как и любая сила в природе, злоупотребление ею означало неизбежную расплату. В самых тяжелых случаях, при работе с наиболее мощными энергиями, перерасход мог обернуться смертью.
Вот почему я никогда не говорила об Анемои и не привыкла его использовать. Я была в ужасе от того, на что он способен, и от последствий, которые мне пришлось бы разгребать после.
Тем не менее, мне пришлось игнорировать боль и усталость, чтобы заняться Колой.
Тот нахмурился, с подозрением разглядывая меня. — Как тебе удавалось дышать там, внизу, если ты демон, дорогая? Я чувствую, что этот ревнивец обладает силой, подчиняющей воду, но ты?
— Зевс. — Я указала на ту часть живота, которая ныла от боли.
Он нежно коснулся мераки бледным пальцем, будто ожидал увидеть, как тот дышит даже сквозь мой гидрокостюм. Но Зевс не шелохнулся, оставаясь неподвижным, как и всегда.
— Завораживающе, — пробормотал он в экстазе.
Данталиан откашлялся, чтобы привлечь внимание, и скрестил руки на груди. Мокрая прядь упала ему на лоб.
— Когда закончишь флиртовать с моей женой, дай мне знать. Чем быстрее мы закончим этот хренов разговор, тем быстрее я смогу отчекрыжить тебе хвост по кусочкам за то, что ты трогал её без разрешения.
Я решила проигнорировать тот факт, что он сделал особый акцент на слове «моей», пытаясь пометить территорию, которая ему не принадлежала, иначе я бы съездила ему по морде прямо здесь, при Коле. Да, мы должны были вести себя как муж и жена, но он перегибал палку. Что-то внутри подсказывало мне, что этот разговор, простой на первый взгляд, окажется куда сложнее, чем я могла предположить.

Глава 9

Когда мы подошли достаточно близко к берегу — так, чтобы мы могли передохнуть, а он оставался в воде, — Кола вздохнул и спросил: — Что вы хотите знать?
— Кое-что о донас-де-фуэра.
Он не удивился, скорее даже выглядел скучающим.
— Это было нечто среднее между феями и ведьмами; их волосы приобретали естественные оттенки белого или бронзово-рыжего после первого использования силы, что происходило обычно по достижении двадцати лет. Они носили белые или красные одежды, и в шестнадцатом-семнадцатом веках…
Пока он говорил, в моей голове с абсолютной точностью всплыла сцена, свидетельницей которой я стала несколько дней назад. Был поздний вечер, Химена только что вышла из душа; она казалась измотанной после целого дня с парнями и не горела желанием сушить волосы. Я предложила сделать ей укладку — всё равно большую часть ночи я проводила без сна. Тогда, проводя щеткой по её волосам, я заметила пряди настолько светлого блонда, что они казались белыми, и другие — оттенка, близкого к бронзе, очень естественного, определенно не крашеного.
Я привыкла к волосам странных цветов и оттенков — взять хотя бы мои собственные, — поэтому не придала этому значения.
Но теперь всё было иначе.
— Всё это мы уже знаем, — Данталиан прервал его и посмотрел с отстраненностью. — Нам нужно знать больше об их способностях, об их силах, особенно о превращении в Айдона.
Он посмотрел на нас обоих с подозрением. — Зачем?
— Наша подруга может оказаться одной из них. Мы хотим ей помочь. — Я обменялась многозначительным взглядом с Данталианом: мы понимали, что должны придерживаться этой легенды.
— Если ваша подруга действительно донас-де-фуэра, то вам лучше приготовить самое мощное оружие, что у вас есть, потому что контролировать её силу будет чертовски сложно.
— Ты об Айдоне?
Его взгляд затуманился тревогой. — Эта опасная сила сокрыта в самых глубинах её существа. Если ваша подруга — потомок Семи фей, она скоро станет могущественным созданием, опасным для всех. Айдон — это крайне токсичное облако, оно высасывает жизнь из жертвы до тех пор, пока от неё не останется ничего, кроме пепла. Если эта сила вырывается из тела хозяйки, жертву уже ничто не спасет.
В горле пересохло, будто оно наполнилось шипами.
В какое же дерьмо мы вляпались, сами того не зная?
Может, поэтому демон мести советовал нам не копать глубоко в поисках истинной природы его дочери — боялся, что мы дадим заднюю?
— Она может научиться это контролировать?
Он опустил взгляд и попытался смягчить тон. — Сокровище…
— Она может это контролировать или нет?
— Только если у неё будет веский повод. И я надеюсь для вашего же блага, что он у неё будет.
Он рассеянно плеснул хвостом, и брызги воды попали мне на лицо.
— Как фея, она обладает безграничными силами, а тот факт, что там замешано и колдовство, только увеличивает её опасность. Эти существа умеют менять облик когда и как захотят, превращаясь в кошек, становясь огромными или совсем крошечными, а еще они могут предсказывать будущее. Слово «фея» происходит от латинского имени Парок — Fatae, то есть тех, кто ведает фатумом.
Данталиан иронично округлил глаза. — Потрясающе.
— Я могу понять, почему она так и не осознала, кто она такая. Если она не научится пользоваться магией, которую может пробудить, она останется не более чем человеком.
Может, у нас еще была слабая надежда; может, мы смогли бы скрыть её истинную природу от лишних глаз.
Если только в группе действительно нет шпиона, конечно.
— Возможно ли, что у неё есть сила, похожая на мою?
Он вскинул бровь, и в его темных глазах зажегся азартный огонек. — И какова же твоя? Прости, может, в Аду тебя и знают, но я уже давно живу в морских пучинах и никогда тебя раньше не видел.
Я сама удивилась смеху, сорвавшемуся с моих губ в ответ на его завуалированный юмор.
— Одна из моих трех сил — Ферментор…
— Телекинез, — прервал он меня, явно заинтригованный, прежде чем заметил замешательство на лице моего мужа. Тот гадал, как Кола догадался об этом до моих объяснений.
— «Ферментор» происходит от латинского fermenter, что значит «всходить», «заквашивать». Это очень близко к тому, на что способна твоя сила, хотя правильным термином в метапсихике была бы «левитация». Но нам и этого хватит, не так ли? — Кола подмигнул мне.
— Это очень интересная сила, я не первый раз о ней слышу. Она передавалась из поколения в поколение во многих семьях. Как правило, такие силы всегда очень… высокомерны. Они никогда не склонятся и не покорятся внутри тела, которое им не нравится, особенно если они не были унаследованы.
Лицо Данталиана помрачнело, его обычно светлые глаза потемнели. Он опустил взгляд на волны, разбивающиеся о берег, и погрузился в свои мысли, в то время как я чувствовала, что проваливаюсь всё глубже при мысли о том, что нас ждет.
— Как нам тренировать её, если она так опасна? Что нам делать? — Этот вопрос я адресовала скорее самой себе и демону рядом, чем Коле.
Тем не менее, он ответил: — Это же очевидно: дайте ей повод подчиняться. Отнимите у неё то, что ей дорого, и пригрозите разорвать её на куски, если она не будет исполнять ваши приказы.
Я вытаращила глаза. — Мы не монстры, мы не можем так поступить!
— Боюсь, это единственный способ, дорогая. Страх — единственное, что позволяет сохранять власть над кем-то.
Данталиан вышел из оцепенения и тряхнул головой, но так и не отвел взгляда от берега. — Мы не хотим её пугать, и уж тем более причинять ей боль.
Я была полностью согласна с ним, но скрыла эмоции за бесстрастной маской. Лучше никому не знать, насколько мы привязались к гибридке.
— На этом наш разговор окончен. Можешь возвращаться… домой. Спасибо за помощь. — Я запнулась, не зная, называет ли он это царство своим «домом».
— Мне прискорбно говорить вам это, но не думаю, что одного «спасибо» будет достаточно. У всего есть цена. — Его улыбка изменилась, приобретя макабрические оттенки.
Первым делом Данталиан рассмеялся, шагая взад-вперед. Затем яростно рыкнул:
— Я так и знал, блять, что тебе нельзя доверять!
— Чего ты хочешь добиться? — Я встала перед ним, не давая Данталиану ударить его.
— Я не глуп, хоть и живу на дне — новости доходят до меня быстро. До меня дошли слухи, что на суше назревает битва, и это будет не просто схватка между теми, кто жаждет заполучить дочь демона, и защитниками, нанятыми отцом.
Он начал отступать к океану, ни разу не опустив взгляда. Он был уверен в своей победе.
— Я просто хочу защиты. Вы возьмете меня на свою сторону.
Мне это даже не показалось чем-то неразумным, я была готова согласиться.
— Нет.
Судя по всему, Данталиан был иного мнения.
— Да, — возразил Кола.
— Я сказал «нет».
Я вздохнула и закрыла глаза. — Данталиан, — предостерегла я его.
— Нет!
— У вас не особо богатый выбор, — улыбнулся Кола.
Эту фразу я слышала уже много раз, и теперь она вызывала у меня почти отвращение. Возможно, потому что это было правдой.
— Это еще кто сказал? — проревел он.
— Данталиан! — я призвала его к порядку.
Он яростно обернулся ко мне. — Нет, Арья, это исключено!
— Да брось, Данталиан, в чем проблема? — поддразнил его Кола.
— Хватит! Кончайте оба! — выкрикнула я, выходя из себя.
Их удивленные взгляды встретились с моим, темным и яростным; я сжала кулаки, и внезапный порыв ледяного ветра взлохматил наши волосы.
— Если это купит твое молчание, то ладно. Кола с этого момента в нашей команде. Полагаю, чем нас больше, тем лучше. — Я вздохнула, вконец измотанная всей этой ситуацией.
Впрочем, возможно, мне стоило послушать Данталиана. И стоило перестать принимать как данность, что в мире существует та же доброта, что живет в моем сердце.
Я получила тому подтверждение, когда увидела ухмылку Колы. — Я не буду принимать физического участия в битве, это очевидно. Но в случае вашей победы вы скажете, что я был на вашей стороне, чтобы я мог пользоваться теми же преимуществами, что и те, кто примкнул к добру с самого начала.
— Вот поэтому я и не хотел, — прошипел Данталиан.
Его челюсть резко сжалась в приступе неистовой ярости. Он двинулся к нему, по крайней мере, попытался, но я преградила ему путь своим телом.
— Пока мы будем рисковать жизнями, он ни хрена не будет делать! А если мы выберемся оттуда победителями, да еще живыми и невредимыми, он присвоит себе заслуги, к которым не имеет отношения!
Кола замурлыкал какую-то древнюю песню, ничуть не испугавшись ярости принца-воина.
— Я спас вам жизни, предупредив об опасности, которая затаилась в вашем доме. Мне кажется справедливым, что вы отплатите мне тем же в свое время.
Любое действие вызывало равное и противоположное противодействие. Любая услуга в настоящем была лишь началом долга в будущем.
Я так устала от нашего образа жизни, но другого я не знала.
— Ладно, Кола, такова цена твоего молчания, и мы её принимаем. Разговор окончен. — Душевные и физические силы покидали меня. Я была сыта по горло всеми и каждым.
— Что?! — рыкнул Данталиан, переводя взгляд с меня на Колу и обратно.
Самым ледяным взглядом, на который была способна, я приказала ему не добавлять больше ни слова. — Поехали домой.
Кола выглядел довольным своим успехом. Он начал отступать назад, пока над водой не осталась одна голова, и восторженно попрощался с нами: — Спасибо, мои дорогие друзья, и до встречи!
Он полностью погрузился в воду и быстро скрылся из виду.
Данталиан уставился на меня с ненавистью; его голубые глаза блестели холодной яростью — чувством, которым он, казалось, винил меня во всем, что отныне произойдет в нашей жизни из-за только что сделанного выбора. И это заставило меня сделать единственное, что я всегда умела, — отреагировать так, как я привыкла.
Мой взгляд стал отражением его собственного, и я возненавидела его в ответ.
— Ты понятия не имеешь, что только что натворила, — пробормотал он в бешенстве.
— Для этого всегда есть ты — напомнить мне об этом, верно? Это ведь единственное, что ты умеешь, — прошипела я тем же тоном, сжимая руки, которые начали покалывать.
Я не стала ждать ответа и раздраженно зашагала по зернистому песку обратно к машине. Солнце садилось у нас за спиной, заливая пляж оранжевым светом, который в тот момент вызывал у меня лишь тревогу. Тот, кто яростно вышагивал за моей спиной, ничуть не помогал унять комок в желудке.
К тому же я ощущала физическую слабость из-за чрезмерного использования одного из моих мераки. Голова была тяжелой, казалось, я парю над землей. Мы сняли гидрокостюмы на берегу, одеваясь в тишине и стоя друг к другу спиной.
Я дошла до машины быстро, даже раньше него. Собиралась сесть за руль, когда…
— Дерьмо, — пробормотала я в изнеможении, в отчаянии ударив ладонью по дверце.
Он наблюдал за мной, всё еще нахмурив брови от злости. — Что такое?
— Я забыла обувь на пляже. Я не могу так водить. — Я закрыла глаза, взбешенная даже на саму себя. — В порыве момента я…
Он не дал мне договорить. Решительным шагом он направился к тому месту, где я их оставила.
Я в изумлении приоткрыла рот, когда он яростно их схватил.
Молча он вернулся ко мне с контролируемой яростью, которую я чувствовала лишь по тому, с какой силой он сжимал обувь; его взгляд был пригвожден к моему.
Наши глаза притягивались как два магнита, я не могла отвести взор от проклятой тьмы, веющей вокруг него.
Он резко распахнул водительскую дверь с таким ледяным видом, что я подумала: не стоит сейчас спорить о том, кто поведет.
Однако вместо того чтобы сесть, он мягко подтолкнул меня на сиденье, а затем опустился на колени.
Он взял одну кроссовку и осторожно надел её на мою босую ногу, хотя на его красивом лице всё еще застыл гнев. Проделал то же самое с другой, даже завязал шнурки, и поднялся.
— Теперь можем ехать? — спросил он.
— Да, — прошептала я с замиранием сердца и странным чувством в животе. Весь обратный путь мы провели в тишине, прерываемой лишь голосом навигатора, указывавшего дорогу на Палермо.
Когда мы переступили порог виллы, уже наступил вечер, и единственным звуком вокруг было почти мирное стрекотание сверчков. Вид наших друзей, растянувшихся на диване, полусонных и вымотанных после целого дня прогулок, сжал моё сердце в тисках грусти.
Они и понятия не имели, что наша жизнь безвозвратно изменилась.
Мед, всегда сохранявший бдительность, выпрямился первым. — Ну как всё прошло?
— Скажу только, что едва не утонуть — это лучшее, что случилось с нами сегодня. Думаю, этого достаточно. — Данталиан налил себе виски и сделал большой глоток.
Рутенис весело присвистнул, не понимая, насколько мы серьезны. — Проблемы на горизонте, рассказывайте всё.
— Химена — донас-де-фуэра. — Я сбросила бомбу прямо и быстро.
Гибридки не было в гостиной: ранние подъемы из-за Рута приводили к тому, что она вырубалась рано вечером.
Эразм нахмурился, на его бледной коже пролегли складки. — И что это значит?
— Существо, нечто среднее между феей и ведьмой. И, чтобы нам жизнь медом не казалась, она может быть еще и мутантом. Эти создания умели превращаться в кошек, что объясняет её животную потребность в молоке — будто ничто другое не способно её насытить. К тому же на днях я заметила, что в её волосах появились естественные оттенки белого и рыжего — еще один признак, проявляющийся, когда они впервые используют свою силу.
Данталиан перевел взгляд на Рутениса, который, казалось, ни хрена не понял, и перебил его, когда увидел, что тот приоткрыл рот, собираясь что-то сказать.
— Потерпи, худшее еще впереди.
Он осушил стакан и вытер рот ладонью.
Я села на табурет и обхватила голову руками. Я чувствовала давление в голове, но не из-за мигрени, а от мыслей.
— Среди этих знаменитых донас-де-фуэра образовалась особая группа, получившая название «Семь фей». Члены этой группы способны призывать опасную сущность, обитающую внутри них, по имени Айдон.
Мед обеспокоенно посмотрел на меня. — Что такое «Айдон»?
Я поискала глазами Данталиана — не потому, что мне нужно было его одобрение, чтобы говорить, а потому, что его глаза каким-то дестабилизирующим образом напоминали мне: я не одна. Что в этом дерьме, в этом кошмаре, мы завязли вдвоем.
И что, несмотря ни на что, мы всегда будем выбираться из него вдвоем.
Мне нужно было лишь постараться удержать Эразма подальше от взрыва, который вот-вот должен был прогреметь.
— Это та самая сущность, которую я видела в её воспоминаниях, я в этом уверена. Токсичное облако, которое высасывает жертву до тех пор, пока та не превратится в пепел. Проблема в том, что оно крайне опасно, с ним невозможно бороться. — Мы спокойно объяснили им всё, что узнали.
Рутенис несколько раз перевел взгляд с меня на моего мужа, будто обдумывая услышанное. И когда у него вырвался смешок, это удивило не только меня, но и остальных. Его синие глаза будто насмехались над нами.
— Ты серьезно хочешь заставить меня поверить, что эта невинная малявка способна на такое? — И он снова рассмеялся, издеваясь над нами.
Я испепелила его взглядом. — Рутенис, тебе пора бы начать относиться к вещам серьезно.
— Да брось, Арья! Ты почти убедительна. — Он продолжал весело скалиться, и в тот момент я подумала, что это какая-то истерическая реакция. Должно быть, так и было.
Тем временем он непроизвольно начал приближаться ко мне и вскоре оказался чуть ли не в метре. Это меня сильно занервировало, учитывая и без того тяжелый день.
Внезапный жар взорвался в моих венах, и его взгляд скользнул по моим пальцам. Мне не нужно было на них смотреть, чтобы понять: я теряю контроль. Я быстро взяла себя в руки, приказав Игнису вернуться на место.
— Если бы это ты сходил к Астарте и Коле, ты бы понял, что всё сказанное нами настолько же реально, насколько и пугающе. И что гибридка наверху — проблема куда серьезнее, чем нас заставили поверить, когда мы соглашались на это задание. Неужели трудно понять, что мы тут, похоже, единственные, кто вообще не вдупляет, что происходит! — вспылила я.
Я почувствовала, как меня с силой дернули на себя. Он решительно перехватил моё запястье, его глаза налились темно-красным, почти черным цветом — это выглядело жутко, а язык начал шипеть, будто змеиный. Он быстро задвигался и обвился вокруг клыков, которые стали куда острее обычного.
Но внезапно хватка на моем запястье ослабла. Точнее, исчезла вовсе.
Его отшвырнуло от меня с такой силой, что он врезался в грудь Меда, который, к счастью, перехватил его, чтобы тот не разнес мебель. Но я была уверена, что это не моя вина: мои руки даже не шелохнулись, а Ферментор всё еще спал.
Когда я ощутила жар, пробежавший по мне с головы до ног, мне хватило одного взгляда в сторону, чтобы увидеть тяжело дышащего Данталиана.
Это была его яростная мощь, которая сквозила и в его пылающих глазах, и в сжатых кулаках, готовых снова обрушиться на другого демона, если потребуется.
— Если ты коснешься её еще хоть раз, клянусь самым дорогим, что у меня есть — я порву тебя на куски, — произнес Данталиан угрожающим тоном.
Не знаю почему, но эта фраза, на первый взгляд простая, заставила меня задуматься. Она натолкнула на мысли о том, насколько эта внезапная смена планов, ситуация с гибридкой и всё остальное могли навредить шпиону в группе. Насколько досадным для него должно быть известие, что девчонка, которую он хочет похитить, способна на такую опасную силу. И как сильно его должно злить то, что приходится тратить драгоценное время на поиски информации, которую он не планировал искать.
Я перевела взгляд на Меда — он стоял, нахмурившись и низко сдвинув брови.
Затем посмотрела на Эразма, который шел в мою сторону, не сводя яростного взгляда с демона, схватившего меня мгновением ранее. Брат взял меня за запястье, которое всё еще жгло, чтобы унять боль.
Которую чувствовал и Данталиан — он потирал свое запястье точно так же.
Напоследок я взглянула на Рутениса: он и не думал переставать пялиться на моего мужа. Напряжение между ними было почти осязаемым. Не знаю, что заставило его осознать свою неправоту, но его взгляд снова стал чистым, привычного кобальтово-синего цвета, а мрачная тень внезапно сошла с лица.
— Прости меня, Арья, я перегнул палку. — Он сжал челюсти.
— Не беспокойся, мы все на взво...
Терроризированный крик прорезал наэлектризованный воздух. Он доносился сверху, где находились спальни.
Мы резко обернулись, мгновенно подумав о Химене, оставшейся одной в комнате, и первым вверх по лестнице бросился именно Рутенис.
Волк трансформировался на ходу, пока я, Мед и Данталиан, наспех прихватив оружие, взлетали по ступеням с замирающим сердцем. Дверь в комнату Химены уже была выбита, а внутри Рутенис сидел верхом на демоне-Девраке.
Он сражался когтями и зубами, стараясь не дать твари себя укусить.
Я перевела взгляд на Химену — она забилась в угол кровати в позе эмбриона и дрожала как осиновый лист. Мне стало жаль её, но времени заниматься её чувствами не было: угрозу нужно было устранить как можно быстрее.
У Девраков не было обычных зубов — на их месте торчали черные ядовитые шипы, невероятно острые и опасные. Яд в них был мучительно болезненным, и вылечить его мог только колдун. Укуса нужно было избегать любой ценой, потому что чаще всего яд распространялся слишком быстро и времени на помощь просто не оставалось.
Мы с Данталианом бросились на помощь Рутенису, который сейчас находился не в лучшем положении. Деврак умудрился вырваться из его мертвой хватки и, упершись ногами в грудь Рутениса, с силой отшвырнул его в противоположную стену.
Тот упал на комод, вдребезги разбив стоявшие на нем вещи; я увидела, как осколки стекла впились в разные части его тела. Сначала я услышала его болезненное шипение, но почти сразу он снова вскочил на ноги как ни в чем не бывало.
Деврак резко развернулся и уставился на Данталиана. Он был готов броситься на него, привлеченный легким звуком кинжала о пояс и вонью, которую мы, демоны, источали для существ его вида. Они были абсолютно слепы и выслеживали жертв исключительно по запаху и слуху.
Монстр прыгнул на него — я подумала, что Данталиан, видимо, забыл, насколько они быстрые, — и через секунду они сцепились в рукопашной: жестокие удары и яростные попытки монстра вцепиться зубами. Я решила помочь, насколько это было возможно.
Я зашла Девраку за спину, запрыгнула на него, обхватив ногами его талию, а руками — шею. Попыталась резко дернуть его назад: я хотела освободить пространство перед Данталианом, чтобы тот мог обезглавить ядовитого демона, но всё пошло не совсем так, как я себе представляла.
Монстр нас удивил.
Рутенис, который приблизился, чтобы просто прижать его руки к груди и лишить возможности защищаться, был вынужден отпустить его, когда увидел, что этот ублюдок пытается меня укусить. Чтобы увернуться от его зубов, я ослабила хватку на шее, и тогда он смог двигаться как пожелает. Он дернулся, пытаясь цапнуть Рутениса, и тот был вынужден отпрянуть, чтобы защититься — это дало твари возможность для более легкой атаки.
Он выгнулся назад и с силой обрушил меня спиной на пол. Электрический удар был настолько мощным, что я почувствовала его в самом затылке. Краем глаза я заметила, как Данталиан затаил дыхание и согнулся, пораженный той же болью.
Одним ударом монстр почти вывел из строя двоих.
Деврак не остановился: он снова толкнул Рутениса, но на этот раз прямо в дверной проем, с силой отправив его в полет вниз по лестнице. Хруст его костей о дерево стал самым жутким звуком, который я слышала за долгое время.
— Рутенис! — в ужасе закричала гибридка. Я видела, как она выбежала из комнаты, чтобы помочь ему, а за ней бросился Мед, который до этого лишь пытался её успокоить и прикрыть собой. С лестницы донесся крик, который всё испортил: Данталиан, я и волк, испугавшись, что кто-то причинил ей вред, на мгновение обернулись в её сторону. Этого мгновения хватило Девраку — он воспользовался тем, что я отвлеклась, и вцепился мне в плечо. Острые зубы вошли в кожу так глубоко, что я почувствовала, как они остановились, только встретив кость. Боль разошлась по каждой клетке моего тела.
Мучительный крик вырвался из моего горла, пока я пыталась вырваться, чтобы скинуть с себя демона. Почти одновременно такой же крик сорвался с губ Данталиана.
Он тут же прижал руку к плечу, ошеломленный этой внезапной болью, и его взгляд скользнул по мне лишь после нескольких секунд замешательства. Он широко раскрыл светлые глаза, и в этой лазурной пучине промелькнула тень страха.
— Арья, нет!
Он вонзил кинжал в шею Деврака, целясь точно в то единственное место, где удар был смертельным — в энергетическое ядро, поддерживающее в нем жизнь. Мне было жаль, что я не смогла увидеть, как его труп превращается в ничто.
Зрение почти полностью затуманилось, и я была уверена, что дело не в силе боли, а в яде, который быстро растекался по всему телу.
Я попыталась подняться, но через пару секунд снова рухнула на пол, не в силах даже смягчить падение. Мои колени при контакте с полом издали тот же жуткий хруст, что и кости Рутениса мгновением ранее.
Мышцы больше не могли меня держать.
Запах Эразма — особый аромат мокрого дерева и ванили — окружил меня, словно незримое объятие, и мне стало чуть легче, уж точно не так одиноко. Его рука начала с силой давить на плечо, откуда, как я догадывалась, хлестало слишком много крови — явно больше, чем положено.
Скоро на моей коже проступят черные вены. Чем их больше, тем больше яда циркулирует в моем теле.
— Пожалуйста, не отключайся! — Паника в голосе Эразма отозвалась во мне грустью.
Я смутно слышала, как Данталиан проклинал всё на свете из-за боли, которую чувствовал сам, но это его не остановило. Он продолжал неустанно гладить меня по волосам в тщетной попытке успокоить, отвлечь от боли, которая разрывала меня пополам.
— Держись, Арья. Ты должна держаться.
— Что нам делать?! — закричал Эразм; его голос казался мне далеким, будто из другой галактики.
По лбу начал катиться пот, каждый сантиметр кожи словно горел в затяжном пожаре, а голова раскалывалась во всех возможных точках.
Мне казалось, я парю в космосе, где нет гравитации.
Данталиан ни на секунду не переставал гладить меня по волосам. И это, пожалуй, было единственным, что помогало мне оставаться хоть немного в сознании, по крайней мере, в последние минуты.
— Нам срочно нужен колдун, чтобы исцелить её, но, возможно, я и сам смогу помочь.
Я начала воспринимать происходящее вокруг как в замедленной съемке.
Эразм зарычал — в ярости на самого себя за то, что не смог меня защитить, и на весь мир за ту боль, что я испытывала. — И как ты ей поможешь, Данталиан?
— Я могу войти в её разум благодаря нашей связи. Мне нужно лишь перейти мост, который нас соединяет, и открыть дверь. Я могу вызвать у неё галлюцинации, заставить её прожить счастливое воспоминание, пока боль не утихнет совсем.
Не знаю, услышал ли кто-то моё слабое «нет», прошептанное из последних сил, чтобы воспротивиться этому, или меня просто проигнорировали. В любом случае, я меньше всего хотела, чтобы Данталиан входил в мой разум; не хотела, чтобы его присутствие блуждало среди моих самых сокровенных тайн, которые я так тщательно и так долго скрывала от внешнего мира.
На моё мнение, к сожалению, всем было плевать.
После какого-то, вероятно, согласного жеста Эразма, дыхание мужа обожгло мою щеку, тоже покрытую потом, а его глубокий голос прозвучал для моих ушей как бальзам.
Нервы расслабились, веки начали тяжелеть, а страх перед тем, что может случиться, если колдун не успеет, полностью меня оставил.
Вокруг я ощущала только его голос, его присутствие и его тепло. Для боли больше не осталось места — было место только для него.
— Позволь мне помочь тебе, флечасо.
Прежде чем я смогла выговорить хоть слово, меня забил кашель. — Нет.
Я почувствовала его улыбку кожей щеки. Его скулы приподнялись, а дыхание вырывалось прерывисто, будто у него вырвался слабый смешок, несмотря на ситуацию.
Его мягкие губы стали лучшим лекарством, которое мне когда-либо вводили, когда он начал осыпать мелкими поцелуями всю мою челюсть. В том, что он делал, не было ни капли похоти — он лишь пытался убедить меня и одновременно унять мою боль, которая, в конце концов, была и его тоже.
— Это для твоего же блага. Позволь мне сделать так, чтобы тебе стало легче, — снова попытался он.
Слабая, как я была, я не смогла устоять перед его чувственным голосом — тем самым, который он использовал много раз за последние недели. Он впервые применял свою силу на мне — именно тогда, когда я была недостаточно сильна, чтобы сопротивляться.
— Доверься мне, прошу. Я не причиню тебе вреда.
Пара когтей — пускай деликатных и послушных — начала погружаться в мой разум с неожиданной нежностью. Внушительная стена рухнула под его прикосновением, и каким-то образом я почувствовала, как он идет по мосту, который нас связывает.
В миг он оказался внутри моей головы, и, как он и обещал, меня окутал благодатный покой. Мои тяжелые веки окончательно сомкнулись.
Разум — самое темное место в любом человеке, там таятся уголки, о которых порой не подозревают и сами владельцы. Внутри него — тысячи комнат, и каждая что-то скрывает: чаще всего воспоминания, реже — чувства или подсознательные страхи.
И всё же, к моему новому удивлению, он обходил их все как чуму. Он проявил уважение к моей воле и ни в коем случае не вторгся в моё личное пространство.
Он направился прямиком к одной конкретной точке — комнате, откуда доносились смех, музыка и приятный аромат сладостей. Я едва успела осознать это или увидеть, как он открывает дверь.
Внезапно я больше не лежала на полу в комнате Химены с ядом в крови и потом на лбу. Я смотрела на небо холодной декабрьской ночью, сидя на крыше одного из многих домов, которые мы с Эразмом снимали, переезжая из-за разных заданий.
Он был прямо здесь, рядом со мной, и наслаждался горячим шоколадом с розовым маршмэллоу сверху. Его губы были перепачканы в шоколаде и сливках, напоминая усы, а я держала в руках точно такую же рождественскую кружку, только красную, в форме Санта-Клауса. Его была мятно-зеленой, в виде эльфа, с торчащими ножками.
Мы чокнулись палочками карамельного тростника и рассмеялись, когда моя чуть не скатилась с крыши, рискуя разбиться вдребезги о землю. Не знаю почему, но это было так весело, что мы смеялись до рези в животе, сгибаясь на холодной черепице крыши, пока на наши головы продолжал падать снег, создавая самое прекрасное зрелище из всех, что я когда-либо видела.
Когда я выпрямилась, всё еще с улыбкой на лице, Эразм уже не был собой.
Данталиан занял его место и смотрел на меня с той же нежной улыбкой; его глаза сияли как никогда, а затем он снова уставился в небо. Моё сердце, казалось, никак не отреагировало на его присутствие — оно сохранило тот абсолютный покой, который я привыкла чувствовать только рядом с братом.
Я попыталась понять, на что он смотрит с таким сосредоточением, но ночь над нашими головами была просто ночью — темной и беззвездной. Смотреть там было особо не на что, и всё же он продолжал притягивать мой взгляд, словно магнит.
И я сейчас не про небо.
Его золотистый взгляд — тот самый, что мне так нравился — снова встретился с моим, когда он повернул голову и застукал меня за подсматриванием. Пойманная с поличным, я улыбнулась еще шире. В тот день наши губы застыли в одинаковом радостном изгибе — событие из разряда уникальных.
Он соединил свою руку с моей, крепко сжав пальцы.
— «Ты ближе к небесам, чем я когда-либо буду...» Кажется, так пелось в той песне Goo Goo Dolls? — добавил он, тихо напевая.
Я перевела взгляд на ночь, такую странно знакомую, что я почувствовала себя дома. Не было другого места, где я хотела бы находиться, другого места, где мне хотелось бы попрощаться с жизнью — только это.
Здесь, с ним и ночью. Ночью без звезд.
— И я не хочу уходить домой сейчас, — безмятежно пробормотала я.
Я отпустила боль точно так же, как отпустила эту галлюцинацию. Потому что именно этим она и была.
Всего лишь вымыслом.

Глава 10

Губы казались сухими и слипшимися, а ледяной холод пробирал до самых костей.
Кто-то нежно гладил меня по голове, перебирая пальцами пряди, и шептал слова, которые я не понимала, но которые складывались в до боли знакомую мелодию.
Я попыталась сосредоточиться, чтобы узнать её.
Голос Данталиана, а следом и его нежные руки на моем затылке, двигавшиеся так, словно он распутывал упрямые узлы в моих волосах, вызвали у меня дрожь. Я с трудом нашла в себе силы открыть глаза — дать ему понять, что я очнулась, или хотя бы просто жива.
Мой мозг сумел распознать место, где я находилась, по ощущениям на коже: я была погружена в ванну, полную льда.
Моё внимание привлек его голос. В нем что-то изменилось.
Казалось, он тихо напевает, вполголоса, чтобы сосредоточиться на чем-то, кроме моего состояния. Тон был приглушенным, глубоким, полным тревоги. Он словно страдал.
Мне удалось слегка высвободиться из его рук, чуть шевельнуть пальцами ног и лизнуть сухие губы в попытке хоть немного их увлажнить. Наконец я снова увидела свет, и веки перестали казаться склеенными.
— Данталиан? — прохрипела я. Голос был ужасен.
Он наклонился ко мне, входя в поле зрения. — Флечасо, как ты себя чувствуешь?
— Довольно неплохо для той, кого отравили, — пробормотала я с иронией.
Кривая усмешка изогнула его губы, пусть и едва заметно. — Да, это потому, что в твоей крови больше нет яда. Колдун исцелил тебя и велел засунуть в ванну со льдом, чтобы ты пришла в сознание. Не скрою, это было непросто, у тебя даже в обмороке тот еще характер… мне удалось немного успокоить тебя, только когда я начал напевать.
— И где вы нашли колдуна?
— У меня много связей, флечасо.
Я вскинула бровь. — Здесь? На Сицилии?
Он усмехнулся, будто я сказала глупость. — Ну ладно, скажем так: твой отец помог нам найти своего старого друга, который живет в этих краях.
— Почему ты всё это сделал для меня? — спросила я.
— Ты моя жена, Арья. Со временем ты поймешь: я не позволяю тому, что принадлежит мне, перестать таковым быть, — прошептал он, убирая прядь волос с моего лица.
Очевидно, он сделал это только ради этого.
Ему пришлось поддерживать маску идеального мужа, он не возился со мной лишь потому, что его действительно волновало моё здоровье. Мне не стоило ждать чего-то иного, и я сама не понимала, почему мне стало так паршиво.
Я поднялась из ванны, отказываясь принимать помощь его рук, которые замерли у моих бедер, готовые подхватить меня, если я упаду. Я шлепнула по той руке, что была ближе, и испепелила его взглядом.
— Мне не нужна твоя помощь.
Раздражение омрачило его взгляд. — Опять за своё? Ты спала у меня на груди, я помогал тебе есть, я мыл тебя, одевал и сделал для тебя всё, что только мог, и это твоя благодарность?
— Как обычно — никто тебя об этом не просил, — парировала я.
— Если бы не я, ты осталась бы совсем одна, — обиженно бросил он.
Я резко сжала кулаки. — Ты правда так думаешь? Об этом позаботился бы Эразм!
Он поднялся, нависая надо мной своей мощной фигурой. Мне пришлось задрать подбородок, чтобы продолжать выдерживать его гневный взгляд. — Думаешь, ты единственная в этом доме, кому нужна была помощь? Мы были выжаты как лимон, Рутенису было так же хреново, как и тебе, но он восстанавливается медленнее, а в его теле было столько дыр, что он походил на дуршлаг. Твоему волчонку пришлось остаться здесь, охранять гибридку, пока Мед занимался своим другом, а я — тобой! — Его ярость обрушилась на меня как волна. — А ты не только не способна сказать «спасибо», но еще и строишь из себя обиженную!
Я схватила полотенце и обернулась в него. По крайней мере, у него хватило такта не раздевать меня перед тем, как засунуть в ванну.
— Если ты делаешь что-то только ради того, чтобы услышать благодарность, — лучше вообще не делай, — отрезала я.
— А кто тебе сказал, что я жажду именно твоего «спасибо»?
Он подался ко мне и внезапно оказался слишком близко. Пальцами он убрал непослушную прядь с моего лба и заправил её за ухо, чуть дольше положенного задерживаясь на моей щеке. С ним всего всегда было слишком много. Я раздраженно отстранилась, и он не стал настаивать. Я развернулась, чтобы пойти в свою комнату, кожей чувствуя его присутствие за спиной весь путь по коридору, и в конце концов с силой захлопнула дверь перед его носом, едва не сломав ему этот самый нос. А жаль.
— Посмотри на неё, убегает от меня на тех самых ногах, которые я хотел бы видеть обвитыми вокруг моей талии! — услышала я его крик даже через дверь и понадеялась, что его не слышал никто другой.
Я открыла рот, чтобы послать его куда подальше, но он меня опередил. Его голос становился всё тише по мере того, как он уходил.
— Не смей меня оскорблять! Я спас твою шкуру.
Я раздраженно фыркнула, понимая, что в этом он, по крайней мере, прав.
Я надела одежду, в которой мне было бы комфортнее: черные джинсы и легкий топ — из-за адской сицилийской жары. Спустившись вниз, я не удивилась, обнаружив Рутениса, который в одиночестве валялся на диване с белой повязкой на груди и бутылкой пива в руке.
Его глаза были прикованы к телевизору, но он не смотрел его по-настоящему, казалось, он погружен в какие-то свои думы. Впервые я почувствовала к нему нечто вроде нежности, что и заставило меня подойти.
Но сначала я заглянула в холодильник в поисках чего-нибудь, что можно было бы ему предложить, чтобы он понял: я пришла с миром.
Должно быть, он догадался о моих намерениях, потому что я услышала его окрик: — Эразм утром купил фисташковые корнетто на всех. Они на прилавке.
Я взяла корнетто — крем так и вытекал из середины, вызывая желание слизнуть его пальцем, — и подошла к нему. Протянула один, удостоившись подозрительного взгляда. — Ну, спасибо, — буркнул он.
Я откусила кусок. — Ну… как ты?
— Это я должен у тебя спрашивать. — Он говорил с набитым ртом. — Ты-то вообще чуть кони не двинула.
Я улыбнулась его полному отсутствию деликатности. Впрочем, это было в его духе.
— Я в порядке. Была бы еще лучше, если бы не обнаружила Данталиана рядом, когда проснулась, но я в порядке.
Он с трудом подавил смешок. — Знаешь, я и не думал, что такой, как он, может быть настолько заботливым.
Я в замешательстве уставилась на него, и он закатил глаза.
— Он ухаживал за тобой с такой самоотдачей, что реально казался твоим мужем. Поверь, я не несу херни, он относился к тебе так, как может только тот, кому не плевать. Я не мог наблюдать за ним с первого дня, так что знаю не всё, но с тех пор, как я пришел в себя достаточно, чтобы ковылять по дому, я видел, сколько он для тебя сделал. Он мыл тебя, перетирал еду в блендере, чтобы тебе было легче есть, прикладывал холодные компрессы к твоему лбу, чтобы сбить жар, мыл тебе волосы и сушил их, чтобы ты не разболелась еще сильнее.
— Никогда бы не подумала, — пробормотала я, чувствуя укол вины.
Он кивнул, снова кусая корнетто. — Тебе очень повезло, Арья.
Я вскинула бровь в еще большем замешательстве.
— Что он твой муж. Я бы хотел, чтобы в моей жизни был такой человек, который заботился бы обо мне, даже когда не обязан.
Я проглотила кусок и завозилась на диване, внезапно почувствовав себя неловко. — А ты? О тебе кто больше всего заботился?
— Ты ни за что не поверишь.
— Эразм?
— Не перегибай.
Он откинулся на спинку дивана, и искренняя улыбка осветила его лицо, обычно выражавшее лишь осуждение или досаду. — Химена.
— Она? Которая вечно первой лезет тебе угрожать? — Я вытаращила глаза.
Значит, я не свихнулась! Я так и знала, что между ними что-то есть.
— Это она сделала мне эти перевязки. — Его мягкое выражение лица внезапно помрачнело. — Но я бы предпочел, чтобы она этого не делала.
Я нахмурилась. — Не понимаю, почему ты желаешь обратного.
Он с силой откусил корнетто. — Сначала, из-за того что с нами случилось, у неё, видимо, случился нервный срыв, и она начала яростно требовать, чтобы остальные поскорее начали её тренировать. Говорила очень грустные вещи: типа, она больше не хочет, чтобы кто-то другой расплачивался за то, кто она такая; что хочет научиться защищаться, чтобы мы больше не рисковали жизнями; что она дура и всё в таком духе.
Я прикусила нижнюю губу. Должно быть, ей действительно тяжело.
— Она не знает одного: даже когда она научится защищаться сама, мы всё равно будем рисковать жизнями ради неё. Неважно, насколько крутой она станет. Это никогда не изменится — по крайней мере, пока мы не найдем тех, кто хочет причинить ей вред, — тихо сказала я.
Я искоса наблюдала за ним, проверяя реакцию.
— Спокойно, мы его найдем, а потом порвем на куски, пока не стало слишком поздно. — Он поднес пиво к губам и сделал долгий глоток, уставившись синим взглядом в пустоту. — Мне нужно, чтобы завтра ты подменила меня и не отходила от неё, пока меня не будет.
— В смысле — тебя не будет? — спросила я в недоумении.
— Нужно заскочить в Ад. — Он допил пиво и встал, чтобы оставить бутылку на стойке.
— Не знаю, помнишь ли ты, но мы должны защищать её впятером. Зачем, по-твоему, нас нанял Азазель?
Он презрительно улыбнулся мне. — А когда ты со своим сладким муженьком разгуливаешь по Сицилии, пока мы тут втроем за ней приглядываем — это не считается?
— При чем тут это? — Я приоткрыла рот. — Это была работа!
Он пожал плечами. — Я уверен, что одна из самых грозных женщин способна защитить её лучше, чем я в моем нынешнем состоянии.
— Я не вижу причины для твоего отсутствия, — настаивала я в ярости.
Он повторил жест и направился к лестнице, поднимаясь ступенька за ступенькой с таким заносчивым видом, что мне захотелось отвесить ему оплеуху.
— Тебе и не нужно её видеть. Главное, что её вижу я.
Я прищурилась. — Это всё не игра, Рутенис.
— Я и не говорил, что это игра, — дерзко парировал он.
— Тогда не смей исчезать на целый день без веской причины! Ты не можешь делать что вздумается в такой момент.
Он даже не взглянул на меня, продолжая подниматься и грохотать своими сапогами.
— На самом деле я и этого не говорил. Я не говорил, что могу этого избежать.
Волоски на моем теле встали дыбом, разум на миг опустел, чтобы тут же заполниться новыми, одинаково тревожными мыслями.
Неужели он и есть шпион?
Я внимательно огляделась, прежде чем достать ту самую записку, которая изменила всё в этом на первый взгляд не таком уж сложном задании, и перечитала её несколько раз.
Горькое осознание того, что один из нас нас предает, камнем лежало на сердце.
Я начала привязываться к своим напарникам. И это было большой ошибкой.
Одна из базовых вещей, которой нас учили в первый же день тренировок: не позволять привязанности отвлекать тебя. И избегать длительных любовных отношений, потому что они делают нас хрупкими и уязвимыми для самых жестоких ударов.
Нам вдалбливали: если хочешь по-настоящему причинить кому-то боль, если хочешь привлечь его внимание — бей по тем, кого он любит.
Нам давали понять — и по-хорошему, и по-плохому, — что самая сильная боль та, что мы чувствуем в груди, прямо между ребрами и грудиной, когда те, кого мы любим, страдают от боли, которую мы никак не можем облегчить или исцелить.
Бессилие от невозможности что-либо сделать: нам внушали, что это худшая из мук.
Пожалуй, это было единственное правило, которое никто не соблюдал, потому что все — кто раньше, кто позже — попадали в густую, запутанную сеть любви. Мне удавалось легко сопротивляться ей, пока я не встретила Эразма, и мой мир не перевернулся.
Разумеется, я бы никогда не согласилась на обмен: отдать свою силу взамен на любовь — такая сделка меня не прельщала.
Мать всегда говорила, что единственное, что объединяет людей — это боль. Что рано или поздно великое страдание перевернет жизнь каждого, и с этого момента ты уже не будешь прежним.
Она говорила, что боль приносит не только любовь, но именно любовь меняет нас сильнее всего. Что в итоге, к худшему или к лучшему, любовь меняет нас почти полностью.
— Арья, — прошептала гибридка.
Я была настолько погружена в свои думы, что резко обернулась и приняла защитную позу, едва не ударив её по лицу. Я расслабила мышцы, только когда увидела, что она не напугана и что всё в порядке.
Всё было в порядке.
— Как ты? Я рада тебя видеть. Можно тебя кое о чем попросить?
Я кивнула, аккуратно убирая записку туда, где всегда её хранила. В безопасное место.
— Всё, что захочешь, сокровище.
— Мы можем пойти прогуляться? Мы не выходили с тех пор, как был бой, а мне это необходимо, я тут с ума схожу в четырех стенах. Я знаю, ты только поправилась, если не хочешь — можем отложить, — сказала она мягко, но не сводя с меня глаз.
Я улыбнулась. — Конечно. Я и сама не прочь немного размять ноги.
Она чуть не запрыгала от счастья, и это заставило меня усмехнуться. — Ты лучшая!
— Отправлю сообщение Данталиану и Эразму, пусть нас проводят, они будут в восторге.
Я наспех набросала смс обоим, чтобы предупредить о смене планов, и направилась к выходу. — Можем пока выходить.
Она последовала за мной. — А Рутениса и Меда нет?
— Рутенис только что поднялся, думаю, он хочет отдохнуть. А насчет Меда не знаю. Если честно, я его еще не видела.
Обеспокоенная этим, я снова схватила телефон и позвонила ему.
— Всё в порядке?
На том конце сначала была тишина. Затем он ответил.
— Да, я с…
Грохот прервал его, и тишину заполнило грубое богохульство. Телефон, видимо, перешел к кому-то другому, судя по шуму на заднем плане.
— Он со мной, мне нужно с ним поговорить. А теперь не еби больше мозг, — прорычал Рутенис на другом конце.
Я закрыла глаза. С меня хватит его заносчивого поведения. — Извини его, сейчас не лучший момент, — сказал Мед.
Вызов резко оборвался, и я застыла в оцепенении от этого разговора.
Рутенис, должно быть, вышел, пока я была во власти своих мыслей — настолько глубоко, что не услышала, как открылась и закрылась входная дверь.
Однако я не могла не думать о худшем. Поведение Рутениса часто казалось подозрительным, но я не задумывалась о том, что у него может быть сообщник, и что этим сообщником может быть Мед.
Внезапно я похолодела.
Возможно, именно поэтому демон мести ясно дал понять, что мы можем доверять только друг другу. Может быть, он тоже что-то подозревал, может быть, тоже не доверял им до конца.
Я гадала, почему он нанял их, не проведя сначала тщательного расследования. Он бы никогда не подверг дочь опасности.
По крайней мере, я на это надеялась.
— Почему у тебя такое ошарашенное лицо? — Эразм тем временем догнал меня в саду.
На нем были только синие шорты, и обнаженная грудь ярко выделялась на фоне светлой кожи.
Сердце сжалось от необходимости лгать ему, но, возможно, так было лучше. Держать его в неведении — значит уберечь от того же болезненного разочарования, которое испытывала я, хотя бы на время.
— Рутениса и Меда нет дома, а Химена хочет прогуляться. Защищать её будем только мы втроем.
Он погладил меня по голове, запуская пальцы в пряди. — Всё будет хорошо, amor meus (любовь моя). Я так по тебе соскучился. — Он сжал меня в нежных объятиях и мягко поцеловал в лоб. Лес вокруг виллы тонул в тени многочисленных деревьев, высоких и величественных. Стоило нам выйти за порог, как гибридка сорвалась в какой-то яростный марш. Казалось, она на чем-то срывает зло, и я подумала, что ей, возможно, не понравилось отсутствие Рутениса.
С громким шумом Эразм превратился в волка. Его трансформация всегда была чем-то неожиданным, и ему удалось остановить Химену, которая завороженно на него уставилась.
Эразм начал перемещаться и подпрыгивать на месте, будто приглашая к игре.
— Очень… мило. — Данталиан, который тем временем присоединился к нам, посмотрел на него с усмешкой.
Волк пристроился позади Химены и подтолкнул её идти дальше, ткнувшись влажным носом ей под колени. Перед ней, плечом к плечу, как два солдатика, шли мы с демоном.
— Тебе бы хотелось быть таким же, как он. — Я отрешенно пнула веточку.
— Ты права, признаю — я красивее. Серьезно, я бы не отказался избавиться от этой толпы безумных баб за моей спиной, — театрально вздохнул он.
Волк недовольно завыл, отчего Данталиан ухмыльнулся еще шире.
Я подумала вслух: — Эта прогулка будет какой угодно, только не расслабляющей.
— Почему? — Он улыбнулся мне, зная, что причина в нем.
Боги всё еще не одарили меня терпением, о котором я просила.
— Потому что от тебя молоко к коленям приливает, Данталиан! — проворчала я в изнеможении.
Это была итальянская идиома, популярная на Сицилии, о которой Мед рассказывал нам пару вечеров назад — только потому, что Рут нашел новый способ оскорбить кого-то, не скатываясь в пошлость.
Фраза «молоко к коленям» означала медленную, тяжелую ситуацию, которая в итоге смертельно утомляла. Это выражение пошло от старинного способа дойки коров, когда еще не было доильных аппаратов.
Крестьянин зажимал ведро между ног и медленно доил корову до тех пор, пока уровень молока не достигал колен. Это было долгое, нудное и изнурительное занятие — отсюда и поговорка.
Данталиан резко остановился.
Он позволил волку и гибридке обогнать нас; те продолжали идти, ни на что не обращая внимания. Она говорила, а он молча слушал. Казалось, она понимала его по одному лишь взгляду.
Он заставил меня отступить к стволу дерева, загнав в ловушку, как зверя, и я испепелила его взглядом.
Что ты затеял, демон?
Он наклонился так низко, что губы оказались почти у моего уха, и заговорил хриплым, едва слышным голосом:
— Я более чем уверен, что твои колени слабеют совсем не от скуки. — Чтобы подтвердить свои слова, он провел большим пальцем по моим губам, а затем облизнул свои. Я не смогла сдержаться и посмотрела ему прямо в глаза.
Побег был невозможен.
Скрыться было нереально.
Невозможно было даже солгать.
Я желала его так же сильно, как он меня, но еще не была готова это признать. И больше всего я не была готова позволить Данталиану поцеловать меня снова, потому что если бы он это сделал, я бы больше не удержала сердце в груди.
Я бы отдала его без раздумий, ведь для меня всегда существовало либо «всё», либо «ничего».
А с ним — из-за ситуации, в которой мы были, и той, что ждала нас в финале, — мне следовало выбирать «ничего».
Я откашлялась, глядя куда угодно, только не на его аппетитные губы, в надежде, что он отстранится. Несмотря на то, что моё тело болезненно жаждало его близости, он должен был уйти как можно скорее.
Внезапно далекий вой Эразма привлек наше внимание. В его тоне я сразу узнала призыв о помощи, поэтому быстро выхватила кинжал и бросилась на его угрожающее рычание.
Данталиан последовал за мной, не раздумывая ни секунды.
— Эразм, мы здесь!
Когда мой взгляд упал на черного волка, вставшего в защитную стойку перед гибридкой, сердце замедлило бег.
Оба были в порядке, и я облегченно вздохнула.
Я мельком взглянула на гибрида с до боли знакомым лицом, стоявшего перед нами. — Что происходит?
— Он возник из ниоткуда и пытается убедить Эразма отдать меня ему. — Губы Химены сжались в тонкую линию; она выглядела скорее угрожающе, чем напуганно. В другой ситуации я бы улыбнулась, но сейчас было не время.
— Я считала тебя умнее, Авель. — Я крепче сжала рукоять кинжала, готовая пустить его в ход при первом же неверном движении.
Данталиан перевел раздраженный взгляд с меня на него. — Авель?
— К несчастью, я его знаю. Только не понимаю, что он здесь делает, — ответила я.
— Меня послал тот, кто жаждет заполучить дочь демона мести. Я подумал, что вид знакомого лица убедит тебя выйти из этой заварухи, потому что дело пахнет дерьмом, и очень крупным.
Данталиан наклонил голову с искренним любопытством. — И что заставляет тебя думать, будто твое лицо может её в чем-то убедить?
— Потому что она видела моё лицо под собой множество раз. Ей стоит поверить, что я просто пытаюсь помочь.
Я вытянула руку, пресекая его угрожающее движение, заставляя его направить светлые, полные ярости глаза на меня. — Я сама разберусь, Дан.
Он тут же отступил на шаг, и я обратилась к гибриду. — Проваливай, — приказала я.
— С какой стати? — Он дерзко вскинул голову.
— Потому что я даю тебе шанс уйти на своих двоих.
— Твоя агрессия всегда меня заводила, — подмигнул он. — Может, нам стоит вернуться…
— Продолжишь — и я буду использовать твой пепел как заварку для утреннего чая, — рявкнул Данталиан.
Я подавила смешок: сейчас было не до смеха. — Я даже не знаю, чего хочу больше. Ударить тебя, провести с тобой еще одну ночь или отдать её.
— Пожалуй, всё сразу и именно в таком порядке, но это бесполезно. Между нами никогда ничего не получится, и мне искренне жаль.
Он еще тупее, чем я думал, если всерьез считает, что тебе не плевать, — раздался в голове голос Данталиана.
Ignorai la voce di Dantalian dentro la mia testa.
К несчастью, гибрид неправильно истолковал моё молчание — вежливое косвенное приглашение убраться к черту, пока я его не покалечила.
— Кто тебя послал? — я прищурилась.
Его взгляд потемнел. — Скорее смерть. Но я и так знаю, что ты этого никогда не сделаешь.
— Это неправда. — Прошло пара секунд, прежде чем я дождалась его реакции, и ему потребовалось столько же времени, чтобы в его глазах вспыхнуло золото. Он попытался напугать меня, оскалив острые клыки, будто это могло сработать.
— Scortum (Шлюха), — едко выплюнул он в мою сторону.
Я почувствовала, как Данталиан за моей спиной напрягся, готовый пронзить его одним из своих кинжалов за неуважение ко мне, но я сдержала его ярость.
А затем мне хватило просто поднять ладонь.
Ферментор.
Знакомое ощущение холода скользнуло по всему телу; я была уверена, что кончики моих волос окрасились в мадженту. Тело гибрида начало левитировать, его ноги оторвались от земли против его воли, а глаза, поначалу яростные, превратились в темный колодец страха.
Его жизнь висела на нити, которую держала я.
Если бы я захотела его убить, мне достаточно было бы вскинуть ладонь, а затем резко опустить; для верности я могла бы проделать это не один раз, и его кости ломались бы самым мучительным образом. Но, к его счастью, мне не нравилась беспричинная жестокость, а главное — я всё еще была истощена укусом демона.
У меня просто не было необходимых сил.
Я подумала: окажись моя мощь в руках мужа, от гибрида к этому моменту осталось бы тело без костей, мягкое, как пудинг.
Я резко повернула кисть на девяносто градусов, и демона с силой отшвырнуло прочь от нас; я даже не увидела, где он приземлился. Зато глухой удар, от которого в рассыпную разлетелись птицы, был слышен превосходно.
Я повернулась к Химене, которая смотрела в ту сторону, куда улетел Авель. — Ты… — слова подвели её, но глаза сияли.
— Потрясающая? — подсказала я.
У неё вырвался восторженный смешок. — Да!
Эразм, заразившись энтузиазмом гибридки, подошел и потерся мордой о мои колени. Я наклонилась, чтобы нежно погладить его, и улыбнулась.
Я поймала на себе взгляд Данталиана — он смотрел с тем самым нечитаемым выражением, будто его мысли были где-то далеко.
Слишком часто он отгораживался от реальности, и я не могла сказать, где он в такие моменты пропадает.
Поэтому я посмотрела на него с сомнением, и он вышел из транса, возвращаясь к нам. На его губах заиграла лукавая улыбка.
Я закатила глаза. — Тебе понравилось то, что ты увидел?
Его глаза блеснули, и ответ был ясен, хоть и произнесен на демоническом языке. — Zij (Да).
Я шутливо дернула за фиолетовую нить, соединявшую нас, отталкивая его на несколько сантиметров назад.
Если не хочешь закончить как он, советую перестать смотреть на меня так, будто хочешь меня съесть.
Мама учила меня никогда не лгать, флечасо.
Его улыбка, как и моя, невольно стала шире.
Можешь объяснить мне наконец, что на самом деле означает это прозвище?
Еще не время.
Его насмешливый тон меня выбесил.
Я жестом велела гибридке продолжать идти между нами; она подчинилась, опустив взгляд, чтобы не споткнуться о колдобины, а Данталиан обогнал меня, чтобы пристроиться рядом с ней.
При этом он подрезал мне путь, и я чуть не врезалась в его спину.
Я испепелила его взглядом, надеясь, что он превратится в пепел. К несчастью, этого не случилось.
— Potes meos suaviari clunes (Можешь поцеловать меня в зад).
Он повернул голову и скользнул многозначительным взглядом по всему моему телу.
— Боже, если бы, флечасо. Если бы!
Я показала ему средний палец, раздраженная его авансами и ответом, который вывел меня из себя.
Я только что снова сказала ему поцеловать меня в задницу.

Глава 11

— А ну пусти!
Яростный крик гибридки прорезал утреннюю тишину сада.
Её гнев был вполне понятен, учитывая, что Рутенис маршировал к нам, закинув её на плечо, словно какой-то мешок картошки. Вдобавок он намертво зажал ей ноги, чтобы не схлопотать по лицу болезненный удар пяткой.
Он спустился по мраморным ступеням, ведущим в сад, с абсолютной непринужденностью. И даже улыбался.
Мед покачал головой с недовольной миной. — Поставь её.
Тот повиновался и вернул её на землю. — Теперь можем начинать.
— Обязательно было тащить меня из комнаты сюда таким скотским способом? — прошипела она, сузив свои ореховые глаза в две щелочки. — Мог бы просто сказать, я бы сама дошла!
Он лишь пожал плечами в ответ и уселся на подстилку между Эразмом и Медом.
— Ты бы потратила драгоценное время. И вообще, это было бы не весело.
Я окинула взглядом свою одежду, а затем одежду гибридки — небо и земля. Её наряд совершенно не подходил для тренировки и того, что её ждало.
— Правило номер один: старайся оставлять как можно меньше открытой кожи, особенно если знаешь, что идешь в бой. Ты можешь получить поверхностные раны, пустяк, но боль может тебя дезориентировать. И выбирай очень облегающую одежду, которая никак не помешает твоим резким движениям.
Я указала на свои кожаные леггинсы и облегающую кофту с длинным рукавом. Уж лучше сдохнуть от жары, чем как-нибудь иначе.
Она не выглядела в восторге от этой идеи, но отвлеклась, разглядывая мои каблуки. — Как ты в них дерешься? Серьезно, я на них ходить-то едва умею!
— Это просто вопрос привычки! — Я рассмеялась, стаскивая их с ног и кидая Эразму, который поймал их на лету.
Я не хотела, чтобы она чувствовала себя неловко, особенно учитывая ситуацию, в которой мы оказались.
Она огляделась, ища кого-то или что-то. — А Данталиан не будет участвовать в уроке?
Я перевела взгляд на окно его комнаты и прищурилась, пытаясь разглядеть что-то сквозь солнечные лучи, бившие прямо в глаза.
— Он занят важным звонком, присоединится позже.
Это была наглая ложь, но я слышала, как он с кем-то разговаривает у себя в комнате, и этого было достаточно, чтобы я решила его не беспокоить.
Я не стала ничего расспрашивать, потому что мне было плевать, с кем он там контактирует.
Я игнорировала его пару дней, стараясь не вспоминать о том, что произошло во время прогулки по лесу.
— Начнем? — Мед встал, отряхивая штаны, и пристроился у меня за спиной.
— Я атакую Арью, Рутенис атакует Химену.
Это решение ей тоже не понравилось, и она начала пятиться, пытаясь вырваться из хватки Гебурима. Её умоляющий взгляд заставил меня прийти на помощь.
— Рутенис, я предпочту драться с тобой. Ты не особо умеешь быть деликатным.
Он зло зыркнул на меня, но, понимая мою правоту, поменялся местами с Медом. Я кожей спины ощутила жар его тела, и осознание того, что он вот-вот нападет, наполнило меня адреналином с головы до ног.
Рутенис перехватил меня мертвой хваткой. Он с силой сжал мои руки и вывернул их за спину, заставляя принять неудобную позу, чтобы хоть немного унять боль, которую он причинял.
— Если тебя хватают сзади… — выдохнула я, тяжело дыша.
Боль, хоть и терпимая, заставила меня действовать быстро. Я резко откинула голову назад и ударила его прямо в нос, игнорируя вспышку боли, пронзившую меня саму. Хруст его ломающихся костей прозвучал жутко. Он ослабил хватку и подался вперед, так что я прижалась спиной к его груди.
Пользуясь моментом его дезориентации, я подцепила его ногу. Рванула на себя, опрокидывая его спиной на траву, и он болезненно крякнул. У меня вырвался довольный смешок.
— Откинь голову назад, чтобы ударить его в нос, и когда он согнется от внезапной боли, следуй за его движением и хватай за ногу. Так он потеряет равновесие и рухнет на землю.
Рутенис вскочил на ноги одним кошачьим прыжком и ухмыльнулся. Казалось, его ничуть не беспокоили зубы, перепачканные в алой крови, ни заметно искривленная переносица, из которой кровь продолжала течь прямо на губы.
Веселое выражение лица только подчеркивало его порочную красоту.
— Боже, как же я обожаю раздавать и получать пиздюли!
Я заметила, что гибридка смотрит на него с тревогой, будто эта фраза её задела. Возможно, Рутенис еще не объяснил ей эту маленькую, но важную особенность своего вида.
Поэтому я поспешила просветить её. — Гебуримы одержимы болью.
Она перевела взгляд на Рутениса, разозлившись еще сильнее, и слегка тряхнула пачками, когда он показал ей похабный жест языком. Сексуальное напряжение между ними просто зашкаливало.
Мед обхватил её сзади и проделал те же движения, что и Рутенис. Потребовалось попыток пятнадцать, если не больше, прежде чем Химена смогла отбросить то, что чувствовала к нему, и решилась защищаться, с силой заехав ему по носу.
Когда у неё получилось, он рухнул на землю, шипя от боли. Мгновение спустя гордая улыбка озарила его разбитое лицо.
Рутенис впечатленно присвистнул. — А ты хороша, ну и удар!
Я дала ей пять, и она рассмеялась, даже более восторженно, чем я. — Ты молодец!
Я отошла к стене, прижимаясь к ней спиной, и Рутенис встал передо мной. В его глазах читались одновременно азарт и угроза, он явно получал от этого столько же удовольствия, сколько и я.
Он взял бразды правления уроком на себя. — Теперь разберем пример рукопашной: ты в тупике, где ты, тупая как пробка, оказалась в невыгодном положении, прижатая спиной к стене.
— Старайся никогда не поворачиваться спиной к стене или чему угодно, что может тебя заблокировать, — добавила я.
Я покачала головой на его ненужное оскорбление; у этого демона настроение менялось с той же скоростью, с какой плывут облака.
Последний резко прижал меня к стене, но сдержался, чтобы не оставить трещин, что он непременно бы сделал, желай он действительно меня ранить. Затем он вцепился мне в горло мертвой хваткой, впиваясь ногтями в кожу и причиняя куда более острую боль, чем прежде.
Я почувствовала, как поток кислорода внезапно оборвался, и начала хватать ртом воздух. Впрочем, я не особо волновалась: подобные атаки были обычным делом в нашей жизни.
— Вполне вероятно, что противник обездвижит тебя, крепко схватив за горло, а другой рукой начнет потрошить тебя, отрывая конечность за конечностью.
— И тогда ты… положишь руки… на его виски… — с трудом проговорила я, так как его хватка почти душила меня.
Я сделала именно то, что описала. Положила руки ему на голову, его темные волосы пощекотали мои пальцы, а его взгляд с жадностью ожидал боли, которая вот-вот должна была обрушиться.
— Вдавишь большие пальцы ему в глаза… пока не почувствуешь их плотность… под подушечками.
Я вдавила большие пальцы в его кобальтово-синие глаза, и его веки мгновенно сомкнулись.
Хватка на шее исчезла, и я увидела, как он поспешно отступает, пока его черные сапоги скрежещут по траве и земле сада.
— Блять! — выругался он в голос, прижимая ладони к лицу.
Я потерла шею с улыбкой. — В этот момент он испытывает сильнейшую головную боль, и вскоре его накроет волна дезориентации. Это даст тебе возможность одержать верх и прикончить его.
Я нанесла ему мощный удар ногой в грудь, и он снова растянулся на траве. Я придавила его шею той же ногой, чтобы обездвижить, и быстро, не глядя, выхватила кинжал из ножен на поясе. Сделала вид, что поражаю его в сердце, и он перестал брыкаться.
Он высунул язык и закатил глаза так, что остались одни белки.
Эразм разразился раскатистым хохотом. — Оскаровское исполнение! — Химена тоже рассмеялась, и я подумала, что Рутенис испепелит её за это, но он меня удивил. Его синий взгляд переместился на неё, и он словно завороженно слушал этот звук.
Я улыбнулась, обдумывая ответную шутку, но в этот момент к нам присоединился Данталиан, и моё внимание переключилось на его удушающее присутствие.
— Что я пропустил, ребят?
Я внимательно наблюдала за ним, прищурив глаза. Эта его самоуверенная походка, черные джинсы, облегающие мускулистые ноги, мятая серая футболка и легкая темная щетина не облегчали мне задачу — тушить желание, вспыхивавшее внутри каждый раз, когда наши тела сближались. Да и когда мы были далеко друг от друга, если честно.
Потому что, в конечном счете, не было ничего, что могло бы нас по-настоящему разлучить.
Эразм улыбнулся ему, в его небесно-голубых глазах светилось веселье. — Рут нападает на Арью, она его мутузит, а он притворяется мертвым, как голливудский актер.
Данталиан присвистнул, когда его взгляд упал на кровь, пачкавшую белую футболку Рутениса, и на его заметно разбитое лицо.
— Моя женушка разделала тебя под орех, а?
Я испепелила его взглядом. Он пристроился у меня за спиной, там, где только что стоял Рутенис, и жар, который я ощутила кожей, был совершенно иным.
Я бросила взгляд через плечо. — Ты что творишь?
— Сменяю Рута. — Он ухмыльнулся. — Если продолжишь в том же духе, то, при всей любви Гебуримов к боли, ты его просто прикончишь.
Рутенис уже собирался возразить, но вдруг просиял. — Он прав. Я займу место Меда, а он пусть составит компанию одинокому волчонку.
Последний в свою очередь оживился при мысли о том, чтобы составить компанию моему брату (что навело меня на определенные размышления), и оба скрылись в доме, болтая как деревенские старушки.
У Химены был растерянный вид.
— Это только первый урок, а я уже не вывожу, — выдохнула она в измождении.
Рутенис подмигнул ей. — Ну как же так, мой сладкий пастельный мелок…
Я заставила себя не слушать продолжение, когда увидела, как он коснулся губами её щеки, но что бы он ей ни сказал, она густо покраснела.
Я откашлялась, внезапно почувствовав себя лишней.
— Продолжаем. Среди самых убойных точек, удар по которым дает преимущество — горло. — Я сместилась чуть в сторону, чтобы гибридке было легче наблюдать за телом демона позади меня.
Я нацелилась в его горло рукой, сложенной буквой «С», чтобы резко перекрыть поток кислорода, а затем в нос, ломая его. Данталиан действительно издал сдавленный звук и отпрянул на пару шагов.
— Бить нужно именно так, запомни.
Химена почти идеально повторила движение на Рутенисе, и тот застонал.
Тем временем Данталиан обхватил моё тонкое запястье, которое почти утонуло в его ладони. — Ты не особо церемонишься.
— Я должна обучить её как следует. — Я одарила его презрительной улыбкой, делая вид, что вкладываю в имитацию удара больше силы, чем нужно, только потому, что с трудом его выносила.
Без предупреждения, застав его врасплох, я вскинула ногу, целясь ему между ног, но остановилась задолго до того, как нанесла бы настоящий удар. — Пах — тоже отличная идея.
Химена не рискнула ударить Рутениса, и тот выглядел польщенным её заботой.
— Молодец, малышка, тебе стоит быть осторожнее.
Она пробормотала что-то вроде «я передумала».
Самый невыносимый демон в мире, за которого я, к несчастью, вышла замуж, выпустил моё запястье. А затем посмотрел на меня нечитаемым взглядом, как и в большинстве случаев.
В тот момент я подумала: раз он дал мне прозвище, возможно, он тоже его заслуживает. Какое-нибудь по-настоящему мерзкое, которое будет его бесить и покажет, насколько я его не перевариваю. Уничижительную кличку. Демонище, может быть.
Когда я посмотрела на него и увидела очередную ухмылку, я окончательно с собой согласилась.
Да, он был именно таким — демонищем.
Я приложила ладони к его ушам, прижав их к барабанным перепонкам. Затем резко отвела и с силой хлопнула, вызвав у него дезориентацию, которая была куда эффективнее самой боли. Он громко выругался на латыни и резко отпрянул, прижимая руки к лицу. Он опустил голову и зажмурился от страданий.
— Удары по ушам не так мучительны, но хлопок ладонями вызывает мерзкий звон, который оглушит противника на время, достаточное, чтобы его убить.
Данталиан испепелил меня взглядом за первую часть фразы, явно будучи не согласным.
Химена повторила прием на Рутенисе так идеально, включая необходимую силу, что тот тоже рухнул на колени в саду, прямо рядом с Данталианом.
Последний поднялся, опираясь на колени, но кое-что меня встревожило. Он смотрел на меня странно.
Я уставилась на него в ответ, пытаясь понять, что с ним, и узнала этот блеск в его глазах, только когда он отрешенно облизнул губы. Я поразилась, обнаружив там чистую, страстную и пылающую жажду, будто его только что не отделали по первое число.
Он не был зол, нет. Он был возбужден.
Гибридка поаплодировала сама себе. — Это так весело!
Рутенис посмотрел на неё, но с тенью улыбки на губах. — Рад знать, что тебе так нравится меня избивать.
Я не услышала остальную часть разговора, потому что Данталиан схватил край моей футболки и вытер об него свой нос, перепачканный кровью, будто это был носовой платок.
Я возмущенно уставилась на него. — Фу, какая гадость!
Я уперлась руками в его грудь и оттолкнула его от себя, но кривая усмешка озарила его тонкие губы, всё еще слегка испачканные кровью.
— Если хочешь, можешь вытереть меня языком. Я не буду возражать.
— А я могу разбить тебе еще и губу, в дополнение к носу. Уж я точно не буду возражать.
Его улыбка стала еще шире, а взгляд — лукавее. — И как же ты потом будешь жить без моих великолепных поцелуев?
— Так же, как жила раньше, полагаю. Чудесно!
Он опасно приблизился к моим губам, но так и не коснулся их. Вместо этого он прижался своими сначала к моим глазам, затем к щекам, к челюсти, к уху и ко многим другим точкам на моем лице.
Он медленно вел губами, лаская мою кожу мягкими чувственными поцелуями, и моё тело не могло не ответить. Я закрыла глаза, чувствуя пустоту в животе, очень похожую на те самые знаменитые «бабочки». Он умел успокаивать и бесить меня одновременно.
Он всегда был льдом и пламенем, яростью и радостью, болью и удовольствием — сплошным противоречием, которое я никак не могла выкинуть из головы.
Потому что такие вещи — вещи, которые нельзя категоризировать, разложить по полочкам, заархивировать и уж тем более держать под контролем — ты не можешь забыть.
Его рука спустилась, пожалуй, слишком низко, и мертвой хваткой сжала мягкую плоть моих бедер. Его пальцы мягко, но страстно впивались в кожу, и в этот момент всё моё существо вопило, приказывая мне ни в коем случае не позволять ему останавливаться.
— Ты большая лгунья. Твоему телу мои ласки нравятся куда больше, чем твоему разуму, — прошептал он.
Покой, который я чувствовала, разлетелся вдребезги, сменившись раздражением.
— Ну, а хозяйке тела — нет. Всё, хватит, тренировка окончена, — прорычала я.
Я вернулась в дом: мне нужно было принять душ, чтобы освежить мысли, от которых дрожали колени. Впервые за всё время, проведенное там, меня никто не побеспокоил, никто не постучал.
Я не понимала, насколько устала, пока не рухнула на кровать и мои веки резко не сомкнулись, будто притянутые неведомой силой, которой я не могла сопротивляться. Эти дни были невыносимыми: негативные эмоции, с которыми мне приходилось справляться ежедневно, были настолько сложными, что высасывали из меня всю жизненную энергию.
Разбудил меня удар в дверь и раздраженный голос с той стороны.
— Арья, ужин готов! Шевели булками, или я заберу тебя силой! — прорычал Рутенис со своей обычной «деликатностью».
Я слышала, как он быстро спускается по лестнице, продолжая орать уже снизу: — Я жрать хочу!
Я потерла лицо руками, встала и быстро натянула безразмерные штаны, чтобы не терять время. Я сбежала по лестнице — не потому, что меня волновал желудок Рутениса, а потому, что сама была голодна.
Мед, единственный, кто умел здесь готовить, сообразил типичное местное блюдо — спагетти с сардинами — и местное пиво. Первый же кусок принес истинное наслаждение: сардины оказались вовсе не такими солеными, как я ошибочно представляла.
Прикончить целую тарелку не составило труда. Мы были настолько заняты поглощением еды, что даже не разговаривали; единственным звуком вокруг было стрекотание сверчков поздним вечером и тихая музыка, доносившаяся с далекой виллы.
Воцарился необычный, но приятный покой.
Покончив с едой, мы убрали со стола; каждый занялся своей частью домашней работы, чтобы управиться побыстрее.
Эразм мыл тарелки, мы с Рутенисом расставляли их по местам, Мед вытирал стол от остатков еды, а Данталиан подметал пол, очищая его от пепла, который летел и пачкал всё вокруг из-за многочисленных пожаров в эти дни, пока Химена занималась мусором и всем, что нужно было выбросить.
Мелодия песни разнеслась в воздухе — она доносилась из телевизора в доме, который включил Рутенис, — и сам он пулей выскочил из кухни в сад. Никогда прежде я не видела его в таком восторге.
— А ну идите сюда, придурки!
Я с улыбкой наблюдала за ним и вместе с остальными вышла в центр сада.
Он нажал на кнопку громкости на пульте, выкрутив её на максимум, а затем швырнул его куда-то в траву. Похоже, нам придется покупать новый.
Лишь спустя мгновение я узнала ноты и бодрый ритм песни группы American Authors, которую лично я обожала.
— Ты что задумал? — я рассмеялась, глядя на его энтузиазм.
Данталиан улыбнулся, обменявшись с ним понимающим взглядом. — Знаешь, кажется, я догадался.
Он схватил меня за руку точно так же, как Рутенис схватил руку Химены, и мгновение спустя я оказалась прижата к его груди; мы начали танцевать в такт песне по всему саду, будто это было самым обычным делом.
Веселый смех наполнил тишину этого позднего летнего вечера.
— Да что ты творишь, Дан?! — Впрочем, я никак не могла перестать смеяться.
Несколько прядей выбились из хвоста и упали мне на лицо; я тщетно пыталась убрать их кивком головы, но это не особо помогало.
Он взял это на себя: его нежные пальцы заправили пряди мне за ухо, пока его глаза смотрели на меня иным светом, чем обычно. В них не было ни капли лукавства, провокации или ярости — только веселье и что-то похожее на нежность.
Я редко видела его таким искренним, таким живым.
В какой-то момент Эразм закричал: — Ребята, сейчас будет припев!
Он тоже кружился вместе с Медом по саду, рискуя то и дело шлепнуться на траву, мокрую от разбрызгивателей. Данталиан и Рутенис, спевшиеся как никогда, вскинули руки к небу и начали подпевать луне, освещавшей виллу. В ту ночь небо было усыпано звездами, а воздух казался свежее, чем обычно.
Было хорошо, и я сейчас не только о погоде.
Наши сердца были в смятении, а мысли — далеки от тех мрачных дум, что преследовали нас последние недели.
На несколько минут я забыла, кто мы такие на самом деле и как я познакомилась с этими ребятами; забыла, что один из них, улыбающийся сейчас вместе с нами, плетет интриги за нашими спинами; что нас ждет кровавая битва и что ничто больше не будет таким, как в этот вечер.
Поэтому я просто наслаждалась моментом сполна.
Я помнила только, кто я и кто они — помимо нашей природы и наших ролей в команде. И кем мы были все вместе, прежде всего.
— Так, ладно, ладно, думаю, пора спать. — Мед рассмеялся, игнорируя собственную одышку, и на миг замер, глядя на Эразма, который ответил ему напряженным взглядом.
Судя по всему, мы с Данталианом были не единственными, кто умел говорить глазами.
Гибридка откашлялась. — А мы не могли бы поспать здесь, на улице? Ну, как в походе, например.
— У нас нет спальных мешков. — Рутенис наклонил голову, обдумывая решение.
Эразм нашел его быстро. — Мы можем постелить одеяла, чтобы было мягче, и взять подушки. Укрываться не нужно, жара ведь стоит дикая. Что скажете?
Я согласилась с ним и улыбнулась. Моё настроение еще никогда не было таким приподнятым. — Я «за».
— Minchia (Хрена се), я тоже «за». — Данталиан рассмеялся над самим собой, а я закатила глаза.
Это ругательство было, пожалуй, единственным, что он вынес из нашего путешествия, хотя на латыни мы его и так знали. Однако он был в восторге от того, как сицилийцы вставляют его в любую фразу и контекст.
Мед, Эразм и Рутенис больше ничего не добавили и направились на второй этаж, чтобы забрать одеяла и подушки для всех. Я выключила телевизор и свет в кухне, оставив гореть только уличный фонарь, освещавший сад по ночам.
Мы разложили одеяла, создав гигантский ковер, на котором можно было растянуться, взяв по подушке, чтобы пристроить голову и уснуть. Мы лежали очень близко, между телами почти не оставалось места, и я оказалась между худшими из возможных соседей: Данталианом и Рутенисом.
Я легла, заняв отведенное мне место. Затем повернула голову и встретилась с парой голубых глаз, которые весело на меня смотрели. — Клянусь всеми богами, ты — моя тень!
— Я бы не отказался быть приклеенным к тебе вечно. — На его лице заиграла лукавая усмешка.
Как всегда, я попыталась его проигнорировать. Уткнулась затылком в подушку и повернулась на бок, чтобы не видеть его лица, иначе этот парень свел бы меня в дурдом.
Тишину нарушила песня из телефона Рутениса.
Я посмотрела на него; мне было искренне любопытно. — Чего ты так помешался на музыке?
Он пожал плечами, не отрывая взгляда от экрана. — Нужно наверстать то, что я пропустил за последние годы.
Я нахмурилась, но музыка заиграла громче, и я отвлеклась. Я узнала мелодию, несмотря на то что Данталиан не переставал дышать мне прямо в ухо.
— Ты закончишь наконец? — я резко обернулась, шепча, чтобы не разбудить остальных. — Иногда ты просто невыносим!
Он одарил меня наглой ухмылочкой.
— «Иногда»… значит, бывали случаи, когда ты находила моё присутствие приятным. — Он подмигнул мне, но только после того, как сам повернулся на бок, чтобы получше меня рассмотреть.
— Я этого не говорила, — фыркнула я.
— Нет, но ты это имела в виду.
— Вовсе нет!
Он придвинулся ближе и положил подбородок мне на плечо, чтобы прошептать прямо в ухо. Жар опалил мою кожу. — Лгунья.
— Я всегда искренна, — пробормотала я.
Он запечатлел томный поцелуй на моем плече; ощущение было такое, будто я загорелась. Мой желудок буквально перевернулся, когда он положил руку мне на бедро и сжал его, оставляя пальцами следы на коже.
— «Всегда», конечно… кроме тех случаев, когда речь заходит обо мне. — Его голос был чувственным и глубоким.
Я съездила ему локтем под дых, заставив отстраниться. Его смешок дал мне понять, что он прекрасно знает, какой эффект на меня производит, и это взбесило меня еще сильнее. Я закрыла глаза, надеясь мгновенно уснуть, чтобы забыть ощущение его губ и рук на моем теле.
Разумеется, это было невозможно.
Он снова придвинулся и положил голову на ту часть моей подушки, что оставалась свободной, даже убрал мои волосы, чтобы удобнее устроиться.
— Да почему ты не пользуешься своей подушкой?! — На этот раз я даже не обернулась.
Он вдохнул мой запах, уткнувшись лицом в мой затылок. — И где же тогда будет веселье?
Я отчетливо услышала, как Рутенис, лежавший по другую сторону от меня, прыснул. Он всё слышал и вовсю наслаждался сценой. Я отвесила ему пинок и велела спать.
— Веселиться буду я, когда сделаю из ваших костей ожерелье, — едко выплюнула я.
— У нас тут проблемы с агрессией, флечасо.
Опять это прозвище!
— Хватит меня так называть! И спи уже! — мне хотелось заорать.
— Спокойной ночи, флечасо, — пропел он.
Я ответила ему средним пальцем. — Пошел на хер, демонище.
Его смех был последним, что я слышала перед тем, как снова поддаться усталости.

Глава 12

Возвращение домой после такой поездки, как на Сицилию, было травматичным, даже несмотря на то, что нашим домом была роскошная вилла. Меня тяготила необходимость находиться в месте, которое я не чувствовала своим, чей запах я не узнавала, едва переступив порог.
Мысль о том, что Мед снова ушел из дома по очередному своему загадочному «поручению», заставляла меня нервничать.
Сомнения, мысли и тревоги пожирали меня изнутри.
Осознание того, что я единственная знаю о существовании предателя, заставляло меня чувствовать себя другой, почти не на своем месте. Я сама чувствовала себя предательницей из-за того, что вынуждена лгать остальным, не имея возможности поделиться тем, что знаю.
Мне было горько от мысли, что чем больше проходит времени, тем больнее будет узнать, кто именно нас предает.
Это нас опустошит.
— Сегодня будет еще один урок?
Голова Химены высунулась из-за двери моей комнаты, прерывая мои мысли. Её прямые волосы были еще мокрыми, на ней был один из облегающих костюмов, которые я купила ей для тренировок. Она была готова.
Я кивнула, не имея особого желания разговаривать, и она исчезла так же быстро, как и появилась.
Я тут же об этом пожалела, ведь я была её единственной подругой здесь, и наоборот.
Мне нравилась её компания так же сильно, как ей моя: я учила её защищаться, а она неосознанно учила меня отпускать контроль.
Её жизнь перевернулась с нашим приходом, с открытием того, как много вещей скрыто от человеческих глаз — вещей, которые находились прямо у них под носом, но которых они не замечали лишь потому, что никто не указывал им верный путь.
Впрочем, вселенная устроена определенным образом: если не знаешь — не видишь.
А если не видишь — не веришь.
Сильный запах кофе ударил мне в ноздри за мгновение до того, как дверь распахнулась. Вошел Данталиан, одетый по-домашнему, осторожно неся поднос на ладони. На нем стояла чашка, ваза с цветком и одно из моих любимых лакомств — два печенья в виде сэндвича с мороженым внутри.
Он улыбнулся и пропел: — Я принес тебе завтрак.
— С чего бы это? — я прищурилась.
— Разве нужен какой-то особый повод, чтобы принести тебе завтрак в постель?
Он поставил поднос на мои голые ноги — на мне были шорты, несмотря на прохладу в комнате из-за кондиционера, — и протянул мне печенье. Затем уселся на край кровати и посмотрел на меня из-под густых темных ресниц.
— Я ведь умею быть и галантным, знаешь ли? У меня есть и другие таланты, помимо умения распалять твои горячие порывы, — он бросил на меня многозначительный взгляд.
Я изобразила скепсис, но откусила печенье. От холода мороженого по позвоночнику пробежал легкий холодок, а затем я невольно промычала от того, насколько вкусным было это сочетание: внутри было полно кусочков арахиса и соленой карамели — мой любимый вкус.
— Твоя рожа скоро станет «горячей», если не заткнешься, — пробормотала я с набитым ртом, но тут кое-что вспомнила. — Кто сказал тебе, какое мороженое моё любимое?
— Никто.
Я вскинула бровь, призывая его перестать врать, и он ухмыльнулся.
В итоге он вскоре сознался: — Эразм.
Я закатила глаза, искренне надеясь, что эти двое не начнут объединяться, словно настоящие зять с шурином. В порыве внезапной доброты я поднесла печенье к его рту.
— Хочешь укусить?
— Я бы предпочел укусить тебя, но… — он взял кусок. — Обойдусь этим.
Я зло зыркнула на него. — Вот и молодец, обходись.
Внезапно он подался всем телом ко мне. Наши губы были в нескольких сантиметрах, и его аромат морской соли и меда окутал меня слишком интенсивно. Его запах ассоциировался у меня с таким множеством разных вещей, что порой я не знала, с чего начать.
Для меня воспоминания и ощущения имели свой особый запах, и я даже не знала причины. Мой мозг работал так всегда, и, возможно, я была не единственной. Так что, если бы мне пришлось дать имя его запаху, это были бы «неприятности».
От него пахло неприятностями, от которых мне следовало держаться подальше.
— Вместо того чтобы бросать на меня такие взгляды, ты могла бы бросить свои губы на мои.
Я придвинулась ближе, просто чтобы подразнить его, но он выбил почву у меня из-под ног. Когда наши губы были так близко, что почти соприкоснулись, он слегка отпрянул, снова увеличивая дистанцию.
— Или я могла бы оторвать тебе голову и выкинуть в окно, — пригрозила я.
— Грубо, мне нравится. — Он запустил руку в мои волосы и слегка сжал их, будто хотел притянуть меня к себе. Но не сделал этого, скорее замер, а затем отстранился еще сильнее.
— Ты тоже это слышала? — спросил он обеспокоенно.
Я навострила уши, боясь, что кто-то или что-то могло ворваться в дом, как уже случалось. — Нет, — прошептала я с тревогой.
— И слава богу. Потому что я тоже не услышал ни одной причины, по которой нам не стоило бы переспать, — театрально вздохнул он.
Лукавая усмешка снова изогнула его губы, когда я вытаращила глаза, поняв, что стала жертвой очередной его дурацкой детской шутки. Я поняла, что сегодня он намерен действовать мне на нервы активнее обычного.
Я закатила глаза и ударила его кулаком в плечо. Встала, стараясь не пролить кофе на голые бедра, и натянула обувь. Взяла чашку с подноса и вышла из комнаты, спускаясь по ступеням и не удостаивая его взглядом, пока он хихикал как ребенок.
— Ты жестокая, правда. Уже и пошутить нельзя! — крикнул он мне вслед.
Я собиралась огрызнуться, но меня отвлек Мед, который в этот миг закрывал за собой входную дверь. Мой взгляд тут же скользнул по пятну крови на его футболке, а затем сосредоточился на мрачной тени на его лице, которая мгновенно рассеялась, стоило ему встретиться взглядом сначала со мной, а затем с Данталианом.
Его поза расслабилась, а зеленые глаза снова стали чистыми. — Не беспокойтесь, просто встретил пару придурков по дороге домой.
Мне пришлось подавить вспыхнувшую внутри панику.
— Что с тобой случилось? — спросила я его, сойдя с последней ступеньки.
— Мой босс послал меня завершить кое-какие сделки вместо него, — лаконично ответил он.
Мы вместе прошли на кухню, я протянула ему бутылку воды из холодильника, внимательно его разглядывая, но стараясь выглядеть просто любопытной.
— Я думала, твой босс — Азазель, — бросила я невзначай.
Прежде чем ответить, он сделал долгий глоток воды.
— Мой босс — это вообще никто, я свободен. Я принимаю приказы от разных людей, — объяснил он почти с раздражением.
Данталиан начал спокойно болтать с ним, не видя ничего предосудительного в его словах, но я — видела. Мед только что практически прямым текстом заявил, что не лоялен никому, а главное — что демон мести на самом деле не является его хозяином.
Я была уверена, что предатель существует и что Астарот мне не солгал — слухи о нем и о его надежности не врали.
Об Азазеле же говорили всякое. Он и сам мог быть первым, кто нам солгал.
На самом деле, мы все могли лгать друг другу.
Я отрешенно поиграла шариком пирсинга на языке, пока мысли захлестывали меня.
На кону было нечто большее, чем просто разочарование. Необходимо было выяснить, кто предатель, в кратчайшие сроки, по крайней мере, пока не стало слишком поздно. Ведь на кону стояло не только выживание Химены, но и жизнь каждого, кто готов был защищать её до последнего.
У того, кто шел по её следу, не было добрых намерений. Возможно, мы были не единственными, кто знал о её потенциале. Или, быть может, вся её вина заключалась лишь в том, что она была дочерью не того человека.
Возможно, те, кто её искал, хотели её смерти так же сильно, как мы хотели их.
Телефон в кармане завибрировал, вырывая меня из мыслей. Это был отец. — Простите, это важно, — быстро бросила я.
Я скрылась наверху, на этот раз заперев дверь на ключ.
— Я кое-что разузнал, сокровище моё, но не уверен, стоит ли тебе знать эту информацию.
— На кону моя жизнь, пап, и жизни всей нашей команды.
Он вздохнул. — Соршайлам. Мать Химены звали Соршайлам, она была ведьмой, потомком Семи фей.
Я тихо выругалась. Демон мести поимел нас всех с самого начала, но мне не стоило этому удивляться.
— Я так и знала, блять!
— Арья, всё будет хорошо. Только не говори Азазелю, что я сказал тебе…
— Погоди секунду, — перебила я его, уставившись в пустоту остекленевшим взглядом.
В голове живо всплыло воспоминание: аэропорт Палермо, Химена показывает паспорт полицейскому, и мой взгляд невинно падает на её фамилию. Ту, с которой она прожила всю жизнь.
— Шайлам. Человеческая фамилия Химены всегда была Шайлам.
Сначала воцарилась тишина. А затем я услышала его обеспокоенное предостережение: — Арья.
— Это было прямо у нас под носом, а мы и не замечали.
— Арья, прошу тебя, успокойся и послушай. Всё будет хорошо, ты закончишь задание и, как всегда, вернешься домой вместе с Эразмом. Мне только жаль, что ты в это вляпалась из-за моего долга, но обещаю: всё это закончится лучшим образом.
Эти слова меня успокоили, они подействовали как бальзам на натянутые нервы и тревогу, не отпускавшую меня последние недели. — Всё нормально, пап. Я уверена, что всё будет хорошо.
Ложь.
Я посмотрела на себя в зеркало и испугалась, увидев свои глаза — более потухшие, чем когда-либо. — «Если нет надежды, у тебя не остается ничего». Мама всегда так говорила, верно?
Снова воцарилась тишина, но я знала, что это за тишина. Мы оба думали об одном и том же человеке.
О самом важном человеке в нашей жизни, о той, кто подарил нам самую большую любовь и самую сильную боль, которую мы когда-либо чувствовали. Мы вспоминали её, только её, с улыбкой на лице и влажными глазами. Моя мама.
Разговор продлился еще несколько минут — обычная беседа отца и дочери после того, как мы не слышались и потеряли связь на несколько недель. У нас так и было: мы не созванивались часто, но когда это случалось, наверстывали упущенное.
Завершив звонок, я переоделась в один из облегающих костюмов для тренировок. Успела одеться ровно за секунду до того, как дверь распахнулась и Эразм плюхнулся на мою кровать, как истинный волк, коим он и являлся.
К счастью, он был в человеческом обличье, иначе я бы его убила: шерсть на кровати я не терпела.
Хватило одного его ясного взгляда, чтобы понять: что-то не так, и мне нужно с кем-то поговорить. Даже если я в этом не признавалась.
— Что случилось, amor meus (любовь моя)?
Я села рядом с ним, опустив голову. Мне было стыдно, что я до сих пор ничего ему не сказала, но принц выразился ясно. — Это задание опаснее и сложнее, чем я думала.
— Ты о чем?
Я включила музыку в комнате, а затем растянулась на спине рядом с ним, уставившись в аккуратный белый потолок. — Обещаешь никому не говорить? — Он кивнул. — Когда я говорю «никому», Эр, я имею в виду вообще никому.
Он устроился поудобнее, посмеиваясь. — В моей фразе «не скажу никому» ты — единственный «никто», так что беспокоиться не о чем.
— Астарот сказал мне, что среди нас есть шпион, — призналась я.
Последовало долгое молчание, словно он переваривал услышанное. А затем, с расширенными от ужаса глазами, он заговорил шепотом, хотя музыка и так полностью перекрывала наши голоса, защищая от лишних ушей.
— Да что ты такое несешь?! — пробормотал он возмущенно.
— К сожалению, это правда.
Он покачал головй. — Это невозможно. Мы всегда вместе, мы бы знали, если бы…
Я посмотрела на него так же, как он на меня, потому что мы оба понимали: то, на что он намекал — неправда. Нет, мы бы не узнали.
От заката до рассвета мы не были вместе, мы не особо следили за перемещениями друг друга, не подслушивали, когда кто-то говорил по телефону, и вольны были делать всё, что пожелаем.
К сожалению, мы были вольны и предавать.
Он негромко выругался, потирая ладонями усталое лицо.
— У меня была примерно такая же реакция.
— У тебя уже есть подозрения?
— Я не уверена. На данный момент мои главные подозреваемые — Рутенис и Мед.
Он вытаращил глаза и чуть не поперхнулся собственной слюной. — Мед? Исключено.
— Сегодня он исчез и вернулся в футболке, залитой кровью! Он часто сопровождает Рутениса в его «заскоках в Ад», и я не понимаю зачем. К тому же он сам сказал, что у него нет одного хозяина и он берет заказы от разных людей! Если он не подозрительный, то я не знаю, кто тогда.
Он энергично затряс головой, а я нахмурилась. — Это не он, Арья.
— Только потому, что он кажется самым добрым в команде, не значит, что он такой и есть, Эразм.
— Дело не в этом.
Мои брови сошлись на переносице еще сильнее. — А в чем тогда?
Ему потребовалось время, чтобы признаться — больше, чем я ожидала. Он то опускал свой небесно-голубой взгляд, то снова поднимал его, продолжая с силой кусать нижнюю губу. В конце концов он закрыл глаза и нашел в себе мужество сказать правду.
— Мед был со мной. Мы ходили вместе бегать; мне нужно было подкрепиться чем-то более существенным, и я съел оленя. Но нас нашла ламия, и он меня защитил.
Он открыл глаза, чтобы увидеть мою реакцию, которая была ничем иным, как возмущенной миной.
— Эр, ты сожрал целого оленя?!
Он закатил глаза и рассмеялся. — Я был голоден!
— И какого черта ты взял его, а не меня?! — Приревновав к тому, что меня заменили, я съездила ему кулаком по плечу, отчего он зашипел.
Он посмотрел на меня с искренней и чистой улыбкой. — Ты до сих пор не поняла?
Наши взгляды оставались сцепленными несколько минут, пока в его светлых радужках я не разглядела новое чувство. Поглощенная всем, что меня окружало, я до сих пор не замечала этой искры любви в его голубых глазах.
Я резко подскочила, приоткрыв рот. — О мой бог! — восторженно закричала я.
Я принялась прыгать на кровати от счастья, пока он с улыбкой за мной наблюдал. — Вы вдвоем вместе!
— Тише ты! — приструнил он меня, смеясь и прикладывая палец к губам. — Мы не вместе! То есть… не совсем еще. Но я надеюсь. Скажем так — мы над этим работаем.
Я набросилась на него в порыве нежности и сжала в объятиях. — А я-то думала, ты сойдешься с Рутом, учитывая ваши постоянные перепалки. Но Мед куда лучше!
— Рут слишком агрессивный для меня. А ты? Что расскажешь? — подмигнул он мне.
Я вскинула бровь, я была в замешательстве. — Что?
— Что у тебя там наклевывается с Данталианом? У меня, может, и нет демонического слуха, amor meus (любовь моя), но я Анубис и прекрасно слышал ту шуточку, которую он отпустил в лесу. И я отлично вижу взгляды, которыми вы обмениваетесь, как вы пожираете друг друга глазами и как улыбаетесь друг другу.
— Ничего! Мы поженились по расчету, больше тут нечего говорить.
— Я уверен, что между вами родится нечто потрясающее. Я это чувствую.
— Чистая ненависть высшего уровня, — колко парировала я.
Он одарил меня ласковой улыбкой. — Я представлял твою свадьбу иначе. Ожидал увидеть, как ты идешь к алтарю в шелковом белом платье, а потом разворачиваешься и даешь деру, сверкая пятками, оставляя своего будущего мужа торчать там как идиота перед всеми, — пошутил он.
Его глаза были полны любви; я почти видела в них всё то, чем была для него. Наши отношения было трудно объяснить тем, кому не посчастливилось испытать нечто подобное. Если бы я действительно могла выбрать себе брата, я бы без тени сомнения выбрала его.
— Я так тобой горжусь. Что бы ни случилось в нашей жизни, во мне ты всегда найдешь верного человека, который придержит твою фату, пока ты убегаешь, чтобы ты не споткнулась. И, возможно, того, кто при этом протянет тебе пончик, — рассмеялся он.
Я уткнулась лицом в его голубую футболку, которая только подчеркивала контраст между его белыми волосами и глазами того же цвета, что и ткань. Я смеялась, хотя мне хотелось плакать.
Эразм был чистым небом в счастливые дни и в то же время облаком, скрывающим меня от чужих глаз, когда я хотела только спрятаться от всех; единственным человеком, который лег бы ради меня в грязь в моменты, когда у меня не было сил стоять на ногах.
Его взгляд упал на поднос, всё еще стоявший на столе. — И кто этот воздыхатель, подаривший тебе фрезию?
— Воздыхатель? Фрезия? — Я в замешательстве уставилась на белый цветок с легким налетом желтого у основания лепестков. Я не знала его названия, думала, это обычный цветок из тех, что растут у нас в саду.
— Это редкий и таинственный цветок. Говорят, люди используют его, когда хотят пригласить на свидание вслепую. Кто его принес?
Я вытаращила глаза при мысли о том, как точно демон попал в цель, ведь всего пару дней назад я сравнила его с беззвездной ночью. Каким-то образом он, казалось, всегда всё знал.
— Наверняка сорвал первый попавшийся цветок, не задумываясь, — попыталась я принизить значимость жеста.
— Ты о Данталиане, да? Я был прав! — Он выглядел чересчур восторженным.
— Даже если бы это был кто-то другой, суть не меняется. — Я встала, взяла цветок и выбросила его в окно. — Любви для меня не должно существовать.
— Это еще почему? — упрекнул он меня с отеческим видом.
— Потому что любовь делает слабыми, а я не хочу быть слабой. Особенно сейчас.
— Если ты боишься, что что-то может сделать тебя слабой, amor meus (любовь моя), возможно, это потому, что ты уже слаба. Тот, кто силен, ничего не боится, потому что ничто не может его задеть. И вообще, ты уже такая — ты слаба передо мной.
Я рассмеялась. — Ну ты и воображала! Смотри, улетишь — не буду знать, как тебя приземлить.
— Я серьезно, дурында! — Он швырнул в меня подушку, которая в итоге упала на пол. — Если бы со мной что-то случилось, ты бы умерла. А если бы с тобой — умер бы я.
У меня всё внутри похолодело от одной только мысли об этом. Такое было недопустимо.
— Но мы сильные, Эр. С нами никогда ничего не случится. Мы будем защищать друг друга до самого конца.
— До последнего вздоха я буду защищать тебя, даже ценой жизни.
Он встал, чтобы протянуть мне бледную руку, такую светлую, что сквозь кожу просвечивали синеватые вены. Моя душа уже несколько дней казалась ледяной, но его голубые глаза обладали силой отогреть её.
До последнего вздоха я буду защищать тебя, даже ценой жизни.
Он снова притянул меня к себе, но на этот раз объятия были более горькими. Ни мне, ни ему не нужно было напоминать о другой клятве, которую я дала, и о другом человеке, которого я должна была защищать такой же ценой.
Но он знал, прежде всего, что я не могу контролировать то, что должно произойти.
— Эразм! — проревел Рутенис из-за двери. — Хватит миловаться, выходите! Химене пора учиться сражаться и против зверя тоже.
Брат отстранился, чтобы резко распахнуть дверь. На пороге стоял Рутенис с ухмылкой на лице, одетый в подходящую для тренировок одежду.
— Сам ты зверь! Ты всего лишь жалкий и жестокий Гебурим, ничего общего со мной — величественным и благородным Анубисом, — прогрохотал он, спускаясь по лестнице и на ходу снимая одежду, чтобы превратиться, не разорвав её в клочья. Затем он обернулся ко мне: — Возьми паузу на пару часов, amor meus (любовь моя), проветрись. Вся эта история уже всех начинает утомлять!
Прошло совсем немного времени, и моё внимание переключилось на рассерженного мужчину, который решительным шагом переступил порог моей комнаты.
В руках он держал помятый цветок.
Он надулся как ребенок. — Почему ты его выбросила?
— Ты выбрал цветок, который дарят, когда хотят пригласить на свидание.
— И ты думаешь, я этого не знал? — Он скрестил руки на груди.
— Я не совсем понимаю, к чему ты клонишь.
В один шаг он сократил расстояние между нами и уставился на меня. — Что мне нужно сделать, чтобы пойти на свидание с девушкой, которую я хочу, даже когда она пускает мне кровь из всех дыр? Я уже черт знает что не знаю, что мне с тобой делать, Арья.
Я удивленно нахмурилась. — И откуда взялось это внезапное желание? В любом случае, я никогда добровольно с тобой не пойду, вбей себе это в голову.
Игнорируя его присутствие за спиной, я быстро переоделась, наконец-то вернувшись к своему привычному стилю. Натянула сапоги и брызнулась духами. Затем распустила волосы, позволяя им мягкими черными и фиолетовыми волнами рассыпаться по спине.
Я зло зыркнула на него, а он — на меня, прежде чем я яростно прошла мимо. И когда входная дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной, никто не спросил меня, куда я иду и что собираюсь делать.
Прежде чем сесть на свой мотоцикл, R7, я замерла, разглядывая его так, словно видела впервые.
Я модифицировала его через пару недель после покупки: из черного он превратился в роскошный хромированный фиолетовый, который под лучами солнца становился еще ярче и красивее. Со временем я даже дала ему имя — Сьюзан, сокращенно «Сьюзи», просто потому что этот темно-фиолетовый напоминал мне сливу.
Впрочем, для меня это был не просто мотоцикл, а нечто гораздо большее: напарник в путешествиях, терапия в самые грустные моменты и, возможно, единственная любовь, которая никогда меня не разочарует. Мне достаточно было сесть в седло, чтобы заглушить голоса, одолевавшие мой разум в трудные дни.
Мне пришлось отвести взгляд от мотоцикла, потому что в кармане завибрировал телефон. Я пыталась его игнорировать, но любопытство взяло верх.
СамыйСексуальныйДемон: Как дела, флечасо? 
Я: До тебя были отлично. 
СамыйСексуальныйДемон: А у меня плохо. Чувствую, что в моем «сердц» чего-то не хватает. 
Я: Да, это правда. Тебе не хватает буквы «е». 
СамыйСексуальныйДемон: Вот теперь ты его разбиваешь, с буквой «е» или без. Не чувствуешь себя жестокой? 
Я: Мне не нравится прозвище, которое ты сам себе присвоил. 
СамыйСексуальныйДемон: Оно как я — а значит, идеально. 
Я: Я бы поспорила, но если ты так уверен…
Я закатила глаза, поняв, как он умудрился записать свой номер. Вспомнила вчерашнее утро: он попросил мой телефон, чтобы позвонить, потому что его якобы совсем разрядился. Я не увидела в этом ничего плохого и дала его, но, видимо, стоило быть внимательнее.
Я села в седло мотоцикла и решила больше об этом не думать, сосредоточившись на чем-то другом.
Я гадала, пока бесцельно кружила недалеко от центра Тихуаны, не приведет ли это задание к одной лишь кровавой бойне.
Не был ли это всё чей-то план, возможно, уже предначертанная судьба. Вдруг всё и должно было пойти именно так, и все наши усилия в итоге окажутся напрасными, если ни у кого из нас нет истинной власти изменить ход вещей.
Может, именно поэтому Астарта бросила на меня тот тревожный взгляд перед уходом, оставив после себя странное чувство. Своего рода предчувствие.
Возможно, Астарот пытался предупредить меня об этом. В любом случае, он был бы единственным, кто узнал об этом заранее.
Но даже если бы я узнала, даже если бы меня предупредили раньше — что бы я сделала?
Если бы я знала, что не в силах изменить ход событий, которые вот-вот перевернут нашу жизнь, — разве это действительно что-то бы изменило?
Отступила бы я, сбежала бы в какое-нибудь таинственное и далекое место, не сказав никому, увиливая от ответственности, или осталась бы на месте, готовая сражаться в войне, даже зная наперед, чем она закончится?
Я могла бы переложить всю проблему на Химену.
Может, она бы выкрутилась, а может и нет.
Может, Рутенис бы ей помог, а может и нет.
Может, она бы погибла, а может, спаслась.
Я достаточно хорошо себя знала, чтобы понимать: я не такая, меня не так воспитывали. Мать учила меня совсем другому; она растила меня так, чтобы я училась жить с чувствительностью, которая в определенном смысле всегда мне мешала. Я не была жестокой, я не была создана для того, чтобы игнорировать просьбы о помощи.
Она всегда говорила мне, что я рождена спасать всех. Возможно, потому что в глубине души я знала: случись всё наоборот, меня бы никто не спас.
Эта печальная мысль преследовала меня долго и круто изменила мой день.
Спустя пару часов я сидела на табурете в своем любимом ночном клубе, осушая очередной стакан «Круга проклятых», чьё название само за себя говорило о его крепости и опасности.
С одним из самых убойных коктейлей в руке я предавалась унынию, гадая, до чего же паршивой стала моя жизнь за последние два месяца.
И это у меня отлично получалось, по крайней мере, пока меня не прервал бармен. Он тоже был демоном и был одет слишком элегантно для этого места: в черные шелковые брюки и белую рубашку. Совершенно распущенный галстук портил весь вид.
— Сокровище, ты пьешь так, будто завтра не наступит. Но уверяю тебя, завтра будет.
— В этом-то и проблема, — прорычала я, показывая два пальца — знак повторить.
Он улыбнулся, наполняя стакан той же бормотухой. — В чем проблема, ангел?
Я проигнорировала эту завуалированную шутку, настолько избитую, что от неё тошнило.
— Ты исходишь из того, что она всего одна, демон.
— Ладно, — рассмеялся он. — Тогда выкладывай и все остальные.
— Никетас, — едко позвала я его, прекрасно зная не только его имя, но и настоящую работу. — Ты правда думаешь, что я стану изливать душу демону, который занимается заключением сделок с дьяволом?
Он пожал плечами. — Ты и сама демон, тебе нечего мне предложить — души-то нет. Но если хочешь, можешь предложить мне многое другое, и я буду только рад. — Он одарил меня обольстительной улыбкой.
— Правда? — Я изобразила ответную улыбку, желая лишь ненадолго выключить мозг. Снова стать молодой девчонкой без обязательств, единственная забота которой — развлекаться, а не спасать свою шкуру.
Мне не претило быть желанной за своё тело, никогда не претило. Но в этот раз всё было иначе, потому что единственное, чего я хотела — это почувствовать себя желанной со стороны человека, которого можно получить без последствий.
Человека, которого я почти никогда больше не увижу и с которым не делю одну крышу.
Я жаждала стереть эту вечную тьму в своем разуме, перестать думать о той темной двери справа в моей голове, которую я держала на запоре из страха оступиться и поддаться человеку, обладающему властью уничтожить меня одним касанием.
Я хотела стереть это лицо, эти его глаза — то лазурные, как море в солнечный день, то золотистые, как карамель. Я хотела забыть знакомый запах морской соли и мёда, его горячие и мощные руки, его мягкие и опытные губы…
— Поехали ко мне. Сейчас же. Моя смена закончилась.
Его низкий, полный желания голос вырвал меня из раздумий. Я опустила взгляд на свои руки — они касались его так, будто жили собственной жизнью, но воображали тело совсем другого мужчины.
Я оправдывалась тем, что просто хочу попытаться забыть. Разве это так уж плохо?
Поэтому я обнаружила себя кивающей, отрешенно выгребая горсть банкнот из карманов, чтобы оплатить всё, что выпила за эти часы. Я двигалась механически, мои действия диктовал мозг, утопленный в алкоголе.
Сердце молчало, всё еще борясь с преследующей меня тревогой.
Нужно было всё выключить. Просто всё выключить.
Но он покачал головой. — За счет заведения, Арья.
Я услышала собственный смех, но это явно была не я. Это была та «я», которая справлялась с болью единственным известным ей способом. — Сделка выгоднее некуда.
Я не протестовала, когда он крепко сжал мою руку. Я последовала за ним из заведения к его мощному мотоциклу — зеленому Kawasaki Ninja.
— Завтра утром я отвезу тебя сюда забрать твой байк.
Он повернул меня к себе, запустил пальцы в корни моих волос, перебирая мягкие темные пряди, и приблизил свое лицо к моему. На вкус он был не таким, какого я желала на самом деле; его губы не были мягкими, на них были какие-то ссадины, будто он подрался пару дней назад.
Целовать его было не так уж плохо, просто… иначе.
— У тебя будет столько выпивки, сколько захочешь, как только приедем ко мне. Взамен я прошу лишь лучшую ночь в твоей жизни, — прошептал он мне в губы, прежде чем снова поцеловать.
Я снова кивнула, решив больше ничего не добавлять. Даже когда он усадил меня позади себя, и я была вынуждена обхватить руками его талию, обтянутую кожаной курткой, я не проронила ни слова.
Потому что иногда мне казалось, что лучше промолчать и действовать так, будто завтра не наступит. Даже когда я прекрасно знала, что это завтра придет.

Глава 13

Мне не позволили даже переступить порог виллы.
Прежде чем я успела что-то сообразить, Эразм вырос передо мной и скрестил руки на груди со строгим видом.
— Где ты была?
Его взгляд скользнул по моему телу к туфлям на каблуках, которые я держала в руках, перешел на всё еще растрепанные волосы и наполовину размазанный макияж. Я прокляла себя за то, что не залезла через окно, и всё же улыбнулась.
— Развлекалась. Что в этом плохого?
Я быстро прошла мимо него к своей комнате, прекрасно понимая, что он так просто не отстанет. И верно: он последовал за мной внутрь и закрыл дверь.
— Перефразирую вопрос: с кем ты была?
Я взяла ватный диск, чтобы смыть макияж. — С каких это пор тебя это так волнует?
— Не знаю, может быть, с тех самых пор, как ты цапаешься с собственным мужем, уходишь, не сказав никому ни слова, и возвращаешься на следующее утро, физически разбитая и, очевидно, трахнутая как надо. — Он прищурился.
— У меня всегда была активная половая жизнь.
— Да, до того, как ты вышла замуж! Теперь у тебя есть муж!
— Это не мой муж! — проревела я. — Это не более чем контракт!
Он попытался успокоиться, проведя рукой по бледному лицу. — Арья, я знаю, что сейчас период сильного стресса и ты от всего устала, я понимаю. Правда. Но ты должна понять и то, что мы в самом разгаре войны, и в Аду каждый знает, что идет междоусобица между нами и демонами, которые на нашей стороне, и теми, кто против. Нас все знают, все знают, кто такой Дан, и все знают, кто ты. Объясни мне, с кем ты легла в постель, и прошу, скажи хотя бы, что ты не натворила делов, скажи, что это не наш враг.
Мне стало не по себе. — Я была с Никетасом.
— Ты переспала с тем, кто заключает сделки с дьяволом?!
Я опустила взгляд. — Ну и что?
— Ну и что?! — он почти закричал. — Он может быть в союзе с демоном, который хочет похитить нашу подругу, он мог сделать с тобой что угодно, а ты бы и не заметила, или у него может быть план, как это сделать! Какого дьявола тебе вообще в голову взбрело?!
— Ты думаешь, я такая тупая? Думаешь, меня так легко обвести вокруг пальца? Ради всего святого, я умею о себе позаботиться, это была просто ночь секса и ничего больше! — В порыве ярости я схватила подушку и швырнула в него. — Хватит обращаться со мной как с ребенком! Я от всего этого устала!
Он поймал её на лету и бросил на пол. — А ты хватит вести себя как ребенок! Какой толк был от того, что ты с ним переспала? Он подарил тебе фантастический оргазм, ладно, а дальше что? Ты могла этого избежать!
— Если бы ты дал мне вставить слово, вместо того чтобы нападать, ты бы узнал, что я кое-что выяснила!
Он сел на кровать, будто тоже задолбался ругаться. Понизил голос и посмотрел на меня с сожалением. — Тогда рассказывай всё.
Во второй раз мне стало не по себе. Он никогда еще так на меня не злился, и на сердце стало втрое тяжелее — не от чувства вины, а от печали. Казалось, никто меня не понимает, никто не хочет войти в моё положение.
Я так устала, что просто поспать уже было мало.
— Он говорил со мной о войне, сказал, что в Аду все в курсе, и каждый демон уже выбрал сторону. Все знают, за кем стоять, и что это не просто война ради мести. Они знают, что есть кто-то, кто угрожает Триаде и планирует перевернуть Ад вверх дном. Он упомянул одного конкретного человека, сказав, что знает его очень, очень хорошо.
— Данталиана?
— Рутениса, — мой голос сорвался на шепот.
— Откуда он его знает? Он не такой уж знаменитый демон.
— Он знает его очень давно, точнее, задолго до…
— До чего именно? — спросил Эразм, внезапно испугавшись.
— До того, как он стал демоном, — открыла я правду.
— Но тогда… Рутенис… — он замигал глазами, хватая ртом воздух.
— Именно. — Я опустила взгляд, не в силах выносить его ясный взор.
— Он продал душу дьяволу, — пробормотал он.
— Когда он мне это сказал, я отреагировала так же, мне почти дурно стало. Никетас — босс Рутениса, и в свою очередь он подчиняется приказам высокопоставленных демонов. Если им нужна помощь в каком-то деле, он посылает одного из своих «прихвостней», именно так он поступил с Азазелем, когда тот обратился за подмогой.
Он завозился на кровати: эта мысль тревожила его так же сильно, как и меня. Судя по всему, мы с Рутенисом были не так уж не похожи — единственные, у кого не было иного выбора.
— А когда нет никаких заданий? — допытывался Эразм.
— Он вынужден оставаться в Аду, не имея возможности вернуться на Землю. Его пытают, как и все осужденные человеческие души, за то, что позволил себя развратить и продал душу дьяволу. Только в тот момент я поняла, почему кажется, будто он не знает элементарных вещей, будто у него выпали… годы жизни.
Он запустил руку в волосы и дернул себя за прядь. — Это ужасно, Арья. Что может толкнуть человека на сделку с дьяволом, на то, чтобы отдать свою душу в обмен на что-то? Неужели они не понимают, что Ад в итоге всегда выигрывает.
— То же самое, что заставляет любое живое существо лгать или совершать дурные поступки, полагаю. Любовь, деньги, власть, счастье. Шанс спасти от смерти самого важного человека в жизни…
Если бы я могла дать волю горячим слезам, закипавшим в глазах, я бы это сделала.
Для нас, демонов, еще одним проклятием было то, что мы не могли излить свою боль через эти маленькие капли, символизирующие печаль. В Аду была известная легенда: она гласила, что перед самой смертью боги даруют нам возможность выразить горе и тоску через плач. Почувствовать, как горячие слезы коснутся уголка глаза как предзнаменование, предупреждение о грядущем, и увидеть, как они обильно покатятся по щекам в первый и последний раз.
Так приходило осознание конца. Если твоя судьба свершилась, если твой финал настал, если больше ничего нельзя было сделать.
Говорили, что слезы — это способ, которым всхлипывает сердце, и тогда боги дают нам возможность показать остальным, что оно у нас есть.
— Мне нужно…
Дверь с такой силой ударилась о стену, что задрожали стены, и грубо оборвала фразу Эразма. Взгляд демона, прервавшего нас, впился в меня.
— Что ты, блять, натворила?
Я повернулась к Данталиану. Он сжимал дверную ручку с такой силой, что костяшки пальцев побелели, брови были изогнуты в гневной гримасе, а от тяжелого дыхания быстро вздымалась грудь. Еще немного — и он бы вспыхнул от ярости.
— Стучать не учили? Грубиян.
— Эразм, — позвал он. — Выйди.
Тот застыл в нерешительности между двумя пылающими огнями.
— Я бы убил любого, кто попытался бы причинить ей вред, а значит, я не стану первым. Выйди!
Мне вдруг нестерпимо захотелось отвесить ему пощечину за то, как он ведет себя с моим братом. — Хватит орать и раздавать приказы.
Тем не менее, Эразм подчинился. Он встал и бросил на меня последний обеспокоенный взгляд перед выходом, как бы спрашивая, всё ли со мной будет в порядке. Несмотря ни на что, я кивнула, и его худощавая фигура в белой майке с мускулистыми руками скрылась за поворотом.
Дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком.
Я подняла глаза на Данталиана и тут же пожалела об этом, потому что его лицо было пугающе яростным, а мышцы были так напряжены, что казалось, он сейчас разнесет здесь всё.
Но я не боялась. Его — уж точно никогда.
— Я повторяю тебе еще раз: что ты, блять, натворила?
— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — ответила я, сохраняя спокойствие.
Он злобно уставился на меня. — О том, что ты трахнулась с Никетасом! Ты совсем отупела или всегда такой была?
Я встала, чтобы упереться ладонью ему в грудь и оттолкнуть на пару сантиметров, но он всё равно был слишком близко. — Следи за тем, как ты ко мне обращаешься.
— А ты следи за тем, кого тащишь в постель, пока ты замужем.
— Опять эта песня, Данталиан? Мы женаты по контракту, мы не более чем коллеги, работающие вместе. Проснись!
В его взгляде промелькнули тысячи яростных вспышек; казалось, он вот-вот швырнет меня в другой конец комнаты. Впрочем, я знала, что он этого никогда не сделает.
— В этом-то и суть. Моя мать нас предупреждала! — Его губы искривились. — Для остальных мы стали мужем и женой, потому что любим друг друга, а не из-за сраного задания, которое заставило нас идти на эти уловки. И что делаешь ты? Ложишься в постель с самым хвастливым и заносчивым демоном во всем Аду — с тем, кто слишком много болтает и кто к этому моменту уже раззвонил о своих подвигах половине мира!
Внезапно я осознала, какую огромную ошибку совершила, будто раньше об этом и не задумывалась. Если кто-то узнает о моей бурной ночи с Никетасом, поползут слухи, что я изменила Данталиану.
И это было не просто унизительно для него, но и стало бы препятствием для нас и нашей работы, потому что никто больше не воспримет наш союз всерьез. Все поймут, что я его не люблю, он не любит меня, и брак — лишь фикция для защиты чего-то очень важного.
Я попыталась быстро найти решение, чтобы не признавать свою неправоту. — Да ладно, это не так уж страшно. Демонические браки в большинстве своем становятся открытыми отношениями. Мы не будем особо выделяться из толпы.
— Мне до пизды на остальных! Люди знают, что я не люблю делиться тем, что принадлежит мне. Это знают все в Аду. Все, кроме тебя, очевидно!
Я устала от его криков, от них начинала болеть голова. В порыве гнева я снова уперлась руками ему в грудь и толкнула сильнее, на этот раз призвав силу Ферментора. Наконец-то мы оказались в паре метров друг от друга.
— Я не твоя вещь! Я не твоя! — яростно проревела я.
Злобная ухмылка искривила его губы. — Нет, Арья, ты моя, и очень скоро ты это поймешь. Я пытался по-хорошему, пытался быть любезным и давать тебе личное пространство, но теперь — хватит.
С этими словами он развернулся, даже не дожидаясь моего ответа. С напряженными плечами он подошел к двери и с грохотом захлопнул её за собой.
Взбешенная его поведением, я тут же распахнула дверь и высунулась в коридор. К счастью, он еще не успел уйти далеко.
Наверное, меня слышал весь дом. — Пошел на хер, Данталиан!
— В задницу, Арья!
Я только что вернулась, а мне уже нужна была прогулка, чтобы успокоить нервы и привести мысли в порядок. Я чувствовала потребность уйти как можно дальше, потерять контакт с любым существом, человеком или нет.
Я поспешно схватила ключи от мотоцикла с брелоком, который Эразм подарил мне много лет назад — стальной черный волк, — и, не раздумывая, слетела по лестнице, чтобы предупредить остальных.
Я зашла в огромный зал для тренировок, где в самом разгаре урока были только Мед и Химена, а волк наблюдал за ними. Я не обратила внимания на отсутствие Рутениса, слишком занятая попытками совладать со своими эмоциями.
— Я проветрюсь, не знаю, когда вернусь.
Не дожидаясь ответа, я закрыла массивные двери зала и вернулась к входу. Вставила ключ в зажигание, понимая, что конечной цели у меня нет. Я вела, так сильно сжимая руль, что мышцы начали болеть; я была в состоянии полного транса, и ветер хлестал меня по лицу, несмотря на шлем.
Я обнаружила, что медленно притормаживаю перед полосой пожухлой травы с высокими, темными и густыми деревьями, вокруг которых не было ни души.
Я прекрасно знала, зачем приехала сюда.
Я оставила мотоцикл в нескольких метрах от входа и прикрыла веки, чтобы сосредоточиться, ослабляя жесткий контроль над своими силами. Я позволила демонической части взять верх: мои глаза налились красным, а волосы стали абсолютно черными.
Я приложила подушечку пальца к гербу Азраэля — ангела смерти, — вырезанному на коре сосны, на вид самой обычной, как и многие другие.
Мгновение спустя перед моими глазами предстали железные ворота, которые я знала до мельчайших деталей и через которые проходила тысячи раз. Надпись Malak al-mawt (Малак аль-маут [Ангел смерти]) наверху, там, где изгибался металл, казалось, напоминала гостю, чье это место и кем был Азраэль. Она воскрешала в памяти то, чего следует ждать от места, созданного руками ангела смерти.
Мои ноги медленно ступали по сухой траве, хотя я знала дорогу назубок — она была выжжена в моей памяти.
Я была здесь не впервые. Я приходила в это печальное место всякий раз, когда мысли переполняли голову, когда я больше не понимала, что делать, и не могла отличить верные поступки от ошибочных.
Разговор с ней помогал мне, даже если я знала, что она вряд ли меня слышит и что всё сказанное просто улетает из моего сердца и теряется в ветре.
По бокам от склепа моей матери было множество других могил, но она занимала особое место благодаря своему благородному происхождению. Мою мать знали во всех мирах, ведь она была египетской богиней с уникальными способностями.
Её звали Сехмет, и её почитали прежде всего в Нижнем Египте. Её имя означало «Могучая», и этого было достаточно, чтобы внушить трепет любому существу, которому посчастливилось её знать.
О том, что она делала до моего появления, до того, как влюбилась в моего отца и он влюбился в неё, я не знала ничего. Она всегда была скрытной женщиной, а после моего рождения воздвигла мощную и высокую стену, защищавшую нас двоих от остального мира. Многие убили бы за мои силы так же, как и за её.
После её смерти я продолжала пользоваться тем страхом, который она посеяла много лет назад; все знали, что я дочь опасной египетской богини и одного из демонов Триады, и за это меня уважали. Со временем я доказала миру, что я — человек, которого стоит уважать, потому что иного выбора не было; я научилась защищать себя зубами и когтями, и с годами за мной закрепилась слава одной из самых грозных женщин в Аду, всего в паре позиций от Лилит.
Сила, таившаяся в моем теле, была опасной и трудноуправляемой — настолько, что стоило мне дать волю чувствам, это сказывалось даже на погоде. В мои самые болезненные и грустные дни, особенно когда я вспоминала смерть матери, я порождала природные катастрофы, которых вполне можно было избежать. К счастью, я научилась контролировать свои силы в связке с эмоциями, в основном благодаря долгим годам тренировок.
Теперь заставить меня потерять контроль было почти невозможно.
Звук голоса — кто-то разговаривал вполголоса, точно так же, как я над склепом матери — заинтриговал меня настолько, что я пошла на шум. Это было совсем недалеко от того места, где стояла я.
Мой взгляд упал на сгорбленную спину — казалось, человек несет на плечах непосильное бремя. Его голова была опущена, я видела лишь копну блестящих черных волос, а его мышцы дрожали, будто он плакал. Груз, и без того давивший на сердце, стал вдвое тяжелее, когда я узнала эти блестящие черные волосы и этот низкий, вечно яростный голос.
Моё дыхание стало более тяжелым и шумным, и это заставило его резко обернуться в мою сторону. Его глаза, такие же красные и влажные, встретились с моими, и впервые я почувствовала эмоциональную связь с единственным участником группы, которого мне до сих пор не удавалось толком разгадать.
— Арья, — прохрипел он, и мне показалось, что я никогда по-настоящему не слышала его голоса до этого момента.
Я прошептала с совершенно разбитым сердцем: — Рут.
Он резко вскочил, будто всё это время сидел на раскаленных углях и осознал это только сейчас. Его руки были сжаты в кулаки, вытянутые вдоль туловища руки придавали ему вид побежденного, который ему совсем не шел; черные волосы растрепал ветер, а кобальтово-синие глаза, казалось, полностью утратили тот озорной блеск, что в конечном счете был его отличительной чертой.
— У тебя тоже здесь есть кто-то, с кем ты говоришь, когда кажется, что никто тебя не понимает? — Его голос по-прежнему был едва громче шепота.
Я кивнула, хотя голова казалась тяжелой от гнетущих мыслей. Мои мышцы буквально заледенели. — Моя мать. Она умерла очень давно, когда я еще не умела защищаться. Демон хотел похитить меня, чтобы убить и забрать мои силы, но она меня защитила. К несчастью, ей это стоило… жизни. Она отдала все свои силы и бессмертие за моё спасение.
И я проглотила эту горькую обиду. Я впервые произнесла это вслух, впервые рассказала об этом кому-то, кроме отца. Потому что это была моя слабость, мой самый большой страх: быть желанной только из-за моих сил.
Большинство людей верило, что она умерла, рожая меня — трудные роды, когда иного выбора не оставалось; по крайней мере, так рассказывал мой отец. Я слышала это столько раз, что мой рот уже на автомате выдавал эту грустную сказочку.
Я никогда не рассказывала об этом даже Эразму.
— Так вот откуда берется твой невероятный самоконтроль?
— Да, мне всегда приходится следить за тем, кому я их показываю, и я редко позволяю кому-то входить в мой разум. Если я вынуждена это сделать, я всё равно стараюсь держать закрытой дверь комнаты, которая, если её открыть, выплеснет наружу все мои силы.
Я не знала, почему говорю это именно ему.
Это был почти самоубийственный шаг, учитывая, что он мог быть предателем в нашей группе, и всё же что-то внутри меня шептало, что всё в порядке. Что ему, вероятно, я могла бы доверять.
Он неотрывно смотрел на надгробие. На граните были высечены два имени, и одно из них было его собственным, но я не понимала, почему они оба находились на нечеловеческом кладбище. — Она отняла её у меня.
— Кто у тебя что отнял? Что ты пытаешься мне сказать, Рут? — Я медленно подошла, наблюдая за тем, как он в изнеможении и без сил прислонился к надгробию. Казалось, он сломлен изнутри.
Он уставился на меня. Белки его глаз покраснели, губы были совершенно сухими, потрескавшимися в некоторых местах, будто он сам себя истязал.
— Я не родился демоном, Арья. Я им стал, — начал он.
Я позволила ему говорить, уже чувствуя комок в горле.
Что же ты получил взамен своей души, друг мой?
— Когда-то я был человеком, у меня было сердце, нормальная жизнь. У меня было всё и не было ровным счетом ничего. Я был главой одной из самых известных компаний в Штатах, моя семья была до неприличия богата, и у нас не было никаких проблем. Потом я встретил девушку, она была новой секретаршей на моем этаже, ей было чуть за двадцать, и она была прекрасна — веселая, нежная и всегда добрая. Она была хорошим человеком, Арья. По-настоящему хорошим, в отличие от меня. Мы начали общаться всё чаще, я был по уши влюблен в неё, а она в меня, всё было так прекрасно. Я чувствовал, что не может всё быть так… идеально. — Я видела, как он отвел взгляд, не в силах смотреть на имя, высеченное на граните.
— Внезапно, в один прекрасный день, она начала слабеть. Кожа становилась всё бледнее, а тело худело на глазах. Она призналась, что у неё уже был рак, когда она была совсем ребенком, но она его победила. В тот момент она не могла позволить себе визит к специалисту, чтобы проверить здоровье. Я платил из своего кармана, потому что мне было плевать на деньги, я просто хотел, чтобы она была в порядке. Хотел, чтобы она спаслась любой ценой, но врач снова диагностировал лейкемию.
— Рут. — Я чувствовала тысячи колючек в горле и странный жар в глазах.
Он запрокинул голову, уставившись в серое небо, и его губы почти изогнулись — не в одной из его обычных веселых ухмылок, а в гримасе боли. — Этому куску дерьма не нужно было ничего, кроме денег, и он сокращал время между приемами только для того, чтобы ему больше платили, чтобы нажиться на ситуации, пока она не умерла, но при этом её состояние не улучшалось. Он тянул время, а время было единственным, что у нас оставалось. Я платил лучшим врачам в мире, мы объездили все страны, побывали в самых престижных больницах, пока не нашли нужного онколога. Он спас её. Когда я увидел, как она в последний раз выходит из этой чертовой больницы с тем светом внутри — тем самым, что был у неё при нашей первой встрече, — это было всё равно что видеть ангела, идущего в мою сторону. Я чувствовал себя благословенным, Арья, понимаешь?
Я нахмурилась, надеясь на другой финал. — Что случилось потом?
— Меньше чем через год мы узнали, что всё вернулось, и на этот раз стадия была последней. Больше ничего нельзя было сделать, не было никакого способа её спасти. Прогнозы сократились до нескольких месяцев. Этого было недостаточно для того, что я хотел сделать с ней, для того, чего я хотел от неё. Я потерял голову, и самым глупым, что я мог сделать в тот момент — и что стало для меня лучшим, — было пойти напиться в баре города, который я даже не знал, пока девушка, которую я любил, рыдала и блевала.
Он горько улыбнулся. — Там я познакомился с Никетасом, скрывавшимся под личиной бармена. Он очень любил слушать людей и был на редкость убедительным и добрым. Он дал мне выговориться и в том же баре предложил решение проблемы.
— Он тебя обманул? — Мне стало дурно от одной только мысли.
— Он рассказал мне о сделке с дьяволом, был честен и изложил каждую деталь того, что со мной случится, когда я стану демоном. Мне было до пизды, единственное, чего я хотел — чтобы на её лицо вернулся тот свет, даже ценой продажи души дьяволу. Я это сделал. И, честно говоря, сделал бы это еще тысячу раз, в тысяче других жизней, даже зная, какая вечность меня ждет.
— Я не понимаю. Если твоя жертва спасла её, тогда… — я оборвала фразу на полуслове.
В его взгляде что-то надломилось, и это показалось мне идеальным отражением его сердца. — Ну, мы все знаем, как дьявол любит обман. В канун Рождества она казалась переродившейся, была даже прекраснее, чем в день нашего знакомства. Нас пригласили на ужин в дом её сестры, у которой была трехлетняя дочь, обожавшая эти капкейки с сахарными сердечками сверху. Мы остановились купить их в известной кондитерской в центре города, хоть и шел снег, а дороги были опасными. Мы переходили улицу с коробкой капкейков в руках, смеялись и были счастливы, когда колеса машины, несшейся на нас, заскользили по льду: она влетела прямо в нас. Я помню только полет на несколько метров, свет фар, вой сирен, её руку, всё еще зажатую в моей, и холод снега на воротнике рубашки. В обезумевшем трафике скорая ехала слишком долго. Когда я вышел из комы в больнице, её уже не было. Снова было слишком поздно.
— Рутенис, это ужасно, то, что с тобой случилось! Мне так жаль, — пробормотала я.
Он поднялся, опираясь на колени. — Никетас пришел за мной через несколько дней, и так началась эта новая жизнь, в которой я осужден на пребывание на «нижнем уровне» и службу тем, кто выше меня. Она сейчас в раю, и именно поэтому наши души больше не смогут встретиться, но так тому и быть. Надеюсь только, что она счастлива. Я всегда знал, что принадлежу иному миру, не её, еще до смерти, до сделки, до всего.
Всё внезапно обрело смысл. Вся эта ярость, клокотавшая внутри него, жестокость в каждом жесте, ненависть к религии, слова, полные желчи, все те случаи, когда он исчезал и возвращался еще более взбешенным, чем раньше.
Один вопрос не давал мне покой, и я набралась смелости: — Почему ты время от времени возвращаешься в Ад?
Он едко улыбнулся. — Как бы странно это ни звучало, это единственный способ разузнать о ней у Никетаса, хоть он и может рассказать не так уж много. Узнать, счастлива ли она, обрел ли покой хотя бы один из нас, не напрасна ли была моя жертва. — Он засунул руки в карманы и снова опустил глаза.
— Мне жаль, что я раньше не понимала причину твоей вечной ярости. У тебя есть все причины в мире злиться на всю вселенную и хотеть причинить боль каждому, Рут. Мне правда жаль, — пробормотала я.
— Мне нравится причинять боль другим, Арья, и я делаю это не только потому, что моей расе нужно питаться ею, чтобы стоять на ногах. Я питаюсь чужой грустью, болью и яростью, потому что это напоминает мне: я не единственный, кто это чувствует. И напоминает, что она была не единственной, кто это испытал, — сказал он с жаром. — Единственное, чего бы я хотел сейчас — вернуться назад и сделать более хитрый выбор. Мне следовало быть умнее и попросить взамен долгую и счастливую жизнь для неё, а не просто её исцеление.
Я с любопытством склонила голову. — Ты бы попросил для неё, а не для себя. Почему?
— Потому что когда любишь, ты готов на всё, даже умереть с единственной уверенностью, что она будет жить. Тогда ты сможешь жить в ней, ведь ты живешь, только пока она счастлива. — Нежная улыбка изогнула его губы, пока я пристраивалась рядом с ним на мраморе надгробия, не поворачивая головы, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент, который он переживал. В тот миг я поняла, что всё, во что я верила, скоро разлетится вдребезги. И что людей, которых я, как мне казалось, знала, мне еще только предстоит узнать по-настоящему.

Глава 14

С того момента, как я узнала правду о прошлом Рута, моё сердце каждый раз сжималось и словно попадало в тиски, стоило мне взглянуть на него.
Я ничего не сказала Эразму, потому что тот разговор был конфиденциальным, и я готова была на всё, лишь бы он таким и оставался. Но я продолжала изучать поведение обоих демонов, пытаясь понять, кто из них может быть настоящим предателем. На самом деле, я больше сосредоточилась на Меде, чем на Рутенисе.
Последний всё ещё мог оказаться шпионом: жестокая история, которую он тащил на своих плечах, не была стопроцентной гарантией невиновности. Я знала, что одной боли недостаточно, чтобы сделать человека хорошим, и всё же чувствовала — это не он. Рутенис точно не был «душкой», его затаённую злобу и бестактные выходки невозможно было забыть, но он не был и злым подонком. Он был просто ранен.
К несчастью, моё внимание вскоре переключилось на нечто более серьёзное: тем утром я получила подозрительный конверт, адресованный лично мне.
— Мы так и будем на него пялиться в надежде, что он сам откроется? — Рутенис, в своём репертуаре, не упустил возможности сопроводить фразу нетерпеливым фырканьем.
Я взяла конверт в руки, касаясь подушечкой большого пальца шершавой тёмно-зелёной бумаги. Цвет подтверждал: по крайней мере, это не от Астарота.
— Было бы неплохо, — пробормотала я, с опаской вскрывая его.
Я откашлялась, прежде чем зачитать содержимое вслух.
Арья Бурас, достопочтенная дочь богини Сехмет и демона Вельзевула, имею огромную честь пригласить вас в необитаемую Очате, расположенную в провинции Бургос, Испания, чтобы лично сообщить вам некоторые известия чрезвычайной важности. Жду вас с нетерпением. Лорхан.
— Лорхан? — Химена перевела взгляд больших, растерянных глаз на приоткрытый рот Меда, затем на вытаращенные глаза Рута и удивлённые морщины на лице Эразма.
— Лорхан?! — раздражённо рявкнул Данталиан, а затем резко выхватил письмо у меня из рук, чтобы перечитать его заново. — Дьявол меня испепели!
Эразм повернулся к гибридке и объяснил, кто был субъектом нашего обсуждения. — Лорхан — мутант, способный превращаться в любое животное. Он Король мифических животных и мой босс. Как Сатана для демонов.
— Почему пригласили только тебя? — Рут прищурился.
Я иронично пожала плечами. — Я просто самая милая.
Все присутствующие по очереди показали мне средний палец. Было странно даже для меня — рассмеяться в такой деликатный момент, но я не смогла сдержаться. Как и они.
Данталиан хлопнул письмом по деревянной поверхности стола. — Я еду с тобой.
— Он пригласил только Арью, ты читать умеешь? — Эразм уставился на него как на идиота.
— Знаешь, насколько мне на это насрать? Меньше, чем на ноль. Куда она, туда и я.
— Ты же знаешь, какой у Лорхана сложный характер. Он не любит тех, кто оспаривает его решения. Он очень разозлится, и ты крупно рискнёшь головой, а может, и Арья тоже.
Данталиан посмотрел на меня совершенно спокойно — будто смерть для него была ничем по сравнению с тем, чтобы оставить меня там одну, не имея уверенности, что Король не представляет угрозы. — Я повторю ещё раз, прошу меня выслушать: знаешь, насколько мне насрать?
— Данталиан…
Он резко оборвал меня, теряя самообладание: — Ты не отправишься одна на другой край света на встречу с королём, которого в глаза не видела, рискуя, что он причинит тебе боль или вообще окажется на стороне врага!
Я прижала пальцы к вискам. Я прекрасно понимала, что спорить с ним абсолютно бесполезно: зная его упрямство, он прицепится хоть к крылу самолёта, лишь бы полететь со мной.
Поэтому я обратилась к Меду: — Тем временем, пожалуйста, поищи мне билеты в Испанию.
Он понимающе кивнул, но прямо перед тем, как выйти за дверь, снова повернулся к нам. — Почему он выбрал Очате?
Данталиан подозрительно прищурился. — Вот именно! Почему Очате?
— Что такое Очате? — гибридка откашлялась со смущённым видом.
— Городок, который теперь заброшен, — рассеянно ответил Рут с задумчивым взглядом.
— Там была какая-то особенно жестокая война?
Рут наконец перевёл на неё взгляд и посмотрел так, будто она была тупой или сумасшедшей. — Ты серьёзно не знаешь о проклятии Очате? — Она покачала головой, и у него чуть глаза из орбит не вылезли. — Дьявол мой, ты вообще где жила?! Я понимаю — знать немного, но не знать ни черта — это уже перебор.
Я толкнула его бедром, призывая вести себя капельку вежливее. Рут продолжил уже спокойнее: — Сегодня Очате известна многим как проклятый город. Легенда гласит, что это место многочисленных паранормальных явлений после того, как оно пережило три особые трагедии.
Данталиан перемещался по кухне, готовя пару чашек кофе. — Первой была эпидемия оспы в 1860 году, в которой выжило всего около дюжины человек.
Мед передал ему сахар. — Только спустя годы население восстановилось, но тут же стало жертвой смертельной эпидемии тифа. Когда прошла и она, пришла холера, которая в итоге добила последних жителей.
Химена вытаращила глаза. — Но это ведь легенда? Разве их не называют так именно потому, что они основаны на чистой фантазии или на чём-то неподтверждённом?
— Дорогая… в основе каждой легенды всегда прячется щепотка реальности, — прокомментировал Рут, качая головой.
— Легенду о проклятии Очате породило то, что, по чистой случайности, ни один из соседних городов и деревень не столкнулся с теми же трагедиями. — Эразм, казалось, с восторгом говорил об этом, воодушевлённый одной из своих любимых тем. Он был помешан на вещах, которые наука — или люди в целом — никак не могли объяснить.
Я чисто случайно перевела взгляд на Меда и поймала его с поличным: он смотрел на Эразма с нежной теплотой в своих глазах особенного зелёного цвета.
Я не смогла сдержать чувства, будто меня разрывают пополам. С одной стороны, хотелось улыбнуться при мысли о том, что мой брат, возможно, наконец нашёл того самого человека, с которым, как говорят, нужно делить бремя радостей и горестей, чтобы жить в мире. Я хотела, чтобы у него была счастливая и беззаботная жизнь, хотела, чтобы он чувствовал себя любимым и имел счастье любить сам. Но я до смерти боялась разочаровать его. Если бы Мед оказался шпионом, он мог бы причинить ему боль — возможно, не физическую, но он точно разбил бы ему сердце.
Я бы никогда этого не позволила. Он не мог сломать то, что мы с таким трудом восстанавливали вместе.
Возможно, втягивать Эразма в это задание было не самым правильным решением.
Эта мысль давила мне на плечи всё время. Пока Мед оставлял билеты у меня на тумбочке, пока я собирала сумку с вещами, которые могли пригодиться, пока выбирала одежду, подходящую для возможной угрозы. Даже когда мы махали им рукой издалека, стоя в очереди на посадку, эта мысль не желала оставлять меня в покое.
Она всё ещё была там, такая тяжёлая, что портила мне весь день.
Мы сорвались в спешке, без особой организации, впереди нас ждали долгие часы полёта и три раздражающие пересадки на пути из Тихуаны в Бургос.
Данталиан развалился в кресле, разумеется, у окна, и мне почти захотелось рассмеяться при мысли о том, что он купил три билета, чтобы рядом никого не было. Конечно, убедить его остаться дома не удалось, и я лишь вырвала у него обещание, что он хотя бы будет держать рот на замке.
— Наше первое совместное путешествие. Будем считать это медовым месяцем? — сыронизировал он.
— Для меня это будет скорее не медовый месяц, а месяц чистого яда, — едко отозвалась я.
Он намотал прядь моих волос на палец и слегка потянул — ровно настолько, чтобы притянуть меня к себе. Мы оказались лицом к лицу. — Мне так нравятся твои волосы.
— А ты мне не нравишься. — Я вырвалась из его хватки. — Разве не ты должен был плохо со мной обращаться? Кажется, последовательность — не твой конёк.
Тёмная пелена пала на его светлый взгляд. Он не был зол, он казался почти огорчённым.
Он поправился и откинулся на спинку сиденья. — У меня не получается. Это сильнее меня. Когда я рядом с тобой, я иду наперекор всему, что обычно говорю или делаю, — признался он.
— Да неужели? — съязвила я, не в силах адекватно реагировать на его милые фразочки.
— Да пошла ты, Арья, — устало пробормотал он, отворачиваясь к окну.
Он полностью перестал меня замечать, но для меня это было к лучшему.
Я привыкла к одиночеству и, возможно, никогда бы не смогла вести другую жизнь — в окружении множества людей, заботясь о доме, куда часто приходят друзья. Совершать долгие поездки в компании, проживать длительные истории любви или просто нести ответственность за собственную семью — всё это, казалось, было просто не для меня.
Я всегда была одна, но в моем одиночестве мне был дарован Эразм.
У меня был только он, а у него — только я, так было всегда.
С годами я привыкла к мысли, что никогда не стану тем типом людей.
Тем человеком, которого приятно видеть рядом; тем, кто случайно всплывает в памяти, и ты не можешь не задаться вопросом, как он там. Тем, чьё ледяное отсутствие ощущаешь кожей, или тем, кому хочется звонить просто так — лишь бы напомнить себе, как тебе повезло с ним познакомиться. Тем типом людей, которых любишь с первого мгновения, потому что иначе нельзя, потому что они забираются в голову, и их оттуда уже не вытравить. Тем, кому ты никогда не причинишь никакой боли, даже самой пустяковой, потому что осквернить такое чистое сердце было бы тягчайшим из существующих грехов.
Я знала, что я не такой человек.
Самооценка у меня была в порядке, но реальность такова: людей, которые любили бы меня искренне, можно пересчитать по пальцам одной руки. Большую часть времени я могла вести себя как сильная женщина, из тех, кому ничего и никто не нужен, но в самой глубине души я навсегда останусь девчонкой, которая не переставала мечтать о встрече со своим фатумом.
Об интенсивной, долгой и искренней любви. Возможно, временами даже болезненной.
Я подняла взгляд на девушку в жакете и рубашке, занятую тем, что она толкала тележку со снеками и напитками по всему самолету. — Желаете чего-нибудь? Снек или напиток?
— Нет, спасибо.
Я повернула голову к Данталиану, чтобы узнать, не хочет ли он чего-нибудь, но поняла, что он уже провалился в глубокий сон. В последние дни мы спали совсем мало, так что я его не винила. Он прислонился головой к иллюминатору, и несколько непослушных черных прядей падали ему на брови. Тень щетины придавала его лицу более взрослый вид, а сжатые губы давали мне понять, что сон его вряд ли был приятным.
— Кажется, единственное, чего он желает — это вы, — она нежно улыбнулась. Я проследила за её сияющим взглядом, устремлённым на моё колено.
И тут же приоткрыла рот от удивления.
Ладонь Данталиана, загорелая и усыпанная серебряными кольцами, покоилась на моем колене, и теперь я чувствовала тепло его кожи даже сквозь джинсы. Его хватка была крепкой, несмотря на сон; пальцы медленно поглаживали меня, будто это был его способ успокоиться, и я спросила себя, как же я не заметила этого раньше. Я была настолько погружена в свои мысли, а его прикосновение вызывало так мало протеста, что я его попросту не заметила.
Слабая улыбка тронула мои губы. — Кажется, именно так.
— Вы женаты? — Она посмотрела на нас с восхищением.
Если бы ты только знала правду.
— Недавно.
— Тогда хорошего вам медового месяца! Сразу видно, что вы фантастическая пара. — Она быстро удалилась к другим пассажирам, оставив меня с неприятным ощущением.
На мгновение всё это показалось мне глубоко неправильным, словно я не знала, что лгать — это низость, и что я совершила самую ошибочную сделку в своей жизни в тот момент, когда согласилась выйти замуж за незнакомца. И, прежде всего, — что уже слишком поздно отступать.
Я чувствовала себя запертой в клетке — возможно, прекрасной и выкованной из чистейшего золота, но всё же в клетке, от которой у меня не было ключа. Только в этот самый момент я осознала, что с ним это никогда не закончится по-настоящему, даже после завершения нашего задания.
Я всегда буду чувствовать внутри это ощущение — что я не одна, что я связана с кем-то, кто бродит по миру и каким-то образом принадлежит мне.
Эта черная дверь в моем сознании останется со мной навсегда.
Закрывая глаза, я могла почти коснуться её, могла даже представить холод железа под подушечками пальцев, если бы коснулась по-настоящему. Она продолжала оставаться закрытой, потому что он не должен был и не мог войти в мой разум, не мог узнать мои сокровенные мысли, но она оставалась символом неразрывной связи, объединявшей нас, будто мы — один человек.
По ту сторону этой двери всегда будет мост, отражающий нашу связь.
Если бы между нами были ненависть и проблемы, он был бы шатким и ветхим на вид, но если бы мы действительно любили друг друга, тогда он был бы устойчивым и крепким. Прекрасным и неразрушимым.
Данталиан был бы всегда. Возможно, не рядом, возможно, даже не впереди и не позади, но он бы всегда был, и я бы всегда знала, где его найти.
По ту сторону моста, за дверью.
На другом конце нашей фиолетовой нити.
— Всё в порядке, флечасо? — хриплый голос Данталиана вырвал меня из мыслей.
Я кивнула, не говоря ни слова.
— Боишься? — Он потер рукой всё еще заспанные глаза.
— Я никогда не боюсь.
— Даже смерти?
— Рано или поздно мы все там окажемся.
Он откинул затылок на сиденье и задумчиво уставился перед собой. — Я не боюсь смерти, но я боюсь многого другого. «Слишком поздно», например. Боюсь, что любить кого-то может означать разлететься на куски, видя, как этот человек страдает. Я очень боюсь остаться один. Я боюсь…
Когда он замолчал, я посмотрела на него. А он — на меня.
— Я боюсь и тебя тоже.
— Добро пожаловать в клуб, — пробормотала я с тенью улыбки на губах.
— Это не тот страх, поверь мне. Я боюсь не того, что ты такое, а того, кто ты.
Я вглядывалась в его голубые глаза, пытаясь понять, что он хочет сказать, но его взгляд был нечитаемым и, казалось, скрывал всё, что творилось у него в голове. Разумеется, он не собирался мне этого говорить, он хотел, чтобы я дошла до этого сама.
Тишина с его стороны длилась совсем недолго. — Посмотришь фильм со мной?
— Нет, ты заставишь меня смотреть порнуху.
Он рассмеялся. — Неплохая идея, но клянусь, у меня добрые намерения. Мы могли бы посмотреть «Форсаж 4».
— Я не хочу смотреть фильм с тобой, Данталиан. — Я опустила взгляд, убегая от его слишком интенсивного взора, чтобы рассеянно поиграть с кольцами, которые надела.
Мысль о том, чтобы совершать какие-то повседневные действия вместе с ним, приводила меня в ужас. Если бы я привыкла к его присутствию в моей повседневности и к тому, как мы вместе проживаем обычные дни, я была уверена, что жизни, достойной того, чтобы её прожить, без него больше не будет.
И этого не могло произойти.
— Почему?
Я решила ранить его, это был единственный способ заставить его отдалиться от меня.
— Потому что сейчас не время. И вообще, это слишком интимно — делать что-то подобное с таким, как ты.
В его взгляде вспыхнуло раздражение. — Таким, как я? И какой же «такой как я», Арья?
— Тот, кто согласился жениться на незнакомке только ради задания, только ради жалкой выгоды, зная, что единственный способ разорвать связь — это смерть!
— Как будто ты не сделала то же самое!
— У меня не было выбора! — сорвалась я.
— Продолжай и дальше верить в эту сказочку, если тебе так легче, но не вздумай за ней прятаться от меня. Ты не просто какая-то там женщина, ты существо, от которого ноги подкосились бы даже у кого-нибудь из Адской триады. Ты сильная, хитрая и умная. Ты правда хочешь заставить меня поверить, что если бы ты нашла хоть одну причину не выходить за меня, ты бы не послала Азазеля нахрен и не скрывалась бы всю оставшуюся жизнь?
Я отвернулась, чтобы не смотреть в лицо реальности, и ничего не ответила на вопрос, ответ на который был настолько очевиден, что пугал меня саму. Мне дорого стоило признать, что он не совсем неправ, но так оно и было: я могла бы что-то предпринять, что угодно, так же как мог и он, но никто из нас, казалось, не хотел бунтовать. Возможно, потому что эта ситуация была удобна обоим, а возможно, потому что мы были парой безумцев, обожающих опасность.
Или, может быть, потому что оставаться вместе было намного лучше, чем возвращаться в наше одиночество.
Я была уверена, что рано или поздно всё это закончится, так или иначе, но важно было спросить себя: как именно? Какой финал нас ждет?
У «конца» могло быть множество значений. Положить конец чему-то прекрасному было финалом грустным, болезненным, но положить конец тому, что разъедало тебя изнутри, от костей до мускулов и от сердца до мозга, — это было возрождением. Существовали финалы, которые оказывались необходимы, чтобы иметь возможность начать всё заново.
Иногда был нужен конец, пусть даже жестокий и мучительный, чтобы получить то начало, которого мы заслуживали.
Чтобы иметь возможность сбросить этот лишний слой кожи, который не давал нам двигаться, стащить его с себя, как это делали змеи во время линьки, чтобы засиять в новой чешуе.
Моя кожа всё еще была на мне, она следовала за мной повсюду как тень, и это был груз, от которого я бы с радостью избавилась. Но у меня всё еще не хватало смелости отпустить часть себя, потому что она была частью меня, пусть даже и неудобной.
Та самая стюардесса снова подошла к нам, чтобы принести ужин. Её розовые губы растянулись в нежной улыбке при виде моего проснувшегося мужа, что почти вогнало меня в краску.
— Почему она тебе улыбалась? — Его голос прозвучал приглушенно из-за куска, который он только что отправил в рот.
Это был рыбный ужин в сопровождении бокала красного вина и хлеба. Я первой принялась за треску, пока он возился, разрезая креветки. — Тебя это не касается.
— Если это касается тебя, то меня это касается еще как.
— Без этого задания наши жизни никогда бы не пересеклись, потому что мы слишком разные. Перестань вести себя так, будто это не так, демоняра.
— Возможно. — Вспышка какой-то незнакомой мне эмоции осветила его взгляд. — Но у меня доброе сердце. Я быстро привязываюсь к людям и думаю, что они останутся со мной на всю жизнь. — Он сменил свой глубокий голос на более женственный и явно более мягкий.
Я жевала, всеми силами стараясь не рассмеяться. — Сомневаюсь, что у тебя вообще есть сердце.
— Ты бы удивилась, обнаружив его, если бы только поискала. — Он сделал долгий глоток вина. — И я бы тоже. Это вещь, которую я открыл совсем недавно. Знаешь ли, анатомия.
— Сердце — это не просто мышца, которая бьется, понимаешь? Оно должно что-то чувствовать, иначе это остается просто комком мышечной ткани.
— А твое? Сердце моей флечасо — это просто мышечная ткань или всё-таки сердце?
— Я так и не поняла, что это такое. — Я с трудом проглотила кусок и сделала глоток вина, лишь бы протолкнуть его в горло.
— Ты когда-нибудь любила кого-то, Арья?
Я откашлялась и неловко заерзала. — Эразм и мой отец — единственная любовь, которую я знаю.
— У вас прекрасные отношения, у тебя и этого волка. Как вы познакомились? — Он казался печальным.
— Я его спасла. Он был в человеческом облике, ему было всего несколько лет от роду, почти подросток, он еще не мог превращаться, разве что по ночам. Его окружила пара Гебуримов, они переломали ему почти все кости, он больше не мог ни защищаться, ни шевельнуть мускулом. Когда я увидела его в таком состоянии, внутри меня взорвался огонь. И я убила их одного за другим, без пощады, а потом забрала его с собой. Я заботилась о нем, пока он полностью не поправился.
Он осушил свой бокал вина одним махом, в то время как мой был еще наполовину полон. — И как вы пришли к таким отношениям, к такой верности?
— В благодарность за то, что я спасла ему жизнь, он поклялся мне в вечной защите. Со временем отношения выстроились сами собой. Мы обнаружили, что мы — родственные души.
Он вскинул бровь. — И откуда ты знаешь, что он правда это сделает? Вы заключили кровавый пакт?
Мне показалось безмерно грустным то, что он не мог постичь искренних отношений, лишенных реальных цепей, где ты просто хочешь защищать кого-то по любви, а не из-за официальной клятвы.
— Не всё крутится вокруг обязательств, Данталиан. — Я сделала глоток вина, чтобы потянуть время и найти правильные слова. — Если тебе нужен кровавый пакт, чтобы удержать кого-то рядом с собой, то поверь мне: лучше отпустить его туда, куда он хочет. Настоящая любовь работает не так. Любить кого-то должно быть спонтанно, как действие подсолнухов, которые всегда поворачиваются в поисках солнца, даже когда они красивы и полны жизни.
— Но оно нужно им, чтобы жить.
— Нам тоже нужны люди, которыми мы дорожим, чтобы жить. Любовь — единственная вещь, которая заставляет нас верить, что мир — это место чуть лучшее, чем оно есть на самом деле. Этого достаточно, чтобы у нас появилось желание в нем находиться.
Он серьезно посмотрел на меня. — Ты правда не боишься, что он может предать тебя?
— Если бы я боялась, я бы, наверное, его не любила. Я люблю Эразма той любовью, которая будет долговечнее любого мужа, потому что он мой брат, и он для меня как кровь от крови моей.
Он не произносил ни слова больше десяти минут, что меня обеспокоило. Это не было обычное молчание, которое часто сопровождало нас в наших приключениях, когда мы не знали, о чем еще спорить, и тогда нас окружала тишина, но наши глаза продолжали вести беседу, будто им всё было мало.
Это молчание было настолько тяжелым, что казалось почти неловким.
Пока я заканчивала ужин и продолжала потягивать вино, он неподвижно смотрел в пустоту за иллюминатором. Я не могла знать мысли, которые витали там, в темноте его разума, но была уверена, что там нет ничего хорошего.
Я гадала, за какое воспоминание он сейчас цепляется.
Ведь когда нам было так нестерпимо больно, мы цеплялись именно за воспоминания.
Внезапно стена, разделявшая нас, разлетелась вдребезги, и его самые сокровенные эмоции ударили по мне с силой удара под дых. Моя рука замерла на полпути, продолжая держать бокал с вином, взгляд оставался отрешённым, но внутри меня воцарился хаос. И это было настолько неожиданно, что я подумала: черт, как же это чудесно.
Какое чудо — оказаться у него в голове.
Представляю, что может чувствовать тот, кого кто-то другой любит так сильно. Это всё, что мне остается — воображение, потому что я почти уверен, что мне суждено любить и никогда не получать взаимности.
Его голос в моем сознании был хриплым от нахлынувших чувств, таким печальным и виноватым в чем-то, в чем, я была уверена, его вины не было, что это просто меня раздавило. Часть моего сердца разлетелась на тысячу осколков, и я знала: на место они уже не встанут.
Он чувствовал себя виноватым за то, что он такой, какой есть, потому что считал, что именно это мешает ему получить любовь.
Я судорожно глотнула воздух, когда он резко вышвырнул меня из своего разума. Негативные эмоции, та тяжесть на сердце, которую я ощутила как свою, и та пустота под ложечкой, взявшаяся неизвестно откуда, как и хаос в голове, и боль, от которой перехватило дыхание, — всё это рассеялось в воздухе.
Их снова пришлось нести в одиночку только их владельцу. А я поняла очень многое об этом человеке, которого всегда презирала.
— Данталиан, я…
Он поднял руку, прерывая поток моих полных сочувствия слов. Казалось, он хотел что-то сказать мне, его глаза продолжали вести беседу с моими, будто им было плевать на наше молчание, но они говорили на языке, который нам обоим ещё только предстояло выучить.
Не смотри на меня с жалостью. Только не ты, — говорили мне они.
Не буду, — отвечали мои.
Я поняла его потребность в тишине, в том, чтобы затеряться в своих мыслях без чьей-либо помощи, и когда он снова отвернулся к темному пространству за иллюминатором — снова в беззвездную ночь, — я заставила себя больше ничего не добавлять.
Я опустила веки, закрывая глаза, и откинула затылок на мягкое сиденье, но перед этим позвала стюардессу, чтобы она унесла тарелки. Мгновение спустя я погрузилась в то же забытье, что и Данталиан.
Существовали определенные вещи внутри нас, которые не были предназначены для того, чтобы ими делиться с другими. Которые должны были оставаться там, в каком-то отдаленном уголке нашего разума, в абсолютной тишине острой боли, которую нам приходилось переносить в одиночестве.
Одиночество часто было единственным лекарством для души, раненой словами. Поэтому я оставила его в тишине — залечивать свои раны, так же как меня оставили в моей.
Никетас тоже много рассказывал мне о Данталиане. И я не знала, почему хранила это в секрете даже от Эразма.
Он говорил, что Данталиан известен как жестокий и беспощадный человек, которому нет дела ни до кого, кроме самого себя, а также денег и власти. Что больше века он со всех ног бежит от любви и что многие демонические создания его ненавидят, потому что он ни одной женщине не дарил страстной ночи.
Его сердце кажется неприступным, если оно у него вообще есть — это была одна из фраз, что он мне сказал и что врезались в память.
Я же, защищая его, ответила, что даже у самых плохих есть сердце, нужно просто уметь его искать. Я привела дурацкий пример с устрицами, и он рассмеялся, но я была серьезнее, чем он думал: выглядят они так себе, но могут подарить нечто прекрасное и ценное, как жемчуг. Данталиану могло не везти в жизни, казалось, он много страдал, но ему повезло в другом смысле. Я была уверена, что из его боли в один прекрасный день родится чудо.
Были люди, которые страдали каждый день и не умели возвращать миру ничего, кроме этой самой боли. Напрасное страдание.
В тот день, во время долгого перелета, я рассказала себе еще одну сказку: я убедила себя, что защищала мужа, чтобы остаться верной заключенному нами соглашению. Я внушила себе, что наедине мы можем ненавидеть друг друга, но на людях этого больше не случится.
Эта сказка продлилась совсем недолго и вскоре затерялась среди множества других.
Потому что в конечном итоге я чувствовала это внутри себя, но всё еще не хотела к этому прислушиваться.

Глава 15

— Ты перестанешь? — В пятый раз я шлепнула Данталиана по руке, когда он попытался взять мою ладонь в свою.
Поначалу казалось, что он послушался, но хватило его ненадолго; буквально через пару минут он снова пошел в атаку.
— Что такое? — Он поднял взгляд, почувствовав, что я начинаю нервничать. — Вам, женщинам, нравится, когда вас держат за руку.
— Только не мне! Ты меня бесишь. — Я снова шлепнула его по руке и очень надеялась, что это в последний раз. Еще немного, и я окончательно выйду из себя. — Лучше попробуй поймать такси.
Наконец он отстранился от меня с кривой усмешкой. — Ладно.
Он поднял руку, призывая такси. Прошло несколько минут, но ни одна из проносившихся мимо машин не остановилась.
— Смотри и учись, флечасо, — поддразнила я его.
Я обошла его и встала на несколько метров впереди, делая вид, что мы не вместе, и поправила облегающую майку, которая очень выгодно подчеркивала мои изгибы. Грудь у меня была не самая пышная, но определенного рода внимание привлекала частенько.
Я вскинула руку, завидев такси, летящее нам навстречу. Машина резко затормозила у обочины через пару секунд после моего знака. Из опущенного окна высунулся мужчина средних лет с усами, колючей бородой и гладко зачесанными седеющими волосами.
Холодный воздух из салона ударил мне прямо в лицо — водитель, видимо, выкрутил кондиционер на полную мощность.
— Скажите, куда желаете отправиться, синьорина, и я доставлю вас туда. — Его взгляд приклеился к моей груди, несмотря на то, что на майке не было никакого головокружительного декольте.
Я слегка присела, чтобы оказаться на уровне его лица, встретила его заигрывающий взгляд и презрительно улыбнулась. — Я бы предпочла, чтобы ваше внимание сосредоточилось повыше, но, боюсь, требую слишком многого. Давайте придерживаться профессиональных отношений: я говорю, куда мне нужно, а вы просто крутите баранку, понимаете?
Данталиан молча последовал за мной в машину, усевшись рядом на мягкое сиденье. Голос мужчины дрогнул, когда ему пришлось уточнять адрес, но я лишь улыбнулась ему точно так же, как и мгновение назад.
— Мы хотели бы поехать в Очате.
Он встретился со мной взглядом в зеркале заднего вида. — Н-но это же заброшенный город, я не...
— Ты слышал, что она сказала, или ты глухой? — угрожающе перебил его Данталиан. — Просто вези нас в Очате, и всё.
Мужчина лихорадочно закивал, запуганный и мной, и моим мужем. Он продолжал поглядывать на демона рядом со мной, словно проверяя, не делает ли он чего-то, что тот сочтет неправильным, и я поняла, что Данталиан и впрямь внушает немалый страх одним своим видом.
У него были мускулистые плечи, руки он вечно прятал в карманах кожаной куртки, на ногах — тяжелые ботинки, а взгляд был недоверчивым и холодным, как лед в его радужках. Я не могла понять, на кого он больше похож: на принца-воина или на наемного убийцу.
Спустя без малого полчаса мы добрались до въезда в необитаемый городок. Повсюду царила бледная серость, природа отвоевала себе большую часть зданий, придавая месту постапокалиптический вид. Запах дождя пропитал воздух, а тишина была настолько глубокой, что казалась зловещей.
— Благодарю вас. — Я протянула ему оплату и оставила щедрые чаевые, пытаясь компенсировать его усилия, а больше всего переживая, как бы не оставить у него травму на всю жизнь.
Данталиан усмехнулся, когда машина взвизгнула шинами, пытаясь умчаться прочь как можно скорее, а затем наклонил голову, глядя, как такси скрывается вдали.
— Пошли. — Кивком головы он указал на человека в сотне метров от нас, которого я до этого момента даже не видела.
Он стоял в центре площади, засунув руки в карманы черного пальто, на глазах — солнцезащитные очки. Лорхан всегда был соткан из противоречий: он обожал власть, которая сочилась из его взгляда, но старался скрывать её как можно сильнее.
— Ненавижу путешествовать по этим причинам.
— Почему? — Данталиан с любопытством посмотрел на меня.
— Оказаться в новых местах без Эразма — от этого мне становится грустно. Словно я его предаю.
Он удивленно свистнул. — Ого, даже так!
— Тебе это трудно понять, я осознаю это, но я чувствую себя одинокой почти в каждый момент своего дня, Данталиан. А он всегда был единственным человеком в мире, с которым я чувствовала себя как дома, куда бы ни пошла.
Он не спеша пошел в сторону Лорхана. — Самые могущественные — всегда самые одинокие. Это последствие, которое нужно принять, даже если оно причиняет боль.
— Мне не нужно могущество, если мне некого защищать. — Я выказала свое недовольство.
Он посмотрел на меня загадочным взглядом. — Себя самой недостаточно?
— Разумеется, достаточно, но недавно я поняла, что иметь кого-то, с кем можно провести оставшееся время — это не так уж и ужасно. Партнер, друзья, семья... что угодно. — Я рассеянно уставилась на свои ботинки, чтобы избежать взгляда Данталиана и меньше чувствовать давление мощной ауры Лорхана. — В конце концов, мы никогда не бываем так сильны, как в те моменты, когда нас любят.
Он продолжал наблюдать за мной краем глаза, пока мы не остановились в паре метров от Короля мифических животных.
В его облике было нечто внушающее трепет, способное пустить ледяную дрожь по позвоночнику, даже если он не открывал рта.
Он был очень высоким, наверняка под два метра, и обладал гораздо более мускулистым телосложением, чем мой муж. Кожа с холодным подтоном придавала ему угрожающий вид, а темные волосы идеально обрамляли бледное лицо.
Я кивнула ему в знак приветствия. — Лорхан.
— Арья, вот и ты наконец. — Он одарил меня теплой улыбкой. Но когда он перевел свой темный взгляд на демона рядом со мной, всё тепло и дружелюбие мгновенно испарились.
Он явно не одобрял присутствие моего мужа. — Тебя не приглашали.
Данталиан посмотрел на него без каких-либо эмоций. — Куда идет моя жена, туда иду я. Там, где она, совершенно точно буду и я.
Тот усмехнулся, но выглядел не слишком веселым. — Да, я слышал о вашей свадьбе. Что ж... поздравляю!
Он снова посмотрел на меня, вновь игнорируя Данталиана. — Я бы предложил начать наш разговор с причины, по которой я тебя пригласил.
— Я согласна. Тем более что я немного обеспокоена — не понимаю, откуда взялось это желание поговорить со мной спустя столько времени. — Я засунула руки в карманы только для того, чтобы поиграть с кольцами и унять этим жестом свою тревогу.
— Армагеддон — вот причина, по которой вы здесь. Или Апокалипсис, если вам так больше нравится это называть.
Данталиан нахмурился. — Ты хочешь говорить сейчас о чем-то, что случится в конце времен? Не слишком ли это преждевременно?
— Я говорю не о том Апокалипсисе, демон.
Я пригрозила Данталиану взглядом, веля ему заткнуться наконец и не усложнять вещи больше, чем они уже есть.
Лорхан вздохнул. — Что вы знаете о том, что вот-вот должно произойти с миром, в котором мы живем?
— Ничего, мы ни черта об этом не знаем! — нетерпеливо рявкнул Данталиан. — Не мог бы ты объяснить нам всю эту таинственность?!
Лорхан начал терпеливо, с самого начала, медленно подбирая слова.
— Говорят, что Апокалипсис — это конец, но это не совсем так. Скорее, это начало, из которого снова вырастет добро, а зло будет побеждено. Это война, которая будет повторяться вплоть до Армагеддона. Способ, которым Бог и боги совершат истинный Страшный суд.
— Что?
Он не изменился в лице, подтверждая свои слова. — Их единственная задача — окончательно стереть зло с лица Земли. Они убеждены, что первым делом нужно победить то, что укоренилось в демонах — детях Сатаны, созданных с натурой, склонной искушать людей на жестокие и опасные поступки. Они верят, что единственный способ сделать это — во имя любви.
— А вся эта история про вечное проклятие, про невозможность искупить вину? Это что, всё херня, чтобы держать нас в узде? Ты это хочешь сказать? — В глазах Данталиана вспыхнул гнев.
— На самом деле выбора никогда и не было, не было возможности выбрать сторону, которую занять. Зла и добра не существует на самом деле. Те, кто проживет достаточно долго, чтобы увидеть Страшный суд, будут иметь лишь один выбор: к моменту последнего Армагеддона все будут за мир и за добро. Те же, кто ими не станет, умрут мучительной смертью — это будут враги, которых вы должны будете победить. Именно избранные всадники, назначенные от рождения, история за историей, любовь за любовью и команда за командой, должны будут их уничтожить.
— «Избранные от рождения»? — повторила я его слова. — Ты намекаешь на то, что Бог, как и всегда, будет сидеть и смотреть шоу, а мы здесь должны будем делать за него всю грязную работу?!
— У Бога много планов на этот мир, и не все они этичны. Но мы знаем это давно, как и Бог с богами знают об этом не меньше. История уже написана, Арья, и у нас нет никакого права голоса.
«Это невозможно».
Я подумала об Астароте, который наверняка знал об этом с самого начала, ведь он знал ответ на любой вопрос; он знал всё, и его познаниям не было предела.
Я подумала, что Астарта тоже знала это с самого начала, ведь она богиня, а боги знают всё.
Люди, которые предупреждали нас с первой же секунды, были первыми, кто нам солгал. Я вспомнила фразу Азазеля и поняла, что тогда он был прав.
У меня никогда не было другого выбора.
Я подняла на него взгляд. — Почему именно мы?
С этого мгновения я словно отключилась от самой себя и слушала всё, что он нам рассказывал, отстранённо, будто больше не принадлежала собственному телу. Я не могла бы сказать, чего во мне было больше: страха или изнеможения.
Я потеряла связь с реальностью.
Лорхан воссоздал рассказ об Апокалипсисе из священных текстов: «“Пошел первый ангел и вылил чашу свою на землю; и сделались жестокие и отвратительные гнойные раны на людях, имеющих начертание зверя и поклоняющихся образу его.
«“Второй ангел вылил чашу свою в море: и сделалось оно кровью, как бы мертвеца, и все одушевленное умерло в море.
«“Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод: и сделалась кровь.
«“Четвертый ангел вылил чашу свою на солнце: и дано было ему жечь людей огнем. И жег людей сильный зной, и они хулили имя Бога, имеющего власть над сими язвами, и не вразумились, чтобы воздать Ему славу”».
Данталиан пробормотал что-то об абсурдности того, что «нужно быть благодарным за то, что тебя поджаривают», но я заставила его замолчать.
«“Пятый ангел вылил чашу свою на престол зверя: и сделалось царство его мрачно.
«“И они кусали языки свои от страдания, и хулили Бога небесного от страданий своих и язв своих; и не раскаялись в делах своих.
«“Шестой ангел вылил чашу свою в великую реку Евфрат: и высохла в ней вода, чтобы готов был путь царям от восхода солнечного.
«“И видел я выходящих из уст дракона, и из уст зверя, и из уст лжепророка трех духов нечистых, подобных жабам: это — бесовские духи, творящие знамения; они выходят к царям земли всей вселенной, чтобы собрать их на брань в оный великий день Бога Вседержителя. И он собрал их на место, называемое по-еврейски Армагеддон”».
— Я всё равно не понимаю, — пробормотала я.
Я услышала, как он устало вздохнул. — Я пытаюсь сказать тебе, Арья, что ваша судьба уже написана, потому что эти нечистые духи — это вы.
У Данталиана вырвался измученный смешок. Затем он приоткрыл рот и посмотрел на него с презрением, когда заметил, насколько тот серьезен. — Мы?
Лорхан поморщился. — Да, Данталиан. Ты, твоя жена и Химена — те три нечистых духа, которые должны будут собрать самых могущественных людей, каких только смогут убедить. И те существа, что встанут на сторону ваших врагов, пойдут на верную смерть.
— Я не собираюсь исполнять судьбу, написанную ради того, чтобы повиноваться какому-то бредовому рассказу, в который мне, честно говоря, трудно поверить! — сорвалась я.
Данталиан согласился со мной.
— Неважно, во что вы верите, результат всегда будет один и тот же! Вы поклялись Азазелю защищать Химену даже ценой своей жизни, и если вы не будете сражаться во время Армагеддона, он убьет её. Любой ваш выбор, который не будет включать исполнение вашего фатума, приведет вас лишь к смерти, — хотя бы это вам ясно?! — Голос Лорхана сорвался на крик, будто он тоже терял самообладание.
Он снял солнцезащитные очки; его глаза, абсолютно белые и не похожие ни на одни глаза, что я когда-либо видела, ошарашили меня, но я не сказала ни слова. Я смотрела, как он делает глубокий вдох, чтобы вернуть самообладание.
В это время я почувствовала, как сердце ухнуло вниз. — «Он» — кто? Ты знаешь, кто это? Почему ты не хочешь нам сказать?!
Мне показалось, я увидела, как он на мгновение задержал взгляд на Данталиане, но это длилось так недолго и неуловимо, что я решила — мне привиделось. Я была вымотана.
— Не могу, Арья, не в этом моя задача.
— Я устала от всего этого! — Я была в такой ярости, что начала ощущать аномальный жар в ладонях. Он становился всё более интенсивным и мощным.
Взгляд Лорхана скользнул по всполохам огня, которые виднелись из моих сжатых кулаков, прежде чем он ответил: — Мы на одной стороне, я вам не враг. Я предупредил вас именно поэтому: вы должны были знать реальное положение дел, должны были знать, что всё гораздо серьезнее, чем вам говорят. Речь идет о вашей судьбе, а от неё не убежать.
Данталиан посмотрел на него подозрительно. — Значит, ты будешь на нашей стороне? Будешь сражаться с нами?
— Я — да. — Он наклонил голову, позволяя ему изучать себя.
— Всё это абсурд. — Я зажмурилась в надежде, что это кошмарный сон.
Выражение лица Лорхана внезапно изменилось. Он стал серьезным и отстраненным, каким был в первые минуты нашего разговора. — Шестая чаша была вылита совсем недавно. Осталось недолго, время на исходе. Речь идет о месяцах, максимум два, не больше.
Я снова почувствовала себя в клетке, как тогда во время полета. Кислород перестал поступать в трахею, и воздух вокруг меня замер. Чтобы вернуть контроль над своим разумом, я была вынуждена отойти на несколько метров, держа голову опущенной, а глаза закрытыми.
Тяжелые ботинки Данталиана шумели, пока он следовал за мной, куда бы я ни шла. Когда я остановилась, он возник передо мной и поддел пальцем мой подбородок, заставляя смотреть прямо в его глаза — теперь золотые.
— Похоже, у нас нет выбора, флечасо. Какое милое дежавю, а? — Он говорил мягким, почти утешающим голосом, но и сам казался очень обеспокоенным.
Я не разрыдалась от разочарования только потому, что не могла — из-за своей демонской части.
— Я не хочу, Данталиан, я не хочу этого делать. Я чувствую себя в клетке… — я замолчала, чтобы сделать вдох, попыталась расширить легкие, которые будто сдавило тисками, но это не сработало.
В конце концов я пробормотала надломленным голосом: — Я просто хотела бы быть свободной.
Он обхватил мое лицо ладонями и склонился ко мне, чтобы получше разглядеть, поглаживая мои мягкие щеки большими пальцами. — Всё будет хорошо. Мы справимся, как справлялись до сих пор, а потом я обещаю тебе: мы оставим всё это позади. Мы наконец будем свободны.
Он прижался своим лбом к моему и кивнул, а затем словно обратился к самому себе: — Мы будем свободны.
Я попыталась хоть мгновение насладиться этим моментом, когда мы не воевали друг с другом, а пытались собрать осколки воедино. Только когда мне удалось скомкать ту тревогу, что я чувствовала в сердце, я отстранилась от него, хотя, возможно, предпочла бы этого не делать.
Я вернулась к Лорхану еще более разъяренной, чем прежде, но вела себя так, будто никакой минутной слабости не было. И он сделал так же.
— Больше можешь ничего не говорить. Я так поняла, выбора у нас всё равно нет.
Данталиан заговорил серьезно: — Мы соберем столько существ, сколько сможем.
— Отлично. — Лорхан остался удовлетворен и позволил нам уйти, чтобы отправиться в обратный путь.
Каждый своей дорогой, хотя мы скоро встретимся снова. В этом я была уверена.
В какой-то момент он окликнул нас: — Данталиан, Арья.
— Да?
— Никто, кроме вас троих, не должен ничего знать. Имейте в виду.
Я обернулась, чтобы посмотреть на него, и обнаружила, что он сверлит меня оценивающим взглядом, будто знает больше, чем признался нам. Будто знает о предателе в нашей группе и о том, что я рассказала об этом Эразму — от этой мысли по всему телу пробежали мурашки.
Возможно, мне стоило быть еще внимательнее.
К тому же, Эразм был безобиден, и я задалась вопросом, почему мне запретили ему что-то говорить. Разумеется, я исполню его просьбу, даже если не понимала причины.
Мы с Данталианом вернулись к тому месту, где нас высадил таксист.
Зная, что Лорхан всё ещё может нас слышать, он решил пообщаться другим способом.
О чем думает твоя прелестная головка?
Думаю, что если раньше мы были в дерьме по самую шею, то теперь погрузились с головой.
Стены моего разума завибрировали от его смеха.
Мне нравилось, как он смеется, потому что это случалось редко. И когда он так давал себе волю, это было удовольствием для глаз и ушей, но этого я ему тоже никогда не скажу.
Интересно, почему твой отец или моя мать не предупредили нас раньше. Мое сердце продолжает надеяться, что они оба ни черта об этом не знают.
На дороге, там, где движение стало оживленнее, я подняла руку, чтобы остановить такси, проезжавшее мимо в это мгновение. На этот раз машина замерла сразу, без всяких уловок с моей стороны.
Думаю, тот, кто ищет Химену, тоже об этом не знает, иначе, полагаю, он бы уже сдался. Веришь, что сила, заключенная в ней, стоит того, чтобы начинать Апокалипсис?
Я последовала за ним в салон, и мы рухнули на сиденья, как выжившие в войне. Его горький вздох заставил меня похолодеть изнутри, потому что обычно именно он был оптимистом. Чем больше проходило времени, тем больше случалось странностей.
Может, его не интересуют её силы, может, он хочет использовать её для чего-то другого. Некоторые люди на что угодно пойдут ради власти.
Когда я его найду, клянусь, я переломаю ему все кости, одну за другой, за всё, через что он заставляет нас проходить!
Он снова рассмеялся — второй раз меньше чем за две минуты, — и у меня возникло внезапное желание выдавать побольше тупых шуток только ради того, чтобы слышать его смех. Чтобы стереть это его вечное нахмуренное выражение, разгладить глубокие морщинки и облегчить тот валун, который он всегда таскал на себе и который показал мне в самолете.
Я подумала о том, как много боли мы способны прятать за шутками и веселыми улыбками.
И о том, как самые ироничные люди, по иронии судьбы, всегда оказываются самыми ранеными.
Я прогнала эту мысль с той же скоростью, с какой она пришла.
А я-то думал, тебе нравится причинять боль только мне. Мне бы хотелось остаться единственным.
Он уставился на меня взглядом, который, казалось, хотел сказать гораздо больше, чем транслировал его разум, но, вероятно, это было лишь моим впечатлением.
В каком-то смысле так и есть. В извращенном и не самом добровольном смысле, ты — единственный.
Он посмотрел на меня с невероятно теплым светом в его светлых глазах.
Таксист привлек мое внимание. — Куда вас везти, синьоры?
— В аэропорт, пожалуйста. Большое спасибо. — Он одарил меня сердечной улыбкой, исчерченной множеством морщинок, накопленных за годы, на которую я тут же ответила, не задумываясь.
Мне нравились люди, которые улыбались незнакомцам, даже те, кто улыбался тебе, если ты случайно встречался с ними взглядом на улице. Они меняли твой день одним жестом и носили в своих карманах огромную власть, сами того не зная.
Данталиан пропел с усмешкой: — Тебя ждет еще одно долгое путешествие со мной, флечасо. Разве ты не в диком восторге? — Он принялся наматывать прядь моих волос на палец, хотя я не раз предупреждала его этого не делать.
Я тут же шлепнула его по руке, пытаясь отогнать, но тем самым положив начало циклу, который будет сводить меня с ума еще долгие и изматывающие часы. Даже дольше, гораздо дольше, раз уж нам, судя по всему, суждено было провести вместе еще много дней, часто наедине и снова мотаясь по всему миру.
Казалось, нам было это предначертано — быть плечом к плечу и путешествовать по миру. Может, так оно и было на самом деле, учитывая ту каузальность, что сопутствовала нам до сих пор.
Может, у нас с этим демонярой и впрямь была общая судьба.
— Да поможет мне Бог. — Я закатила глаза. — Хотя бы в этот раз, я же не прошу о многом.
— Ну же, не строй из себя сатанистку. Бог всеведущ, он всегда тебя слышит и всегда поможет.
Пожилой таксист странно посмотрел на нас в зеркало заднего вида, и так я поняла, в какую игру играет мой муж. Его натура демона всегда брала свое.
— Тогда это точно будет дерьмовая жизнь.
— Ты не веришь в Бога? — Он театрально приложил руку к груди, в области сердца.
Я прикусила губу, чтобы не стать жертвой улыбки, которая испортила бы его игру.
— Я в саму себя-то с трудом верю, не то что в нечто, чего никто никогда не видел.
— Но тогда ты обречена на пылающие бездны Ада, дорогая моя! На Страшном суде Бог не отпустит тебе грехи, какая потеря для такой красоты, как ты!
Он ощупал свою грудь, словно сердце у него остановилось. Как будто оно у него было, это сердце.
Я поднесла руку ко рту и прошептала с напускным удивлением: — О, Боже мой.
— Что? — Он посмотрел на меня в замешательстве.
— Неужели похоже, что меня это хоть капельку волнует? — Я улыбнулась.
Странно, но у меня ныли мышцы ног, поэтому я устроилась поудобнее, не скрещивая их. Данталиан занимал слишком много места, и чтобы сидеть комфортно, мне волей-неволей приходилось забыть о приличиях, сидя со слегка раздвинутыми ногами.
Он приблизился к моему уху, и его горячее дыхание заставило меня вздрогнуть, когда он заговорил. — Мне очень жаль, что на тебе не юбка. Было бы куда интереснее.
Его рука легла мне на живот и начала спускаться ниже, но я тут же перехватила её и вернула на место, туда, где ей и следовало быть: подальше от моей кожи.
— Слишком долго ты не делал сексуальных намеков. Я уже начала гадать, куда делась эта часть тебя, черт возьми.
— Не волнуйся, эта часть никуда не девается. Меня не зря называли богом секса.
К сожалению, я никак не смогла сдержать грубый смех, вырвавшийся у меня из груди.
Он уставился на меня. — Ты чего ржешь? Это правда! — Видя, что я не собираюсь ему верить и не перестаю смеяться, он показал мне язык. — Тогда позволь мне доказать это, флечасо.
— Нет, спасибо, мне и так отлично.
Он не отодвинулся ни на сантиметр, напротив, его дыхание продолжало чувственно согревать мочку моего уха. Этот парень вводил меня в ступор.
— Или мне кажется, или от этого синьора пахнет жареной едой?
— Есть такое, — прыснула я. — Думаю, поговорка о том, что испанцы жарят всё подряд, — чистая правда.
— Видимо. Чувствую себя почти как на Сицилии. — Вместо того чтобы отодвинуться, он обнял меня за шею, и мы оба остались сидеть так, словно давняя парочка в туристической поездке.
Нежная улыбка растянула мои губы при воспоминании о прекрасном острове, на котором мы побывали, и о тех безумствах, что мы там творили, а также обо всех тех странных вещах, что с нами случились и которые мы всё же хранили в сердце как чудесные моменты, которые хочется прожить снова.
— Я так скучаю по Сицилии, — пробормотала я.
— Я тоже. — Он резко повернулся в мою сторону. — Торжественно обещаешь мне, что однажды мы туда вернемся?
Я заерзала, чувствуя себя неловко. Обещания не были моей сильной стороной.
— Ты даже не знаешь, выживем ли мы в битве, давай не строить планы, в реализации которых не уверены.
Он покачал головой в знак несогласия. — Наоборот, давай строить их, потому что только веря в успех, мы действительно справимся. Если надежда — это не то, что нам остается, то что еще может быть на нашей стороне? Скажи мне, Арья, что еще у нас осталось?
Он напомнил мне мою маму, и сердце автоматически сжалось, отозвавшись острой болью в груди. Как же мне не хватало мамы, так сильно, что перехватывало дыхание.
— Ты прав.
— Так что, обещаешь, что мы вернемся на Сицилию? Неважно когда, пусть даже через много-много лет, но однажды мы туда вернемся. — Он протянул мне мизинец левой руки и со всей серьезностью ждал ответа.
После мгновения колебания я решила впервые не думать слишком много о будущем и сосредоточиться на настоящем. Я крепко обхватила своим мизинцем его палец.
— Обещаю.
— «Обещаю» что? Кое-чего не хватает, чтобы скрепить пакт.
Я закатила глаза. Иногда он принимал вещи так близко к сердцу.
— Я обещаю тебе это, Данталиан, — уточнила я.
Он удовлетворенно улыбнулся. — А я обещаю это тебе, флечасо.
— С какой стати ты можешь использовать прозвище, которое сам мне и дал?
Он пожал плечами. — Для этого есть логическая причина.
— Какая же? — Я подозрительно прищурилась.
— Кто знает, сколько Арь существует в человеческом мире. А флечасо только одна.
Я не смогла найти ничего умного, чтобы возразить.
Я просто погрузилась в слабую надежду, что смогу сдержать только что данное обещание, потому что я не из тех, кто привык раздавать их направо и налево, но когда я их давала, то выполняла любым возможным способом. А еще потому, что я хотела жить, я совершенно не хотела умирать.
У меня было еще так много дел, мне нужно было так много увидеть и почувствовать, прежде чем покинуть этот мир.
И прежде всего, хоть я и не хотела произносить это вслух, чтобы не делать эту мысль более реальной, чем она уже была, я понятия не имела, как поведу себя, если с демоном, за которого я вышла замуж, случится что-то плохое.
Несколько недель назад я бы, наверное, ликовала и сказала бы себе, что наконец сбросила гору с плеч, но на сегодняшний день разговор был иным. Сейчас всё изменилось, и чем больше проходило времени, тем сильнее всё менялось.
Сегодня я больше не знала, какой была бы моя повседневность без его двусмысленных шуточек и утреннего кофе, без его издевательских ухмылок и этого дурацкого прозвища.
Судя по всему, его компания начинала становиться... чуть более приятной.

Глава 16

Я быстро поняла, что лгать Эразму гораздо труднее, чем я думала.
Химена оказалась в такой же ситуации: у неё, похоже, наладились стабильные отношения с Рутом, и мысль о том, что ей приходится ему врать, держа его в неведении, была грузом, с которым она справлялась не слишком хорошо. Не казалось, что они прямо-таки встречаются — по крайней мере, они так говорили, — но я была уверена, что между ними происходит нечто большее, чем они признавали. Возможно, даже большее, чем они сами осознавали.
Между мной и Данталианом же установилось своего рода перемирие, которое, казалось, шло на пользу обоим: мы определенно не были друзьями, но уж точно больше не были врагами.
Любопытный взгляд Меда во время завтрака остановился на мне и моем муже. — И каково это — стоять перед королем животных?
Мысль о Данталиане заставила меня сжать губы в линию, чтобы не улыбнуться.
Они просто настоящие занозы в заднице.
Вилкой и ножом я отрезала кусок от стопки приготовленных мною блинов, украшенных шоколадом, клубникой и бананами. Деликатес, которым мне не терпелось насладиться.
— Жутковато, я бы сказала. Он именно такой, каким его описывают: угрожающий и могущественный.
Рут усмехнулся, решительно откусывая кусок своего шоколадного торта. Он упорно выбирал еду, которую поглощал, будто и впрямь чувствовал её вкус. — Но не такой, как я, — пошутил он.
— Значит, он просто сказал вам, что узнал о нашем задании и о том, за что мы сражаемся — раз уж в Аду ни о чем другом не говорят, — и что он на нашей стороне? — Он сделал долгий глоток кофе, уставившись на меня пронзительным взглядом.
Мед задавал так много вопросов и проявлял такой интерес, что казался мне всё более подозрительным. Он вел себя иначе, чем остальные, словно хотел докопаться до самой глубины, чтобы найти что-то ценное. Но что именно он искал?
Впрочем, я и виду не подала. — Я бы не стала использовать фразу «на нашей стороне». Он просто сказал, что если нам понадобится помощь, он будет рядом. Думаю, он очень хитер и понял, что мы выйдем победителями, вот и всё.
Эразм лениво потянулся, закинув руки за голову, отчего из-под майки показалась полоска бледной кожи там, где отчетливее всего проступал пресс. Я заметила, как взгляд его парня метнулся в ту точку.
— Кем бы ни был тот кусок дерьма, что ищет её, ему не спастись, — прошипел Эразм.
— И любой, кто встанет на его сторону, умрет от моих рук. — Я удовлетворенно пережевывала еду.
Химена посмотрела на меня с нежностью, довольная тем, какие отношения у нас сложились. А я была довольна тем, что она, судя по всему, перестала чувствовать себя обузой.
Я увидела, как её ореховые глаза затуманились грустью, и проследила за её взглядом: она смотрела на Рута, который только что закончил завтракать и вытирал крошки со своей половины стола. Я опустила глаза в тарелку перед собой, слишком хорошо зная, как тяжело быть не до конца искренней.
Лорхан приказал нам держать язык за зубами, и мы именно это и делали, хотя нам и было больно лгать тем, кого мы любили. Однако это казалось необходимым для их защиты; к тому же я была уверена, что у него больше опыта, чем у нас, и он знает, как разруливать такие ситуации.
Я очень доверяла тем могущественным персонам, что приблизились к нам, чтобы помочь, хотя мы об этом и не просили — вроде короля животных или принца Ада.
Демон мести, казалось, канул в лету, но это не было новостью. Из всех них он всегда был самым непредсказуемым, но в ситуации, в которой мы оказались, это было не слишком хорошо.
Химена откашлялась и привлекла наше внимание. Судя по её взгляду, я предчувствовала разговор, отличный от обычных. — Не думаю, что когда-либо благодарила вас за то, что вы делаете для меня каждый день, так что, полагаю, момент настал: спасибо, ребята, я не знаю, что бы делала без вас. Мой отец вас принудил, и вы могли бы возненавидеть меня за это, но вы всегда были так добры ко мне!
Рут швырнул в неё куском блина, который украл из моей тарелки. Я ударила его вилкой, намекая, чтобы он больше так не делал. — Да я вообще-то тебя ненавижу.
Она ответила ему средним пальцем и высунутым языком, который он пригрозил отрезать.
Мой взгляд притянул Данталиан и его необычное молчание; я поймала его на том, что он уставился на нас так, будто отстранился от группы, словно не был частью этого игривого момента между нами. Иногда случалось, что он терялся в лабиринтах собственного разума, так что я оставила его в покое.
— Ты ни в чем не виновата, Химена, здесь мы все — жертвы, а палач всего один. И мы его найдем, чего бы нам это ни стоило, — заверила я её.
В глазах Эразма вспыхнул озорной блеск, когда он кивнул.
Данталиан наблюдал за мной с нечитаемым выражением лица, всё еще погруженный в свои мысли.
Рутенис подмигнул мне с вызовом, воруя еще один кусок блина.
Мед же был единственным, кто выдал неопределенную улыбку. Чем больше времени проходило, тем сильнее эта маска «хорошего парня», которую он носил постоянно, начинала меня подозревать.
— Это лишь вопрос времени, и мы его найдем. — Он уставился на меня, больше ничего не добавив.
Я согласилась с ним. — Да, это лишь вопрос времени.
— В любом случае, — весело пропел Эразм, и этого хватило, чтобы у меня на теле волоски встали дыбом.
Кто знает, что у него на уме, кто знает, что он хочет сделать. Такой его тон никогда не предвещал ничего хорошего, особенно для меня. Сегодня был особенный день, и я находила подозрительным тот факт, что до сих пор он ничего не устроил.
— Не двигайтесь, я должен вам кое-что показать!
Ничего больше не объясняя, он выбежал из кухни. Я услышала, как он открыл входную дверь, чтобы поблагодарить кого-то с незнакомым голосом, а затем с громким стуком захлопнул её. Он быстро вернулся к нам с кондитерской коробкой в руках — такие можно найти в каждом квартале города.
Мое сердце ёкнуло. В том смысле, что оно сигануло прямиком на пол, решив покинуть корабль прежде, чем тот окончательно пойдет ко дну.
— Ты не посмел… — мне стало слишком неловко, чтобы закончить фразу.
Он поставил её на стол под озадаченными взглядами присутствующих, и из коробки показался очень красивый торт: бисквит чудесного фиолетового цвета, украшенный завитками из сливок и маленькими розочками из сахарной пасты. Он пододвинул его ко мне, прямо под мой нос; я чувствовала, что краснею от смущения, и чтобы не ударить в грязь лицом, решила сосредоточиться на самом торте. На пышном белом креме красовалась табличка из такого же фиолетового шоколада с надписью, от которой у меня потеплело на душе.
«С днем рождения, моя воительница. С любовью, Эразм».
Химена вытянула шею, чтобы прочитать, а затем из её розовых губ вырвался пронзительный вскрик.
— Так сегодня твой день рождения, а ты нам ничего не сказала?! — Эразм кивнул, несмотря на мой недовольный вид, и гибридка бросилась ко мне в порыве чувств, чтобы сжать в объятиях.
— С днем рождения, Арья! — нежно прошептала она, и моё сердце едва не растаяло.
Рут удивленно свистнул и подошел ко мне. — Еще один год, который не приближает тебя к смерти. С днем рождения, богиня. — Невозможно было не рассмеяться над его придурковатостью, пока он обнимал меня за талию одной рукой, а другой специально лохматил мне волосы, чтобы позлить. Я ущипнула его за бок, и он отскочил.
Несмотря на то, что в последнее время Мед мне не слишком нравился, я не смогла устоять, когда увидела в его зеленых глазах ласковый блеск. Я ответила на его улыбку, хотя было трудно отделять свои чувства от подозрений.
— Поздравляю, Арья, умоляю, не слушай этого идиота: вечность еще никогда никому так не шла, как тебе! — Прежде чем обнять меня, он мазнул мне по носу кремом, и после этого улыбка на моих губах стала гораздо искреннее.
Эразм буквально подхватил меня на руки, обхватив под коленями, и начал кружить. Он принялся смеяться как ненормальный и подкалывать меня за то, что я ничего не заподозрила, хотя он удивлял меня каждый год.
Когда он поставил меня на ноги, то несколько раз нежно поцеловал в лоб, и тот полный любви взгляд, которым он одарил меня, несмотря на все годы, проведенные плечом к плечу, заставил меня почувствовать прилив волнения.
Их привязанность была лучшим поздравлением, которое я когда-либо получала. Впрочем, восхитительный торт на столе мне тоже пришелся по вкусу.
— С днем рождения, amor meus! Без тебя меня было бы меньше. — Эразм улыбнулся мне.
— Без тебя я была бы не собой! — Я взъерошила его белые и без того непослушные волосы, сдерживая смех.
Я не могла не смотреть на Данталиана — словно мои глаза притягивались к его глазам даже среди множества других взглядов, словно ни один из них не стоил столько, сколько его.
Он прислонился боком и правым плечом к двери; его мускулистые руки были скрещены на груди, обтянутой черной рубашкой, а взгляд уже был прикован ко мне. На его лице не было какого-то особенного выражения, но он наблюдал за мной так, будто видел всё то, что я пыталась скрыть от внешнего мира.
Другие смотрели на меня и порой не замечали, но не он.
Он смотрел на меня и видел меня.
— Теперь я могу вручить тебе свой подарок? — пробормотал он издалека, но я прекрасно его расслышала.
— Не стоило ничего дарить. — Я неловко заерзала. — И вообще, как ты узнал?
Не дожидаясь подтверждения, я отвесила брату подзатыльник, догадываясь, что всё это его рук дело. — Эразм!
— Эй! Я должен был предупредить его вовремя. — Он с улыбкой потер ушибленное место.
Данталиан рассмеялся, а затем повернулся к коридору, чтобы вытащить огромную коробку. Ничего общего с кондитерской упаковкой: она была размером почти с половину стола, и я задалась вопросом, где, черт возьми, он прятал её до этого момента. Он поставил её на пол и кивком головы побудил меня открыть.
— Открывай, не поднимая с земли, я бы не хотел, чтобы подарок внутри... испортился. — Он замялся, подбирая подходящее слово, что заставило меня заподозрить неладное.
— Хорошо, — прошептала я, несмотря ни на что охваченная азартом.
Я никогда не получала подарков ни от кого, кроме Эразма.
Я опустилась на колени и подняла фиолетовую крышку — того же оттенка, что и мои волосы, — но темнота внутри коробки не позволила сразу разглядеть содержимое. А потом я поняла, что видеть и не нужно, потому что сначала я услышала: тихий звук, почти стон, в котором было мало человеческого.
Я отстранилась от неожиданности, глядя, как Данталиан одну за другой откидывает стенки коробки. Оттуда выкатилось нечто, передвигающееся не слишком ровно, словно в крайнем замешательстве; мягкие лапки издавали легкий цокот по деревянному полу.
У Химены вырвался удивленный возглас. — Это же...
— Собака! — невольно перебила я её, удивившись еще больше.
Маленький щенок вздрогнул, испугавшись наших восторженных голосов, прежде чем повернуться к нам. Вернее, ко мне.
Убедившись, что я не представляю реальной угрозы, он посеменил в мою сторону. Крошечный хвост заходил ходуном от восторга, когда он приблизился, чтобы уткнуться мягкой и слегка влажной мордочкой в мои ладони. Вероятно, он искал ласки, и я была счастлива тут же его побаловать.
Я осторожно взяла его на руки; это был маленький комочек шерсти, вызывавший во мне нежность, которую невозможно до конца объяснить. Я гладила его по голове, животику, лапкам — по всему телу, пока он не начал тереться о мою кожу, требуя добавки.
Я подняла взгляд на Данталиана, который наблюдал за нами с нежной улыбкой на лице.
— Почему? — Это всё, что я смогла спросить.
Он пожал плечами. — Когда мы были в Очате, ты сказала, что почти всегда чувствуешь себя одинокой. В тот момент я понял, что мы не такие уж разные. Мне захотелось подарить тебе что-то, что всегда будет с тобой и что, я знал, ты больше никогда не бросишь. Кого-то, кто сможет любить тебя и напоминать, что в мире всегда есть существо, которое живет ради тебя, которое в тебе нуждается.
Из кармана черных джинсов он достал серебряную цепочку с кулоном в виде сердца, настолько сияющим, что в нем отражался дневной свет. Я надеялась, что это не драгоценный камень, хотя, зная его, он бы не пожалел таких денег.
— Для этого нет особой причины, буду честен. Мне просто было бы приятно видеть на тебе что-то мое, куда бы ты ни пошла. — Он почесал затылок и отвел взгляд в любую точку комнаты, лишь бы не на меня.
Он смущался. Данталиан Золотас по-настоящему смущался.
Я редко принимала подарки, особенно дорогие, но от его подарков не отказалась.
Я не знала, как объяснить, почему многое становилось иным, когда дело касалось его, или почему я шла наперекор многим своим идеалам, даже не осознавая этого, если речь шла о демоне передо мной. Я пыталась убедить себя: возможно, это потому, что он только что подарил мне мою первую собаку; возможно, потому, что он позаботился о том, чтобы я больше не чувствовала себя одинокой; возможно, потому, что он заранее договорился с Эразмом, или потому, что я начинала видеть его другими глазами... но я не стала возражать.
В тот раз я позволила ему делать всё, что он пожелает.
Он встал у меня за спиной, чтобы застегнуть украшение на шее, и серебряное сердце замерло в паре сантиметров от ложбинки между грудей. Всё было очень просто: ничего безвкусного или вычурного, никаких гравировок и декора, но я чувствовала себя так, словно этот подарок слетал на Луну и вернулся обратно пешком.
Будто поняв, о чем сейчас усиленно думает мой мозг, он наклонился к моему уху и негромко произнес: — Оно простое, как и ты, оно понравилось мне с первого взгляда. Прямо как ты.
По тону я поняла, что он улыбается. Я чувствовала это и представляла.
Я обернулась и сделала самую простую вещь в мире, чтобы не выбиваться из темы, — вещь, на которую ни у кого из нас двоих раньше не хватало смелости.
Я обняла его. Я обвила руками его шею, а он обхватил мою талию; я положила подбородок ему на плечо, а он прижался своим к моей макушке.
И мы обнялись впервые.
Это не было странно или неловко — словно нашими взглядами мы обнимались уже столько раз, что привыкли быть в объятиях друг друга.
Это был наш первый искренний контакт, без шуточек и скрытых мотивов.
И, несомненно, он же был одним из последних.
— Спасибо, спасибо тебе огромное, Дэн. — Я закрыла глаза, думая с улыбкой, что теперь одиночество станет чувством куда более далеким, чем было всегда.
Он нежно поцеловал меня в волосы. — Пожалуйста, флечасо. Как видишь, я умею быть более любезным, чем ты думаешь.
— Это мы еще посмотрим! — Я отстранилась, чтобы подмигнуть ему, и снова принялась играть со своим новым щенком, делая вид, что хватаю его за лапки, чтобы утащить за собой.
Тут мне в голову пришел вопрос. — Это мальчик или девочка?
— Девочка. Я назвал её Ника, но если тебе не нравится...
— Мне нравится, — тут же перебила я его. — Ника... мне нравится! — я рассмеялась; я не чувствовала такого восторга уже очень давно.
Счастье, разлившееся по лицу Данталиана, вызвало во мне неописуемую эмоцию, я не могла оторвать от него глаз. Он опустился на колени, чтобы погладить маленькую головку Ники в том мягком местечке за ушами. Казалось, он уже знал, как ей нравится, когда её чешут именно там.
Это был кавалер-кинг-чарльз-спаниель, белый, но с рыжеватыми пятнами, разбросанными по всему тельцу. У неё были большие глаза, а темный окрас подчеркивал их размер; казалось, в её взгляде живет теплый, любящий свет.
В её глазах, таких блестящих, что они напоминали мне звезду в особенно темную ночь, было столько любви и нежности. Она была миниатюрной, с короткими ушками, и казалось, будто у неё стрижка каре. Одна-единственная белая полоса проходила по центру её головы, от мордочки и выше, а уши были того же цвета, что и пятна.
Данталиан надел на неё свитерок, подходящий для нынешних температур, которые были странно низкими для Тихуаны. Был только октябрь, но стало холоднее обычного, и это вызывало у меня особую тревогу.
Стоило на секунду закрыть глаза — и мы оказались в разгаре зимы. Мне казалось, что время течет слишком быстро.
Рут привлек наше внимание, кашлянув. — Так, ну а теперь целуйтесь!
Я вскинула бровь, а Данталиан усмехнулся. Он уставился на меня, а затем подошел ближе, касаясь пальцами своих губ. — В качестве благодарности было бы неплохо.
— Я уже поблагодарила тебя объятиями, тебе мало? — Я скрестила руки на груди.
Рут поднял руки. — Я пытался, друг. Я умываю руки, не хватало еще, чтобы Арья мне задницу поджарила.
Я швырнула в него пустую коробку из-под торта, пока он выходил из кухни, направляясь бог весть куда. Затем мой взгляд упал на куски, аккуратно отрезанные Эразмом, и я внезапно поняла причину его отсутствия, отчего мне стало грустно. Должно быть, очень тяжело принимать существование, лишенное вкусов, — особенно если оно стало следствием жертвы, принесенной при жизни ради того, кого так сильно любишь.
Рутенис платил цену за вину, которой у него не было.
Химена последовала за ним вскоре после того, как в спешке проглотила свою порцию, вполголоса извинившись за отсутствие, и Мед тоже ускользнул вместе с этой парочкой.
Я улыбнулась этим маленьким проявлениям привязанности — хотя маленькими они не были, это был знак большой заботы и большой любви. Счастливая кривая на моих губах стала шире, лишь когда я увидела, как Эразм и Данталиан весело уплетают торт, набивая щеки так, что стали похожи на бурундуков. Последний, с огромным удовольствием прикончив последний кусок, облизал нижнюю губу и уставился на меня.
— Хочешь кофе?
Я подмигнула ему. — Для кофе всегда подходящее время. Как и для алкоголя.
— Ты и впрямь идеальная женщина! — он рассмеялся и тут же принялся за дело.
Эразм посмотрел на меня с особенным, почти лукавым выражением, прежде чем смыться. — Я к себе в комнату.
Я усмехнулась, прекрасно зная, что по пути он свернет в комнату Меда.
Я осталась наедине с демонярой. Не знаю почему, но мысль о том, что мы будем вдвоем, последние пару дней вызывала у меня дикую тревогу в животе.
Ника подошла ко мне, потираясь мордочкой о мои ноги, и я просто не смогла устоять перед искушением взять её на руки. Я усадила её себе на бедра, обтянутые черными леггинсами, и погладила мягкую шерстку.
Её имя было таким же, как у богини победы, и от этого я обожала её еще больше. Словно победа благодаря этому стала к нам чуточку ближе.
Данталиан поставил передо мной дымящийся американо в кружке с Джеком Скеллингтоном, которой я обычно пользовалась, и мне в голову пришла мысль.
— Тебе бы тоже стоило купить подобную кружку. С Эразмом у нас это давний ритуал, который теперь заразил и Химену с Медом. Не хватает только тебя и Рута.
Он сделал глоток своего виски. — А какая кружка у Меда?
— Джинн из лампы. — Я спрятала смех за кружкой.
Он очень весело улыбнулся мне. — А у Эразма и Химены?
— У Эразма с Майком Вазовски из «Корпорации монстров», в паре с кружкой Химены, на которой изображена малышка с хвостиками, Бу.
— Полагаю, Рутенису стоит взять кружку Салливана, а мне — Салли из «Кошмара перед Рождеством». Хотя должно быть наоборот.
Я сделала глоток кофе, который теперь стал подходящей температуры. — В каком смысле?
— Это у меня должна быть кружка Джека, а у тебя — Салли. Ну да ладно, мы не в Средневековье, мне сойдет и женский персонаж.
Я пожала плечами. — Она не обязательно должна сочетаться с моей.
— Но я хочу, чтобы моя кружка сочеталась с твоей. Хочу, чтобы ты была моим Джеком, а я твоей...
Он осекся и хлопнул себя ладонью по лбу. Боже, он бывал таким тупицей. — Прости, наоборот! Чтобы ты была моей Салли, а я твоим Джеком. — Кривая усмешка изогнула его губы.
Я прыснула, бросив в него кусочек коржа без крема, чтобы не испачкать.
— Какой же ты идиот, Дэн! — Я покачала головой. — Не знаю, смотрел ли ты «Кошмар перед Рождеством», но Салли и Джек — это своего рода... пара, предназначенная судьбой.
— Конечно, смотрел! Почему «своего рода»?
— Потому что они не такая пара, как все остальные. Им не нужно было признаваться друг другу в любви или быть той приторной парочкой, которую ждешь от мультика. Они — другая пара, но от этого не менее настоящая. В конце концов, они просто созданы друг для друга.
Его предвкушающая улыбка опередила слова. — Ну, мы тоже своего рода пара. И я чертовски уверен, что мы тоже созданы друг для друга.
— Да прекрати ты.
— Я серьезно! — Он нахмурился. — Почему ты мне не веришь?
— Данталиан, даже не обсуждается.
— Что именно?
Я указала на нас двоих. — Мы с тобой.
— Ты про «вместе»? — Я кивнула. — Никогда не говори «никогда», флечасо. Судьба может тебя удивить.
Я встала, осторожно опустив Нику на пол, и крепко взяла кружку, чтобы аккуратно поставить её в посудомойку.
— Думай как хочешь, дорогой мой.
Когда я переступила порог кухни, я услышала, как он окликнул меня, и обернулась.
Его взгляд скользнул по моему телу. — Ты куда?
— У меня есть пара дел, прежде чем начнется сегодняшняя тренировка. Что такое, будешь скучать? — поддразнила я его с лукавой улыбкой, очень похожей на ту, что использовал он сам.
Озорной блеск осветил его взгляд. — Проклятье, я просто не буду знать, чем занять ближайшие часы без тебя.
Я вышла из кухни и направилась к своей комнате. — Stultus, — пробормотала я, качая головой.
— Я тебя услышал! — Его крик заполнил даже коридор верхнего этажа.
Половина моего дня прошла в попытках собрать воедино осколки пазла о вероятном шпионе, который нас предает; я искала информацию о жизни Меда до этого задания, но нашла немного, и в то же время пыталась отслеживать его передвижения, навостряя уши каждый раз, когда слышала, как он говорит по телефону или ведет «странные разговоры» с Рутом. К моему сожалению, я не обнаружила ничего интересного или полезного.
Другая половина пролетела в мгновение ока за тренировкой Химены, которая вышла на гораздо более сложный и, как следствие, изматывающий для всех уровень. В итоге к концу дня я оказалась выжата как лимон, с непреодолимым желанием расслабиться.
Несколько дней назад, во время одного из моих ночных дежурств по охране дома от возможных атак в самые глухие часы, я нашла кое-что весьма интересное.
Существовала потайная лестница, ведущая на крышу. Подниматься по ней было трудновато, но для такого демона, как я, нет ничего невозможного. Я уселась на приподнятую и холодноватую черепицу, затерянная в кромешной тьме, наблюдая за сияющими звездами.
Мне очень понравилось это занятие, и я намеревалась проделать это еще раз; поэтому мне не потребовалось много времени, чтобы решиться. Это был мой день рождения, и в каком-то смысле мне нужно было подвести итоги последних тяжелых месяцев, которые перевернули мою жизнь всеми возможными способами, наполнив её неожиданными вещами и людьми.
Я распахнула дверь библиотеки и потянула за том, который идеально скрывал своего рода кнопку, приводившую в действие автоматическую дверь за книжным шкафом. Только в этот момент я заметила, что это была книга «Маленький принц». С механическим шумом моему взору открылся потайной ход, давший мне возможность подняться на крышу по узкой и короткой винтовой лестнице из черного железа.
Устроившись поудобнее на крыше, я крепко зажала Нику между ног; опасность того, что она сорвется вниз, была невелика благодаря парапету, построенному специально во избежание падения в пустоту, но я всё равно боялась, что она может пострадать.
Вокруг меня царил абсолютный покой, солнце готовилось закатиться и уступить место вечерней тьме, окрашивая небо в оттенки от оранжевого до синего. Это было прекрасное зрелище, однако я с нетерпением ждала наступления ночи.
Я никогда не боялась темноты, мне всегда была очень близка ночь и вещи, которые обычно других немного пугали.
Мне становилось грустно от того, как мало ценится тьма по сравнению со светом.
Перемена ветра — такого свежего, что он казался колючим, — хлестнула меня по щекам, и я, полагаясь лишь на слух, заметила человека, который ко мне приближался.
Это не мог быть никто другой, кроме него.
Его волосы были мокрыми, а темная челка распадалась шторками на лбу. На нем всё еще были те же черные джинсы и утренняя рубашка. Я чувствовала его взгляд на себе — чувствовала его мурашками, которые начинались на затылке и заканчивались на кончиках пальцев.
— Ждешь появления звезд?
— На самом деле, не они меня интересуют. — Он посмотрел на меня в замешательстве. — Я жду ночи, мрака, почти полной темноты.
Он склонил голову набок, будто изучал меня досконально, будто хотел просканировать, а затем собрать, как кубик Рубика.
— Обычно люди боятся темноты.
Я посмотрела на него. — Но я — не люди. Я — это я.
— Я вижу. — Он улыбнулся. — Тебе не кажется, что стоит испытывать хотя бы крупицу страха перед чем-то настолько черным и неведомым, как тьма?
Я помедлила с ответом, продолжая поглаживать Нику.
— Нет, не думаю, что тьму нужно бояться. Она — единственная, кто знает, из чего мы сделаны; единственная, кому мы показываем свою самую скрытую сторону. Она молчит и наблюдает за нами пронзительным взглядом, настолько гнетущим, что заставляет нас открываться ей такими, какие мы есть на самом деле. Она слушает нас каждую ночь, слушает всё, что мы хотим сказать. На рассвете она уходит и хранит тайну вечно, до самого конца, даже когда нас самих не будет и мы больше не сможем ей доверяться. Тьма, в конечном счете, пожалуй, единственное, что по-настоящему хранит верность.
После моих слов он погрузился в созерцание неба. Солнце окончательно зашло, луна уже была видна невооруженным глазом и притягивала мой взгляд, как магнит.
Глядя на неё, я чувствовала покой, словно с моих плеч сняли любой груз.
Я услышала его вздох, и это заставило меня обернуться.
— Что-то не так?
— Нет, наоборот. Впервые за долгое время всё как раз-таки так.
Я наклонила голову, как до этого сделал он. — И всё же мысли в твоей голове несутся как сумасшедший поезд.
— Я просто подумал… — он прикусил губу. — Нет, забудь. Это глупо.
— Я похожа на человека, который осуждает?
Он смотрел на меня целую вечность — так долго, что я решила, он так и не решится на откровение. Затем его губы приоткрылись, и голос зазвучал чуть громче шепота.
— Я провел столько времени в поисках света, что забыл, как прекрасно может быть уверенно шагать во тьме, когда знаешь её в совершенстве, — тихо произнес Данталиан.
В этот момент — хотя я и не была уверена, что это действительно впервые, — я позволила своему сердцу проявить сострадание к нему.
Его броня, казалось, осыпалась, как песочный замок.
Слова, полные страдания человека, который долгие годы искал вовне то, чего ему не хватало внутри, лишь затем, чтобы обнаружить — это абсолютно бесполезно. Что если чего-то не хватает внутри, ты вряд ли найдешь это снаружи. Мое сердце болезненно сжалось от мысли, что в этой фразе может быть скрытый смысл, понятный лишь тому, кто прошел тот же мучительный путь и стал жертвой тех же ран.
Потому что только так можно понять друг друга. Проживая боль вместе.
Я осторожно подхватила Нику и переложила её ему на колени. Его руки тут же сомкнулись вокруг её тельца — от того же страха, что охватил меня чуть раньше.
— Разве ты не подарил её мне потому, что я всегда чувствую себя одинокой и мне нужен кто-то, кто будет напоминать, что меня любят?
— Да. — Он посмотрел на меня неуверенно.
— Сдается мне, в этот момент она нужнее тебе.
Он несколько раз перевел свои светлые глаза с Ники на меня — недоверчиво и уязвимо одновременно. В следующий миг спонтанная улыбка, из тех, что мне нравились больше всего, осветила его лицо, а следом и взгляд. Он прижал её к себе, как спасительный якорь.
— Every time I feel you near [прим. пер. — «Каждый раз, когда ты рядом»], — медленно прошептал он слова «Блайнд», пока она прижималась к его груди, как ребенок. В ту минуту он показался мне совершенно другим человеком, не тем, за кого я вышла замуж. Тем, кто мне не был противен.
Я закрыла глаза и откинулась на спину, принимая самую удобную позу. Затем я потратила какое-то время, раздумывая над его фразой, и когда решила сказать ему то, что поняла, — повернула голову в его сторону.
К несчастью, я даже не заметила, что он подобрался так близко, и мы едва не столкнулись лбами — удар был бы чертовски болезненным для обоих. Я инстинктивно дернулась назад, чтобы избежать столкновения, и потеряла сцепление с черепицей, рискуя соскользнуть вниз.
Но он среагировал вовремя: мертвой хваткой вцепился в мои бедра, прижимая меня к своему телу и обхватив рукой за талию, спасая от скверного падения.
Когда ледяная капля упала мне на ресницы, я удивленно распахнула глаза.
Это была первая капля яростного ливня, который обрушился на наши головы секунду спустя.
Крепко схватив Нику, я резко вскочила, чтобы унести её в укрытие. Я ни за что не хотела, чтобы она заболела. Я оставила её за дверью, чтобы она могла побродить по дому и освоиться, и закрыла её за собой.
Я выругалась, не увидев Данталиана позади, и была вынуждена вернуться.
— Ты что делаешь?
Он жестом подозвал меня. — Иди сюда.
Я наблюдала, как капли дождя скатываются с его лба на темные ресницы, спускаются к губам, изогнутым в улыбке, и исчезают в уже промокшей ткани рубашки.
Я улыбнулась его безумству. — Зачем? Льет как из ведра! Пошли отсюда!
Он покачал головой и притянул меня к себе, закинув руки мне за шею, при этом держа в руке мобильник. Он повернул его боком, и я увидела наши лица через камеру.
У обоих на лицах были такие счастливые улыбки, что глаза сузились и переполнились особенным светом, совсем не таким, как обычно. Мои волосы были сущим кошмаром, но в тот момент мне было плевать.
Впервые в жизни меня не интересовала моя внешность, я могла думать только о том, что чувствовала где-то под ложечкой. Чистый адреналин.
Его палец нажал на красный кружок камеры, и звук затвора я едва расслышала. Прежде чем фото исчезло в галерее, я успела увидеть на превью взгляд Данталиана, устремленный на меня.
Мгновение спустя вспышка молнии осветила ночь тревожным темно-фиолетовым цветом, а зловещий раскат грома перекрыл даже шум дождя, заставив нас невольно вздрогнуть. Я резко обернулась к нему.
Как только наши взгляды встретились, ни один из нас не смог сдержать громкого, заливистого хохота. Я не знала, почему мы смеемся, в этой ситуации не было ничего смешного, но этот смех шел из самого сердца, будто это была самая естественная вещь в мире.
Мало что можно было объяснить или описать в том моменте, который я навсегда сохраню в сердце.
Я смеялась, и он смеялся, и всего лишь на мгновение, на одно-единственное мгновение, мы забыли, что прямо здесь нас подстерегает риск неминуемой смерти. Прямо над нашими головами.

Глава 17

— Не понимаю, почему я вечно должна путешествовать с тобой, а не с кем-то другим, — проворчала я, едва сев в машину.
— Потому что мы с тобой как Бонни и Клайд, флечасо. Мы страстные и пожираем друг друга глазами, пока совершаем пару-тройку убийств. Это чертовски возбуждает.
Я резко повернулась к нему. — Послушай, у тебя какие-то неврологические проблемы?
— Никаких. Единственное, что постоянно обитает в моей голове, — это ты.
Я сморщила нос и отвернулась к окну, наблюдая за дорогой и ненавидя саму мысль о том, что не могу выплеснуть эмоции через вождение. Сегодня за рулем был он — по обоюдному согласию.
Этим утром он меня удивил: переступил порог моей комнаты с подносом в руках, полным еды, которая выглядела восхитительно, и с чашкой дымящегося кофе. Затем он прибрался в комнате, пока я была в душе, оставил на подоконнике великолепную фрезию и ушел, не сказав ни слова. Выйдя из ванной, я просто не смогла сдержать улыбку.
Для меня было дико, что такой человек, как он — отстраненный и угрожающий, — способен на столь романтичные жесты. Мне еще только предстояло привыкнуть к этой его стороне.
— Приехали. — Он остановил машину и заглушил двигатель.
Он припарковался неподалеку от леса, где, как мы знали, должны были найти человека, которого искали с такой спешкой. Одного из многих, по крайней мере.
Я последовала за ним, не проронив ни слова из-за узла, который чувствовала в животе — тревога настигала меня в самые неподходящие моменты и без видимых причин. Я надеялась, что это не какое-то предзнаменование. Деревья здесь были не слишком высокими, некоторые — срубленными, а почти в самом центре находилась огромная просека, явно дело рук человеческих. Земля была покрыта сухой травой, местами виднелись голые кусты, и первое, что я почувствовала, — это запах сырости. Нечто очень странное для такого засушливого места.
Впрочем, эту вонь вскоре перекрыла другая, еще более жуткая — так несет от трупа, который слишком долго пролежал в воде. Жаль только, что поблизости не было ни озера, ни пруда, ни лужи, ни чего-либо еще, что могло бы стать её источником.
Я слишком поздно поняла, откуда она исходила.
— Твою мать! — прошипела я от неожиданности, явно застигнутая врасплох.
Мой взгляд упал на Мукора — морское чудовище с длинными омерзительно серыми клыками и скользкой кожей, источавшей вонь, которую было трудно вынести.
Данталиан немедленно встал в оборонительную позицию. — Какого хера он тут забыл?!
Он едва успел закончить фразу. Монстр сначала издал пронзительный визг, а затем бросился на нас. Его тело было настолько тяжелым, что земля задрожала, будто от землетрясения. Кожа была странного синего оттенка с пятнами плесени зеленоватого вида — результат его постоянных ныряний в воду и обратно.
Я грязно выругалась, пока мы молча принимали самое мудрое решение: разделиться. Я побежала налево, Данталиан — направо. Монстр последовал за мной, вопя мне в спину, словно приказывая остановиться, чтобы сожрать меня одним махом.
Внезапно он сменил стратегию. Прыгнул на месте, специально заставив почву содрогнуться, чтобы я упала. Я оказалась на коленях, а монстр — совсем рядом, и он, казалось, довольно предвкушал победу.
— Эй, плесень на ножках! — Я испуганно перевела взгляд на Данталиана, стоявшего за спиной морского чудовища. — Оставь её в покое, тут и так слишком много претендентов. Она моя!
Он привлек внимание жуткой твари, и та повернулась в его сторону. Монстр был огромным, но тело имел скорее вытянутое — его невозможно было сравнить ни с одним существующим животным. Тонкие лапы с широким чешуйчатым основанием ударили по земле вместе с огромным хвостом, когда он снова повернулся ко мне. Судя по всему, моему мужу не удалось до конца отвлечь его внимание: тварь приближалась ко мне так, будто хотела проглотить за один прикус.
В этот момент я подумала, что из нас двоих её интересую только я.
Пришлось использовать Игнис — я начала создавать огненные шары, швыряя их ему под лапы, чтобы выиграть время и попытаться ускользнуть. Я вскочила атлетическим прыжком и побежала зигзагами по всей просеке, стараясь хотя бы не быть легкой добычей.
Тем временем Данталиан делом доказал свою полезность: острым кинжалом он отсек кусок хвоста монстра. У твари вырвался яростный и полный боли крик, и она начала извиваться слишком опасно для меня. Я едва увернулась от удара лапой и облегченно выдохнула: его лазурные когти могли нанести мне мучительную рану.
Я крикнула Данталиану, продолжая уклоняться от ударов монстра: — В следующий раз, когда скажешь кому-то, что я твоя, я тебе лицо вскрою!
Я ударила монстра по лапе, когда тот попытался атаковать с еще большей яростью. Я видела, как мой муж подбежал, чтобы заслонить меня, словно хотел защитить. Затем он глянул на меня через плечо.
— Арья, — позвал он.
Плохой выбор — терять бдительность в такой момент.
Я увидела, как монстр проглотил его одним махом, как я и думала, что он сделает со мной. Я почти рассматривала идею оставить его там, в желудке, гнить вместе с тварью после её смерти. К моему несчастью, я не могла: этот демон был мне зачем-то нужен.
Я использовала Игнис, чтобы обжечь большую часть скользкой кожи монстра, и заставила себя не дышать, лишь бы не чувствовать эту тошнотворную вонь. Когда он достаточно ослаб и перестал дергаться, я сделала надрез в нижней части живота, там, где видела странный бугор. Желудок начал двигаться — почти как у беременных женщин, когда ребенок толкается, — и мгновение спустя острое лезвие кинжала Данталиана проткнуло остатки кожи.
Он выбрался из чрева монстра, весь покрытый зловонной жижей, но с довольной улыбкой на губах.
Его взгляд просиял, когда он увидел меня. — В любой культуре или религии в момент брака происходит обмен имуществом. То, что моё, становится твоим, а твоё — моим. Знай, что я настолько же свой собственный, насколько и твой. А ты настолько же своя, насколько и моя.
— Я почти жалею, что убила его, — я кивнула на труп.
Он запрокинул голову и рассмеялся, прежде чем преодолеть расстояние между нами одним широким шагом. Затем он развел в стороны голые руки — на нем не было длинных рукавов, которые спасли бы от холода последних дней, — и я заметила, как его татуировки выделяются даже под этим ужасным блестящим налетом.
— Обними меня.
— Даже не думай! — Я отскочила в сторону, ускользая от него.
— Я только что побывал в пузе у монстра, жизнью рисковал. Ты мне нужна!
— Найди себе какую-нибудь другую женщину, которая удовлетворит твои потребности, — отрезала я.
— И на хрена я тогда женился? — Он подмигнул. — У меня жена не просто так.
Я прищурилась. — Пока у меня нет кольца на пальце, мы просто коллеги.
Через некоторое время вонь, исходившая от него, стала невыносимой; я отошла на несколько шагов и сморщила нос. — Тебе нужно отмыться.
— Любое твое желание — закон, флечасо.
Вепо сформировался в его руках в виде маленьких струек воды, которые становились всё более объемными. Он обрушил собственную силу на самого себя, и грязь соскользнула с него, будто его кожа была смазана маслом. Теперь, правда, он был промокшим до нитки: волосы распались на лбу на две темные пряди, а черная майка облепила мускулистую грудь.
Он всё равно был чертовски хорош, но эту мысль я оставила при себе.
— Если хочешь еще немного меня поразглядывать, я сниму майку, чтобы облегчить тебе задачу.
Я прикусила губу, сдерживая улыбку. Меня поймали с поличным. — Пошел ты.
Я быстро отошла от него, пытаясь отыскать поблизости человека, за которым мы пришли.
Аид, бог Подземного мира.
Он был тем, кто занимался «срединными» душами — теми, о ком никто не вспоминал. Теми, кто был недостаточно хорош, чтобы заслужить Рай, но и недостаточно грешен, чтобы отправиться прямиком в Ад.
Они получали своего рода временный покой в ожидании Страшного суда; вынужденные ждать, как в некоей тюрьме, возможности пересечь черту, отделяющую их от других душ, чтобы воссоединиться, если это возможно, со своими близкими.
Мы добрались до самого голого участка леса, где в случайном порядке были расставлены надгробия — словно предупреждение для незваных гостей. Я подняла голову в тот миг, когда в нескольких метрах от нас появился Аид.
Я видела, как его рука медленно поднялась, направив ладонь в сторону моего мужа, который стоял передо мной на коленях. Он касался надгробия с такой концентрацией, что даже не осознавал угрозы в нескольких метрах от себя. Всплеск тревоги ударил по мне — не знаю почему, но я знала, что должна действовать.
— Данталиан! — крикнула я в ужасе.
Моё тело сработало быстрее мозга. Я бросилась к нему, закрывая его собой, чтобы он не пострадал, и выставила ладонь в сторону Аида — точно так же, как он целился в моего мужа.
Ферментор.
Дрожь пробежала по мне с головы до пят, и ледяное ощущение заструилось по венам, проникая в каждый уголок тела. Я резко взмахнула рукой, и Аид отлетел на несколько метров от того места, где стоял, а на его лице нечеловеческой красоты отразилось удивление.
Он успел упереться ногами в землю и самортизировать падение.
— Какого… — услышала я его приглушенный голос.
Я обернулась к Данталиану, переживая за него. — Ты в порядке?
Он поднял на меня ошарашенный взгляд. — Ты меня спасла.
Его глаза были прикованы ко мне, он не шевелился. Он даже не смотрел на угрозу, нависшую над нами, — настолько он увяз в своих спутанных мыслях.
Я не могла позволить себе еще одну ошибку, поэтому снова переключила внимание на Аида. Его привычная суровая маска вернулась на место в обрамлении длинных рыжих кудрей цвета огня, бушующих на ветру.
Он посмотрел на меня с восхищением. — Твоя сила великолепна.
— В обычных условиях я бы тебя поблагодарила, но не сейчас. Будем считать, что мы квиты по части грубости, идет? — Я прищурилась, давая ему понять, что его жест мне совсем не понравился.
— Я был груб с ним, а не с тобой. Это ты влезла между нами.
— Он мой муж, Аид. Нападая на него, ты нападаешь на меня.
Он не изменился в лице, просто продолжал сверлить меня взглядом. — У меня были веские причины. Ему здесь не рады, он не может войти, и бесполезно даже пытаться.
— Мы не собираемся входить в твое царство.
— Нет? — На этот раз прищурился он.
— Мы знаем, что не можем войти, зачем нам пробовать?
Он кивнул в сторону Данталиана. — Твой муж пробовал очень долго. И до сих пор, кажется, не до конца в этом убежден.
Мне хотелось потребовать объяснений у самого виновника, но он всё еще был погружен в себя, стоя на коленях перед надгробием с таким выражением лица, которое я никогда не смогла бы описать. Поэтому я решила, что спрошу об этом позже.
Я снова обратилась к Аиду. — Мы здесь, потому что нам нужна твоя помощь.
— Я в этом и не сомневался. Мой ответ — нет.
— Ты даже не знаешь, что нам нужно!
— И мне плевать. — Он приблизился ко мне одним широким шагом и тыльной стороной ладони провел по моей щеке. — Что бы ты ни попросила, ответом всё равно будет «нет».
Я раздраженно отстранилась. — Даже если речь об Армагеддоне?
— О чем ты говоришь? Кто тебе… — Его взгляд прояснился. — Этот бесполезный король животных, разумеется. Никак не может держать свой поганый рот на замке.
— Значит, ты был из тех, кто хотел, чтобы мы узнали правду только тогда, когда отступать будет уже поздно? Очень мило с твоей стороны, — прорычала я в ярости, отодвигаясь от его тела, оказавшегося слишком близко.
Он пожал плечами. — Потому что я считаю, что в некоторых случаях лучше не знать свою судьбу. Когда ты её узнаешь, она неизбежно начинает меняться.
— В любом случае мы бы не отступили, так что не вижу проблемы.
Его темный взгляд сузился почти до щелочек. — Проблема в том, что еще несколько дней назад мы были уверены, что победим и никто из нас не погибнет. Но теперь Астарот больше не видит деталей будущего, потому что оно постоянно меняется из-за вас.
Эта новость потрясла меня сильнее, чем можно было заметить со стороны.
— Вероятно, потому, что судьба, которую мы считали незыблемой, больше таковой не является, — прокомментировал Аид с презрительным тоном. Он явно не был в восторге от нашей деятельности.
Однако из всего этого монолога мне врезалась в память одна деталь. Сердце ухнуло вниз.
— Значит, больше нет уверенности, что мы все выберемся невредимыми, — пробормотала я скорее себе, чем ему.
— Раньше мы были более чем уверены в нашей победе и в смерти наших врагов. Теперь же мы не уверены во втором, потому что что-то изменилось в убеждениях каждого из вас. И если они продолжат меняться, через пару дней мы не сможем быть уверены даже в первом.
Чувство тошноты едва не заставило меня выплюнуть всё, что было в желудке. — Вы мерзкие люди! Не могу поверить, что вы так с нами поступили, — взорвалась я от ярости.
Он выглядел одновременно забавленным и любопытным. Он наклонил голову набок, и у меня зачесались руки — так сильно хотелось влепить ему пощечину. — С чего бы это, Арья? Потому что мы пытаемся сделать мир лучше?
— Потому что вы пытаетесь сделать мир лучше за счет безопасности невинных людей. Вам плевать, если кто-то из нас умрет, потому что страдать будете не вы. Для вас это останется победой в любом случае, а для нас — только если мы все выживем.
Я поняла, что задела его за живое, пусть и совсем немного, когда он опустил глаза и довольно долго не поднимал их на меня. Я попала в цель, но после всего сказанного им это уже казалось неважным.
— Единственное, что я могу тебе сказать: смерть в бою — это всего лишь жертва. И нет смерти слаще, чем смерть за тех, кого любишь.
Я с трудом проглотила горький ком. — Тогда я надеюсь, что между нами будет царить только ненависть.
Он посмотрел на меня загадочным взглядом. — Так что ты хотела у меня спросить?
— Я хотела просить тебя встать на нашу сторону. Король животных сказал собирать как можно больше народа, потому что те, кто пойдет против нас, обречены на смерть.
— Дорогая моя, тебе даже не нужно просить! Я встал на вашу сторону, как только узнал, на какой стороне ты. — Он подмигнул мне. — Я знал твою мать очень давно, нас связывала крепкая дружба. Я уважаю тебя, потому что знал ту чудесную женщину, от которой исходит твоя сила. — Он взял мою руку в свою, заметно более холодную, и склонился, чтобы оставить нежный поцелуй на тыльной стороне ладони.
— К тому же, честно говоря, я бы никогда не хотел быть твоим врагом, милая.
Я отдернула руку, как только мне позволили. — Рада слышать, что мне не придется отмывать твою кровь со своих рук.
— Вот эта черта мне в тебе нравится больше всего! — Он снова подмигнул, на этот раз с куда большим подтекстом, чем раньше.
И это заметила не только я.
— Я вообще-то тоже здесь, дорогой мой.
Данталиан внезапно очнулся от транса, в который впал, и поднялся, упершись руками в колени. И слава богу, потому что я уже начала всерьез беспокоиться.
Темная тень легла на его лицо, пока он подходил к нам, вступая в разговор, когда тот уже почти закончился. — Тщательнее выбирай слова, обращенные к моей жене, бог Подземного мира, потому что мне насрать, какой у тебя уровень силы. Если дело касается её, я пойду против кого угодно.
Я вытаращила глаза в тот же миг, когда Аид разразился веселым, глубоким и вибрирующим смехом. — Должен признать, в этот раз встречаться куда забавнее. Пожалуй, я тебя переоценю, принц-воин.
На губах Данталиана заиграла ироничная улыбка. — А я тебе сейчас почти что руку слома…
— Любимый! — Я пригрозила ему взглядом, веля унять гнев, потому что сегодня был явно не тот день, чтобы бросать вызов богу, который может порезать нас на ремни.
Я обвила его татуированную руку своей — кожа к коже, — и интенсивное тепло разлилось по всему моему телу. Его взгляд скользнул к месту нашего прикосновения, и я была уверена, что он почувствовал то же самое.
— Полагаю, уже поздно, дома нас ждут к ужину.
Аид улыбнулся, всё больше забавляясь ситуацией. — Передавайте привет Меду от меня, ребята.
Все мускулы моего тела окаменели, стоило мне услышать это имя из его уст, но я продолжила делать вид, что ничего не произошло. Я даже улыбнулась и согласилась исполнить его просьбу.
У меня едва хватило сил пробормотать что-то едкое на прощание, прежде чем увидеть, как он удаляется к своей жуткой обители. Данталиан даже не удосужился с ним попрощаться и последовал за мной, не сопротивляясь, всё еще крепко прижимая свою руку к моей. Я была этому рада, потому что держалась на ногах только благодаря его хватке.
Передавайте привет Меду от меня, ребята.
Мед, обычный демон, и Аид, бог Подземного мира, были знакомы.
С какой стати им быть знакомыми настолько, чтобы передавать друг другу приветы? И как они встретились?
Возможно, Мед играл куда более важную роль, чем говорил нам, а те крохи информации, что он о себе поведал, были лишь ширмой — выдуманной жизнью, разыгранной как по нотам, чтобы мы никогда его не заподозрили.
Если это было правдой, вероятность того, что шпион именно он, взлетала до небес.
Вся эта ситуация скоро доведет меня до психушки, я это отчетливо понимала.
Я часто задавалась вопросом: знает ли демон мести, какая судьба уготована одной из его дочерей — той, которую он, в конечном счете, защищал больше всех, отослав из своего мира ради лучшей доли.
Что меня по-настоящему ужасало, так это возможность того, что Азазель познакомил нас всех с конкретной целью: заставить нас привязаться друг к другу, заставить бояться смерти друг друга, потому что он давно знал о грядущей битве.
Я не могла поверить, что реальность такова. Не могла и не хотела.
— Мне нужно в туалет, — объявил Данталиан, когда Аид скрылся из виду.
— Хочешь, чтобы я тебя отвела? — мой тон вышел резче, чем я планировала. — Мне плевать, что ты там делаешь, иди и всё.
— Я говорю это только для того, чтобы предупредить о своем временном отсутствии, а не потому, что ты должна держать мой член, пока я ссу. — Он злобно посмотрел на меня, раздраженный не меньше моего.
— Боже, просто иди уже!
Я смотрела вслед его напряженной спине, удаляющейся к деревьям; взгляд упал на его руки, сжатые в кулаки. Его тело было клубком нервов, как и мое.
Я услышала, как он пробормотал издалека: — Perite.
Он что, только что вполголоса послал меня нахер?
— Вообще-то, я тебя слышу!
— Отлично!
Раз уж он был далеко, я решила, что он должен услышать меня как следует.
— Futue te ipsum.
«Трахни себя сам», так ведь сойдет?
Я решила его игнорировать, потому что, если мы продолжим в том же духе, он реально рискует жизнью.
Я рассеянно огляделась, теряясь в своих подозрительных мыслях. Прошло уже порядочно времени с тех пор, как Ламия или какое-то другое существо пыталось выиграть у нас бой.
Они даже больше не пытались похитить гибридку.
В последнее время нас оставили в покое, и это было совсем не к добру.
С этой мыслью я заметила, что вокруг воцарилась слишком глубокая тишина для лесной чащи.
Я едва успела засунуть руку под майку, чтобы выхватить один из кинжалов, как поняла: уже поздно. Я отвлеклась в самый неподходящий момент.
Небольшая группа из трех Молохов — низших демонов, наемников высокопоставленных чинов — окружила меня за считанные секунды. Это были ублюдки, которые обожали нападать только толпой, чтобы иметь высокий шанс на победу, потому что поодиночке они не стоили ровным счетом ничего.
Один из них загарпунил меня сзади. Он намертво прижал мои руки к туловищу, не давая возможности защититься, в то время как второй встал прямо передо мной.
— Ты реально урод. Тебе об этом когда-нибудь говорили? — пробормотала я с неприязнью.
Он ухмыльнулся. — Хм, нет, обычно в человеческом облике мне говорят совсем другое.
— Жаль, потому что сомневаюсь, что в облике трупа ты сможешь снова стать человеком.
Его жуткая улыбка стала шире. — На твоем месте я бы не был таким дерзким.
Его длинные острые когти полоснули меня по щеке, оставляя мелкие раны, из которых тут же заструилась кровь. Пламя в его стеклянных глазах разгорелось при виде любимого лакомства.
Я попыталась вырваться. — Кто тебя послал?
Презрение в моем голосе было очевидным.
— Не могу сказать. Но ты скоро сама узнаешь, потому что пойдешь с нами, — парировал он.
Я не успела ни среагировать, ни ответить, потому что Молох сзади лишил меня возможности кричать, зажав рот своей грязной лапой.
Но главное — потому что за меня ответил Данталиан.
— Не думаю.
Он приблизился решительными и быстрыми шагами с яростным выражением лица. Молох передо мной повернулся к нему, но нахмурился, когда разглядел его получше.
— Да что ты…
Я с силой укусила руку, которая затыкала мне рот, и сплюнула кровь, залившую мне рот, пока Молох рычал от боли. — Почему вам нужна я? Я не Химена!
Молох, что крепко держал меня, прошептал мне на ухо: — Мы знаем, кто ты такая, Арья Бурас.
Я затаила дыхание.
Что, черт возьми, всё это значило? Они искали меня?
— Что ты делаешь, защищаешь её? — единственный из троих Молохов, который до этого молчал, зарычал на Данталиана.
— Дэн, ты их знаешь?! Серьезно?! — закричала я.
Его взгляд лишь на пару секунд остановился на мне, затем вернулся к трем демонам. Он оценил нависшую угрозу и просто атаковал первым.
— Еще не её время. — Он выхватил два острых кинжала и с миллиметровой точностью вонзил оба в ближайших Молохов, попав прямо в роговицу — туда, где была сосредоточена их сила.
Они едва успели вскрикнуть, прежде чем рассыпаться пеплом по земле.
Последний оставшийся горько покачал головой. Он не выглядел напуганным — только разочарованным.
— Когда он узнает, он убьет тебя первым.
Я не поняла, о ком он говорил, и не успела задать другие вопросы, потому что мгновение спустя он разделил участь двух своих друзей. Я была свободна, но продолжала стоять как вкопанная.
Я не понимала, что только что произошло.
Данталиан взял мое лицо в ладони. — Ты в порядке, Арья?
Его взгляд блуждал по всему моему телу, проверяя, нет ли других ран, и в то же время он вытер мою испачканную кровью щеку тыльной стороной ладони, хотя и знал, что раны заживут очень скоро.
Но у меня были другие заботы.
— Что значит «еще не мое время»? — Я посмотрела на него.
Он уставился на меня со странной эмоцией, скрытой за светлым цветом его глаз; это был тот самый потухший, слабый свет, которому я еще не успела дать точного имени. Слабая улыбка изогнула его тонкие губы, но не достигла глаз. Она застыла гораздо раньше.
— Что еще не время забирать тебя у меня. Я еще не готов отпустить тебя и никогда больше не увидеть, понимаешь? Хотя не думаю, что когда-либо буду готов, — пробормотал он, снова поглаживая мою раненую щеку.
Мои губы приоткрылись от удивления, и он приблизился почти вплотную, словно хотел поцеловать меня, но так и не сделал этого. Он замер в сантиметре, терзаемый чем-то, чего я не могла понять и что искажало красоту его лица.
Он явно страдал, но я не понимала, откуда берется эта боль.
— Что с тобой? — мой голос еще никогда не обретал такой нежной ноты.
Он закрыл и открыл глаза лишь один раз. Этого хватило, чтобы он стал другим человеком. Словно мне привиделись и эта сцена, и те ласковые слова — его руки соскользнули с моего лица, а выражение стало отстраненным.
— Ничего. Пошли, я не хочу быть вынужденным снова спасать твою задницу. — Он злобно посмотрел на меня.
Мои мускулы непроизвольно напряглись. Я не понимала, почему он ведет себя так противоречиво, будто внутри него существовали две абсолютно противоположные версии.
— Не было никакого смысла спасать меня снова, если тебе это так в тягость. В следующий раз дай меня похитить, сделаешь себе одолжение. — Я сжала руки в кулаки и повернулась к нему спиной.
И потому, что он не заслуживал ни единого касания, и потому, что он не заслуживал видеть разочарование, исказившее мое лицо.

Глава 18

Я проснулась с яростью, которая разъедала желудок из-за всего, что случилось в предыдущие дни. Я не могла перестать думать об этом, не могла отвлечься.
Импульсивно я решила попытаться разрешить ситуацию, напав на человека, который отравлял мои мысли и мешал даже спать. Мне нужно было заткнуть этот мерзкий голосок, шептавший на ухо вещи, которые я устала слушать.
Я быстро вымыла кружку, в которой Данталиан приготовил мне привычный утренний кофе — хотя я не раз говорила ему, что в состоянии сделать это сама, — и поспешно поднялась по лестнице в комнату Меда. Сначала я убедилась, что волка нет дома, чтобы он нас не услышал, и что все остальные заняты делами, которые удержат их как можно дальше.
Судя по всему, Рут проводил тренировку для Химены, а Данталиан разговаривал по телефону с отцом. Момент был идеальный.
Я распахнула дверь, не потрудившись постучать, и застала Меда висящим на железной перекладине, которую он использовал для утренних тренировок. Его грудь была обнажена и покрыта потом, волосы казались еще более непослушными, чем обычно, дыхание сбилось.
Когда он увидел меня, мягкая улыбка тронула его губы, но она погасла, стоило мне открыть рот.
— Кто ты такой на самом деле? — агрессивно начала я.
Он спрыгнул на пол кошачьим прыжком. — Ты о чем?
— Кто на самом деле прячется за маской, которую ты носишь с первого дня нашего знакомства? — Я сделала шаг вперед с подозрительным взглядом.
Выражение его лица не изменилось ни на йоту. — Я всё еще не понимаю, на что ты намекаешь.
— Аид очень просил передать тебе привет, — спокойно сказала я.
Наступила тишина; он словно обдумывал лучший способ отреагировать на мое открытие. И выбрал самый искренний.
— Арья, прошу, прости меня. Это было моей первостепенной задачей.
— «Твоей первостепенной задачей»? Ты серьезно?! — У меня чуть глаза из орбит не вылезли, когда я закричала на него. — Ты бы правда позволил нам умереть?! Химена — твоя подруга, ты всегда был добр со мной и Данталианом, Эразм — твой парень! А Рутенис? Ты же называешь его «братом», черт возьми!
Он посмотрел на меня с отчаянием. — Я бы никогда не допустил этого, клянусь!
— И как бы ты это сделал? Пошел бы против него и защитил нас?!
Он в замешательстве повторил мои слова. — «Против него»? — Я кивнула. — Аид меньше всего на свете хочет видеть вас мертвыми! Как бы странно это ни звучало, бог Подземного мира на вашей стороне.
Я взяла паузу, чтобы всё обдумать, пытаясь заодно вернуть самообладание.
— Аид — твой босс, — пробормотала я, с трудом складывая этот пазл.
Он посмотрел на меня, сбитый с толку моей реакцией. — Само собой.
Я выдохнула — это был наполовину вздох облегчения, наполовину чистый ужас.
Предателем был не он, но и не Рутенис.
В нашей группе оставалось всего три человека, и двое из них были связаны с демоном мести. Одна — его дочь, другой — доверенный принц, которого он выбрал для её обучения.
Я чувствовала, что вернулась в исходную точку.
— Не понимаю, я думала, ты подчиняешься Азазелю. — Я нахмурилась.
— Да, по крайней мере, он сам так думает. Пожалуй, пришло время представиться как следует, используя мое настоящее имя. — Он отвесил подчеркнуто театральный и ироничный поклон. — Я Диомед. Возможно, ты знаешь меня как одного из ахейских героев Троянской войны.
Его забавленный тон заставил и меня улыбнуться. Ситуация была почти комичной.
Я едва не подавилась слюной. — Мне что… поклониться в твоем присутствии?
— Нет, Арья. Между друзьями это ни к чему, — он усмехнулся и выпрямился.
— Значит, ты не демон, ты всё это время нас обманывал! — Я приоткрыла рот от удивления.
Некоторые детали мозаики начали вставать на свои места и идеально подходить друг к другу, но самых важных всё еще не хватало.
Он выглядел виноватым. — Да.
— Что ты имел в виду, когда сказал, что это было твоей «первостепенной задачей»?
Его лицо приняло самое суровое выражение, какое я когда-либо видела. — Я лгал всем с первого дня, Арья. Я знал о битве и прекрасно понимал, что со временем она перерастет в нечто гораздо более опасное. Я знал, что похищение его дочери — это не просто личная обида, а план, просчитанный давным-давно. Мой босс послал меня сюда проконтролировать, чтобы всё шло как надо, но истинная природа Хим удивила даже меня. Однако я провалился. Чтобы будущее, увиденное Астаротом, сбылось, вы никогда не должны были узнать о том, что грядет, но Лорхан рассказал вам всё, и я не мог этого предвидеть. Чтобы защитить вас, я решил ничего не говорить Аиду. Я солгал своему боссу, и за это однажды буду наказан.
— Я не позволю ему наказать тебя, — пробормотала я в панике.
Он ласково улыбнулся мне. — Всё в порядке, Арья. Я не хотел подвергать вас опасности.
— Почему ты не сказал Аиду о Лорхане, если знал, что, узнав правду, он тебя накажет? Ты должен был быть эгоистом, Мед, ты должен был думать о себе!
Я чувствовала такую вину за то, что подозревала его.
— Когда любишь кого-то, невозможно быть эгоистом. Привязанность к людям всегда заставляет ставить их выше себя.
Я не смогла устоять перед желанием обнять его, молча благодаря за то, что он сделал, за решение, за которое ему придется заплатить. Я обхватила его руками и крепко сжала.
— Я счастлива, что мой брат влюбился в такого человека, как ты.
Его улыбка стала шире, достигнув скул, а в зеленых глазах отразилась нежность. — А я счастлив, что у меня есть он. Я чувствую, что нам суждено быть вместе.
Я почувствовала почти укол зависти. Интересно, каково это — любить? Для меня это оставалось одной из величайших загадок мира. Каково это — когда чье-то имя высечено на твоем сердце, там, где, возможно, остался след от старого пластыря.
Я отогнала эти ненужные мысли коротким движением головы и отстранилась.
— Спасибо, Мед.
— К сожалению, это только начало. Если ты, Дэн и Хим продолжите думать о том, что сказал Лорхан, и не начнете действовать решительно, судьба так и будет становиться всё более непредсказуемой.
— Это из-за того, что мы боимся? — Я принялась обкусывать кожу вокруг ногтей.
— Страх — худшее оружие, Арья. Он заставляет вас сомневаться в своих силах, в том, на что вы способны, когда выкладываетесь на полную, и превращает судьбу в ту размытую и зыбкую линию, которую сейчас видит Астарот. Страх рождается из любви, которую вы испытываете не к себе, а к другим.
Я печально вздохнула. — Я боюсь умереть, Мед, но больше всего я боюсь видеть, как умирают другие. Не из-за боли, которую чувствуешь в последний миг, а из-за того, что никто еще не вернулся и не сказал, что там, дальше. Существует ли там покой или полная пустота.
Он нервно задвигался, в его глазах вспыхнула ярость. — Никто не умрет, я этого не допущу! Обещаю тебе.
— То, что ты любишь Эразма, не означает, что ты обязан находить решение для всего, даже когда решения, возможно, нет. — Я подарила ему искреннюю, ободряющую улыбку.
Мед был доброй душой, одной из тех, что, пожалуй, даже слишком добры.
— Я делаю это не только ради него, я делаю это прежде всего ради тебя. Ты всегда думаешь обо всех, ты лезешь из кожи вон и в этом доме, и за его пределами, и делаешь это потому, что ты хорошая. Ты не заслуживаешь того груза, который несешь, так же как не заслуживает его Химена. Но её защитим мы все, даже ценой жизни. А о тебе — кто подумает о тебе?
Это был первый раз, когда я услышала, что кто-то осознает, в каком сложном положении я нахожусь. Первый раз, когда я почувствовала, что меня поняли.
— Может, потому что мне не нужна защита. Я и сама справляюсь.
— Иногда этого мало. Иногда судьба настолько жестока, что спастись в одиночку невозможно. — Его отчаянный тон полоснул меня по живому.
Я направилась к деревянной двери; в животе поселилась тревога, вызванная его словами, но я заставила себя не спрашивать о причинах. Груз на моих плечах и так был слишком тяжел, и я не собиралась получать подтверждение своим самым глубоким страхам.
— Я так поняла: победа ценой потери — это не про нас.
В тот миг, когда я ступила на паркет в коридоре, Мед снова меня окликнул.
Когда я обернулась, то встретила его суровый взгляд зеленых глаз.
— Тебе стоит повнимательнее присмотреться к человеку, которому ты доверяешь безоговорочно.
Я не смогла сдержать дрожь после этой фразы. По его измученному лицу я видела, как сильно он хочет рассказать мне всё, что знает и чего мне, очевидно, знать не положено, и поэтому я снова отвернулась, избавляя его от тяжести своего печального взгляда.
У меня не было ни малейшего желания давать Аиду еще один повод его наказать.
В тот момент я окончательно осознала, что он — как, вероятно, и многие другие — знает личность того, кто живет в нашем доме, ест, смеется и спит в нескольких шагах от нас, и в то же время день за днем без зазрения совести вонзает нам нож в спину.
У меня перехватило дыхание, когда в мыслях всплыл один конкретный человек — единственный, кому я долгое время доверяла без оглядки.
— Этого не может быть, — пробормотала я.
Я услышала, как за моей спиной с легким стуком закрылась дверь. В доме воцарилась тишина, и впервые она наступила и в моей голове — все хаотичные мысли вылетели из нее, будто меня ими вырвало.
Я спускалась по лестнице с каким-то странным ощущением, словно оказалась внутри пузыря, отсекающего все внешние звуки. Я негромко выругалась, когда, придя на кухню, наткнулась на Данталиана.
Он развалился на одном из деревянных стульев, вытянув свои длинные ноги под столом, потягивал привычный виски и читал книгу, которую я узнала по обложке.
«Маленький принц».
Его обнаженная грудь была выставлена напоказ, несмотря на то, что на дворе стояла глубокая осень и на улице было настолько холодно, что промерзал даже асфальт. Обычно осень в Тихуане была мягче из-за вечно высоких температур, но в этом году она удивила всех. Иногда мне казалось, что перемена погоды в городе происходит из-за меня — из-за негативных эмоций, которые я не могла контролировать.
На Данталиане были привычные черные джинсы, на этот раз слегка рваные и выцветшие, с железной цепью, пристегнутой к шлевкам. Его брови были нахмурены во время чтения, будто написанное давалось ему с трудом, заставляя копаться в себе.
Он был красивее, чем в предыдущие дни, как бы мне ни было больно это признавать, но, вероятно, я просто была под впечатлением от слов, которые он сказал мне пару дней назад. По крайней мере, до того, как он всё испортил своим порой необъяснимым поведением.
Он поймал мой взгляд — казалось, он почувствовал мое присутствие еще до того, как я заговорила, — но он долго изучал меня, прежде чем подать голос.
— Что с тобой?
Я взяла первый попавшийся стакан и плеснула в него чистой водки, пытаясь утопить собственный мозг, чтобы перестать думать. Резкий вкус обжег кончик языка, а затем и горло, когда я осушила его одним долгим глотком. Я облизала губы и только после этого ответила.
— Ничего особенного.
Он скептически выгнул бровь. — Ты никогда не пьешь крепкое, если только ты не в ярости или тебе не паршиво. Ты избегаешь моего взгляда только тогда, когда знаешь, что я прав. И начинаешь ковырять ногти, когда нервничаешь.
— Посмотрите-ка! Не знала, что у меня появился сталкер. — Я презрительно улыбнулась ему и села напротив, упершись локтем в стол, потому что снова чувствовала себя измотанной.
— Я внимательно наблюдаю за людьми, которые мне нравятся. Со мной такое случается нечасто.
— Я заметила, что тебе вообще никто не нравится. — Я посмотрела на него искоса.
— Есть кое-кто, кто мне нравится.
Я взяла его стакан и отпила глоток. Он всегда так делал.
— Виски не в счет!
— Я сказал «кто-то», а не «что-то».
Я закатила глаза и одновременно фыркнула. — Ты сам не в счет.
— Вообще-то, я не имел в виду себя. Я говорил о тебе.
Этот парень умел быть невозможным. В итоге я допила и его стакан, с трудом сдерживая желание швырнуть его в противоположную стену.
— Перестань пытаться купить меня своими красивыми речами, Данталиан, это не сработает.
Я нехотя встала, поставила оба грязных стакана в посудомойку и бросила его, направившись вверх по лестнице. Сегодня у меня было еще меньше желания его терпеть, чем обычно.
— Продолжай верить, что я делаю это с задней мыслью, а я продолжу верить, что не нравлюсь тебе, — бросил он мне вслед из другой комнаты.
От его певучего тона у меня зачесались руки — так хотелось влепить ему пощечину.
И всё же я прекрасно знала, что ненависть, которую я к нему испытываю, зачастую не что иное, как отражение ненависти, которую я испытываю к самой себе. И за которую я заставляю платить его, потому что так проще.
Мои мысли тут же улетели к Эразму.
Было подло даже думать о том, что человек, которого я всю жизнь считала братом, мой соратник в тысяче приключений, мог выбрать самый темный путь, противоположный моему. Что он мог предать мое безграничное доверие, предать меня, продолжая клясться, что защитит. В то время как я продолжала защищать его от угрозы, нависшей над нашими головами.
Это было просто невозможно — чтобы он предал меня после всего, через что мы прошли. После всего, что заставило меня считать его братом, которого я выбрала бы сама, если бы мне дали такую возможность.
После всех тех случаев, когда нам удавалось ускользнуть из лап смерти. После всего того смеха, что до сих пор эхом отзывается в моей голове. После утренних пробежек в лесах затерянных городов, которые мы едва знали. После всех смененных домов. После всех сладостей, которые мы пытались испечь и которые с треском сжигали. После всех неловких ситуаций, в которые мы попадали вместе, и бессонных ночей, проведенных бок о бок.
После всех Рождественских праздников, проведенных вместе, только мы вдвоем и никого больше, когда нам хватало друг друга, чтобы быть счастливыми, — я не считала возможным подобное предательство. По крайней мере, не от него.
Я отказывалась верить, что в мире может существовать кто-то настолько жестокий. И даже если так, я отказывалась верить, что этим «кем-то» может быть Эразм.
Тот, кто способен исцелить твое сердце, не может быть тем же самым человеком, который в итоге снова разобьет его на тысячи осколков. Это было бы несправедливо.
Но жизнь была несправедлива, и такие вещи случались. Случались постоянно.
Кто-то постучал в дверь моей комнаты, которую я по глупости оставила открытой, и вырвал меня из саморазрушительных мыслей.
Из коридора высунулась голова Химены. Её волосы были уложены мягкими локонами, а губы сжаты в смущенной улыбке. — Прости за беспокойство, Арья, но я хотела кое-что спросить.
— Ты совсем не мешаешь, Хим. Рассказывай. — Я пошла ей навстречу, заинтригованная.
— Ты случайно не видела Эразма? У нас должна быть еще одна тренировка, но я не могу его найти, не знаю, куда он подевался. — Она на мгновение опустила взгляд, а когда снова подняла его, я увидела внутри яростную искру. — Кажется, я и Рута сегодня не видела.
— Я не видела Эразма с этой ночи. Не знаю, куда он делся, но уверена, что скоро вернется. Если хочешь, можешь пока потренироваться со мной. Заодно заглажу вину за то, что отсутствовала эти недели. Это была моя задача — я должна была тебя тренировать.
Она посмотрела на меня с удивлением. — Тебе не за что извиняться! Ты столько для меня делаешь, что, может, сама этого не замечаешь. В любом случае, не волнуйся, я потренируюсь сама.
В этот момент в мою комнату вошел Данталиан. В руке у него была чашка дымящегося кофе, а на лице — любопытство, будто он хотел знать, о чем мы тут толкуем.
— Флечасо, не хотел бы тебя беспокоить, но нам пора идти на поиски Асмодея.
Я на мгновение закрыла глаза и помассировала виски двумя пальцами. Я напрочь забыла о списке существ, с которыми нам нужно было срочно встретиться.
Я повернулась к ней с виноватым видом. — Прости, Химена, у меня это совсем вылетело из головы! Обещаю, когда вернусь, мы потренируемся вместе или сходим на прогулку. Эти дни просто…
Она не дала мне договорить, тут же перебив: — Хватит извиняться! Ты правда не понимаешь, какую огромную работу делаешь? Ты потрясающая, серьезно. Без тебя эта группа и дня бы не продержалась, всё бы развалилось к чертям!
Она крепко обняла меня, и воздух вокруг наполнился её сладким ароматом ванили.
Я почувствовала, что меня ценят и понимают — второй раз за всю жизнь, проведенную в вечном желании быть понятой хотя бы на миг. Часто мне хотелось разрыдаться, чтобы показать свои чувства, но в итоге я понимала, что это ни к чему.
Люди, которых мы любим, знают о нас даже то, чего мы не показываем.
— Спасибо, Хим. Мне это было нужно. — Я взъерошила её волосы, которые за последние пару дней снова сменили цвет. Теперь в них были белые и красные пряди, резко контрастировавшие с остальной бронзовой массой.
Данталиан ущипнул её за бок, заставив взвизгнуть и отскочить. — А ты смотри не натвори дел, пока нас нет. Если хочешь, можешь потренироваться с Медом, он единственный остался в доме, но скоро вернется и Эразм.
— Ты знаешь, куда он ушел? — Я всеми силами пыталась скрыть подозрение.
— Вышел утром по поручению Лорхана. По крайней мере, он так мне сказал.
Я опустила взгляд в пол, отчетливо слыша звук своего сердца, разлетающегося на тысячи осколков.
Лорхан никогда не вел себя как истинный король, он не раздавал приказов подданным. А его подданные, в свою очередь, были свободны от любых обязательств перед ним, за исключением уважения.
К тому же, у Эразма и его короля не было никаких отношений, они едва разговаривали.
Боги должны были простить мне дурные мысли, сотрясавшие мой мозг в этот миг, но я ни о чем другом думать не могла.
Я бросила взгляд на Данталиана и быстро его осадила: — Ладно. Переоденусь во что-то поудобнее и выйду.
Когда они оба вышли из комнаты и закрыли за собой дверь, я потратила несколько минут, стоя с закрытыми глазами и пытаясь унять дурное предчувствие и пустоту в животе. Руки слегка дрожали, температура тела заметно упала, а во рту пересохло — я будто разучилась говорить.
Я сменила домашний костюм на простое черное шелковое платье, облегающее грудь, но свободное книзу, и дополнила образ жакетом. Сегодняшняя встреча требовала элегантности, хоть моей голове было совсем не до того.
Обычно я справлялась с болью странным образом: заботилась о себе больше обычного, чтобы не чувствовать груза происходящего, а главное — чтобы напомнить себе, кто я и что способна преодолеть. Боль не исчезала, конечно, и глаза оставались горячими и влажными, но страдание не мешало мне показывать всему миру: ничто не изменит того, кем я являюсь.
Я рассеянно расчесала пальцами волосы, собирая их в высокий хвост и игнорируя короткие пряди, выбивавшиеся из-под резинки и непокорно ложившиеся на виски.
Данталиан свистнул, когда я спускалась по лестнице со скоростью света, и я почувствовала, как его светлый взгляд прошивает мою одежду, доходя почти до костей. Он окинул меня взором с головы до пят.
— Ты решила пойти со мной на свидание и поэтому так вырядилась? — Он улыбнулся.
Я поравнялась с ним. — В какой-нибудь другой жизни, может быть, но не в этой.
— Для меня сойдет в обеих, флечасо.
Я сжала ключи от мотоцикла в правой руке. У меня не было желания вести машину, мне отчаянно нужно было почувствовать ветер в волосах, ощутить адреналин до мозга костей от скорости, а не от страха перед будущим, которое нас ждало.
Я вышла и вскочила в седло под ошеломленным взглядом демона.
— И где ты прятала эту красотку?! — Он в экстазе погладил фиолетовый корпус мотоцикла.
Я пожала плечами. — Она всегда стояла в гараже.
Я надела шлем того же цвета и протянула ему второй, черный. Когда он опустил визор, я лишилась возможности видеть его светлые глаза, но это меня даже не расстроило. Этот взгляд меня обезоруживал.
— Я думал, он принадлежит Эразму. — Он сел позади меня, и тепло его тела коснулось моей спины. Мгновенный покой, который я от этого испытала, был настолько приятным, что я прильнула к его груди, а он прижался к моей спине, и впервые я позволила себе расслабиться.
Я лишь качнула головой в ответ, ничего не добавив: у меня не было ни малейшего желания говорить или слышать его имя. Казалось, он уловил моё дурное настроение, поэтому всю дорогу молчал, наслаждаясь проносящимся мимо городом и небом над нашими головами.
— Куда мы едем? — спросила я спустя время, повысив голос, чтобы он услышал.
Он крепче обхватил мою талию и подался вперед. — Я знаю, что Асмодей обожает азартные игры. Мне сказали, что сейчас он проводит короткий отпуск прямо здесь, в городе, но я знаю его недостаточно хорошо, чтобы предположить, где именно. Что скажешь?
— Тогда, скорее всего, мы найдем его в отеле «Диабло».
Благодаря моему безбашенному вождению мы долетели быстро. Я оставила мотоцикл неподалеку от входа в отель, который на первый взгляд казался обычным заведением, хотя на самом деле был местом сбора многих демонов.
Всё незаконное или неэтичное притягивало любых адских созданий — это была одна из немногих правдивых сплетен о нас. Азартные игры пользовались у нас огромным успехом, особенно если призами были не обычные побрякушки, а вещи, способные разжечь интерес таких, как мы. Например, женщины или мужчины, дома или целые королевства, семьи, животные, порой даже адские фурии или вещи, о выигрыше которых в партии ты бы никогда и не помыслил.
Это была главная причина, по которой я никогда не играла и не собиралась.
Цвета заведения варьировались от черного до темно-красного; кожаные диваны и бархатные стулья. Занавески, разделявшие столы и обеспечивавшие клиентам абсолютную приватность, были из красного шелка — очень похожи на театральные или кинотеатральные.
Мой взгляд тут же упал на Асмодея — пройти мимо его шарма было невозможно.
Его черные волосы блестели и были гладко зачесаны назад, на нем был элегантный костюм темно-синего цвета, который трудно было не заметить, — на вид почти черный. Суровое выражение лица заставляло трепетать любого, кто проходил мимо, но его изысканные манеры резко контрастировали с татуировками, видневшимися из-под воротника рубашки.
Демон гнева, как его называли, был сплошным противоречием.
Я приближалась медленно, давая ему время нас заметить, так как меньше всего хотела, чтобы он почувствовал себя застигнутым врасплох. С ним лучше не шутить.
Его глаза редкого янтарного оттенка, более темные и красноватые, чем у Данталиана, остановились на нас только когда мы оказались в паре метров от его стола. Ему хватило лишь взмаха руки — довольно крупной, с длинными пальцами, — чтобы прогнать демонов, занимавших места за столом. Те в спешке свернули игру и умчались как можно дальше, не проронив ни слова.
Несмотря на то, что он был демоном гнева, импульсивность, казалось, была ему чужда. Его манеры всегда были спокойными и расчетливыми, ничего общего с темпераментом остальной части нашей расы, но угроза, таившаяся в его словах, всё равно доходила четко и ясно.
И когда его спрашивали, почему он так реагирует, он обычно отвечал, что истинная опасность и чистейшая ярость кроются в самом ледяном спокойствии.
— Надеюсь, у вас есть веская причина для того, чтобы заставить меня прервать партию, которая вот-вот принесла бы мне восхитительную награду. — Его голос был крайне зловещим, пожалуй, самым глубоким из всех, что я слышала.
Его глаза были устремлены только на меня, поэтому я уставилась на него в ответ. Мне показалось, я увидела в них багровый отблеск — он явно был не в восторге от нашего присутствия.
О нём я знала немного: только то, что он один из принцев Ада и за его плечами тянется шлейф из множества историй. Кто-то поговаривал, что он и был тем самым змеем, соблазнившим Еву; древние египтяне почитали его как покровителя азартных игр, а другие верили, что именно он подбил Люцифера восстать против Бога.
Об Асмодее ходило много легенд, и все они были одинаково опасными.
Я также слышала, что его появление сопровождается свистом — звуком, очень похожим на треск перегорающей лампочки, своего рода жутким гулом.
Я села на диван напротив него, чувствуя кожей холод подушек из синтетической кожи. Я даже не поздоровалась, решив придерживаться той же серьезности, что и он.
Я устала от этих игр.
— Полагаю, вы прекрасно знаете, зачем мы здесь, Асмодей. Вы все об этом знаете, нет смысла притворяться. Но мы всё равно повторим ту же волынку ещё раз.
Данталиан сел рядом со мной, сжав губы в линию, чтобы скрыть улыбку, и продолжил за меня: — Ты уже в курсе насчет Армагеддона, знаешь, когда он наступит, и, возможно, даже знаешь, чью сторону занять. Мы были бы рады видеть тебя на нашей стороне — а она, само собой, будет победной, — но если ты предпочтешь примкнуть к другим… что ж, мы будем в восторге, когда ты сдохнешь.
Асмодей скрестил ноги и положил руку на стол. На среднем пальце он носил серебряное кольцо с выгравированной печатью. Он медленно потягивал спиртное, облизнул губы и соизволил ответить лишь через пару минут.
— Я буду на вашей стороне, я же не идиот. Но, возможно, идиоты вы, раз верите, будто нам дали право выбора.
Я вскинула бровь, демонстрируя изрядный скепсис. — Если даже у вас нет выбора, то у кого он есть?
Он осушил бокал с улыбкой и указал указательным пальцем вверх, явно имея в виду царство, находящееся далеко над облаками. — Этот ублюдок — единственный, кто решает за всех.
— Рад слышать, что мы все на одной стороне. — Данталиан уставился на него как-то странно, пожалуй, слишком интенсивно.
Асмодей отреагировал столь же странно. Его забавленная улыбка превратилась в оскал, а в глазах запульсировал яркий темный свет, не имевший ничего общего с гневом. Казалось, он бросает ему вызов.
— О, мой дорогой принц, верно, что мы все согласны насчет Бога. Но вовсе не факт, что мы все на одной стороне.
Я вклинилась в разговор, потому что тоже хотела что-то понять. — Ты хочешь сказать, что знаешь тех, кто пойдет против нас?
Он перевел взгляд на меня. — Я буду сражаться, чтобы победить, и мы победим, но ты осознаешь, что все твои убеждения рассыплются прахом. Это цена, которую придется заплатить.
Я резко вскочила на ноги. Мне казалось, что я схожу с ума всё сильнее с каждым днем; еще немного, и у меня из ушей повалит дым — верный признак того, что мозг закипает.
Эти ментальные игры — последнее, в чем я нуждалась.
— От этих иносказаний я точно чокнусь. А теперь извините меня, господа, но мне чертовски нужна минута покоя и одиночества. — Я направилась к бармену, оставив их там без лишних раздумий.
И куда ты собралась?
Мне нужно выпить, чтобы успокоиться. Мне что, нужно спрашивать у тебя разрешения?
Вовсе нет, просто я бы хотел составить тебе компанию.
Ты — одна из тех проблем, которые я хочу забыть! Выпивка с тобой испортит мне настроение, а оно и так на нуле.
Я говорил не только о том, чтобы набраться.
Закатив глаза, я уселась на один из табуретов перед стойкой. Бармен — блондин с кучей татуировок, которые наверняка скрывали множество мераки от любопытных глаз определенных существ, — подошел ко мне с сияющей улыбкой.
— Что принести знаменитой Арье?
Я недовольно поморщилась. — «Знаменитой»?
— Дочь Сехмет, одной из самых грозных женщин в мире, и Вельзевула, члена Адской триады, а также лидер команды, которой предстоит сражаться в грядущей битве за дочь-гибридку демона мести. Сомневаюсь, что хоть кто-то не знает, кто ты такая! — Он весело смотрел на меня, протирая бокал тряпкой.
Я лишь вздохнула. — Этого мне только не хватало.
Настроение упало еще ниже, если это вообще было возможно: казалось, все знали гораздо больше, чем мы успели выяснить за всё это время, и это было абсурдно.
— Что тебе налить, дорогуша? — Он подмигнул мне.
— Самое горькое и крепкое, что у тебя есть, пожалуйста.
— Она ничего не возьмет. — От присутствия Данталиана по всему моему телу разлилось тепло. — Нам пора, Арья. Пора домой.
«В какой еще дом?» — хотелось спросить мне.
Я перехватила коктейль, который бармен собирался подать другому клиенту, и осушила его залпом, бросив на стойку пару купюр, чтобы не быть грубой. Кивком головы я попрощалась с Асмодеем, всё еще сидевшим там, и удивилась, встретив его взгляд, прикованный ко мне. Чувство тепла сменилось внезапным холодом, просочившимся во все уголки тела, пока я шла к выходу, ощущая на себе его янтарные глаза.
Я подошла к мотоциклу, надевая шлем и стараясь как можно быстрее опустить визор, чтобы Данталиан не начал меня изучать.
Терпеть не могла, когда он пытался залезть мне в душу, чтобы найти то, о чем мои губы молчали. Ведь когда он смотрел мне прямо в глаза, казалось, будто он видит меня настоящую, а не ту, которой я хотела казаться всему миру.
Я села на мотоцикл, упираясь одной ногой в каменистую неровную землю, и ждала, когда «принц» соизволит запрыгнуть в седло. Внезапно перед его лицом запорхала бабочка, и он, удивленный, подставил ей палец.
— Смотри, какая красивая! — Он подошел ближе, чтобы показать её мне.
У неё были темно-фиолетовые крылья с разбросанными по ним белыми точками.
Слабая улыбка тронула мои губы. — Да, и впрямь красивая. Мне очень нравятся бабочки, но от них мне становится по-настоящему грустно.
— Почему?
— Ну, они прекрасны, но их жизнь так коротка. Это несправедливо, — пробормотала я.
Он проводил её взглядом, когда она улетела — так смотрят на то, что только что обрели и тут же потеряли. — Говорят, бабочек присылают наши близкие, чтобы дать знать: там, где они сейчас, у них всё хорошо. Когда я смотрю на них, я вижу не жизнь, дни которой сочтены, а душу, которая только что переродилась и захотела сделать мне подарок.
Пока он усаживался позади меня, я замерла в раздумьях.
После смерти матери я видела много бабочек. Одна, совершенно белая, приходила ко мне особенно часто; я часто находила её на подоконнике, где весной больше всего любила завтракать.
Слова Данталиана заставили меня подумать о том, что мама оставалась со мной ещё какое-то время, прежде чем окончательно уйти. И что она по-своему дала мне знать, что у неё всё в порядке.
Может, это и неправда, может, это лишь одна из тех беспочвенных городских легенд, но это было первое, что подарило мне искреннюю улыбку после этого тяжелого дня.
В конце концов, пожалуй, верить во что-то — не так уж и плохо, если это исцеляет сердце.

Глава 19

Было ли у этой тоски, временами сжимавшей сердце, какое-то конкретное имя?
Это тонкое, тревожное присутствие, которое спешило спрятаться в самых темных уголках нашего разума; мы ощущали его на себе как тяжелую одежду, от которой не могли избавиться и происхождения которой не знали. Оно приходило вместе с сердцебиением, подпитываемым самыми глубокими мыслями, что выворачивали нам внутренности, а затем превращались в ласточек, взмывающих ввысь, оставляя нас там — хрупких, печальных, с задранными вверх головами.
Должно было существовать имя для этого столь разрушительного чувства, которое, казалось, предшествовало неожиданному концу, началу боли, которую мы не принимали в расчет.
Мы все переживали трудные дни, но моя вменяемость в особенности давала трещину с каждым днем всё больше, пока я моталась по городам, неизменно плечом к плечу с Данталианом, чтобы встретиться с как можно большим количеством королей, принцев и божеств, пытаясь убедить их, что встать на нашу сторону — единственный верный способ выжить. По крайней мере, до этого момента никого не приходилось уговаривать. Казалось, все уже знали, чью сторону занять; в какой-то момент я задалась вопросом: может, их предупредили заранее или, чего доброго, принудили?
Это не имело значения, главным было победить. Только это.
Зато компания мужа становилась всё менее раздражающей. Топор войны, казалось, был зарыт почти окончательно, хотя перепалки между нами никогда не прекращались, потому что они нас забавляли. Время, проведенное вместе, мало-помалу подточило лед, разделявший нас, и почти полностью растопило неловкость, которую я чувствовала, оставаясь с ним наедине.
Проще говоря, я привыкала к Данталиану Золотасу, но впервые в жизни не чувствовала в этом беды. Просто сама эта мысль всё еще немного пугала.
Даже сейчас, когда я находилась вместе с ним на крыше: мы оба сидели, я — подтянув колени к подбородку, он — удобно вытянув ноги, под покровом холодной, колючей ночи, устремив взгляды в темную бездну неба.
Я повернула голову, чтобы понаблюдать за ним. На его лице застыло хмурое выражение, пока он смотрел во тьму, словно пытался разглядеть в ней что-то еще. Губы сжаты в жесткую линию, волосы, как обычно, влажные.
— Кажется, тебе не нравится смотреть на ночное небо.
— Так и есть, — пробормотал он.
— Тогда почему ты всегда идешь со мной? Это уже не первый раз, — уточнила я.
— Чтобы не оставлять тебя одну. — Он пожал массивными плечами и принялся нежно поглаживать Нику; её пушистое тельце свернулось калачиком у моих ног, глазки были закрыты.
Тепло, которое она излучала, стало моим любимым способом согреться.
Изнутри скорее, чем снаружи.
Прошло порядочно времени, прежде чем я нашла что-то дельное, чтобы продолжить разговор. Не то чтобы я не привыкла молчать рядом с ним, но я хотела понять причину, заставлявшую его вести себя так.
— Почему оно тебе не нравится?
— Не знаю, я никогда не интересовался ночным небом настолько пристально. Оно просто черное. Только черное. А меня всегда тянуло к свету — возможно, потому что я знаю: это то, что никогда не сможет мне принадлежать.
я продолжала сверлить его взглядом. — Возможно, потому что ты чувствуешь, что не заслуживаешь его, этот свет. Мы всегда бежим от вещей, которых, как нам кажется, не заслуживаем.
— Возможно. Факт остается фактом: я навеки останусь тьмой, я в этом уверен.
Я перевела взгляд с него на небо, с особым вниманием рассматривая самую темную его часть — ту, где не было ни единого слабого проблеска звезд. Оно было черным, и только черным, как он и говорил.
— Ты уверен в этом только потому, что не способен увидеть, сколько красоты таится и в самой тьме. Красота есть во всем, уверяю тебя. Нам просто нужно научиться её находить.
— Прости, но я в упор не понимаю, что может быть красивого в ночи и вообще в чем-то настолько темном, что кажется, будто смотришь в абсолютную пустоту.
— В этом-то и вся прелесть, Данталиан. Тьма видит тебя таким, какой ты есть, но делает так, чтобы ты сам этого не замечал. Она заставляет тебя чувствовать себя одиноким, но куда более спокойным — как когда ты сидишь с другом, и ему не нужно отвечать, чтобы ты чувствовал себя услышанным.
Я повернула к нему голову и обнаружила его золотистый взгляд уже на себе. Он только что сказал, что в нем нет ни капли света, но когда он смотрел на меня так, как сейчас, я видела в его глазах самое яркое сияние, какое когда-либо встречала.
Он носил мрак в волосах и свет во взгляде, но сам об этом не знал.
— Знаешь, мне тоже было трудно принять себя такой, какая я есть. Я не принимала ту часть тьмы, что была во мне и что резко контрастировала со светом на противоположной стороне. Я чувствовала себя расколотой надвое, не принимала то, что я — единство двух столь противоположных вещей. Когда я познакомилась с Эразмом, я еще не научилась это принимать, и тогда он начал постоянно повторять мне одну вещь, которая в итоге сумела меня изменить, — пробормотала я, игнорируя боль, которую почувствовала, говоря о нем.
Он наблюдал за мной так, как обычно смотрят на произведение искусства, пытаясь понять историю картины, от которой перехватывает дыхание. Не зная, что для меня он сам потихоньку становился целой выставкой.
Меня бросало в дрожь от мысли, с какой легкостью он сумел поставить под удар мою абсолютную убежденность, взращенную годами: мол, нет смысла рисковать сердцем ради того, чтобы иметь рядом человека, с которым можно провести оставшееся время.
И за это я его немного ненавидела.
— Что он тебе повторял?
— Что пытаться изменить то, что мы изменить не в силах, — это всё равно что пытаться вытереть всё море одним куском ткани. Однажды море высохнет само собой, и во всем мире не останется ни единой капли воды. Это лишь вопрос времени. Он повторял мне это каждый день на протяжении как минимум двух лет, и потом я поняла. — Я грустно улыбнулась при мысли о том, как много он для меня сделал. В глубине души я надеялась, что он сделает еще немало. — Я поняла, что в мире не существует ни единого существа, в котором была бы только тьма или только свет. В нас есть и то, и другое. И зрелость заключается в том, чтобы распознать, в какие моменты позволить одному из них взять верх.
— Думаю, моя лампочка тогда окончательно перегорела. Во мне нет ни единого проблеска света, Арья, и я уже смирился. Больше всего я боюсь того, что однажды ты перестанешь его искать. — Он посмотрел на меня с такой глубокой печалью, что мне захотелось пальцами разгладить эти ужасные хмурые морщины, прорезавшие его лоб.
Я снова перевела взгляд на небо. — В ночи живут звезды, а в закате солнца есть частица лунной тьмы. В любой тьме есть свой слабый свет, и в любом свете есть своя слабая тьма.
— Свет хотя бы полезен, он нужен, чтобы мы видели то, что без его присутствия не смогли бы обнаружить. От тьмы же нет никакого толку.
Когда я снова на него посмотрела, то удивилась, увидев его так близко. Наши локти соприкасались, наши бедра были прижаты друг к другу, и я почти видела собственное отражение в его светлых радужках. — Тьма настолько прекрасна и, вопреки расхожему мнению, общительна, что позволяет звездам составлять ей компанию. Она позволяет им освещать себя, потому что порой найти верный путь самостоятельно не так-то просто, а звезды, в свою очередь, позволяют убаюкивать себя её мягким объятиям, которые окружают их и дают им сиять.
Его пронзительный взгляд заставил меня замолчать; он жаждал чего-то, что я не была уверена, что смогу ему дать или даже что вообще этим обладаю. — Если вдуматься, звезды были бы бесполезны, если бы их создали только ради света; если бы не существовало тьмы, мы бы их даже не увидели. Они не были бы так прекрасны, потому что находились бы не на своем месте, и в этом, я думаю, вся суть жизни. Возможно, проблема не в том, что ты бесполезен, а в том, что ты бесполезен именно в том месте, где находишься сейчас.
Он вдохнул, слегка покачивая головой, словно не мог обрести покой. — Ты понятия не имеешь…
Он замолчал, пораженный хриплым звуком собственного голоса. — Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя хочу.
— Ты хочешь этого только ради удовлетворения — обладать тем, чего не было у остальных, — неуверенно пробормотала я.
— Нет, Арья, потому что я жажду не только твоего великолепного тела. Это твой разум выносит мне мозг, это твои рассуждения и твое видение жизни заставляют меня поражаться, это твои глаза преследуют меня в кошмарах, а вкус твоих поцелуев я помню даже в своих снах.
Я заставила себя не реагировать на его слова.
Однако через несколько секунд я обнаружила себя лежащей на черепице, а его тело — прижатым к моему. Его ноги были между моих, его большие ладони идеально обхватывали мои запястья, а его глаза, ставшие теперь золотыми, были прикованы к моим. Он внезапно опустился ниже, вплотную прижавшись к моему телу и давая мне кожей почувствовать, насколько велико его желание. Это было неоспоримое доказательство.
Яростный жар обжег меня с головы до пят, раздуваемый его горячим дыханием, которое касалось моего уха, пока он шептал. — Ты правда думаешь, что простое физическое влечение может дойти до такой точки? До того, чтобы чувствовать, как кожа горит от желания коснуться тебя; до того, чтобы ощущать, как тело дрожит от потребности обладать тобой; до того, чтобы не находить смысла в существовании собственных губ, если они не могут целовать твои… ну что, флечасо? Ты правда веришь, что влечение может зайти так далеко?
Я с трудом сглотнула, и жар, охвативший тело, вспыхнул с новой силой. Мне хотелось сказать ему, что я понимаю его лучше, чем он думает. Что моя кожа тоже горит от желания почувствовать прикосновение, что мое сердце так же трепещет от нужды ощутить его ближе, и что поцелуй с другим человеком абсолютно не стер ту потребность снова почувствовать его губы на своих. Наоборот, это заставило меня осознать: я никогда не смогу найти его поцелуи в чужих.
И что я влипла по уши, и яростные волны, грозившие меня утопить, носили его имя.
Однако страстное желание не делало это правильным. И как бы сильно моё сердце этого ни хотело, что-то в голове всё ещё кричало мне: нет, это неправильно.
Ферментор.
Его массивное тело резко отбросило невидимой силой, заставив откатиться в сторону. Я вскочила как на пружинах, подхватила Нику и бросилась прочь из того крошечного пузыря покоя, что нашла в этом потайном месте, понимая: оно стало другим с тех пор, как я начала бывать здесь с ним.
Пока я неслась к своей комнате, которая, к несчастью, была последней в коридоре, мне казалось, что путь стал вдвое длиннее.
Я осторожно положила Нику в лежанку, которую ей подарил Рут (он уже успел привязаться к этой меховой мелочи), и с силой провела ладонями по лицу в жесте отчаяния. Внутри меня поселилось новое чувство, заполнившее пустоту, которую я всегда ощущала в районе сердца, и это пугало меня как мало что на свете. Я не хотела никого любить, потому что вся любовь в моей жизни приносила лишь страдания: всё, что я любила, мне было суждено потерять.
И я не хотела терять больше ни одного человека.
Я решила залить это стаканом алкоголя, а может, и не одним — тогда всё вернется на свои места. Обычно это отлично срабатывало.
Я на цыпочках вышла из комнаты, надеясь не производить шума, но это было бесполезно. Стоило моей пятке коснуться паркета, как я оказалась прижатой спиной к стене, отброшенная с неимоверной силой, которой не смогла противостоять.
Это не было так больно, чтобы причинить вред, но достаточно крепко, чтобы я не могла вырваться и сбежать. Мои руки были заблокированы по обе стороны от головы, а его нога снова нашла место между моих — на этот раз его колено было так близко, что едва не касалось моего самого интимного места. Жар вспыхнул снова, и я снова едва не сошла с ума.
Его лицо приблизилось к моему, и меня накрыло его ароматом меда и морской соли.
— С каких это пор ты бежишь? — выдохнул он мне в губы.
Я почувствовала спазм в животе. — Как будто ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы судить, что в моем духе, а что нет.
Он потерся носом о мою левую щеку, и мое сердце ухнуло вниз. — Я знаю о тебе достаточно, флечасо. В самый раз. Ровно столько, чтобы потерять из-за тебя голову — и это знание однажды разобьет меня вдребезги. И в тот день ты тоже потеряешь контроль. А потом будут огонь и искры, когда я сделаю тебя своей во всех смыслах, которые только изобрел этот мир.
— Разве что в твоих снах. Не теряй надежды.
Я почувствовала, как он улыбнулся, касаясь кожи моей щеки. — А может, прямо сейчас.
— Забудь об этом!
Одной рукой он умудрился заблокировать оба моих запястья над головой, а другой начал медленный спуск к той точке, к которой у него не должно было быть доступа. Он скользнул тыльной стороной ладони по моим ребрам, затем по бедру и, наконец, пробрался именно туда, между моих ног, прижав два пальца к тому месту, которое сейчас казалось самым правильным. Казалось, они и должны были там находиться, и точка.
— Не случится, потому что ты будешь сопротивляться? Будешь сопротивляться тому, чего желаешь так же сильно, как я?
Он знал, насколько безупречна моя гордость, и только что решил на ней сыграть.
— Я всегда сопротивляюсь вещам, у которых нет будущего. — Мой взгляд упал на его губы в тот самый момент, когда он облизал их кончиком языка.
— С чего ты взяла, что у нас нет будущего? — прошептал он мне в рот, находясь опасно близко к моим губам, с таким мучительным взглядом, что у меня сжалось сердце, в то время как его умелые пальцы продолжали двигаться и доставлять мне удовольствие.
Я поймала себя на том, что тяжело дышу, совершенно не контролируя ни себя, ни свое тело.
— Потому что я это знаю. Чувствую это внутри, там, в сердце, которое ты продолжаешь топтать день за днем.
Я закрыла глаза от внезапной вспышки удовольствия, затопившей меня, но мой мозг уже проснулся от адреналина момента. Я терпеть не могла ту власть, которую он имел надо мной; никому еще не удавалось так вдребезги разнести мой самоконтроль.
Тем не менее, мое тело-предатель выгнулось ему навстречу. — Данталиан, — пробормотала я, не зная, умоляю я его или угрожаю.
— Твой голос всегда сводит меня с ума, флечасо, но когда он мягко обволакивает мое имя и те звуки, виновником которых, я знаю, являюсь сам, — это совсем другое дело. — Он прикусил полоску кожи между челюстью и шеей.
Еще один вздох наслаждения сорвался с моих губ. У меня не было сил говорить, и уж тем более я не могла найти в себе сил сопротивляться ему.
— Нет смысла мне противиться. Если двум людям суждено быть вместе, тут уже ничего не поделаешь, поверь мне, я-то знаю. Если Бог действительно всеведущ, он в курсе, как долго я пытался сбежать от тебя.
Эта фраза заставила меня снова открыть глаза и посмотреть на него. Я встретила его взгляд — золотой, пылающий желанием, но скрывающий тот темный свет, который я пыталась расшифровать с первого дня нашей встречи. Я знала, что есть что-то, чего он мне не договаривает, что-то, что касается нас обоих и что он пытается похоронить под тоннами земли. Я бы поставила на кон всё, что у меня есть: это что-то не предвещало ничего хорошего.
Это осознание сумело разогнать туман, окутавший мой разум, и ко мне вернулся рассудок.
— Язык проглотила? — Лукавая усмешка расплылась на его лице, делая его красивее обычного, хотя он и так был великолепен. У меня возник импульс поцеловать его в эту самую усмешку.
Не знаю, где я наскребла сил, но я решила: между тем, чтобы иметь что-то, но не всё, и тем, чтобы не иметь ничего, я выберу второй вариант. По крайней мере, пока он не будет готов отдать мне всё, включая то, что он так упорно пытается скрыть. Мне удалось вернуть себе мужество, а вместе с ним и голос, чтобы воспротивиться тому, что он пытался сделать и что я позволяла ему делать.
— А ты голову потеряешь, если еще раз попробуешь меня коснуться, — выпалила я.
Ферментор.
Возможно, я слегка переборщила, призывая свою силу, потому что Данталиан внезапно полетел вниз с лестницы, приземлившись прямиком на нижнем этаже. И всё же я не услышала ни стука, ни единого стона боли. Жаль. Он поднялся через несколько минут, с алой кровью, текущей из носа, глядя на меня с озорным блеском в золотых глазах. Несмотря ни на что, даже несмотря на боль, которую я чувствовала с той же интенсивностью, что и он, на его губах играла забавленная улыбка.
— Обожаю, когда ты так себя ведешь.
Я поправила одежду. — Тебе так нравится, когда тебя бьют?
— Только когда это делаешь ты.
Я отступила к своей комнате, дверь которой всё еще была открыта, не спуская глаз с каждого его резкого движения. — Спокойной ночи, мудак.
Он схватил меня за правое запястье и притянул к своей груди, обтянутой простой футболкой привычного темного цвета. — Ты отличная актриса. Хорошо врешь, говоря, что не хочешь этого.
— Я училась врать у лучшего. — Я злобно посмотрела на него.
— Нет ничего более правдивого, чем то, что ты снишься мне каждую ночь, и каждый сон не похож на другой, но в каждом из них я тебя...
Я прервала его. — И это так и останется снами, как я тебе только что сказала! А теперь иди спать. — Упершись рукой ему в грудь, я оттолкнула его на пару метров назад и быстро вошла в комнату, почти полностью закрыв дверь.
Почти — потому что его нога вклинилась между дверью и косяком.
— Спокойной ночи! — еще раз подчеркнула я.
— Скажи мне, как она может быть спокойной, если мы не в одной постели? — Его драматичный тон дал мне понять, что он не серьезен, он просто продолжал свою игру со мной.
— Для тебя это было бы воплощением мечты, для меня — кошмара. Спокойной ночи! — С улыбкой на лице я снова попыталась закрыть дверь прямо перед его носом. И мне это удалось.
Я услышала, как он смеется по ту сторону. — Спокойной ночи, флечасо!
Когда я убедилась, что больше не встречу его в коридоре, я решила принять обжигающий душ, чтобы успокоить нервы, с горьким осознанием того, что завтра меня ждет еще один день, потерянный на поиски очередного божества или короля.
В течение этих двух недель мы ни на миг не останавливались; пребывание дома казалось роскошью, которую мы больше не могли себе позволить. Прогнав эти печальные мысли, я вымылась со всем спокойствием мира.
Вернувшись в комнату, я скинула белый халат и начала искать пижаму в шкафу, там, где всегда её оставляла. На самом деле это была комбинация из обычных спортивных штанов и выцветшей футболки, но на её месте я обнаружила кое-что другое.
— Что за чертовщина...
Я нахмурилась и схватила новую футболку, лежавшую поверх штанов, явно слишком большую для меня и никогда мною не виденную. Она, разумеется, была черной. Я перевернула её, чтобы посмотреть на спину, и невольная улыбка тронула мои губы, когда я увидела фразу, напечатанную на ткани.
69 ZOLOTAS
Он воссоздал подобие майки игрока в американский футбол. Для меня. С его фамилией.
Веселый смех сорвался с моих губ, я просто не смогла его сдержать, натягивая то, что только что стало моей новой пижамной футболкой. Я также максимально быстро надела штаны, услышав деликатный стук в дверь.
Я знала, что это Химена: только у неё было такое нежное касание, к тому же она была одной из немногих, кто вежливо стучал прежде чем войти. Мой демонский нюх уловил в ней сильный кислый запах — возможно, она нервничала или даже злилась. — Входи, дорогая.
Она вошла босиком, в безразмерной футболке вместо пижамы, и замерла, переминаясь с пятки на носок.
— Прости, что беспокою, но мне нужно с кем-то поговорить.
Я мягко улыбнулась и жестом головы указала на кровать, на которую мгновение спустя плюхнулась сама, не слишком заботясь о грации. — Иди сюда, милая, давай! Буду рада поболтать, раз уж мы окружены особями мужского пола, которые отличаются особой придурковатостью.
Она села рядом со мной, смеясь. — Мужчины как друзья — это прекрасно, но иногда только женщина может тебя понять.
— Да, это правда. Ну давай, выкладывай.
Ника, которая до этого момента спала так, будто ей не было дела до окружающего мира, привлеченная нашими голосами, посеменила к кровати. Она запрыгнула на неё и устроилась рядом с нами, заставив мое сердце сжаться от нежности.
Химена нежно погладила её по ушам. — Думаю, ты поняла, что речь пойдет о Руте.
Игнорируя её смущенную улыбку, я многозначительно подмигнула ей.
— Дело в том, что я его не понимаю! Иногда он желает меня так сильно, что я чувствую это кожей, чувствую его взгляд на себе даже издалека — он почти обжигает, а в другие моменты он ведет себя так, будто само мое существование его глубоко раздражает. Бывают дни, когда он делает всё возможное и невозможное, лишь бы не сталкиваться со мной в доме. А на днях он признался, что хочет защитить меня от самого себя, потому что всё, к чему он прикасается, разрушается, но я не понимаю…
Она перевела взгляд на меня; её большие ореховые глаза были полны печали. — Как он может любить и ненавидеть меня одновременно?
Эта тема задела меня за живое, но я запретила себе спрашивать, почему.
Я попыталась сформулировать самый простой и правильный ответ, который могла бы ей дать, не выдавая того, что мне доверил Рутенис. Я с трудом проглотила горький ком — не только потому, что понимала мотивы его странного поведения (эти качели от любви до ненависти по одной и той же причине), но и потому, что хорошо знала страх, терзавший сердце этого демона. Тот же страх терзал и мое. Потеря любимого человека — это безмерная боль, которую никто не хочет пережить снова.
— Настоящая любовь не может быть просто любовью, в ней обязательно должна быть щепотка ненависти. Идеальный человек нам не подходит: в нем не может и не должно нравиться абсолютно всё, мы не обязаны всегда соглашаться с его мыслями. Мы должны принимать его таким, какой он есть, а это значит принимать и то, что не всегда будет легко. Что иногда проще наорать друг на друга, чем броситься в объятия. И это нормально. Знаешь почему?
Увидев, что она качает головой, я сама ответила на свой вопрос.
— Потому что любви нужна капля ненависти. Потому что именно в тот момент, когда вы ругаетесь и твое терпение на пределе, ты можешь понять, как сильно любишь.
Она нахмурилась. — И как же? Я правда не понимаю.
— Ну, по тому, как быстро твоя любовь заставляет тебя снова захотеть сжать его в объятиях вместо того, чтобы влепить пощечину. А если хочется сделать и то, и другое сразу… значит, это настоящая любовь, — заключила я с улыбкой.
За моими словами последовала мирная тишина: Химена будто обдумывала сказанное, а я в это время видела в своем воображении одно конкретное лицо, которое мне хотелось и ударить, и поцеловать одновременно.
Я всё еще отказывалась давать имя этому чувству.
Я подняла глаза на потолок своей комнаты — такого анонимного и унылого цвета, что сразу стало ясно, почему мне здесь часто не спится. — Любовь так же сильна, как ненависть, а может, и сильнее. Потому что если ненависть тебя прячет, то любовь выставляет обнаженным.
— Не знаю, хочу ли я быть обнаженной, Арья, — боязливо прошептала она.
— Я тоже, Хим. Думаю, на самом деле никто этого не хочет, но нет такого человека, который мог бы просто решить не любить. Это случается спонтанно, и от этого нельзя уклониться. Это просто происходит, и ты не можешь это контролировать. Наверное, поэтому это так пугает.
Её веки опустились. — Думаю… думаю, я уже обнажилась перед Рутенисом, даже оставаясь в одежде.
— Увидеть худшую сторону человека — это, пожалуй, лучший способ полюбить его без границ. Если после этого ты не передумала, то уже ничто не заставит тебя передумать, поверь мне.
Я несдержанно рассмеялась, глядя на её лицо, на котором читался ужас от осознания собственной влюбленности. Она сделала вид, что ушла в себя, закрыв глаза и нахмурив лоб.
— Ладно, я это приняла. Теперь как мне убедить его быть со мной? — продолжила Химена.
— А не надо! Он сам должен осознать, что может потерять, если не будет с тобой, дорогая. В крайнем случае, ты можешь помочь ему это увидеть.
Она посмотрела на меня с внезапным интересом. — И как?
Злобная ухмылка изогнула мои губы. — Займись собой. Накрасься, если тебе от этого хорошо, сделай укладку, которая тебе нравится, надень шмотки, в которых чувствуешь себя красавицей, и просто живи. Смейся, развлекайся, пей, не думай о нем ни секунды. Когда он поймет, что ты ведешь ту же игру, что и он, ему это не понравится. И ты будешь продолжать, пока он не скажет: «Ну и каким же я был мудаком, что упустил её?» — я скверно сымитировала голос Рутениса.
Её глаза засияли как звезды. — Ты права!
— А теперь марш спать! Рут через несколько часов выкинет тебя из кровати. — Я рассмеялась над её испуганным видом.
— Ненавижу его! — Она быстро направилась к двери, обернувшись лишь для того, чтобы послать мне воздушный поцелуй на прощание.
Я усмехнулась. — Нет, это неправда!
Последним, что я увидела, были её глаза, метавшие в меня молнии.
В коридоре внезапно возник Эразм и занял место Химены, закрыв за собой дверь; мое сердце при этом сжалось на пару размеров. Я еще не была готова встретиться с ним после разговора с Медом.
Он улыбнулся мне. — Устроили пижамную вечеринку без меня?
— Нет. — Я заставила себя усмехнуться. — Ей просто нужен был психолог.
Он кивнул и снял кепку. У меня едва глаза не вылезли из орбит, когда я увидела его новую прическу, а он просто подмигнул. — Что скажешь о моей новой стрижке?
— Только… зачем ты это сделал? Ты же никогда их не трогал!
— Не знаю, почувствовал потребность в переменах. Знаешь это чувство, когда начинаешь ощущать себя совсем другим человеком, не тем, кем был всегда, но в то же время сам не знаешь, кто ты, и хочешь чего-то, что показало бы — ты изменился?
Я кивнула, делая вид, что всё в порядке, но внутри меня тревога становилась всё более удушающей, превращаясь в жуткое тиканье в ушах.
— Мне нужно было, чтобы даже мои глаза это видели, понимаешь?
Я невольно протянула руку, чтобы погладить его белые волосы — теперь совсем короткие по бокам и длинные только на макушке, — чувствуя их мягкость под пальцами.
Кажется, это был первый раз, когда я поблагодарила Бога за то, что он проклял меня невозможностью плакать. К сожалению, это был не последний раз.
— Тебе очень идет.
Он поцеловал меня в щеку. — Тебе бы тоже стоило свои подстричь.
— Зачем? — Я нахмурилась.
— А почему бы и нет? — Он опустил взгляд на Нику и нежно погладил её по мягкому животику.
— Битва нависла над нашими головами, и я думаю, пришло время делать то, в чем мы себе всегда отказывали, даже то, что нас смущает или пугает. Мы должны использовать возможность жить, пока она у нас есть, потому что мы не уверены, что потом у нас еще будет такая привилегия, — пробормотал он задумчиво.
Я с трудом продолжала дышать, тяжесть в груди удвоилась. — Эразм, ты боишься смерти?
Я подумала о том, сколько раз слышала это слово за последние дни, сколько раз мы обсуждали будущее, в котором не были уверены, будто болтали о леденцах или всякой чепухе. Смерть ни для кого не была сюрпризом, но уж точно не была тем, чего мы ждали.
— Я боюсь видеть смерть тех, кого люблю. — Он бросил на меня взгляд, в котором я отчетливо увидела его сердце. Оно было в клочьях, я видела это сквозь душу, просвечивающую в его голубых глазах, — душу, которая в итоге была зеркальным отражением моей.
Но как много страдания мы способны скрыть в себе, прежде чем взорваться?
Вероятно, я скоро это узнаю.
— Я так боюсь за других, что у меня нет ни капли страха за самого себя.
Я прикусила нижнюю губу почти до крови. — Было бы куда менее больно, если бы никто из нас не привязался друг к другу.
— Не думаю, amor meus. Страдание было неизбежно. Между нами двоими связь уже была неразрывной, так же как у Рута и Меда. Боль, которой мы могли бы избежать, была бы ничтожной.
— Ты прав. Возможно, нам было суждено страдать с самого начала. — Внезапно он приблизился ко мне, положив голову мне на живот и обхватив мои ноги мускулистыми руками. Он прижался ко мне так, будто я была его единственным спасательным кругом, пока он пытался не утонуть в тех же глубинах, в которых тонула я. Мое сердце надломилось, грозя окончательно рухнуть на пол и разбиться.
— Я не хочу тебя терять. Пожалуйста, обещай, что сделаешь всё возможное, чтобы выжить!
Влажная пелена в глазах мешала мне видеть. — Эразм…
— Обещай! — рявкнул он, пряча лицо у меня на животе.
Я откинула голову на изголовие кровати и закрыла глаза; я чувствовала, как они горят и опухают. С одной стороны, мне так хотелось выплеснуть свою боль в паре соленых капель, подобных тем, что стекали по его щекам и падали мне на штаны. С другой стороны, я хотела и дальше сохранять ту силу, которую остальные, казалось, начали терять.
— Обещаю, Эр. Я буду стараться изо всех сил.
Хотя рыдания сотрясали его тело и голос, к моему удивлению, он запел прекрасную песню, которую в тот момент я едва узнала.
Слабая улыбка осветила мое лицо, когда мелодия, казалось, полоснула меня по сердцу — сила, которой обладала лишь одна песня в мире. Единственная, которая давала мне понять, что можно чувствовать, совершая такое простое и обыденное действие, как плач, который нам, демонам, был строжайше запрещен.
Что значит — отпустить боль, утопить её в маленьких каплях соленой воды, которые затем ускользают прочь, прочь от глаз, вниз по щекам, чтобы впитаться в кожу, будто их никогда и не было.
Будто боль рождается и тут же внезапно исчезает.
Я прикусила губу, пытаясь унять дрожь. — Неважно, что случится с нами в этой битве, боль никогда не будет достаточно сильной, чтобы заставить нас сдаться. Если один из нас не справится… мы должны пообещать друг другу не отпускать, никогда не думать, что эта жизнь не стоит того, чтобы её прожить. Прежде всего потому, что другой продолжит смотреть на мир — моими ли глазами или твоими.
— Но этого не случится, потому что мы справимся. Ведь так? — спросил он с тоской.
Мой взгляд скользнул к портупее, к которой были пристегнуты мои кинжалы; она лежала там, на стуле у письменного стола, рядом с милыми моему сердцу мелочами, которые я привезла из дома, чтобы чувствовать себя уютно в незнакомом месте. Там была моя потрясающая коллекция снежных шаров, несколько книг, гора косметики и пара вещиц из фильмов и сериалов.
Я спросила себя, что станет с моими вещами, если умру именно я.
— Мы справимся, — прошептала я, пытаясь игнорировать гнетущую тяжесть на сердце.
Он лег на бок, обхватив мою талию бледной мускулистой рукой. Он прижал меня к себе так, словно это был один из последних разов, словно он знал обо всем, что нависло над нами и что очень скоро разрушит нашу жизнь. Возможно, я была не единственной, кто ощущал это паршивое предчувствие.
Я позволила ему это, позволила сжимать меня до хрипоты, просто потому что мне всё еще был нужен мой волк. Еще совсем немного.

Глава 20

Ароматный запах кофе ударил мне прямо в ноздри, когда Дэн передал мне чашку, которую приготовил для меня. Это стало нашей утренней рутиной: он готовил кофе, а я соображала что-нибудь перекусить — и плевать, что кулинар из меня так себе, — и всё это под веселую болтовню.
В тот день, к примеру, ему захотелось панкейков. И я решила ему угодить, но заниматься чем-то серьезным, когда он рядом — задача запредельной сложности. Это было легко заметить по муке, оставшейся на нашей одежде и лицах после битвы под лозунгом «кто больше испачкается, тот проиграл».
Мед и Рут тем временем наблюдали за этой сценой, посмеиваясь и делая ставки на то, кто из нас двоих проиграет. К несчастью, мы закончили вничью; мой соревновательный дух не был в восторге, но смех, наполнивший кухню в ранние утренние часы, стал лекарством для моей израненной души.
— Доброе утро, ребята. — Слабый, сонный голос Химены привлек мой взгляд; она опустилась на один из свободных стульев. Её глаза всё еще были красными и опухшими от сна.
Я сжала губы, чтобы не улыбнуться. — Вижу, ты отлично выспалась.
— Замечательно, лучший сон в моей жизни. — Она ответила едким, ироничным тоном, вонзая взгляд в Рута, который лишь переводил глаза с предмета на предмет, упорно избегая её.
Они оба были сущим бедствием, но вместе мне очень нравились. Я за них болела.
Мед подцепил вилкой самый шоколадный кусок своего панкейка — на вид кривоватого, но вполне аппетитного. Затем его брови сошлись на переносице. — Вы случайно не видели Эразма? Не видел его со вчерашнего вечера.
— Мы спали вместе, но когда я проснулась, его уже не было. — Я сделала вид, что мое сердце не сжалось в тиски, и откусила кусок панкейка, политого кленовым сиропом и украшенного ягодами.
Рут, поглаживавший голову Ники, лениво устроившейся у него на коленях, кивнул на вопрос друга. — Я встретил его в шесть утра здесь, на кухне, он был в шортах. Я посмотрел на него в недоумении, а он сказал, что пошел на пробежку.
Он откусил свой панкейк с соленой карамелью, и следующая фраза вышла неразборчивой из-за набитого кремом рта. — Этот волк всегда бегает столько часов подряд?
Мед бросил на меня обеспокоенный взгляд, который я предпочла не заметить. — В последнее время — всегда.
— Обычно он делает это, чтобы прогнать дурные мысли. Он много тренируется, когда... — я проглотила кусок, который внезапно стал горьким, и вытерла рот салфеткой, чтобы выиграть время и не дать голосу дрогнуть. — Когда ему грустно, — закончила я.
Данталиан положил руку мне на колено под столом, и слабая улыбка тронула его обветренные губы. Поразительно, с какой интенсивностью он умудрялся понимать меня, даже не глядя. Я убеждала себя — или, по крайней мере, пыталась убедить, — что всё дело в нашей связи, в мосте между нашими разумами и в фиолетовой нити, связывающей наши души, но в самом глухом углу моего сердца я знала правду.
Он повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. С ним всё будет в порядке. Всё будет хорошо.
Мне оставалось только кивнуть, надеясь, что всё и впрямь обойдется.
Я встала, чтобы составить тарелку и чашку в посудомойку, намереваясь уйти в комнату и надеть что-нибудь приличное.
Когда я услышала, как Рут взорвался хохотом, то обернулась в замешательстве. Его взгляд снова поднялся к моему лицу — казалось, он увидел что-то дико смешное у меня на спине.
— Классная футболка, — оскалился он.
Я закрыла глаза от смущения, не убирая, впрочем, забавленной улыбки с губ. Я напрочь забыла про неё и спустилась на кухню как ни в чем не бывало.
— Поблагодари своего друга-демона. — Я кивнула в сторону Данталиана, который вместо того, чтобы смутиться, как я, выглядел гордым за свой подарок.
Я быстро взлетела по лестнице, всё еще со спонтанной улыбкой на лице, понимая, что в последнее время радость и печаль внутри меня ведут рукопашный бой за первенство. Я смеялась чаще, чем когда-либо раньше, порой даже забывала о той сложной ситуации, в которой мы оказались, но знала, что заслуга в этом целиком принадлежит моим отношениям с Данталианом и остальными.
Мы стали настоящей семьей — за пределами миссии и обязательства быть вместе.
После разговора с Эразмом всё это пугало меня гораздо меньше. Я больше не боялась любить из страха, что кто-то обнаружит мои самые слабые места; я осознала, что стала уязвимой с того самого мгновения, как начала любить своих родителей, то есть с рождения, а позже — и брата, которого выбрало мое сердце.
В любом случае, они знали, как меня ударить. В любом случае, они знали, как причинить мне боль.
С этой обреченной мыслью я вошла в комнату.
Мне бы хотелось иметь возможность выбирать, кого любить — возможно, всё было бы проще, но, к сожалению, и менее искренне. Менее по-настоящему.
Я бросилась одеваться, не желая тратить время впустую на пустяки, учитывая, насколько оно было драгоценным в те дни. Это было всё, что у нас оставалось, и тот факт, что оно утекало неумолимо, что не существовало способа его остановить, приводил в ужас.
Я надела нечто совсем простое — платьице восхитительного темно-синего оттенка — и на ходу схватила оранжевый поводок Ники. Мое присутствие возвестил цокот каблуков по деревянным ступеням, и взгляд Рута остановился на мне.
— Держи. — Я передала ему поводок.
— Буду обращаться с ней как с родной дочерью, доверься мне. — Он погладил её мягкое место между ушами с одной из своих редких ласковых улыбок. Я знала, что он так и сделает.
— Не сомневаюсь, Рут. Иначе по возвращении я бы вырезала тебе селезенку!
Несмотря на мою иронию, в вопросах с Никой я доверяла ему безоговорочно. Я обнаружила, что Рутенис крайне уважительно относится к любой форме жизни — кроме растений, но только потому, что у него напрочь отсутствовал садоводческий талант.
Чем больше проходило времени, тем яснее я понимала, насколько он отличается от того образа, что я нарисовала себе в первые дни, и впервые мне было приятно ошибаться.
Я почти пожелала себе ошибаться чаще.
Данталиан спустился вскоре после меня, одетый в те же цвета, что и всегда. Однако на этот раз на нем был облегающий свитер с высоким горлом и элегантный пиджак, придававший ему более грозную ауру, чем обычно. Он подмигнул мне, когда поднял взгляд и обнаружил, что я уже вовсю пялюсь на него.
— Флечасо, если будешь так на меня смотреть, до дыр затрешь.
Я вскинула бровь. — Ну уж нет, такой дар божий грех затирать.
— Ладно! — Рут начал медленно пятиться в сторону гостиной, прикрывая уши Ники с вытаращенными глазами. — Пожалуй, нам пора. Она слишком мала, чтобы такое слушать, а я слишком стар, чтобы на такое смотреть. Бесстыдники!
Он зажестикулировал как ворчливый старик и вышел во внутренний двор под наш смех.
— Заметила, что тебе нравятся «винтажные» вещи. — Я с любопытством осмотрела его машину — Ламборгини семидесятых годов. Она отливала темным металликом, а сиденья были из оранжевой кожи.
— Я же говорил тебе, что в этом мире мне мало что нравится. — Он подмигнул мне и сел в машину, заводя её с таким ревом, который показался мне сексуальнее чего бы то ни было просто потому, что за рулем был он. Я чувствовала, что у меня проблемы, но решать их не собиралась.
Меня начали раздражать собственные мысли, поэтому я фыркнула и села рядом с ним. — Как думаешь, где может прятаться Адар?
Он гнал на запредельной скорости, прямо как я, направляясь к шоссе. Краем глаза он с любопытством взглянул на меня. — Он знает секреты любого демона, верно? Когда я думаю о нем, то представляю его книжным червем. А черви водятся в библиотеках — там, где можно найти информацию и спокойно поразмыслить.
— Это может сработать. — Я взяла телефон, чтобы найти самую известную библиотеку поблизости, которая закрывается до наступления вечера, поскольку Адар принадлежал к ночным демонам — тем, кто являет свою истинную натуру с заходом солнца.
Сложновато, должно быть, советовать книги в своем естественном обличье, с налитыми кровью глазами и парой отличных рогов на макушке. Я внутренне усмехнулась, представив эту картину.
— Нашла. — Я с энтузиазмом показала ему адрес.
Он выгнул бровь в мою сторону, а затем снова перевел взгляд на дорогу. — Никогда о ней не слышал.
— Она находится на самой знаменитой площади Тихуаны, как ты можешь её не знать?
Я увидела, как он слегка сморщил нос, будто признание давалось ему нелегко.
— Я приехал в этот город только потому, что мне позвонил друг и сказал, что отчаянно нуждается в моей помощи. Гуляя по самым известным улицам, я увидел тебя в том ресторане, и ты меня просто испепелила с первого взгляда — вот я и решил попытать счастья. С того мгновения события вышли из-под контроля. Демон мести вызвал нас и предложил защищать его дочь в обмен на интересную награду, забыв упомянуть такую пустяковую деталь, что она ко всему прочему еще и какая-то опасная ведьма из почти вымершего рода. Потом мы поженились и… отступать было уже слишком поздно. Вот почему теперь я здесь, с тобой, пытаюсь собрать как можно больше существ перед Армагеддоном. Странная штука — судьба, а? — В его голосе звучала ирония, граничащая с горечью.
— Мне жаль. — Я принялась обкусывать кожу у ногтей — привычка, которая выдавала моё смущение. — И что стало с твоим другом?
— Спустя пару дней я выяснил, что это вовсе не было совпадением, как я думал. Он был частью легиона демонов Азазеля.
Я нахмурилась. — И он не мог сказать тебе раньше? Не мог быть честным?
— Нет, Арья. Если ты узнаешь о чем-то до того, как оно случится, ты начнешь так много об этом думать, что в итоге просто не сделаешь. — Его тон был горьким.
— По-моему, между друзьями не должно быть секретов. — Я опустила взгляд на свои руки, и волна печали сжала мне сердце. — Дружба должна быть точной копией любви, но без тех страданий, которые любовь может принести.
— Я никогда не верил ни в любовь, ни в дружбу. Единственный, кому я доверяю, — это я сам.
— А я? — Он на мгновение отвлекся от дороги, чтобы посмотреть на меня. — Мне ты не доверяешь?
— К несчастью, тебе я доверяю больше, чем кому-либо когда-либо доверял, — ответил Дэн с загадочным выражением лица.
— Почему?
Он снова вернулся к дороге, но казался погруженным в свои мысли. — Потому что в тебе слишком много света, чтобы там нашлось место хотя бы для крупицы тьмы.
— Думаешь, именно это делает нас противоположностями, да? — Он кивнул, как будто это было очевидно, а я лишь покачала головой. — Кажется, я уже говорила тебе: в любой тьме есть свой маленький свет, и в любом свете есть своя маленькая тьма.
— Ты пытаешься преподать мне урок, спрятанный в зашифрованной фразе?
Я закатила глаза из-за его непроходимой тупости. — Именно, Данталиан. Не существует такого злодея, который не мог бы стать добрым, и не существует такого добряка, который не умел бы быть злом. Это всего лишь вопрос веских причин. Но верить, что так называемые «хорошие» не способны быть такими же жестокими, как «плохие», — это просто глупо.
— Есть одна радикальная разница между нами и вами. То, что ставит плохих парней на шаг впереди.
В отличие от меня — я старалась не впихивать нас в ту или иную категорию, чтобы избежать ссоры, — он сделал это без колебаний. И за это заслужил испепеляющий взгляд.
— И какая же? — Я скрестила руки на груди.
Очаровательная улыбка изогнула его губы. — Злодеев не интересует общее благо, спасение мира или что там еще, ради чего вы, герои, приносите себя в жертву. Большинство людей считает, что разница в том, что злодеи не влюбляются, но это не так. Мы любим сильнее, потому что ставим это чувство на первое место. Мы готовы сжечь целый город, сравнять с землей королевство, пытать кого-то голыми руками или убить невинного — лишь бы вернуть свою любовь. И никто бы никогда не ожидал от нас чего-то другого.
— Думаешь, мы, герои, не способны на то же самое? — Он одарил меня скептическим взглядом. — Мы тоже в состоянии вернуть свою любовь, но без ваших варварских замашек!
— Вот именно эти замашки и решают всё! Что бы ты предпочла: парня, который не поставит тебя на первое место и принесет в жертву ради высшего блага, или того, кто позволит злу воцариться в мире, лишь бы спасти твою шкуру?
— Я… — Я нахмурилась, не в силах ответить.
Он хмыкнул и воспользовался красным сигналом светофора, чтобы наклониться к моему уху, прошептав чувственным голосом: — Вот именно, флечасо… вы нас критикуете, осуждаете и даже ненавидите, но все вы жаждете той любви, которую способен дать только злодей.
Когда я повернула лицо к нему, наши губы почти соприкоснулись. — Так же, как всех вас восхищает стойкость, на которую способен только герой, — пробормотала я.
— Знаешь, я так и не понял, героиня ты или злодейка. Надо подумать. — Его взгляд упал на мои губы, и я машинально облизала нижнюю.
— Я могу быть и тем, и другим, Данталиан. — Я смотрела на его мягкие губы с пустотой в груди, понимая, что отчаянно хочу того, чем не смогу владеть вечно. — Тебе решать, какую из них ты заслуживаешь.
Я отстранилась, буквально вжавшись в дверцу, чтобы создать между нами как можно большую дистанцию. Молчание было наэлектризованным и тяжелым до самого приезда в библиотеку — как не самая желанная, но необходимая компания. Этот разговор выбил нас обоих из колеи.
Снаружи библиотека выглядела так, будто её потрепали столетия — прекрасная, но мрачная и пугающая. Цвета вылиняли до тускло-коричневого, стены в некоторых местах пошли трещинами, а вывеска совсем не манила: обветшалая, с намеренно перекошенными буквами. Название лишь добавляло жути всему остальному: «Devil’s Library». Очень оригинально.
Впрочем, несмотря на не самый обнадеживающий вид снаружи, внутри это был рай для любого читателя. Огромные, величественные стеллажи, забитые книгами всех мыслимых жанров, коричневые кожаные диванчики и царственный стиль, украшавший весь зал. Видимо, поговорка «не суди о книге по обложке» была чистой правдой.
Парень за стойкой, занятый чем-то в компьютере, выглядел как обычный скучный юнец, который торчит здесь лишь ради лишней копейки, но на самом деле он был одной из самых неприятных тварей во всем Аду.
Я подошла и вежливо кивнула ему. — Адар.
Он резко вскинул голову, переводя взгляд с меня на демона за моей спиной, и на его молодом лице отразилось нечитаемое выражение. А затем он улыбнулся — так, будто давно нас ждал и мы опаздывали по графику.
— Ребята, вы только посмотрите! Ждал вас с нетерпением!
— Да, судя по всему, ты не единственный. — Губы Дэна искривились в улыбке, полной напряженной иронии, совсем не той, к которой я привыкла. Очевидно, он не питал к этому типу особой симпатии. — Мы нынче нарасхват, — добавил он.
Адар подмигнул мне, и его взгляд скользнул по моему телу. — Ну, в этом я ничуть не сомневаюсь.
Взгляд Данталиана вспыхнул — он был готов устроить драку здесь и сейчас, но я оттолкнула его в сторону и заслонила собой, чтобы он не натворил дел. Проблем у нас и так хватало.
Я положила ладони на темное дерево стойки, за которой он прятался — и впрямь как книжный червь, — и подалась вперед, чтобы лучше его рассмотреть. — Скажешь еще хоть что-то в таком духе, и твой дружок там внизу отправится на корм этой собаке.
Указав на ширинку его брюк цвета хаки, я кивнула на девушку позади меня, занятую листанием книги; к её запястью был привязан поводок, а у ног лежал ротвейлер.
К несчастью, это не вызвало нужной реакции. Сначала он рассмеялся, а затем снова посмотрел на меня с похотью и выдал очередную херню.
— Пойдемте в место поуютнее.
Двусмысленность не ускользнула и от моего мужа — его глаза превратились в расплавленное золото, а кулаки сжались. Он обдумывал, не врезать ли ему, — я видела это по его сосредоточенному лицу, — но в итоге решил вести себя как джентльмен. — Еще один сексуальный намек в адрес моей жены, и потеря того, что у тебя болтается между ног, станет лучшим, что может с тобой случиться.
Между ними произошел обмен яростными взглядами.
Я сжала губы в линию, чтобы не рассмеяться над ними — сейчас было не время, и я ни за что не хотела подливать масла в огонь, поэтому молча последовала за Адаром в служебное помещение. Было не очень-то приятно повторять одну и ту же волынку в миллионный раз, я её уже почти наизусть выучила, но, к счастью, он остановил нас на полпути.
Судя по всему, слухи разлетелись повсюду. Все знали, что мы придем, и что это лишь вопрос времени, когда мы постучимся в их дверь.
Звук колокольчика из зала библиотеки — вероятно, кому-то у стойки понадобилась информация — отвлек нас как раз в тот момент, когда мы собирались прощаться.
Адар поднялся с кресла. — Прошу прощения, я мигом, а потом попрощаемся.
Мы отпустили его с удовольствием, он и впрямь был таким занозой, как о нем болтали. Вздох облегчения вырвался у меня из груди, стоило ему отойти достаточно далеко, чтобы переключить внимание на клиента, а не на то, что мы говорили.
— Полагаю, это хороший знак — мы до сих пор не получили ни одного «нет», — заметила я.
— У них не особо богатый выбор. Они знают, что победим мы. — Данталиан пожал плечами.
— Блаженны верующие, — печально пробормотала я.
Он ловко оттолкнулся на офисном стуле и подкатился к компьютеру на столе — туда, где только что сидел Адар. Нажал пару клавиш и принялся что-то искать, то и дело бросая осторожные взгляды на вход, чтобы не быть застуканным за своей суицидальной затеей. Со спины я видела, как он копается в файлах внутри корзины.
Я подошла тихими шагами, на всякий случай понизив голос. — Ты с ума сошел?!
— Тш-ш! — Он шикнул на меня, продолжая метаться взглядом между экраном и входом в служебку. — Может, тут есть что-то полезное. Он слишком уж рад быть на нашей стороне и пялится на тебя с такой улыбочкой, которая мне не нравится. Может, он предатель, откуда мы, блядь, знаем?
Я занервничала, услышав это слово снова — нам и одного шпиона рядом хватало. Впрочем, идея была не такой уж плохой. — Поторапливайся, — подстегнула я его.
Он продолжил рыться в файлах, но вскоре на его лице появилось разочарованное выражение.
— Совершенно пусто, — недовольно фыркнул он, но поиски не прекратил.
— А чего ты ждал? Даже если Адар и шпион, он не настолько туп, чтобы оставлять следы. Его хитрость не стоит недооценивать.
Внезапно мне в голову пришла идея. Если кому-то есть что скрывать, он спрячет это в файле с настолько банальным названием, что никто не додумается его проверить. Чтобы уж наверняка. Возможно…
— Дай дорогу, я сама. — Я грубо оттолкнула его в сторону и заняла его место.
Я начала искать в его галерее — надеялась хотя бы найти зацепки по его последним контактам, — и мой взгляд действительно зацепился за одно фото. Оно было сделано пару недель назад: Адар обнимал за плечо человека, которого я видела лишь однажды; оба были элегантно одеты и находились, судя по всему, в том же заведении, где мы встретили Асмодея.
Я думала, что с этим типом никто не водит дружбу, учитывая его характер.
Я откашлялась, чтобы привлечь внимание Данталиана. — Я не очень хорошо знаю твоего отца, но, кажется, это он.
— Они были друзьями, по крайней мере, какое-то время назад. — Он скрестил руки на груди.
— Почему они разругались?
— Думаю, не сошлись в целях. Я мало что знаю о его делах, он мне как человек вообще не нравится. — Его голос зазвучал жестко, словно он хотел поскорее свернуть этот разговор.
Я повернула голову, чтобы посмотреть на него. — Ты об Адаре или о своем отце?
Он ответил не сразу, продолжая задумчиво пялиться на фото. Затем прищурился и наконец произнес: — Обоих.
Я продолжила рыться в фотографиях, но быстро поняла, что это бесполезно. Там был только он сам и тысячи баб, с которыми он развлекался. В какой-то момент я почувствовала мурашки на затылке и поняла, что на мне застыл пронзительный взгляд Данталиана — он скользил по мне, словно одежда, ласкающая изгибы тела.
Испугавшись появления Адара, я резко обернулась — вдруг он заметил и теперь наблюдает, как я копаюсь в его компе, — но встретила лишь расплавленное золото его глаз. Таким он был еще красивее, потому что был настоящим и естественным, таким, каким родился.
— Что с тобой? — пробормотала я в замешательстве.
Он обнял меня сзади, положив руки по обе стороны от клавиатуры. Пальцем он коснулся одной клавиши, затем другой, и еще одной, складывая короткую фразу, которую так и не произнес вслух, но очень хотел мне сообщить: ТЫ МНЕ НРАВИШЬСЯ.
Ни слова, ни единого произнесенного слога, но просто коснувшись пальцем клавиш, он создал в моем животе ураган, носящий его имя. Я уже говорила, что я влипла?
Момент был испорчен медленными шагами Адара, который подходил всё ближе, так что мы резко отпрянули от компьютера и уселись как ни в чем не бывало в ту самую секунду, когда он распахнул дверь с бодрой улыбкой на губах.
Он вперился в меня своим жутким взглядом. — Если вы не против, у меня есть работа. Пожалуй, пора прощаться.
Он пожал мне руку с чуть большей силой, чем требовалось, сохраняя это свое выражение — не то похотливое, не то загадочное, — а затем грубо кивнул Данталиану, который застыл с прямой спиной и сжатыми кулаками.
Я направилась к выходу, держа в руках ключи от его машины — на них был симпатичный брелок — и специально звякнула ими, словно призывая его. Я вытащила их у него из кармана, пока он был занят компом Адара, чтобы он последовал за мной без лишних споров и не возникло риска, что он начистит тому рожу.
Он решительно пошел за мной, но в его глазах теперь горел куда более веселый огонек. — Ты жестока, Арья!
На этот раз мы пошли через черный ход, у главного входа было слишком многолюдно на мой вкус, и оказались в узком переулке с серыми стенами, такими же потрескавшимися, как в библиотеке, и местами настолько ветхими, что с них обвалилась штукатурка.
Легкое движение слева привлекло мое внимание как раз в тот момент, когда Данталиан наклонился поправить край брюк, которые обо что-то испачкал. Однако, обернувшись, я ровным счетом ничего не увидела.
Я нахмурилась и внимательно осмотрелась, что-то было не так, я чувствовала это по нехорошему предчувствию, осевшему внутри. Пока я снова не обернулась, взглянув на Данталиана, и мое сердце не пропустило удар.
Пожалуй, даже не один.
— Данталиан! — я попыталась предупредить его, но было уже поздно.
Демон-Равенер вскарабкался по треснувшим стенам; он не сводил глаз с затылка Данталиана и был готов к атаке. И действительно, через секунду он прыгнул на него и, тяжелый, как скала, отбросил его в конец переулка.
Я вслух выругалась, стараясь игнорировать вспышку боли в спине, чтобы не отвлекаться. Я не могла использовать свои силы, потому что мы были в слишком оживленном районе, это привлекло бы внимание, риск быть замеченной человеком был слишком высок.
Тогда я выхватила самый острый из взятых с собой кинжалов, инкрустированный особым камнем, невероятно ядовитым для адских созданий. Я бросилась на монстра с такой яростью в теле, что в глазах всё покраснело.
— Не очень-то вежливо нападать на моего мужа!
Привлеченный моим голосом, он повернулся ко мне с шипением, явно раздраженный присутствием третьего лишнего, и оказался настолько медлительным, что не успел среагировать вовремя. Я вогнала лезвие ему в район желудка, оставляя глубокую рану в несколько сантиметров, лишь бы выиграть драгоценное время и, главное, отвлечь его от Данталиана.
Монстр издал полный муки вопль и, придя в ярость, с такой силой ударил хвостом по мостовой, что меня отшвырнуло на противоположную стену, которая треснула еще сильнее. На этот раз боль ударила в основание затылка и разошлась по всему позвоночнику, перехватив дыхание своей интенсивностью.
Я впала в состояние замешательства, вызванное болью, с трудом удерживая глаза открытыми.
Равенеры были демонами с гроздью глаз в передней части черепа и на спине, плоской мордой и ужасающим видом из-за тяжелого шипастого хвоста. Вдобавок у них было множество конечностей и когтей, а также ряд чертовски острых клыков.
И это было еще не самое худшее.
— Арья! — проревел обеспокоенный Данталиан, застывший в нескольких метрах от меня.
Ощущать свою боль — жжение во всей спине — вперемешку с его (кости ныли так сильно, что хотелось плакать), было дезориентирующим опытом, который только усиливал мой туман в голове.
Я больше не понимала, где заканчивается моя боль и начинается его. Я чувствовала себя так, будто у меня появилось другое тело, идентичное моему, будто я раздвоилась.
Я услышала, как он выкрикнул что-то неразборчивое — мой мозг не успел зафиксировать его быстрые слова, — но паника в его голосе заставила меня обернуться. Желтые глаза с красными прожилками, которые я встретила взглядом, заставили меня в ужасе расширить свои. Монстр был так близко, что даже прыгнув в сторону и уклонившись от укуса, мне не удалось особо отдалиться. Я использовала стену, чтобы получить нужный толчок, и сделала кувырок назад, чтобы перескочить через него — единственный возможный способ, учитывая, в каком узком переулке мы оказались.
Оттуда был только один выход, и мы с Данталианом оказались друг против друга.
Когда мои ноги коснулись асфальта, я попыталась вырваться из его захвата, стараясь при этом не поскользнуться на слизи, которую монстр оставил на земле и которая продолжала течь из его омерзительной пасти. Он выделял зеленую жидкость — не только скользкую, но и крайне ядовитую.
Я ощупала себя в поисках кинжала, несколько раз обернувшись вокруг своей оси. Мой взгляд привлек блеск драгоценного камня на солнце — к несчастью, он оказался за спиной монстра.
Вероятно, я выронила его во время кувырка и не услышала звона лезвия об асфальт из-за шума, который издавала эта жуткая тварь.
Данталиан с трудом поднялся, я всё еще чувствовала его боль в костях. Понимая, в какой ужасной ситуации я оказалась, он использовал один из своих кинжалов, чтобы нанести себе длинную рану на груди под футболкой, привлекая тем самым внимание Равенера, жаждущего крови.
— Иди сюда… — он сморщил нос от усилия, которое давалось ему даже при простом слове. — …засранец.
— Нет! — запротестовала я, но монстр на меня даже не взглянул.
Он пронесся мимо меня, такой быстрый и тяжелый, что улица задрожала, словно от землетрясения, привлеченный запахом крови моего мужа. — Данталиан!
Я проскочила мимо монстра и бросилась к своему кинжалу, всё еще лежавшему на асфальте. Схватила его с замиранием сердца, разворачиваясь с намерением бежать к нему на помощь.
Затем я замерла, уставившись на самую страшную сцену, которую мне доводилось видеть до сих пор, и поняла: уже слишком поздно.
Данталиан лежал на земле. Клыки монстра вошли глубоко в его плоть, прямо там, где он ранил себя, чтобы приманить тварь; я чувствовала, как тот сосет его кровь, словно от этого зависела его жизнь. Слизь была на каждом сантиметре его тела, он был буквально погружен в неё.
Яд был повсюду. Повсюду.
Крик, вырвавшийся из его уст в тот миг, когда его захлестнула боль — и она же захлестнула меня, — расколол во мне всё. Не из-за страданий, которые я проживала вместе с ним, а из-за того, что от вида его в таком состоянии меня буквально выворачивало наизнанку.
— Данталиан, — прошептала я побежденно.
Воспользовавшись моментом, когда Равенер отвлекся, повернувшись ко мне спиной ради трапезы моим мужем, я с ослепляющей яростью вонзила кинжал в каждый из тех уродливых глаз, что были у него на спине.
— А ну пошел прочь от него!
Я успокоилась только тогда, когда он превратился в бесформенное зеленое месиво у моих ног, смешавшееся с остатками слизи. С тяжелым сердцем я посмотрела на лицо Данталиана.
Лоб Дэна был покрыт испариной, его естественный цвет лица сменился нездоровой бледностью, губы были сухими и потрескавшимися, а веки он приоткрывал с огромным трудом.
Я не могла его коснуться, не могла ему помочь. Я не знала, что делать.
Пока я в отчаянии пыталась связаться с Рутенисом, чтобы попросить помощи — ведь он был единственным, кто умел водить, кроме нас, — ледяная дрожь пробежала по моей спине.
Никто не знал, куда мы отправились в тот день.
Никто, кроме Эразма, который искал Данталиана, чтобы спросить, где мы, так как по возвращении с пробежки не нашел нас дома.

Глава 21

Лесбия вечно злословит, о мне говорит не умолчено. Пусть я подохну, когда Лесбия любит не меня. Признаки те же и у меня: я ее проклинаю ежечасно. И пусть я подохну, если не люблю ее. КАТУЛЛ
— Откройте эту гребаную дверь! — прогремел Рутенис с тревогой на лице.
Данталиан опирался одной рукой на его плечо, другой — на мое; его массивное тело безвольно повисло между нами, он едва удерживал глаза открытыми. Его кожа была влажной от пота и бледной, как у трупа.
Рутенису, который, к счастью, мгновенно откликнулся на мою просьбу о помощи, пришлось притащить пару ведер воды, чтобы смыть яд, в котором Данталиан был измазан с головы до пят, и надеть толстые перчатки, чтобы избежать любого опасного контакта.
Дверь распахнулась через мгновение — это был Мед, на лице которого читалась такая же тревога. Мы поспешно проскочили мимо него, чтобы уложить Данталиана на диван; Рут устроил его поудобнее, начал стаскивать с него одежду, оставив в одних боксерах, а затем повернулся к Химене.
— Неси полотенца и намочи их в самой ледяной воде, какую найдешь.
Ей не пришлось повторять дважды: она метнулась на верхний этаж, а он повернулся ко мне. Он в упор посмотрел на меня, будто приказывая сохранять спокойствие.
— Первым делом нужно сбить температуру, она слишком высокая.
я лихорадочно закивала, меняя черные перчатки на новую, целую пару. Мед, последовав моему примеру, собрал всё, что соприкасалось с зеленым веществом, стараясь держать это подальше от себя. — Пойду сожгу это.
Я снова кивнула, не в силах сделать что-то еще. Мой разум был затуманен паникой, губы не размыкались, чтобы вымолвить хоть слово, а мышцы казались ватными. Я теряла рассудок, и всё потому, что мне было страшно.
Рут, кажется, заметил мое состояние, подошел и ободряюще сжал мое плечо.
— Эй. — Он слегка присел, чтобы его синие глаза оказались на одном уровне с моими.
Единственное, о чем я могла думать, — как сильно мне хотелось встретиться взглядом с двумя другими, золотыми.
Он заговорил успокаивающим голосом: — Всё будет хорошо, ладно?
— Всё будет хорошо, — механически повторила я, сама в это не веря.
Он выхватил смартфон из заднего кармана и отошел на пару метров, но я даже не обратила на это внимания. Химена вернулась в гостиную и передала мне полотенца, смоченные ледяной водой. Я принялась прикладывать их к горячему, всё еще покрытому потом лбу Данталиана, а затем и ко всему его телу. Мне хотелось нежно погладить его, чтобы разгладить глубокие морщины на лбу, прорезавшиеся от боли, которую я тоже чувствовала.
Она была настолько интенсивной, что перехватывало дыхание, но адреналин действовал как анестезия.
Я держала холодную ткань на его коже в надежде, что это охладит его — температура была слишком высокой даже для нечеловеческого существа. Тихие стоны боли, срывавшиеся с его губ, сжимали мне сердце.
Я занялась остальным телом, прикладывая полотенца к самым важным точкам. — Принеси еще, Хим, пожалуйста, — пробормотала я.
Химена кивнула — кажется, у неё паники было больше, чем у меня, — и снова побежала в ванную. В этот самый момент Рут вернулся к нам, всё еще прижимая телефон к уху, его синие глаза были полны беспокойства.
— Ладно, мы так и сделаем. Ты только поторапливайся. — Он убрал смартфон в карман и подошел ко мне.
— Что происходит? — спросила я, уже на грани срыва.
— Всё нормально, сюда едет ведьма, она поможет. — Я скептически на него посмотрела, ничто не гарантировало мне, что ей можно доверять, поэтому он поспешил прояснить ситуацию.
Больше всего я боялась, что прошлое Данталиана, его образ жизни, может ему навредить. Кто станет спасать того, кто сам обрывает чужие жизни?
— Она моя подруга, ей можно верить. Она только велела не давать ему уснуть.
Мой взгляд упал на страдающее лицо мужа.
Он оказался в этом положении из-за меня, он приманил монстра, чтобы тот не тронул меня. И когда я сама шла по тонкой нити между жизнью и смертью, он заботился обо мне. Теперь я буду заботиться о нем.
Я опустилась на колени, придвигаясь к нему как можно ближе. — Данталиан.
Он ответил невнятным ворчанием, словно говоря: «я слышу тебя».
Я погладила его темные волосы, убирая со лба мокрую от пота челку, которая почти закрывала глаза. Его веки казались тяжелыми, он их почти полностью опустил.
— Данталиан, прошу! Ты должен прийти в себя.
Он медленно покачал головой из стороны в сторону, давая понять, что не может открыть глаза и хочет только покоя.
— Нет, Дэн, мне плевать, как тебе трудно. Ты должен оставаться в сознании.
Он отвернул голову, ускользая от моих ласк. Я приняла это как отказ.
— Данталиан. — Мой голос сорвался, я просто не могла смотреть на его мучения.
Рут тоже опустился рядом со мной, пытаясь поймать его взгляд. — Что ты за принц воинов такой, если сдаешься? Не валяй дурака!
Дверь распахнулась с грохотом, и я всем сердцем надеялась, что это ведьма пришла спасти этого демона, который не выходил у меня из головы. Я была глубоко разочарована, когда увидела короткие белые волосы, бледную грудь, руки в татуировках и синие шорты.
Слепая ярость вспыхнула во мне, поэтому я снова отвернулась к Данталиану, чтобы не сорваться. В этот момент только он имел значение.
Эразм подбежал к нам. — Что за херня происходит?!
— На них напал Равенер, укусил его и швырнул прямо в свою слизь. Когда я приехал, он был весь в яду. — Рут посмотрел на меня, удивленный тем, что ответила не я.
— И что теперь? — обеспокоенно спросил Эразм.
Мой голос прозвучал агрессивнее, чем хотелось бы: — А сам как думаешь?
Я чувствовала на себе взгляд Рута, но игнорировала его. — Сюда едет моя подруга…
— Она уже здесь, — перебил он. — Я чую её запах.
Впервые я посмотрела на него. — Как далеко она?
— Около четырех миль.
— Она не успеет, если не поспешит. — Паника вонзила ледяные когти в мою грудь, руки начали нервно дрожать. Когда мой взгляд невольно упал на Данталиана, который теперь лежал с закрытыми глазами, я с силой его встряхнула.
— Только попробуй! Не смей засыпать! — Я была на грани потери рассудка.
— Я заберу её, — объявил Эразм.
Рут посмотрел на него с сомнением. — И как ты это сделаешь?
— Я быстрый, и у меня габариты волка, я смогу донести её на спине. Я справлюсь, доверьтесь мне! — Я смотрела в его голубые глаза; в голове — сомнения, в сердце — надежда. Если я не позволю ему, Данталиан, скорее всего, не доживет до утра.
Эразм был тем чистым небом, что вело меня годами, но сейчас мне отчаянно нужно было, чтобы он стал проводником для другого. Чтобы он спас его так же, как спасал меня.
Я кивнула в знак согласия, и он улыбнулся мне.
Рут же обреченно вздохнул. — Поторапливайся, волк. У нас мало времени.
Эразм быстро скинул шорты, оставшись перед нами голым. Никто из нас не обратил на это внимания: я видела его таким много раз, а Рутенису было о чем беспокоиться и помимо этого. За несколько секунд он превратился в огромного волка с черной шерстью и глазами более яркими, чем в человеческом обличье.
Я смотрела на него сквозь влажную пелену. — Давай, Эразм. Беги, — решительно прошептала я.
Он мгновенно исполнил мой приказ: вылетел в окно и помчался так быстро, что земля задрожала под его весом. Я смотрела ему вслед, пока он не превратился в расплывчатое черное пятно в лесу, окружавшем дом, а затем и вовсе исчез среди высоких темных деревьев.
Я запретила себе тонуть в негативных мыслях, которые не помогли бы мне сохранять спокойствие, и снова опустилась на колени перед Данталианом. Я пропускала пальцы сквозь его темные волосы и промокала кожу холодными полотенцами. Поскольку он меня не слушал и всё порывался закрыть глаза, я начала прибегать к маленьким пыткам — раздражающим, но не болезненным, стараясь удержать его в сознании любой ценой.
Я щипала его кожу, тянула за пряди волос, шептала на ухо.
Он смотрел на меня с чистой ненавистью, растворенной в меду его глаз, потому что я лишала его сна, в котором он отчаянно нуждался, но мне было плевать.
Он мог смотреть на меня с ненавистью, мог оскорблять, мог делать что угодно, лишь бы показать, как сильно я его бешу — главное, чтобы он оставался в сознании и реагировал.
Он мог ненавидеть меня сколько угодно, лишь бы он всё еще был способен на это. Пусть даже всю жизнь.
Я пыталась говорить с ним, отвлекать своими рассказами, но не хотела, чтобы остальные слышали то, что я собиралась сказать, поэтому решила выставить всех и закрыться в нашем собственном пузыре.
Теперь были только он и я.
Я положила голову ему на грудь и посмотрела снизу вверх. Ты помнишь, как мы встретились в первый раз? Когда я сожгла твой тост в качестве косвенной угрозы, но ты застал меня врасплох и всё равно его съел?
Я хмыкнула, хотя внутри меня плескалось море печали, подступившее к самым глазам, где слезы сдерживала невидимая дамба.
А когда ты нашел сходство между Веномом и женщинами, и я посмотрела на тебя так злобно, что, если бы взгляды могли убивать, ты бы рассыпался пеплом?
Я сама не знала, что несу; всё, о чем сейчас заботилось мое сердце, — это дать ему то, за что можно зацепиться, дать слабый свет, который вывел бы его из тьмы. Воспоминания, например.
А когда Эразм купил тот вкуснейший торт, и я не хотела с тобой делиться, помнишь? Тебе, как всегда, удалось меня убедить, и ты даже кормил меня с ложечки, не рискуя при этом жизнью! Сейчас я думаю — кем была та Арья?
Мои мысли улетели к тому, что случилось позже: к поцелую, который изменил все мои убеждения и разрушил былую уверенность; к его мягким губам и сладкому вкусу, напоминающему мед. Ко всему тому, по чему я ужасно скучала и в чем не находила смелости признаться.
Я почувствовала, как задрожали губы, а глаза обожгло жаром.
— Держись, Данталиан. Не существует в мире другого такого демоняки, который готовил бы мне кофе по утрам так же вкусно, как ты, если ты уйдешь, — пробормотала я совершенно разбитая.
Я вздрогнула, когда чья-то рука легла мне на плечо.
Рут посмотрел на меня, пытаясь вдохнуть мужество, а затем перевел взгляд на него. — Кто, черт возьми, будет готовить мне такие идеально круглые панкейки, если ты нас бросишь? У Арьи они вечно выходят кривыми и подгорелыми!
У меня вырвался дрожащий смешок.
Данталиан медленно повернул голову в его сторону, и это принесло мне каплю облегчения. По крайней мере, он был достаточно в сознании, чтобы узнавать голоса и поворачиваться на звук. Мне показалось, я увидела тень улыбки на его губах, но она быстро погасла.
Он снова уставился на меня. Его взгляд был таким потухшим, лицо — таким измученным.
Темные брови были сдвинуты, рот сжат в жесткую линию без привычной издевательской усмешки, а глаза лишились всякого блеска. Кожа становилась всё бледнее и покрывалась испариной от лихорадки, тело сотрясала дрожь.
Мед бросился открывать дверь, когда услышал вой Эразма, пропуская волка и ведьму в дом. Последняя окинула нас взглядом, словно изучая до глубины души.
У неё были рыжие кудрявые волосы, невероятно красивое лицо и решительная походка, такая же жесткая, как её мышцы. Она не сводила глаз с Данталиана, и на миг я подумала, что она не станет помогать. Что она узнала его и решила отступить.
То, что я видела в её зеленых глазах, мне совсем не нравилось.
Рутенис посмотрел на неё с подозрением. — Что-то не так?
Химена, которая только и делала, что бегала наверх и обратно, меняя полотенца на ледяные, остановилась и сморщила нос, глядя на неё.
Ведьма словно очнулась от транса. — Ничего, всё очень серьезно. Я сделаю всё возможное.
Она быстро подошла к нему и приложила ладони к его лбу — вероятно, всё еще пылающему, — а затем поморщилась и закрыла глаза. Я невольно напряглась.
— Что вы собираетесь делать? — обеспокоенно спросила я.
Она проигнорировала меня. Начала шептать фразы на латыни — тихо, но так быстро, что я ничего не могла разобрать. Внезапно она вцепилась в мое запястье и открыла глаза.
— Ты — богиня.
— Да, наполовину. Наполовину демон, наполовину богиня.
— Тогда твоя помощь будет очень кстати. Твоя кровь чище моей, и это позволит быстрее нейтрализовать яд. Ему нужно немного твоей крови, чтобы прийти в себя.
Я кивнула, не раздумывая ни секунды. Я бы отдала что угодно, лишь бы спасти его.
— Хорошо. Я сделаю что угодно, что угодно, лишь бы он поправился.
Холодным кончиком пальца она провела вертикальную линию на моем запястье. — Режь здесь.
— Ладно, — отозвалась я, хотя и колебалась, не зная, чего ожидать.
Одним из кинжалов, что всё еще были на мне, я сделала надрез по намеченному пути. Прямо по самой толстой вене на запястье; темная кровь начала стекать по коже — невероятно жидкая и горячая, — попадая в стакан, который Рут подставил снизу, чтобы не упустить ни капли.
— Довольно, этого хватит. — Она потянулась за стаканом, но тут же встревожилась, увидев, что Данталиан закрыл глаза. — Он не должен спать! Разбудите его!
Я снова опустилась на колени, прижимая полотенце к запястью, и громко позвала его по имени, пока Рут с силой хлопал его по щекам, пока тот не открыл глаза.
В этот раз ему потребовалось больше времени: он терял силы, и это было отчетливо видно. Веки казались свинцовыми, неподъемными, но выбора у него не было. Его взгляд медленно переместился и замер на мне — тусклый и остекленевший.
Он смотрел на меня, но не видел — он, который, казалось, первым увидел меня настоящую.
Я жестко сжала губы и снова запустила руки в его волосы.
Мне не потребовалось много времени, чтобы решить, как удержать его в сознании: впервые открыв свое сердце.
Мне нужно признаться в этом хотя бы раз, а тебе нужно это услышать. Возможно, сейчас не лучший момент в мире, но это единственный способ не дать тебе уснуть. Я знаю, что ты меня слышишь, знаю, что понимаешь каждое мое слово.
Рутенис и Мед встали по бокам дивана, Химена — в ногах. Она придавила его ноги, Мед обездвижил руки, чтобы он не дергался, а Рут заставил его открыть рот, впившись пальцами в щеки. Данталиан начал неистово вырываться, когда ведьма стала медленно вливать мою темную кровь ему в рот.
У него не было другого выхода, кроме как глотать.
Я знала, что это будет больно: кровь богов действовала как огонь, выжигающий большую часть заразы в теле существа, и это было совсем не приятно. Ощущение настоящего пожара, пожирающего всё внутри.
Когда я услышала его крик боли и увидела, как он корчится в руках наших друзей, я не смогла остаться в стороне — я должна была его как-то отвлечь.
Словно почувствовав это, его страдальческий взгляд встретился с моим. Он молил о помощи, и я, ставшая перед ним безоружной, не медля бросилась на выручку.
Я никогда не говорила тебе, что для меня ты — ночь без звезд, с того самого момента, как ты начал открываться мне, а я начала тебя понимать. Я не могу сравнить то, что ты заставляешь меня чувствовать, ни с чем другим. В беззвездной ночи нет ничего, ни единого луча света, и разглядеть в ней что-то реальное практически невозможно.
Его лихорадочные движения, продиктованные болью, немного затихли, будто он не мог сосредоточиться ни на чем, кроме моих слов в своей голове. Его взгляд намертво прилип к моему, словно говоря: «я слушаю тебя, прошу, не останавливайся».
Мне хотелось бы уметь плакать, чтобы показать ему, как его страдания отзываются во мне болью.
Несмотря ни на что, в объятиях ночи ты чувствуешь себя в необъяснимой безопасности. Мне потребовалось много времени, чтобы найти этому объяснение, но когда я начала говорить с тобой, я поняла. Объяснение есть. Когда твой взгляд падает на беззвездную ночь, абсолютно темную и почти пустую, ты понимаешь: ты не можешь видеть других так же, как другие не могут видеть тебя. А если никто тебя не видит, никто тебя не судит. Ты чувствуешь себя в безопасности, потому что можешь сказать такой ночи всё что угодно — ведь что бы ты ни произнесла, это никогда не будет чернее, чем тьма, в которой она пребывает.
Он совсем перестал двигаться, словно обратился в статую. Это облегчило задачу ведьме: она перестала бороться с ним, влила последнюю дозу крови, которую он должен был выпить, а затем странно посмотрела на меня.
Взгляды всех присутствующих обратились ко мне, но единственным, который мне был важен, я уже была поглощена.
Ты заставляешь меня чувствовать себя именно так, Данталиан. В безопасности от мрака, который пытается меня задушить, потому что в этом мраке уже есть ты, готовый меня подхватить.
Он нашел в себе силы приподняться ко мне всем телом, прижимаясь своим взмокшим от пота и уже не таким горячим лбом к моему. Его сухие губы шевелились, он словно хотел что-то сказать, но поначалу не вырвалось ни звука.
А потом это случилось. Его голос прозвучал как гром среди ясного неба.
— Ар-ья. — Он прошептал это так, будто само имя причиняло ему боль.
Я улыбнулась. Он вернулся к нам.
— Я здесь, Данталиан! Мы все здесь, ради тебя. С тобой, — сказала я ему.
— С-со мн-ой? — прохрипел он в изумлении, снова бессильно откидываясь на диван.
Я успела заметить влажную пелену в его золотистых глазах в то короткое мгновение, что он мог держать их открытыми. Таким слабым я не видела Данталиана никогда, и нет, я говорю не только о физической слабости.
— Спа… сибо, — с трудом пробормотал он.
Ведьма осталась довольна этими словами и поднялась с улыбкой. Он же снова опустил веки и затих — теперь ему это было позволено.
— Ему нужно много отдыхать, имейте в виду. Часто обмывайте его холодной водой, не давайте никакой твердой пищи, и через несколько дней он поправится. Когда он сам откроет глаза, это будет значить, что он в норме.
Я позволила мужу окончательно закрыть глаза и погрузиться в заслуженный сон. Затем перевела взгляд на неё. — Спасибо, что спасла моего мужа, я тебе признательна. Я твой должник.
Она покачала головой и указала на Рута. — Моя помощь — это уже возвращенный долг. Друг за друга, верно?
Он хлопнул её по плечу — его лучший способ проявить симпатию. — Друг за друга. Надеюсь, мне больше никогда не придется тебя видеть.
— Мы в этом солидарны, — от души рассмеялась она и направилась к массивной входной двери.
Я повернулась к волку, который сидел на полу справа от Данталиана; его огромные глаза блестели, а морда была самой печальной, какую я только видела.
Я слишком устала, чтобы злиться. Я просто хотела позаботиться о Данталиане.
— Эразм, проводи её, пожалуйста.
Он вскочил на лапы и пригнулся, чтобы ведьма могла снова сесть ему на спину. Она помахала нам рукой, и они вдвоем скрылись в направлении леса.
Мед подошел ко мне. — Мы отнесем его в комнату, чтобы он отдохнул.
Я рассеянно кивнула, ощущая, как наваливается расплата за всё пережитое за этот короткий срок.
Краем глаза я видела, как двое демонов уносят Данталиана, а Химена идет следом, нагруженная полотенцами. Я в тот момент была бесполезна.
У меня просто сорвало крышу.
Я открыла шкафчик, чтобы глотнуть виски. Обычно его пил он, но мне отчаянно нужно было что-то крепкое — то, что могло бы по одному выжечь мысли, кружащие в голове.
Голос Лорхана зазвучал в ушах так отчетливо, будто он был здесь.
«Это ваш фатум, и от него не убежать».
Я швырнула стакан на паркет, разбивая его вдребезги; звук немного унял огонь, текущий по венам. Не удовлетворившись этим, я подобрала осколки и начала сжимать их в ладонях, пока они не превратились в невидимую пыль.
Я игнорировала боль, игнорировала кровь, стекающую по запястьям.
— Блядь! Почему всё становится только хуже?!
Это была ловушка куда серьезнее, чем я могла себе представить.
До меня внезапно дошло: всё было просчитано заранее, чтобы заставить нас привязаться друг к другу, чтобы гарантировать — мы будем сражаться до конца. Они знали, что мы придем к убеждению: нет ничего страшнее смерти одного из нас. Что мы будем биться за спасение других больше, чем за свое собственное.
Мы не просто привязались друг к другу — мы влюбились.
Я бы отдала что угодно, чтобы спасти Данталиана. Мед перевернул бы мир, чтобы Эразм был в безопасности. Рутенис убил бы любого, лишь бы защитить Химену.
— Нам конец, — прошептала я с осознанием, методично ударяясь головой о барную стойку.
Все мои догмы рухнули за считанные месяцы.
Совсем недавно я была обычной девчонкой-демоном, жила нормальной жизнью, с не самым заботливым, но классным отцом и чудесным братом. Я зашла в тот ресторан просто съесть свой любимый салат, пока Эразм охотился в лесу неподалеку, и переступила порог, уверенная, что, пообедав, поеду в аэропорт выполнять очередное задание — которое сама же и выбрала.
А вместо этого моя жизнь была вывернута наизнанку.
Я говорила, что никогда не выйду замуж. Я всегда говорила, что никогда не стану защищать никого, кроме Эразма. Я тысячу раз повторяла, что никогда не позволю любви сделать меня слабой. Я твердила, что никогда не проявлю сострадания, никогда и ни за что не стану спасать демона, который убивал, грабил и пытал, и никогда не оправдаю ложь.
Но главное — я всегда клялась себе никогда не попадаться в капкан любви. И всё равно угодила в него, сама того не заметив.
Я могла отрицать это перед ним и нашими друзьями, могла притворяться, что ненавижу его и не хочу его прикосновений, могла бежать от его поцелуев и эмоций, которые он во мне вызывал. Но я больше не могла лгать самой себе.
То, что я чувствовала к Данталиану Золотасу, нельзя было объяснить — это можно было только прожить. Даже если это меня ужасало.
Я надавила ладонями на глаза, пока не почувствовала резкую головную боль, словно наказывая себя за ситуацию, в которую влипла. Но мне пришлось их открыть, когда я услышала тихий скулеж, в котором не было ничего человеческого.
Ника была там, посреди россыпи стеклянных осколков на полу; она скулила, потому что пара из них впилась ей в лапу. С замиранием сердца я подхватила её на руки, чтобы подлечить, и уложила на колени.
— Нет, нет, нет! — всхлипнула я без слез, ногтями вытаскивая мелкие кусочки стекла из плоти. Затем я бросилась наверх за марлей, чтобы перебинтовать рану, которая могла воспалиться.
Почему у тебя всегда получается разрушать всё прекрасное, чем ты владеешь?
Я опустилась на холодный пол ванной, всё ещё прижимая её к себе. Кончиками пальцев я погладила её мягкую головку.
— Прости меня, Ника, я не хотела. Я не хотела причинить тебе боль, — пробормотала я совершенно разбитая.
Ком в горле мешал говорить; казалось, я проглотила что-то, утыканное острыми колючками.
Поверженная самой собой, я прислонилась затылком к стене, но Ника уткнулась мордочкой мне в ногу, и мне почти почудилось, будто она говорит: «я здесь, я здесь ради тебя». Я взяла её на руки и спрятала лицо в мягкой шерстке; плечи мои дрожали, а сердце было выжжено дотла. Её запах успокоил меня ровно настолько, чтобы я перестала беззвучно — и без слез — всхлипывать, пока она наслаждалась моей лаской и постепенно засыпала.
Она была ленивой, обожала поспать, и это вызвало у меня слабую улыбку, когда я укладывала её в лежанку, чтобы дать ей спокойно отдохнуть.
Сбегая от самой себя (если бы это было возможно) и быстро спускаясь по лестнице, я столкнулась с Медом.
Он согнулся и методично собирал веником все осколки стекла. — Мед, не стоило. Я бы сама всё убрала.
Он обернулся со своей привычной доброй улыбкой. — Всё в порядке, Арья. Ты не человек, это правда, но душа у тебя человеческая. Это более чем нормально — иногда уставать, понимаешь? Время от времени тебе стоит позволять себе отдых.
— Я не… — я неловко почесала затылок. — Я даже не знаю, как это делается.
Его улыбка стала ещё шире, а когда он посмотрел мне за спину, она, казалось, расцвела ещё больше. — Как насчет горячего шоколада на троих?
Обернувшись, я встретила глаза цвета неба — ясного, безоблачного неба, которые знала в совершенстве.
Я кивнула и прикрылась улыбкой как щитом; он ответил тем же как ни в чем не бывало — будто мы всё те же Арья и Эразм, что и всегда.
Он сел на стул рядом со мной и положил голову мне на плечо. Моя рука сама собой нашла место на его белых, теперь совсем коротких волосах, нежно поглаживая их вопреки всем приказам мозга.
Мое сердце не желало ничего знать, оно действовало по своей воле.
Пока Мед готовил шоколад на троих, напевая какую-то незнакомую мне песню и двигаясь в такт, Эразм встал и принялся придирчиво выбирать кружки. У него был бзик: он должен был подбирать кружку к напитку и к каждому из нас в любой момент времени.
Когда их глаза случайно встретились, я стала свидетелем одной из самых прекрасных сцен в моей жизни: они оба одновременно потянулись друг к другу, и их губы соприкоснулись в робком поцелуе, после чего они отстранились и ещё какое-то время продолжали смотреть друг на друга с улыбкой.
Сердце у меня упало, когда я подумала, каково это — проживать любовь вот так, почти без страха перед собственными чувствами… с Данталианом.
Затем я опустила взгляд на свои руки, стыдясь этих мыслей, потому что поняла: в них нет смысла.
Нет смысла начинать что-то, не имея уверенности в том, какой будет финал.
Особенно когда впереди — неминуемая битва, угрожающая жизни каждого из нас.

Глава 22

Лесбия вечно при мне говорит обо мне лишь дурное. Пусть я подохну, когда Лесбия любит не нас! Признаки те же и мне: я её проклинаю нещадно, Но — пусть подохну, когда я не люблю её сам. КАТУЛЛ
— Я же сказала тебе, что добавила только соль!
Рут с измученным видом повернулся ко мне, неистово жестикулируя в сторону приготовленного им супа.
— Тогда почему он, черт возьми, почти оранжевый?!
— Откуда мне знать? Попробуй! Не думаю, что суп способен тебя убить.
Я посмотрела на него с раздражением, ощутив внезапное желание обхватить его шею руками и придушить. Тем не менее, я зачерпнула ложку.
Когда пряный вкус ударил по моим вкусовым рецепторам, я снова повернулась к нему и отвесила звонкий подзатыльник.
— Идиот, ты перепутал соль с куркумой! Ты читать не умеешь?
— Я никогда в жизни не варил куриный бульон, ладно?! Могла бы и сама приготовить, если тебе так приспичило.
— Я готовлю его уже несколько дней, Рутенис! — вскипела я. — Прости, что я наивно сочла тебя способным сварить простейший суп, пока я схожу в душ!
Он недовольно упер руки в бока. — Ты меня с Медом не путай, часом? Я тебе ясно сказал, что не умею готовить. И вообще, в чем проблема?
Я прищурилась. — В том, что я не знаю, любит ли он куркуму! Может, его от неё вывернет, или у него на неё аллергия, откуда мне знать?
— Да он практически в коме, Арья! — возмутился он.
Я уже собиралась его ударить. Я была в шаге от того, чтобы заехать ему кулаком по лицу.
К несчастью, в этот самый момент в комнату вошел Мед с недоумевающим видом, отвлекая мое внимание. Он подошел к нам парой широких шагов и тоже упер руки в бока, нахмурив лоб.
— В чем дело?
— Твой друг не может отличить соль от куркумы!
— Твоя невестка возомнила, что я бабуля в фартуке и бигуди, которая умеет варить идеальный куриный бульон!
Мы оба обернулись друг к другу, готовые испепелить взглядами, пока Мед, смирившись, качал головой с тенью улыбки.
— Ну и дети. Кончайте: ваши крики мешают Спящему красавцу. — Кивком головы он указал на Данталиана, всё еще неподвижно лежавшего на кровати.
— Он сварил куриный бульон с «курицей по-куркумски», — продолжала я поносить Рута.
Тот повернул голову ко мне и сузил глаза так, что синева его радужки стала едва заметна. — Опять? — прорычал он.
Я улыбнулась, готовая оскорбить его в ответ, но мой голос перекрыл хриплый бас.
— А мне нравится куркума.
Я перевела взгляд на кровать, на массивное тело, распростертое на ней.
— Данталиан? — потрясенно прошептала я.
Я медленно подошла ближе, почти опасаясь, что это сон. Видеть его очнувшимся, слышать его голос — это была буря эмоций, резкая и неожиданная.
Привычная дерзкая ухмылка тронула его губы. — Скучала по мне, да?
Рут задорно хмыкнул и бросил на меня победный взгляд, от которого мне снова захотелось его стукнуть. — Вот, видела? Моя миссия здесь окончена!
Он исчез в коридоре вместе с Медом прежде, чем я успела в него чем-нибудь запустить.
Всё еще пребывая в шоке, я погладила Данталиана по волосам — как делала это маниакально все последние дни, о чем он, конечно, не догадывался. Я присела на край кровати, рядом с ним. — Как ты себя чувствуешь?
Он попытался приподняться, чтобы опереться спиной о изголовье. — Считай, нормально. Только жарковато как-то.
— Еще бы. — Я озабоченно нахмурилась. — У тебя до самого утра была жуткая лихорадка.
С моей помощью он проглотил полную ложку бульона. Кажется, вкус его удовлетворил, и он не стал жаловаться. К сожалению.
1:0 в пользу Рутениса.
— Давно я в таком состоянии? — спросил он.
— Около недели.
Он удивленно округлил глаза, смакуя еще одну ложку бульона. — Долго же я восстанавливался для демона.
— Ну, без моей крови ты бы провозился вдвое дольше. — Я смущенно откашлялась и заметила, как он замер с ложкой на полпути.
— Ты дала мне свою кровь? — Я кивнула, не зная, какой будет реакция. — Значит, теперь мы…
— Связаны крепче, чем раньше, — закончила я за него и собрала волосы в низкий хвост.
— Мост между нами восстановился. Теперь он прочный, без единой трещины. — Он не сводил с меня глаз.
На пару минут в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком ложки о края миски.
— Думаю, я должен тебя поблагодарить. Ты спасла меня.
— Не совсем. Просто ускорила исцеление.
Он положил свою большую, теплую и загорелую ладонь на мою — тонкую и чуть более бледную. Это прикосновение, с виду простое, но первое за все эти дни, прошило меня мурашками до самого копчика. Будет ли преувеличением сказать, что я немного по этому скучала?
— Спасибо, Арья. Я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделала. — Его хриплый голос звучал странно, почти растроганно. Он не выдержал визуального контакта и опустил глаза в тарелку.
Я какое-то время наслаждалась сладким послевкусием этих слов, но вскоре на моем лице снова воцарилась серьезность. Нам нужно было поговорить о том, что отравляло мои сны всё то время, пока он лежал на кровати с закрытыми глазами и сухими губами.
— Никогда больше так не делай, Данталиан. Никогда больше не приманивай монстра, чтобы он не тронул меня. Никогда не ставь себя в положение, где спасаешь меня ценой собственной жизни.
Он недовольно сморщил нос, но, по крайней мере, промолчал. По мере того как он ел, Дэн набирался сил и вскоре уже мог сам держать ложку. Пока я наблюдала за ним, пришло сообщение от Меда: принесли конверт на мое имя. Я почувствовала, как сердце ухнуло вниз, и понадеялась, что на моем лице не отразилась накрывшая меня тревога.
Мед сохранил мой номер только на случай чрезвычайных ситуаций.
Этот конверт явно показался ему подозрительным.
Я резко встала, засовывая телефон в передний карман джинсов.
— Пойду на кухню. Я не обедала, аппетита не было, но, знаешь, глядя, с каким удовольствием ты ешь, я тоже проголодалась, — попыталась я разрядить обстановку.
Он поднял глаза от миски и уставился на меня. — Хочешь немного? Если хочешь, давай пополам.
У меня сжалось сердце, и пришлось бороться с влажной пеленой, застилавшей глаза. Он предлагал мне свой обед после нескольких дней, когда сам почти ничего не ел. Он думал обо мне, хотя должен был в первую очередь думать о себе.
— Нет, Дэн, всё в порядке. Я скоро вернусь, если что-то понадобится — зови.
Он кивнул с почти разочарованным видом. Снова опустил взгляд в тарелку и продолжил есть в полном молчании. Я направилась к двери, стараясь игнорировать чувство вины за то, что оставляю его одного.
Его голос остановил меня у самого порога.
— Мне жаль, Арья.
Я повернула голову и неуверенно посмотрела на него через плечо. — За что?
Он всё еще не поднимал глаз. — За всё. Период сейчас выдался не из лучших.
— Прелесть любых периодов в том, что они не длятся вечно, верно? Пройдет.
Его виноватое выражение лица казалось мне всё более необъяснимым. А уж слышать от него извинения — это было то, чего я никак не ожидала. Тем более что он ни в чем не был виноват.
Ничего больше не добавив, я переступила порог и вышла, закрыв за собой дверь с легким стуком. Я замерла на мгновение, закрыла глаза и глубоко вдохнула.
Не знаю почему, но закрыть за собой эту дверь оказалось непривычно трудно. Что-то подсказывало мне: стоит её запереть — и всё уже не будет прежним.
Вероятно, это было предчувствие. Просто предчувствие.
На первом этаже, промчавшись так, будто от этого зависела моя жизнь, я нашла Меда; он стоял, прислонившись к кухонной раковине, уставившись в пол с задумчивым видом. На столе лежал красный конверт.
— Мед? — обеспокоенно позвала я.
Сморщив нос, он кивком головы указал на стол. — Это тебе.
Я посмотрела на знакомую черную печать с замиранием сердца; когда я в последний раз читала содержимое такого конверта, моя жизнь перевернулась. Казалось, это было целую вечность назад.
— Ради богов, только не снова. Что еще там такое? — Я взяла его осторожно, будто он мог взорваться у меня в руках, не зная, чего мне хочется больше: сжечь его или прочитать.
— Открой и прочти, но не здесь. Иди во двор, в самое укромное место. Я сделаю вид, что ничего не видел — хочу, чтобы ты относилась ко мне так же, как к остальным.
Мой мозг начал отключаться, отстраняясь от ситуации. — За Данталианом присмотришь?
Он достал из шкафчика бутылку виски. Я посмотрела на него в замешательстве, но он лишь пожал плечами.
— А что? Мы же о твоем муже говорим. По-моему, он заслужил глоточек.
Обычно я бы весело улыбнулась, но не в этот раз.
Каждый шаг по пути во двор давался мне вдвое тяжелее обычного; я остановилась, только когда дошла до самого скрытого угла. Сюда не выходило ни одно окно — я оказалась за сараем для инструментов, который теперь стал спортзалом, где мы иногда тренировались по утрам, но сейчас был уже поздний вечер.
— Прошу, пусть это будет что-то хорошее. У нас и так полно проблем, — прошептала я, закрыв глаза и пытаясь унять бешеное сердцебиение.
Я достала черную карточку, на которой ярко выделялись белые чернила. И на этот раз края букв были слегка размазаны, словно отправитель снова очень спешил доставить мне послание.
Конверт снаружи был оформлен с маниакальной тщательностью: темно-красный цвет не выдавал отправителя, восковая печать была простой, а кроме неё — только мое имя, выведенное его элегантным почерком, чтобы было ясно, кому письмо предназначалось. Единственный способ понять, от кого оно, — вытащить карточку с вытисненной печатью Астарота и его подписью в конце сообщения. Это было настолько же изысканно, насколько и жутко.
Всё буквально источало власть, которую принц Рот — хотя так его называли только друзья — внушал любому существу.
И я, конечно, не была исключением.
Я прочитала послание с комом в горле.
«Жду тебя в своем кабинете. Как можно скорее. То есть немедленно. Астарот».
— Твою мать! — негромко выругалась я.
Я провела рукой по лицу, не заботясь о том, что размажу макияж. Дурное предчувствие, которое в последнее время часто меня посещало, усилилось, вызвав невыносимую тошноту.
Я медленно вернулась на кухню, тело казалось тяжелее обычного. Я сжимала конверт в руках, сминая его, будто он был во всем виноват, и прислонилась к раковине, как до этого Мед, не имея ни малейшего понятия, что делать.
На самом деле я знала. Послание было ясным и четким.
Мне нужно было немедленно явиться в его кабинет.
Я использовала Игнис, чтобы сжечь письмо, слушая треск огня, пока оно не превратилось в крошечные обугленные кусочки бумаги, разлетевшиеся по комнате. Я на цыпочках вернулась в свою комнату, надеясь, что меня никто не увидит и не услышит, и впервые за все эти месяцы заперла дверь на ключ.
Мне показалось, я слышу, как трещит мое сердце.
Я выключила свет и закрыла окно, задернув штору, чтобы погрузить комнату в полную темноту, не считая теплого света одной-единственной свечи. Я вспомнила, что видела похожую на тумбочке в комнате Данталиана, но не была уверена наверняка и не понимала, почему мне в голову пришла эта пустяковая деталь.
Я опустилась на колени на пол, уставившись в шершавую стену перед собой, пока не почувствовала, что готова к тому, что должно произойти. Вероятно, я никогда не была бы к этому готова, поэтому просто решилась. Моя демонская сущность взяла верх, меняя цвет глаз с темно-зеленого на алый; я сосредоточила взгляд на фитиле свечи.
— Аве, Астарот, искатель мудрости и хранитель времени. Могущественный демон, смиренно взываю к тебе из глубин Ада в царство людей, дабы внял ты мольбе верной слуги твоей. Позволь мне предстать пред тобой в чертогах твоих.
Я повторила призыв трижды, прежде чем меня действительно услышали.
Низкое пламя свечи начало колебаться, гонимое несуществующим ветром.
Мрак вокруг стал плотнее, температура резко упала, и в какой-то момент слабый свет свечи погас, словно кто-то на него дунул.
Мне показалось, что я закрыла глаза, а когда открыла их снова и сфокусировалась на суровом лице Астарота, противное чувство жара прилипло к моей коже.
— Присаживайся, Арья.
Знаменитый Принц Тьмы во всей своей пугающей элегантности был одет в черный пиджак и рубашку того же цвета. Его руки, на одной из которых было единственное кольцо, лениво постукивали по темной деревянной поверхности; взгляд был нечитаемым, губы сжаты в жесткую линию.
Я села в привычное кожаное кресло. — Хороших новостей я не жду.
— Это ты должна мне их дать. Ты нашла шпиона? — Я открыла было рот, но он тут же остановил меня жестом руки. — Сначала расскажи мне шаг за шагом, кого ты подозревала.
Я сложила руки на коленях, и чувство стыда охватило меня. — Первым, кого я заподозрила, был Рутенис. Он всегда вел себя угрюмо и оборонительно, часто бывал здесь, в Аду, и никогда не объяснял причин. О его прошлом ничего не было известно — ни чем он занимался до этого задания, ни как сюда попал. Я долго держала его под прицелом, пока он не признался. Он рассказал мне о своем прошлом, о том, почему стал демоном и что заставило его быть таким. В тот миг я поняла, что это не может быть он.
Он лишь кивнул, подперев рукой подбородок и с любопытством глядя на меня. Кивком головы он побудил меня продолжать.
— Затем я заподозрила Меда. Он был самым добрым, тем, на кого никто бы не подумал. Я знаю, что он сопровождал Рута в Ад, а вскоре узнала о его отношениях с моим братом. Я подумала, что он пытается втереться ко всем в доверие. Вишенкой на торте стало то, что его знает Аид. Тогда я пошла и поговорила с ним, я больше не могла выносить эту ситуацию. Он признался, что работает на бога Подземного мира, что с самого начала знал всё об Армагеддоне и был прислан им контролировать процесс. Я поняла, что снова попала пальцем в небо.
Он прищурился, но промолчал.
— Теперь, кажется, я знаю, кто шпион.
— И кто же это, по-твоему, Арья?
— Эразм, — прошептала я так тихо, что сначала подумала — раз он молчит, то не услышал.
Боль, которую я чувствовала, была невыносимой и необъяснимой, но это было ничто по сравнению с тем, что вот-вот должно было ударить меня, как кулак в лицо. С этого дня я дам боли совсем другое определение.
— Что заставляет тебя так думать?
Он не подтвердил и не опроверг мою гипотезу, поэтому я нахмурилась.
— Он единственный, кто всегда знал всё; единственный, с кем я говорила обо всем на свете. Он знал о каждом моем подозрении, о каждом шаге и каждой мысли. Это позволяло ему всегда быть на шаг впереди нас. Он знал точное место, где мы находились в Эриче, и именно там нас нашли Ламии. Он знал день, когда мы должны были навестить Аида, и нас нашли трое Молохов. Однако подтверждение я получила лишь неделю назад.
Он заинтересованно вскинул бровь, побуждая меня продолжать рассказ.
— В тот день мы были в библиотеке Адара. Мы вышли через черный ход, чтобы не толкаться в толпе, и Равенер выскочил из ниоткуда, набросившись на Данталиана и чуть не убив его. Ему удалось его укусить, яд был повсюду, и мне пришлось просить помощи у Рута. Тем временем меня осенило. Эразм был единственным, кто знал, где мы. За несколько часов до этого он отправил сообщение Данталиану, чтобы спросить, куда мы направились, так как по возвращении не нашел нас дома.
Он наблюдал за мной с нечитаемым выражением лица. — Как сейчас мой племянник?
— Сейчас ему лучше. Ведьма, подруга Рута, дала ему немного моей крови, и он поправился быстрее, чем ожидалось.
— Ты дала ему свою кровь? — Он выглядел удивленным. — Почему, Арья?
Он казался искренне заинтригованным, но в его взгляде было и что-то еще, чего я не могла разобрать. Он напомнил мне Данталиана и тот проклятый взгляд, который мучил меня месяцами.
— Я бы никогда не позволила ему умереть.
— Почему? — В этот момент я поняла, что это не просто любопытство. В его жажде знаний было нечто большее, темное и неконтролируемое.
Я с трудом сглотнула. — Потому что мы муж и жена.
— Не лги мне, Арья. Клочок бумаги и мост, который вас связывает, не обязывают вас ни любить друг друга, ни спасать.
— Любовь — слишком громкое слово, Астарот. А мы по сравнению с ней слишком малы.
Его пронзительные глаза, прикованные ко мне, заставляли чувствовать себя неловко; казалось, он требует ответа куда более искреннего, чем тот, что я дала.
— Я бы не позволила ему умереть, ясно?! Я не знаю почему, но от одной этой мысли мне самой хотелось сдохнуть! — Я говорила сквозь зубы, взбешенная тем давлением, которое он на меня оказывал.
— Значит, по-твоему, предатель — Эразм?
— Не «по-моему». — Я опустила взгляд. — Я уверена, что это он.
Я увидела, как он встал и в несколько шагов достиг двери; я посмотрела на него в замешательстве. Он уже выставляет меня вон? Вот так, без лишних объяснений?
Он положил руку на ручку и обернулся ко мне. — Я не могу тебе ничего сказать, не могу ни подтвердить, ни опровергнуть твою догадку.
— Тогда зачем ты меня звал?
Темная улыбка изогнула его губы, снова напомнив мне его племянника.
— Я не могу, а он — может, — сказал он, распахивая дверь.
В поле моего зрения появилась высокая фигура с до боли знакомым лицом. Его забавленная ухмылка заставила мои внутренности сжаться — я не впервые видела его таким. — Кого я вижу!
— Адар, — пробормотала я сквозь зубы.
Его улыбка стала еще шире. — Арья.
Астарот вышел из кабинета, закрыв за собой дверь и не сказав больше ни слова, оставив меня наедине с последним человеком на земле, которого я хотела бы видеть в этот тяжелый момент.
Раз он здесь — значит, что-то не так. На кону нечто куда более масштабное, если Астарот решил обойти правила, лишь бы предупредить меня.
Адар занял место Принца Тьмы за столом, положил мощные руки на дерево и уставился на меня так, будто у нас в запасе была целая вечность.
Это правда, что здесь время течет иначе, чем в мире людей, но я была готова умереть от тревоги, а терпение никогда не было моей сильной стороной.
— Мы так и будем сидеть и пялиться друг на друга?! — раздраженно рыкнула я.
В его глазах вспыхнуло веселье. — Прежде чем начать, я хотел бы знать, кого ты подозревала до этого момента.
— И ты туда же. — Я выглядела в крайней степени измотанной. — Мне тебе еще и мотивы расписывать, часом?
Он покачал головой. — Хватит и имен, дорогуша.
— Рутенис.
— Те, кого мы зовем злодеями, обычно никогда не бывают злодеями настоящими… Меня удивляет, что ты вообще могла заподозрить его первым.
— Мед.
— Да брось, он слишком добрый!
Теперь я в полной мере ощутила, каким невыносимым он может быть, и с удовольствием обошлась бы без этого опыта.
Я пригрозила ему взглядом, требуя не добавлять больше ничего. — Эразм.
Он едва не подавился слюной. Округлил глаза. — Твой брат?
— Перестань играть с моими чувствами, Адар, я не из хрусталя сделана, но и не из железа. Я уверена, что шпион — он, и поверь, мое сердце до сих пор обливается кровью от этой уверенности. Я не могу в это поверить и, возможно, никогда не смогу, но… даже для тебя это подло — играть на моих эмоциях.
Он посмотрел на меня так, будто сочувствовал.
Будто я была проклятой пташкой, которой открыли клетку, и она почувствовала себя свободной лишь потому, что еще не знала: весь мир — это клетка, к которой нет ключа, а свобода — это ложь.
— Арья, — мое имя на его губах звучало как-то совсем неправильно.
Внезапно я почувствовала приступ ностальгии, пустоту в груди настолько сильную, что перехватило дыхание, и непреодолимое желание выбраться отсюда и вернуться домой. Тоска по Дэну всколыхнула меня почти до дрожи, но я не могла понять, почему чувствую себя именно так.
Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться. — Говори.
Перемена воздуха вокруг заставила меня их открыть. Не вставая со стула, он подался вперед всем телом, пока я не увидела четко его глаза — красные, как кровь, что текла из моего сердца без видимой причины.
Казалось, кто-то пронзил меня прямо там.
Мое сердце уже изнывало от боли, которая еще не наступила.
— Ты понятия не имеешь, кто на самом деле предатель.

Глава 23

Я причиню тебе боль, и ты причинишь её мне. Мы непременно сделаем это, ведь такова человеческая доля, и от неё не спастись.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, хотя была уверена, что подо мной есть пол, а подо мной — кресло, поддерживающее меня в этот момент слабости.
— Если это не Эразм… — я даже не смогла закончить фразу.
Он продолжил за меня: — Если предатель не он, то кто остается?
— Просто скажи мне, не ходи вокруг да около!
— Рассуждай, Арья! Неужели ты думаешь, это случайность, что демон мести выбрал именно тебя и так зациклился на твоей кандидатуре? У тебя внутри сила, которая напугает любого; ты знаменита в обоих мирах, и иметь тебя в команде — мечта каждого, это ясно. Никто не хотел бы видеть тебя своим врагом. Но для той роли, что тебе отвели изначально, подошел бы кто угодно, не находишь? Единственная причина, по которой Азазель настоял на твоем участии, — вовсе не твоя опасность. Он мог бы выбрать тысячу других, столь же достойных кандидатов. Он выбрал тебя, потому что был марионеткой Баала, потому что его сын предложил тебя в качестве напарницы для этого задания.
Мой мозг с трудом переваривал то, что он говорил.
— Я расскажу тебе, как всё было на самом деле: Азазель первым выбрал Данталиана, и когда он связался с ним, Баалу это показалось шансом всей жизни — идеальным способом наконец-то украсть такие мощные силы, как твои. Данталиан предложил тебя в качестве напарницы, убедив его, что без тебя не справится, и тот заглотил наживку. Но он был хитер и убедил его связаться с вами обоими одновременно, чтобы ты ничего не заподозрила.
В голове вспыхнул момент, когда я увидела его сидящим напротив в том ресторане в день нашего знакомства, и сердце надломилось от мысли, что всё это было просчитано, что всё было ложью.
Что все эти месяцы были ложью.
Мне не хватало воздуха.
Он достал из ящика стола папку и положил её перед моими глазами, открыв на первой странице. Я увидела лицо, которое знала в совершенстве: пару голубых глаз, преследовавших меня в снах месяцами, и иссиня-черные волосы, которые я не раз гладила в последние дни.
— Сын Баала и Астарты, племянник Астарота, жестокий принц-воин. Его называют по-разному, но, возможно, нам стоит называть его тем именем, что сопровождало тебя всё это время: твой муж.
Мой мозг отключился, а сердце не упало — оно просто перестало существовать. На его месте образовалась пустота, которую уже ничем не заполнить.
— Это неправда. Этого не может быть.
— Я так и думал, знал, что ты не поверишь сразу. Поэтому Рот приказал демонам своего легиона следить за ним и принести доказательства. — Он передал мне папку, позволяя пролистать её самой.
Я взяла её дрожащими руками, касаясь кончиками пальцев шершавой желтой бумаги. Мне потребовалось время, чтобы решиться. Я посмотрела на папку и сглотнула, зная, что, как только прочту содержимое, весь прогресс в отношениях с мужем будет потерян, полностью уничтожен. Я перевернула первую страницу и погрузилась в ту часть задания, которую никогда не замечала.
Там было больше сотни фотографий, главными героями которых были он и его отец. Он, которому я отдала свою кровь. Он, которому я собиралась отдать свое сердце. Может ли мышца действительно разлететься вдребезги, если она сделана не из стекла, а из плоти? Судя по всему, да.
— Я не могу в это поверить. — В ушах зазвучал невыносимый гул.
На снимках он был запечатлен в разных скрытых местах во время оживленных бесед с отцом. В Тихуане, в Малайзии, на Сицилии, в Очате. Это всегда был он. Всё это время, все эти месяцы, пока я подозревала каждого вокруг и даже собственного брата, — это всегда был он.
Мои легкие расширились в поисках кислорода — не по нужде, а потому что казались единственными органами, которые еще работали. Это был непроизвольный рефлекс, словно они хотели убедиться, что сердце всё еще на месте. Оно определенно было там, но уже стало совсем другим.
— Всё это — дело рук его отца. Он рассказал ему о тебе, он рассказал о твоих силах, и он же приказал ему убедить Азазеля выбрать тебя. Данталиан был сообщником, но он не настоящий враг, и ты должна об этом помнить. Враг — это Баал.
С комом в горле я опустила взгляд на первое попавшееся фото: Данталиан стоял перед отцом, оба были заняты разговором на повышенных тонах — по крайней мере, так казалось. Он говорил, что тот не нравится ему как человек, что он мало знает о его делах. Он лгал. Он лгал мне. Все его поступки, вечное чувство вины во взгляде, его флирт, его чувственные слова и те мелочи, что он делал все эти месяцы, — теперь всё обрело иной смысл. Для него это была лишь ролевая игра, театральная постановка, где он примерил на себя роль мужа, пытающегося наладить отношения с женой. Но реальность была иной: в его игре я была лишь пешкой.
— Хватит иносказаний, Адар. Просто скажи, как всё было на самом деле, — пробормотала я, не в силах поднять голос выше шепота.
— Думаю, принц-воин родился в нем тогда, когда его прокляла одна из первородных ведьм — их называют Старейшими, их почти не осталось в живых. Данталиан убил её дочь, её единственную дочь. Это была сделка между ним и человеком, жаждавшим любовной мести, ценой за которую была сила, что ведьма носила в себе. По крайней мере, так болтают, но я верю, что это правда. Мы все знаем, что он никогда не гнушался убивать невинных ради великой власти. Хочешь знать, как он её убил?
Я слабо покачала головой, тяжесть на плечах заставила меня ссутулиться. Я не хотела этого знать, не хотела открывать ужасные вещи, совершенные человеком, из-за которого потеряла голову, но Адар не внял моей безмолвной мольбе. Вероятно, он даже не заметил её. Эта ситуация впрыскивала ему адреналин.
— Вероятно, так же, как он хочет убить тебя с того самого момента, как ваши глаза встретились. Он подбирался к ведьме всё ближе, молча ждал, пока она влюбится, а затем, когда она полностью ему доверилась, когда поверила, что он никогда не причинит ей вреда, он зверски её убил. Единственной её виной было то, что она любила его так сильно, что хотела показать свои чувства самым нежным образом. Она ослабила ментальную защиту, и в этот краткий миг Данталиан укусил её. Он обескровил её, используя Вумен, ослабив настолько, чтобы присвоить её силу себе.
— Нет, я отказываюсь в это верить. Данталиан не…
Его яростный голос перекрыл мой, обрывая фразу на полуслове.
— Не смей говорить «Данталиан не такой», потому что ты его совсем не знаешь! Он даже не использовал слюну, чтобы унять боль; девушка мучилась в агонии перед смертью и чувствовала, как её сила утекает сквозь пальцы, словно мыло, чувствовала, как её плоть разрывает человек, в которого она влюбилась! Ты понятия не имеешь, на что способен мужчина, за которого ты согласилась выйти. — Его красные глаза сверкнули гневом.
Я задыхалась от боли.
— Ты думала, Вепо и впрямь принадлежит ему? — Он издевался надо мной, насмехаясь над моей глупостью. — Он украл её, как украдет, уничтожит и сломает всё во имя власти. Его проклятие заставляет его отказываться от единственного, чего он когда-то желал: от своей родственной души, своего фатума. Он был влюблен в саму идею иметь человека, которого можно любить и который любил бы его; мечтал о семье, о том, чтобы заполнить свое вечное одиночество правильным человеком. Прежний Данталиан был совсем другим, ты бы его и не узнала, встреть его сейчас.
Я опустила взгляд на стол, не в силах произнести ни слова.
— Его жизнь закончилась в тот день, Арья. Слухи в Аду разлетелись быстро, и вскоре он получил прозвище, под которым мы знаем его теперь: Данталиан, жестокий принц-воин.
— Я была такой дурой, — пробормотала я.
Я никогда не позволяла себе привыкать к кому-то, и уж тем более — что-то к кому-то чувствовать. Я всегда считала любовь слишком большим риском ради чего-то столь эфемерного, ошибочно полагая, что любить — это выбор. Нет, это был не выбор. И я усвоила этот урок на собственной шкуре, влюбившись в самого худшего человека. Из-за него, из-за безграничного доверия, которое я к нему питала, я сомневалась даже в том, кого всю жизнь считала братом. Я сомневалась в ком угодно, кроме единственного человека, который действительно этого заслуживал. От стыда мои щеки вспыхнули.
Адар подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Старейшая обрекла его на жизнь без любви. Если его губы коснутся губ его истинной любви, той единственной, что предначертана ему судьбой, — его сила обернется против него и заставит задыхаться. Это станет для него ядом, смерть будет медленной и мучительной, как та, что приняла её дочь. Понимаешь, к чему я клоню, верно?
Его тонкая ирония только сильнее бесила меня, но у меня не было сил ответить в тон. Сейчас было не время для издевок. Поэтому, вопреки себе, я промолчала. Я ссутулилась — ведь это был единственный способ не сломаться надвое.
— Не ищи виноватых в этой истории, в ней в какой-то мере виноват каждый из нас. Азазель лгал тебе, потому что не признался, что связался с Данталианом еще до того дня, но он не знает о его двойной игре. Он забыл включить свою хваленую хитрость и не внес в контракт, связывающий вас с его дочерью, важнейший пункт — тот, что запрещал бы вам заключать другие сделки на протяжении всего задания. Но он этого не сделал, и это позволило Меду сначала подчиниться приказам Аида, так же как Данталиану — приказам Баала.
Все мои убеждения рассыпались прахом, и каждый кусочек пазла встал на свое место. — Это его отец. Это он хочет заполучить Химену, — прошептала я в шоке.
— Думаю, я разгадал план, который эти двое задумали. Баал позволит ему забрать твои силы себе, что приведет к твоей смерти, а Данталиан передаст ему гибридку, как они и договорились. Когда вы обе будете мертвы, будет легко сломить ваших отцов, раздавленных горем потери. Вполне вероятно, что его главная цель — захватить власть в Аду вместе с Сатаной, встав в один ряд с Астаротом и Люцифером, против которых он бы никогда не пошел. Единственное, чего он жаждет, — это власть, и он сделает всё, чтобы свергнуть ваших отцов с тронов, на которых они восседают с незапамятных времен.
— А на чьей стороне во всем этом Астарот?
Он заинтересованно вскинул бровь. — Зачем бы я говорил тебе всё это, зачем бы предупреждал о реальности, которая тебя окружает, если бы Рот не был на вашей стороне? Будущее, которого хочет Баал, — это не то, чего желают многие из нас, веришь ты в это или нет. Триада — его семья, твой отец для него как брат, и хотя он видел тебя всего несколько раз в жизни, его заботит твоя безопасность так же сильно, как и безопасность твоего мужа.
Я посмотрела на него со скепсисом. Это казалось невозможным. Он вскинул ладони с усмешкой на губах. — Его слова, дорогуша.
Я улыбнулась настолько искренне, насколько смогла, но это больше походило на гримасу. — Как мило.
— Есть еще один вопрос, который тебе стоило бы мне задать.
Ногти впились в ладони, оставляя маленькие шрамы в форме полумесяцев — с такой силой я сжала кулаки. — Не представляю, какой.
— Почему Данталиан так тянет время, прежде чем сдать тебя? У него было полно возможностей сделать это, и всё же ты до сих пор здесь. Как думаешь, по какой причине? — Его улыбка была настолько раздражающей, что бесила меня даже сквозь пелену страданий.
— Я не знаю, Адар, — призналась я с легким раздражением.
— Потому что он тебя любит!
Я прищурилась. — Странный способ любить.
— Судя по всему, условия сделки изменились: он должен выдать тебя отцу во время битвы, но что-то мне подсказывает, что он не сделает этого и тогда. Не думаю, что Данталиан всё еще представляет для нас угрозу; полагаю, ты его испепелила. Но будь предельно осторожна с Баалом и его демонами, когда придет время, потому что они будут жестоки.
Я резко сжала челюсти. — Я не останусь в долгу.
— Я понимаю твой гнев, Арья, но ты сейчас меня совсем не слышишь. Кажется, ты не поняла, как обстоят дела. Любовь между тобой и Дэном — это судьба, от которой нельзя уклониться. Ваш путь предначертан историей вселенной, вы двое — фатум. Ты меня слышишь или нет?
Он уставился на меня, но я продолжала смотреть ему за спину отрешенным взглядом. Судьба не могла быть настолько жестокой, не могла связать меня навеки с человеком, который меня предал, — ведь это делало мои чувства куда глубже, чем я полагала. Если Данталиан действительно был моим фатумом, это значило, что я больше никогда не полюблю никого другого. Не с такой силой, не с такой связью. Эта мысль приводила меня в ужас, перехватывала дыхание и заставляла дрожать.
— Арья, Данталиан — твой фатум! — повысил он голос, пытаясь добиться от меня хоть какой-то реакции.
От этой возможности мой мир перевернулся; мне показалось, что он окрасился в тысячи разных цветов, а затем снова стал черно-белым. Сама того не зная, я вышла замуж за свой фатум. Но тот самый человек, с которым мне суждено было закончить свои дни, оказался тем же, кто меня предал.
Наконец я подняла на него взгляд. — Не представляю, откуда тебе это знать. Единственная, кому это ведомо, — Ананке, богиня судьбы, — пробормотала я вопреки всему, потому что принимать пугающие вещи никогда не было моей сильной стороной. Мое сердце отказывалось перестать что-либо к нему чувствовать, потому что так было предначертано, — ровно так же, как мой мозг отказывался продолжать это чувствовать.
— Ты и есть его проклятие, Арья. Ты — та девушка из пророчества, которое Старейшая провозгласила больше века назад. Она знала, что однажды ты появишься в его жизни, и Данталиан так долго бежал от тебя, что в итоге вы оказались друг перед другом по воле случая — точная встреча двух жизней в случайный момент. Любая из тысячи мелочей, приведших вас туда в тот день, могла быть иной; комбинаций того дня существует больше, чем можно сосчитать. Но судьба есть судьба, дорогуша. Нельзя убежать от того, что тебе предначертано.
Я широко раскрыла глаза. — Значит, он не знал, что я — это я.
— Нет, не знал. Представляю, каким ударом было осознать, что он согласился на задание, которое приведет к смерти девушки, в которую, как он знал, влюбится до безумия.
Он вытащил ветхий пергамент; бумага была пожелтевшей и помятой, словно её перечитывали слишком часто. Почерк был элегантным, но чернила — старыми; видеть его в руках Адара было странно, будто это не имело никакого значения — держать вещь, которая полностью разрушила жизнь человека. Я задалась вопросом, как он его раздобыл, но ответом, скорее всего, было то, что Астарот слишком могущественен, чтобы услышать «нет» даже от Старейшей.
— Прочти. Это тот самый пергамент, который поддерживает жизнь проклятия и который самоуничтожится в тот миг, когда оно будет разрушено.
Я колебалась. — Не знаю, хочу ли я это читать.
— Читай же, давай! — Он протянул его мне, подбадривая кивком головы.
Мой взгляд скользнул по словам, изъеденным неумолимым временем; они притягивали мои глаза, словно магнит. Я начала читать против собственной воли, не в силах остановиться.
«В этой жизни всё начинается и всё заканчивается на губах. Обрекаю принца на жизнь, полную боли, — такова плата за содеянное им. Явится женщина с волосами черными, как чернила, с языком острым, как змеиные зубы, и мягким сердцем; она полностью перевернет жизнь принца, и он в нее влюбится. Они будут — фатум. В миг, когда их губы соприкоснутся, сердцебиение принца замрет навеки, как бой часов. Я, глава ковена ведьм, проклинаю Данталиана, герцога Ада, принца-воина и ночного демона, предводителя тридцати шести легионов духов, отныне и до последнего его вздоха в этой вселенной».
Что-то не сходилось.
— Но мы целовались. — Я подняла на него взгляд, продолжая держать пергамент с предельной осторожностью.
Он не выглядел удивленным, лишь сцепил пальцы на столе. — Когда?
— Во время поездки на Сицилию.
Очередная забавленная усмешка промелькнула на его губах, и он начал раздражающе вертеть в руках ручку. Я была на грани того, чтобы растерять остатки терпения.
— Вероятно, потому, что тогда это было лишь физическое влечение, его сердце еще не узнало тебя. Проклятие было создано, чтобы заставить его страдать; только в тот миг, когда он начал бы что-то к тебе чувствовать, его жизнь оказалась бы под угрозой. Труднее всего избегать того, что, как ты знаешь, идеально тебе подходит. Полагаю, при первом же сомнении он решил исключить любой риск прикосновения к твоим губам, а потом, когда понял, что влюбился, проклятие активировалось само собой. Да и в любом случае, зная, что он что-то к тебе чувствует, он не стал бы рисковать жизнью, чтобы проверить это на практике. Это было бы безумием, согласна?
В этом был смысл. Кусочки пазла продолжали вставать на свои места.
— Скажи мне, Арья. Данталиан тебя еще целовал?
— Только тот единственный раз, — рассеянно пробормотала я.
Я вспомнила, как он отпрянул от моего лица, будто стремясь избежать риска коснуться меня, когда принес мороженое в комнату; и следующий раз, после атаки Молохов, когда он резко изменился, оказавшись так близко, что я почти поверила, будто он хочет меня поцеловать.
Адар кивнул как раз перед тем, как дверь распахнулась. Вошел Астарот со своим привычным ледяным спокойствием, но его взгляд казался почти обеспокоенным, когда он переводил его с моего лица на лицо Адара.
Он откашлялся. — Всё в порядке?
— Просто чудесно! — Я нацепила ироничную улыбку, но лишь для того, чтобы скрыть свои реальные эмоции.
След мрачного веселья блеснул в его глазах. — Тебя ищут, Арья. Я слышу их голоса через нашу связь; думаю, тебе пора возвращаться.
Я поднялась, но не спешила закрывать глаза, прежде чем задать один вопрос.
— Битва пройдет успешно?
Прошла добрая минута, прежде чем он перестал сверлить меня взглядом. — Всё пройдет так, как должно пройти.
Я поморщилась: это был не совсем тот ответ, который я надеялась получить.
Я слегка склонилась в поклоне, ожидая, когда меня отправят назад. Пожалуй, с этого момента мне стоит перестать называть то место «домом».
Я ни разу не подняла взгляд от пола — и не из уважения к нему, а от стыда за то, что не поняла раньше то, что теперь казалось таким очевидным.
Я позволила сердцу обвести себя вокруг пальца, и в итоге оно снова оказалось моей главной слабостью.
— С вашего позволения, я удаляюсь в земной мир.
Я услышала скрежет стула по полу. Вероятно, Адар вскочил слишком порывисто. — Всё будет хорошо, Арья. Имей веру.
Всё еще не поднимая глаз, я улыбнулась: «иметь веру» — это было по-настоящему иронично для такой, как я.
Астарот вздохнул, ставя точку в самом ужасном разговоре в моей жизни.
Я закрыла глаза, готовясь вернуться в свою комнату, но Адар меня еще не отпустил. К несчастью, ему было что добавить.
— В спешке, вываливая на тебя столько «приятных» вещей, я упустил две самые важные: тебе нужно перестать пить кофе.
— Ты хочешь лишить меня и этого удовольствия?!
Он пожал плечами. — Если хочешь и дальше давать себя травить — дело твое, дорогуша.
— Травить? — Я посмотрела на него как на сумасшедшего.
Веселье исчезло с его лица, сменившись жестким выражением.
— На записях с камер наблюдения, которые Азазель тайно установил в доме, мы видели, как Данталиан подливал какую-то жидкость во все чашки кофе, которые должны были попасть к тебе в руки. У флакона был специфический цвет, и я решил навести справки у одного своего доверенного друга. Так мы выяснили, что это было особое варево, весьма ядовитое; пара капель не убьет демона, но будет делать его всё слабее и слабее.
Головные боли последних недель, ощущение, что я не в лучшей форме — которое, вот же совпадение, прошло, пока он был в коме, — всё это было вызвано этим.
Пока я спасала Данталиана от яда монстра, он сам был монстром, который травил меня.
— Зачем ему видеть меня слабой?
— Труднее удерживать стены ментальной защиты, когда ты слаб.
Он словно не выдержал моего страдальческого взгляда.
— Ладно. И какая вторая «хорошая» новость?
Он кивком указал на мою шею.
— Советую немедленно это снять. Под слоем серебра там рубин — идеальный кристалл для тех, кто намерен кого-то соблазнить, а с правильным заклинанием он становится отличным амулетом для подавления воли. Я не говорю, что твои чувства к нему вызваны только ожерельем, но лучше не рисковать.
Я почувствовала прикосновение его кожи к моей, когда он приподнял мою футболку и выхватил случайный кинжал из черной портупеи на моей талии. Кончиком лезвия он начал соскребать верхний слой подвески, за считанные секунды уничтожая серебро.
Когда показался красный блеск рубина, Адар удовлетворенно кивнул.
Он был доволен тем, что причиняло мне невыносимую боль.
— Не представляю, как я могла быть такой дурой.
Вот оно — знакомое жжение в желудке. Тяжесть в груди, кожа горит, руки дрожат, а дыхание учащается. Вот они, прямо передо мной — первые признаки ярости.
Я обнаружила, что вцепилась пальцами в тонкую серебряную цепочку; резким движением я сорвала её и запихнула в карман, чувствуя волну разочарования…
— Наступает прекрасная фаза — та, что следует за болью. — Он посмотрел на меня с интересом.
— Неужели такая существует?
— Конечно. За болью следует только ярость — пожалуй, единственное, что способно заглушить твои страдания.
я вскинула голову, чтобы Адар не увидел пелену слез в моих глазах, и спрятала дрожащие руки в карманы брюк.
— Надеюсь тогда, что ярость будет пожирать меня заживо до последнего вздоха, потому что я устала от этой вечной боли.
Я прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови на кончике языка.
Однажды это будет его кровь.
Когда я открыла глаза, я снова была в темноте своей комнаты; я слышала крики Рутениса, зовущего меня к ужину с первого этажа, и Эразма за дверью, который продолжал колотить в неё кулаками, чтобы до меня достучаться. Я перевела взгляд на свечу, пламя которой таинственным образом зажглось снова.
— Простите, я спала! — крикнула я, чтобы меня услышали, выдумывая оправдание на ходу, лишь бы не вызвать подозрений. — Сейчас переоденусь во что-нибудь приличное и спущусь, вы пока начинайте!
«Всё равно я не голодна», — хотелось добавить мне.
Когда я услышала, как шаги Эразма удаляются, а веселая болтовня остальных на первом этаже продолжается, я медленно поднялась, пребывая в полном замешательстве.
Мне казалось, будто я живу не своей жизнью, будто наблюдаю со стороны за чьим-то чужим выбором, не в силах ни на что повлиять. Это была не я; я не могла быть настолько наивной, чтобы не замечать всего, что творилось у меня под самым носом, пока я обвиняла невиновных.
Добрых людей с достойным прошлым и мягким сердцем — в том числе и моего брата.
Я настолько доверилась Данталиану и хитрости Азазеля, что поставила под сомнение даже своего единственного спутника жизни, единственного человека, который поднимал меня с земли, когда остальные переступали через меня, словно я была не более чем растоптанным цветком; единственного, в ком я была уверена до конца своих дней; единственного, кто был рядом в мои худшие моменты, ложась рядом со мной, когда не мог меня поднять.
Я усомнилась в нем как последняя дура, превратно истолковав слова Меда. Так всегда и бывало, когда начинаешь кого-то любить: глаза перестают видеть вещи такими, какие они есть, и ты ошибочно начинаешь смотреть только сердцем.
Но сердце было наивным и плохо знало мировое зло. Оно отказывалось верить, что любовь может быть односторонней, что на неё могут не ответить с той же силой или что любви недостаточно, чтобы сделать кого-то хорошим человеком. Потому что анатомически обладать сердцем — вовсе не значит иметь его.
Я села на подоконник и замерла, глядя в ночь — темную и беззвездную. Горькая улыбка коснулась моих губ, а глаза обожгло жаром.
Одна из самых жестоких вещей, созданных жизнью, — это простой, но вовсе не очевидный факт: мы никак не можем управлять той болью, которую причиняем другим. Каждый день мы совершаем поступки, последствия которых нам неведомы и на которые мы всё равно не обратили бы внимания. Каждый день мы раним кого-то и даже не замечаем этого, слишком занятые своими делами, обязательствами и собственной болью.
Мы обрекаем себя на жизнь, полную страданий, потому что слишком заняты созерцанием самих себя, не думая о том, что если бы мы просто тратили чуть больше времени на то, чтобы не ранить других, возможно, и другие не ранили бы нас.
Что если бы мы сами заботились о других, возможно, никто больше не был бы забыт.
Но когда мы отводим взгляд и осознаем, скольких страданий можно было бы избежать, просто что-то изменив, в большинстве случаев исправлять что-то уже слишком поздно.
Для меня, например, было уже слишком поздно.

Глава 24

Я никогда не задавалась вопросом, каково это — иметь рану, которую нельзя залечить марлей и дезинфицирующим средством, как мы привыкли делать, когда что-то причиняло нам боль.
Эта ночь была самой долгой в моей жизни; я не сомкнула глаз, прокручивая в голове всё то, что творилось у меня под самым носом, пока я была слишком занята попытками разобраться в своих чувствах к нему. Тепло Ники, прижавшейся к моей груди, не помогало — оно не могло растопить лед, сковавший сердце. С первыми розовыми лучами рассвета я оставила попытки уснуть и окончательно встала с постели.
Вот почему я уже около часа торчала на кухне, подставляя кожу солнцу, бившему в окно. Я приготовила себе чашку крепкого горького кофе, помня вчерашнее предостережение Адара.
Необъяснимо, но это было одно из тех открытий, что ранили меня сильнее всего. Я с трудом привыкла к этой новой рутине, к тому, что позволяла кому-то заботиться о себе в мелочах после стольких лет одиночества. Я заставляла себя меняться, а в итоге получила лишь горсть пепла.
Я убедила себя, что он не разобьет мне сердце — ровно за мгновение до того, как обнаружила все его острые и неровные осколки у себя в руках.
— Доброе утро. — Хриплый сонный голос заставил меня вздрогнуть. Я обернулась к нему. — Обычно ты ждешь меня, чтобы позавтракать. Мы что, стали невоспитанными, флечасо?
Я бы предпочла не встречаться с его светлыми глазами, уже прикованными ко мне, чтобы не ощущать эту чудовищную разницу в эмоциях: когда один взгляд вызывает бабочек в животе, а другой заставляет хотеть выблевать их всех на пол.
Я продолжала думать о том, что спасла его сердце только для того, чтобы он мог разбить моё.
Я спрятала гримасу за чашкой, делая долгий глоток кофе. — Я глаз не сомкнула этой ночью, мне нужен кофе в промышленных масштабах. Если бы я подождала тебя еще немного, у меня бы ноги отказали.
— Знаешь, я был бы совсем не против навестить тебя в постели. — Его горячее дыхание коснулось мочки моего уха, а ладони легли на столешницу за моей спиной. Мое сердце, видимо, не понимало ситуации и пропустило удар совсем не по той причине.
Просто притворись, что ничего не происходит, Арья. Ты справишься.
— Куда ты входишь, чертяка, оттуда я выхожу. Запомни это. — Я выскользнула из маленькой ловушки, в которую он заключил меня своими руками, спасаясь от его хватки так, будто за мной гналась Ламия. Пожалуй, Ламия была бы предпочтительнее.
Он покачал головой с тенью улыбки на губах и отошел, чтобы плеснуть себе привычный стакан виски, заменявший ему кофе или сок. Пользуясь тем, что он занят и не смотрит на меня, я позволила себе рассмотреть его.
Его облегающие синие боксеры, казалось, ничуть его не смущали, а черная майка подчеркивала широкую грудь, контрастирующую с узкой талией. Крепкий зад был как на ладони, а татуированные мощные руки напряглись, когда он потянулся к верхней полке за стеклянной бутылкой.
— Хочешь немного? — Он протянул её мне.
Я покачала головой с брезгливой миной. — Ты на одном виски живешь?
— Я живу тобой. — Он подмигнул как ни в чем не бывало, мягко закрывая дверцу.
Он выбрал свой любимый сорт кофе, куда слабее моего, и я внезапно задалась вопросом: в каком углу этого дома он прячет ту жидкость, которой пытался меня ослабить?
Я проигнорировала боль в груди, вспыхнувшую от ложной фразы. Неужели ему так легко лгать, планируя выдать меня отцу в ближайшее время?
— Ты пьешь алкоголь вместе с кофе?
— А что, кто-то же пьет кофе с соком, разве нет?
— Не совсем то же самое. — Я отпила из своей чашки.
— Я должен тебе кое-что показать.
— Твой товар меня не…
Он резко обернулся, громко рассмеявшись, и закрыл мне рот ладонью. — Это не про секс, клянусь! Мне бы очень хотелось, правда, но я не это имел в виду.
Я в замешательстве вскинула бровь, глядя, как он достает что-то из шкафа, где мы маниакально расставляли самые необычные кружки (хотя на самом деле это Мед заботился о них так, будто от этого зависела его жизнь). Он взял ту, которую я раньше не видела, и с гордостью продемонстрировал мне, подняв в воздух как трофей.
— Теперь мы официально Джек и Салли! — улыбнулся он.
Я подалась вперед, чтобы рассмотреть её поближе, и у меня перехватило дыхание. Она была похожа на мою, но ярче, и с лицом Салли. Поставленные рядом, они словно дополняли друг друга, будто были созданы, чтобы стоять вместе. Он повернул её, чтобы показать заднюю сторону, и мой взгляд приковала фраза, выведенная изящным шрифтом на керамике:
We’re simply meant to be.
— Я купил её вчера. Хотел сказать тебе, но тебя не было. Мед сказал, ты ушла прогуляться. — Он с любопытством посмотрел на меня.
Пока я примирялась с окружающей реальностью, пытаясь хотя бы собрать осколки своего сердца, упавшие на пол, он был там — покупал кружку в пару к моей.
Я рассеянно кивнула. — Она правда очень красивая.
Вспышка боли снова ударила по мне, перехватив дыхание и напомнив о том, что я не могла забыть ни при каких обстоятельствах. Предательство, которое я никогда не смогу пережить. Часть моего сердца, которая была просто потеряна.
Всё было бы куда проще, если бы мы рождались без сердца, которое приходится защищать сильнее собственной жизни.
— Как любой может ясно видеть, мы просто предначертаны друг другу.
Он весело напел мотив из мультфильма, с улыбкой убирая за ухо непослушную прядь, упавшую мне на лоб. Его большой палец задержался на моих губах, нежно лаская их, очерчивая контур, двигаясь почти так же, как если бы он меня целовал.
Теперь я знала, почему он так старательно избегал соприкосновения наших губ.
Потому что я была ядом — и его единственным антидотом.
Я уклонилась от его пристального взгляда и села, ставя чашку на стол, чтобы собрать волосы в высокий хвост. — Это один из лучших мультфильмов.
Он занял место на стуле напротив и принялся потягивать кофе из своей новой кружки, которая теперь стояла рядом с моей, дополняя её и делая красивее, чем та была в одиночестве. По какой-то причине это одновременно и беспокоило, и завораживало меня.
— Я бы хотел его посмотреть. Кажется, видел от силы раз или два. Беда в том, что если я буду смотреть его с тобой… — Он замолчал и отхлебнул спиртного.
Я подтолкнула его: — Если будешь смотреть его со мной — что?
— Если я буду смотреть его с тобой, я буду смотреть только на тебя. Ты всегда будешь самым интересным фильмом, который я когда-либо видел, и самой захватывающей книгой, которую я когда-либо читал.
После нескольких секунд изумления — и, прежде всего, страдания — я фыркнула.
— Ну и льстец! Ты просто невыносим. — Я быстро подхватила свою кружку с Джеком и развернулась на каблуках, сбегая от него, чтобы не продолжать мучиться от его лжи.
Впереди были трудные дни, я была в этом уверена.
— Я не люблю оставаться один! А ты меня бросаешь! — крикнул он вслед.
Нужно признать, притворяться он умел мастерски.
— Тебе стоит выдвинуться на «Оскар» за лучшую мужскую роль, вы с Рутенисом — прирожденные актеры!
Я услышала, как он пробормотал что-то на демонском языке, но не обратила внимания, направляясь к комнате, которая определенно не была моей. Мне было почти стыдно за то, что мне так нужен Эразм после того, как я в нем усомнилась, но он сам говорил: нашему мозгу очень сложно смириться с тем, чего не хочет принимать сердце. Поэтому я знала, что он меня простит, а значит, и я смогу простить себя.
Мне его слишком не хватало, хотя он всегда оставался в сантиметре от моего сердца.
Я деликатно постучала в надежде не застать Меда голым или, что еще хуже, обоих голыми в разгаре процесса. Это было бы крайне неловко.
Когда дверь распахнулась, я рефлекторно зажмурилась.
— Можно открывать? Не хочу видеть ничего лишнего.
Эразм засмеялся. — Дурочка, я одет! И я один, Мед в своей комнате храпит как утконос — в последние дни он постоянно выматывается.
— Не думаю, что утконосы храпят, знаешь ли. — Я уселась на середину мягкой кровати; покрывала здесь были светлых тонов, как и вся комната. В этом мы были противоположностями.
Он плюхнулся рядом, едва не заставив меня разлить кофе. — В моем мире — храпят!
Не в силах улыбнуться, я спрятала серьезное лицо за чашкой, но он прищурил свои светлые глаза и принялся пристально меня изучать.
— Что случилось, amor meus?
Я опустила взгляд. — Ничего.
Он шутливо шлепнул меня по руке, во второй раз едва не опрокинув кофе на одеяло. — Не лги мне! Ты какая-то странная, будто выпала из реальности.
И я наконец почувствовала себя свободной — свободной рассказать всё. Выплеснуть свою боль, чтобы кто-то помог мне нести её хотя бы недолго; открыть свое сердце — или то, что от него осталось, — и показать, во сколько лжи мы верили все эти месяцы.
Ведь Данталиан предал не только меня и мое доверие (а я, на минуточку, его жена и, судя по всему, любовь всей его жизни), но и наших товарищей. Тех самых людей, которые из кожи вон лезли, чтобы спасти его, когда он был на волоске от смерти.
Товарищей, которые перестали быть просто напарниками и стали друзьями. А может, и семьей.
Его изумление росло с каждым моим словом: рот открывался всё шире, а голубые глаза гасли. Глядя на него, я почувствовала себя чуть лучше — это немного уняло чувство вины, от которого перехватывало дыхание.
Может, это не я была такой тупой, а он — слишком хорошим актером.
Он пододвинулся ко мне поближе и ободряюще погладил меня по бедру. — Мне так жаль, amor meus! Ну и мудак же он.
— Не понимаю, как я не раскусила его раньше, Эр. Меня еще никто так не обманывал.
— Все совершают ошибки. Данталиан — не просто демон, он известен как самый жестокий из них, или один из таких. За столько лет он наверняка научился мастерски лгать…
Я перебила его, когда в голове вспыхнула догадка.
— Думаешь, он пытался использовать на мне коэрчизионе, чтобы заставить верить ему? Он всегда говорил, что на меня его сила принуждения не действует, и пробовал применить её с самого первого дня, в том ресторане. Может, поэтому он и начал использовать яд — чтобы меня ослабить.
— Всё возможно. — Он выглядел очень расстроенным.
Если бы мой цвет лица зависел от притока крови, я бы сейчас смертельно побледнела.
— Как думаешь, я правда в него влюблена, Эр? — пробормотала я с надеждой.
Может, я еще могла спастись. Может, еще теплилась слабая надежда, и не всё было потеряно.
— Арья, прими мои слова с долей скепсиса. Он тебе нравится, и еще как. И очень вероятно, что ты уже влюбилась. Я тоже верю, что он твой фатум, как бы мне ни было жаль. Возможно, всё сложилось бы иначе, встреться вы по-другому — скажем, на вечеринке на пляже, шутили бы и угощали друг друга коктейлями, проверяя, кто сдастся первым. Может, в том случае вы были бы теми самыми людьми в то самое время. Но то, что ты начала доверять ему так быстро и безоговорочно, не кажется мне естественным. Это не в твоем духе. Данталиан — искусный манипулятор, он нащупал твои слабые места, чтобы использовать их в своих интересах. Неслучайно он подарил тебе собаку, зная, что ты чувствуешь себя одинокой, или спасал тебя чаще, чем того требовали обстоятельства. Возможно, он сам подстраивал угрозы на твоем пути, чтобы спасти тебя и заставить поверить, что с ним ты в безопасности. Я думаю, он с самого начала знал, как пробить брешь в твоем сердце, и это меня бесит.
Мне стало до глубины души стыдно за то, что я позволила подобному случиться.
— Что ты чувствуешь к нему сейчас?
Я закрыла глаза; один лишь образ нашей новой встречи, пусть даже в воспоминаниях, вызвал спазм в животе. Увидеть его лицо мысленным взором было несложно: оно четко отпечаталось в памяти, и вряд ли его удастся стереть.
Золотые глаза, асимметричные губы, изогнутые в привычной издевательской усмешке, сухощавое телосложение, широкие плечи и черные волосы, блестящие и темные, как вороново крыло. Челка, которую он вечно поправлял пальцами, его низкий смех, взгляд, вспыхивающий весельем, ямочки, когда он искренне улыбался, голос, хриплый от желания, умелые руки, страстные поцелуи и…
Я резко открыла глаза, едва не сойдя с ума.
Несмотря ни на что, хотя я продолжала испытывать к нему чувство, которое трудно было облечь в слова, какая-то часть меня изменилась.
Я всё еще чувствовала ту тонкую фиолетовую нить, связывающую нас; я всё еще ощущала его разум, и его мысли манили меня, очаровывали, как пение сирен, — но я также чувствовала пустоту там, где последние месяцы наполнялось мое сердце.
Это было похоже на любовь к человеку, которого ты больше не узнаешь. Будто живешь в доме, где любовь больше не греет пустые комнаты: ледяное чувство ложится на плечи и напоминает, что ты снова одна, даже если он здесь, в паре метров от тебя.
Мое тело всё еще чувствовало связь с Данталианом, но душа уже отцепилась.
— Кажется, что-то изменилось.
Он с тревогой наблюдал за мной, терпеливо ожидая продолжения.
— Будто все эти месяцы я была влюблена в другого человека. Будто тоску, которую я чувствую, не унять даже его близостью. Потому что я скучаю не по нему, а по тому, кем он больше не является. Я влюблена в человека, которого никогда не существовало… или который, если и существовал на самом деле, теперь уж точно исчез.
— Ты сможешь защищать Химену, не оглядываясь на него и на то, что с ним будет?
Я опустила взгляд в надежде, что он не прочитает в нем скрытый страх.
Потому что, знай он, что нас ждет, он бы понял — в этом-то и вся суть.
Они хотели вовсе не того, чтобы мы перебили друг друга, и даже не спасения дочери демона мести (как бы важно это ни было для него) от безумца, жаждущего абсолютной власти. Они жаждали нащупать наш предел. Увидеть, как далеко мы зайдем, чтобы спасти тех, кого любим.
Потому что, когда любишь, ты становишься добрым, хочешь ты того или нет. Потому что любовь — она такая, она делает тебя чистым.
У неё может быть конец, она может стать причиной, по которой на сердце вешают замок со сложным кодом, мешающий открыться снова с такой же легкостью, — но убежать от неё невозможно.
Бегство от любви не имело смысла, ровно так же, как не имеет смысла отказываться от жизни из страха смерти: рано или поздно то, что нам предначертано, всё равно случится, а потерянное к тому моменту время нам никто не вернет.
Существуют цветы, которые распускаются даже в самых ужасных условиях.
— «Всё пройдет так, как должно», — так сказал Принц Тьмы.
Он помассировал виски. — Ну и в дерьмо же мы вляпались.
— Это я вляпалась в дерьмо. — Я сглотнула, и в моем сердце затеплилась новая надежда. — Ты свободен, Эразм. Ты можешь уйти, можешь спастись, у тебя нет никаких обязательств, в отличие от нас. И я бы тебя не винила.
— Нет. — Он покачал головой. — Даже не обсуждается.
— Послушай меня…
— Нет! — яростно выкрикнул он, но в его голубых глазах блеснули слезы. — Я тебя не брошу, даже не думай об этом, поняла?! Мы поклялись, что будем вместе до самого конца, и так оно и будет. Я никогда тебя не оставлю, amor meus, ни в моменты затишья, ни в моменты хаоса. Ты — мое единственное «до самого конца», понимаешь?
Я взяла его руку в свою и нежно сжала. Конечно, я понимала. Для меня всё было так же.
— До самого конца, — прошептала я со слабой улыбкой.
Я решила не придавать значения осознанию того, что, если мы действительно дойдем до самого конца, в день битвы мне придется сражаться и против него.
Против моего мужа, который выбрал сторону врагов.
Точнее, он был на их стороне с самого начала — даже когда смотрел мне в глаза и пил мою кровь, зная, что создает фиолетовую нить, которая свяжет нас на всю жизнь.
Я встала, стараясь не замечать его обеспокоенного взгляда.
— Всё наладится, увидишь. А если нет, клянусь, я разломаю детали пазла, чтобы они подошли друг к другу. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже то, что выше их, чтобы защитить тебя, amor meus.
Зажмурившись, я поцеловала его в лоб и погладила по щеке, оставляя парня за дверью, который ждал возможности войти, утешать моего брата больше, чем могла бы я сама.
Я отнесла чашку на кухню и была рада не встретить Данталиана на своем пути.
Я зашла в комнату переодеться, выбрав что-то удобное, но не слишком выходящее из моей зоны комфорта. Кожаные брюки, простой черный топ и худи были в самый раз; демоны не чувствовали перепадов температуры так, как люди, хотя на улице для ноября было довольно холодно.
Впрочем, какой смысл кутаться, если холод уже давно поселился у меня внутри.
Взгляд упал на пустую лежанку Ники — она, должно быть, отправилась бродить по дому, убивая время. Я наполнила её миску водой, ожидая, что она вернется в комнату, скорее всего, голодной и мучимой жаждой.
Когда я спустилась в гостиную и мой рассеянный взгляд скользнул по дивану, я замерла.
Данталиан спал, откинув затылок на подлокотник и положив руку на лицо, закрывая глаза — вероятно, чтобы свет не мешал его сну. Ника уютно устроилась у него на груди, наслаждаясь теплом его тела, и спала так крепко, что издавала тихое похрюкивание.
Было так трогательно видеть их такими — видеть, как что-то моё всё ещё безоговорочно любит его.
Я улыбнулась той связи, что между ними возникла: должно быть, они провели много дней вместе до моего дня рождения. Вероятно, он прятал её в своей комнате, и она привыкла к его теплу и присутствию так же сильно, как и я за это время.
Я не почувствовала боли, нет. Только горькую печаль.
Продолжая краем глаза любоваться этой нежной сценой, я нащупала рукой ключи от мотоцикла и направилась во двор. Вскочив в седло, я почувствовала, как черно-фиолетовый шлем прижал волосы к голове, но впервые в жизни меня это не заботило.
Меня не волновало ничего, кроме ледяного ветра, бьющего в лицо.
Я колесила по городу без какой-либо конкретной цели, в состоянии некоего «автопилота», действуя неосознанно.
Мой разум блуждал где-то далеко, в неведомых краях, но руки и тело отлично знали, что делать, даже без прямой команды. Мне пришлось остановиться на светофоре; красный свет заливал мое лицо — так близко я стояла, — а шум машин за спиной убаюкивал меня, пока я ждала возможности рвануть дальше. Мой взгляд рассеянно упал на стену справа. Она была сильно потрепана, в мелких трещинах и темных пятнах, но кое-где её украшали великолепные граффити.
Внимание привлекла фраза Геродота, выведенная черной, ещё свежей краской, — в такие моменты кажется, что судьба умеет быть по-настоящему жестокой.
«И это в мире самое горькое страдание: многое понимать, но не иметь никакой власти».
Спустя пару часов, проведенных среди спиртного, всяких снеков и громкой музыки, я с удивлением обнаружила себя в месте, которое было мне совсем не свойственно.
Кто-то ищет навязчивый шум большого города, чтобы заглушить собственные мысли, а кто-то, напротив, нуждается в мирной тишине деревни, чтобы обрести покой. Но мой разум всегда был слишком хаотичным, чтобы выбрать второй вариант.
Тишины я не знала уже целую вечность, даже когда она была единственным, что меня окружало.
Лес вокруг виллы выглядел жутковато в последние темные часы заката. Несмотря на солнце, пробивающееся сквозь ветви, холод становился всё колючее, а звери уже начали прятаться, издавая зловещие звуки, заставлявшие меня быть начеку.
Запах дождя был единственным, что приносило мне облегчение.
— Что ты здесь делаешь?
Я испуганно вздрогнула — думала, что одна. По крайней мере, надеялась на это.
Я обернулась и встретилась с парой голубых глаз, от которых сердце болезненно сжалось. — Ты можешь перестать подкрадываться?!
— А какой в этом тогда интерес? — Данталиан улыбнулся и присел на поваленный ствол, который выглядел как стул, созданный самой природой.
— Вижу, ты отлично восстановился. — Я прищурилась.
Он рассмеялся, скрестив руки на груди, обтянутой серой майкой. — Отлично, и только благодаря тебе. — Он цокнул языком, будто был с чем-то не согласен.
Я молча ждала, когда он решит быть честным.
— Мне вот интересно, почему ты не воспользовалась тем тяжелым состоянием, в котором я был, чтобы убрать меня с дороги, как ты всегда грозилась?
— Я и сама задаюсь этим вопросом теперь, когда ты снова стал таким невыносимым, — буркнула я, меряя шагами пространство, чувствуя, как в груди нарастает паника.
Направление, в котором шел этот разговор, мне совсем не нравилось.
— Я серьезно. Почему ты не дала мне сдохнуть?
Наверное, потому что я не такая, как ты.
— Потому что никто не заслуживает смерти, Дэн. Поверь мне, смерть слишком жестока для невинных и слишком легка для грешников.
— И к какой категории отношусь я?
Я злобно посмотрела на него. — Ни к какой. У тебя своя собственная категория.
Он уставился на меня своими загадочными ледяными глазами с привычной усмешкой. — Что ж, приму это за комплимент.
Я издала недовольный звук и пнула пару камешков, чтобы выплеснуть нервозность. Впервые за долгое время я чувствовала себя неловко рядом с ним — будто снова стояла перед незнакомцем, который обожал ставить меня в тупик.
В конечном счете, так оно и было. Я никогда не знала его по-настоящему.
— Арья.
— Да? — Я подняла на него взгляд.
Он протянул мне руку и жестом подозвал к себе. — Иди сюда.
Вопреки его желанию, я сделала шаг назад и отстранилась. Я покачала головой, скорее для себя, чем для него, но он не сдался после первого отказа.
— Иди сюда, флечасо. Иди ко мне, — прошептал он вкрадчиво.
Он не дал мне возможности согласиться, сам подавшись вперед. Схватил меня за руки, и не успела я опомниться, как оказалась у него на коленях; его подбородок лежал у меня на плече, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
Он положил руку мне на бедро, и тепло просочилось сквозь кожу брюк.
— Почему ты это сделал, Дэн?
Он убрал волосы с моей шеи. — Что именно?
Разбил мне сердце.
— Вот это. — Я указала на то, в какой позе мы оказались.
Он принялся гладить мои волосы от корней до самых кончиков, но не так раздражающе, как обычно. Он ласкал их нежно, унимая яростный вихрь внутри меня.
— Потому что я чувствую, что тебе это нужно. Я это ощущаю.
— Мне ничего не нужно. — Я снова злобно на него посмотрела.
— Знаешь, я когда-то знал одного чудесного человека. Этот человек научил меня, что быть сильным — значит еще и принимать свои слабости. Принимать то, что мы все нуждаемся в чем-то или в ком-то.
Он взял меня за подбородок, но не больно, и заставил посмотреть на него. Его пальцы полностью обхватили мою шею; он коснулся яремной вены большим пальцем с такой нежностью, какую никто бы не ожидал от такого безжалостного мужчины — мужчины, чьи руки и зубы творили ужасные вещи с невинными людьми.
— Для меня ты — и потребность, и слабость. Одновременно яд и антидот. Но ты, флечасо, достаточно ли ты сильна, чтобы признать нечто подобное?
Одновременно яд и антидот. Мне даже не пришлось обдумывать ответ. В глубине души я и так это знала.
— Нет, не сильна.
Он продолжал осыпать меня ласковыми прикосновениями, которые развязывали узлы напряжения в моих мышцах.
— Всё в порядке. Не быть сильной всегда — не значит не быть сильной никогда. Часто нам просто нужно на кого-то опереться, чтобы удержаться на ногах и набраться необходимых сил.
От меня не ускользнул этот намек. Это было абсурдно — казалось, он чувствует слабость, которую я проживала в последние дни, или видит в моих глазах тень печали, которую почти никто не замечал. Я не проронила об этом ни слова, но он услышал мое молчание и всё равно разглядел груз, который я несла. Хотя именно он был его главной причиной.
— Но если я опрусь, а он отойдет — я упаду. — Я с трудом сглотнула.
С улыбкой он убрал непослушную прядь с моего лица. — Я не дам тебе упасть.
Но он уже дал мне упасть. Именно из-за него я была разбита вдребезги.
Он притянул меня к себе, заставляя положить голову ему на грудь, и обхватил мою талию мощными руками, заключая в крепкие объятия. Он просто прижимал меня к себе, ничего больше не говоря и не делая.
Он сжимал меня с такой силой, что первой моей мыслью было: он делает это, чтобы удержать вместе мои осколки, которые я теряла по пути — осколки, полные боли и принадлежащие тем частям меня, что уже никогда не вернутся на место.
Я закрыла глаза, словно пытаясь сдержать слезы, которые всё равно не скатились бы по моим щекам. Мое сердце продолжало надеяться, что эта фраза была искренней. Мой разум же перестал надеяться на это давным-давно.

Глава 25

— За лучшую команду в мире!
Рут вскинул бокал с пивом, на его лице сияла широкая улыбка. Мы все повторили его жест, обмениваясь смешками, ободряющим свистом и веселыми выкриками. — За лучшую команду в мире! — подхватили мы.
Бокалы столкнулись со звоном, и я пригубила пиво. Мы решили отпраздновать — просто и весело, в обычном баре, за несколько дней до битвы. Ничего вычурного, просто свободный вечер, чтобы насладиться моментом, в продолжении которого мы не были уверены. Горьковатый, но приятный вкус разлился по языку.
Мед откинулся на спинку кожаного диванчика, на котором сидел. — Да уж, нам всем не помешало бы развеяться. Здесь здорово. — Да, мы как старые друзья на обычном деловом ужине.
Эразм улыбнулся. — Давайте думать о позитиве. Без этого задания мы бы никогда не встретились. — Верно. — Данталиан отхлебнул пива и долго, не отрываясь, смотрел на меня. Я ответила тем же взглядом, думая о том, как сильно мне хотелось бы никогда не встречать его в том ресторане.
— Вам иногда не приходит в голову, что совсем скоро кого-то из нас — из тех, кто сидит за этим столом, — может просто не стать? — Лицо Рутениса стало горьким и тревожным.
Я вспомнила о черном конверте, оставленном на пороге виллы холодным утром несколько дней назад. Его нашел Эразм, когда выходил на свою привычную пробежку на рассвете. Письмо не было подписано, но я, Мед и Данталиан знали, кто отправитель.
25 ноября. Мегиддо, Израиль.
Внутри было только это. День и место, выбранные для битвы. Садистское приглашение на участие.
Я скрыла нервозность, сделав глубокий глоток пива. Я знала, что один из нас не переживет битву и не отпразднует победу. Главный вопрос был в том — кто именно.
Химена вздрогнула от этой мысли и прикусила заусенец на пальце. — У меня мурашки от этих мыслей. Вы для меня — самое близкое к семье, что когда-либо было. — Никто никого не потеряет, — фальшиво успокоила я её.
Я обменялась тяжелым взглядом с Эразмом. В его голубых глазах было столько печали, что она окончательно разбивала то немногое, что осталось от моего сердца. — Мы все победим. — Его выражение лица шло вразрез с успокаивающим тоном. — Это не будет победой, если кто-то из нас… — Мед опустил взгляд, отказываясь заканчивать фразу, чтобы не произносить эти страшные слова.
— Это победа только в том случае, если мы выйдем из этого так же, как вошли: вместе.
Рут снова поднял бокал. Для него любой повод был хорош, чтобы выпить, но сегодня это устраивало всех. — Вместе и с высоко поднятой головой. — Вместе и с высоко поднятой головой, — кивнул Эразм с улыбкой. Химена взволнованно прошептала: — Вместе и с высоко поднятой головой.
Я встретилась взглядом с Данталианом в самый неподходящий момент. В его глазах горел тот самый свет, который я однажды вырву из него так же, как он вырвал мое сердце. — Вместе и с высоко поднятой головой, — произнесли мы оба, не разрывая зрительного контакта.
Химена откашлялась. Её лоб был нахмурен, ореховые глаза полны тревоги. — Как вы думаете, что там, после смерти? Мы будем что-то чувствовать? Сможем как-то видеть близких, которых оставили здесь?
Мой взгляд тут же переметнулся на Рута. Его лицо мгновенно стало раздраженным, а в синих глазах плеснуло что-то очень похожее на боль. Не та нота, Хим.
— Не думаю, что там есть какой-то экран, по которому показывают жизнь тех, кого ты оставил, но идея неплохая. К сожалению, я не попаду в рай и не смогу подсказать эту потрясающую идею Богу, но эй! Я учту. — Он криво усмехнулся и осушил бокал залпом.
Я почувствовала необходимость помочь гибридке — судя по всему, Рутенис не собирался быть откровенным со своим «пастелло». — Думаю, это очень интересный вопрос, Хим.
Я с силой пнула Рутениса под столом по голени. Он, вместо того чтобы понять предупреждение, пнул меня в ответ с той же силой и испепелил взглядом.
— Я верю, что контакт с теми, кто остался в земном мире, возможен. Может, через мелочи, на которые мы не обращаем внимания, но они есть — например, ангельские числа или когда видишь сердечки в самых странных местах.
Эразм согласился со мной: — Или бабочки. Есть одна колыбельная на ирландском гэльском, в которой говорится как раз о связи между ними и душами мертвых. — Я её не знаю. — Химена мило надула губы, притянув взгляд Рута.
Он мог притворяться, что не выносит её, и вечно огрызаться, но он был по уши в неё влюблен.
Мед вскинул бровь и повернулся к своему парню. — Я тоже её не знаю, представляешь?
Данталиан облизнул губы и поднял глаза, которые до этого держал опущенными на свой почти пустой бокал. Он вел себя тише обычного. — А я знаю. — Так расскажи, чего молчишь? Хоть раз будь полезен, — резко буркнула я.
Тень мягкой улыбки на его лице только усилила мое раздражение. Чем злее я была с ним, тем больше ему, казалось, это нравилось. — В припеве повторяются слова «deirín dé» — считается, что это древнее название «бабочек богов». Это символ, а может, и послание от духов усопших.
— Но почему именно бабочка? У них ведь такая короткая жизнь. — Потому что бабочка проходит через ряд превращений: из гусеницы в куколку, чтобы затем улететь прекрасным существом с хрупкими крыльями.
Я была впечатлена, но надеялась, что это не заметно. Не хотелось давать ему лишний повод для гордости.
— И откуда ты её знаешь? — Мед прищурился.
Данталиан уставился на стол остекленевшим взглядом; он был здесь с нами телом, но не душой. — Мама всегда пела мне её, когда еще жила здесь. Она хотела научить меня не бояться смерти, потому что если ты её не боишься, ничто не сможет тебя по-настоящему победить.
— Какой смысл не бояться собственной смерти, если ты боишься смерти тех, кого любишь? — Я откинулась на мягкую спинку дивана.
Он посмотрел на меня так, будто я была единственным живым существом во всем баре. — Это страх, с которым невозможно бороться. Когда мы любим, мы становимся эгоистами, флечасо, и единственное, чего мы хотим, — это видеть человека рядом с собой вечно. Мысль о его потере вызывает отвращение, даже если мы верим, что там он обретет покой. Знаешь почему?
Я медленно покачала головой, чувствуя, как его пристальный взгляд обжигает кожу. — Потому что мысль о том, что он будет счастлив где-то далеко от нас, пока мы остаемся здесь и мучаемся так, словно нам вырвали сердце из груди, — эта мысль пугает. Вот так устроена жизнь. Мы становимся эгоистами в то самое мгновение, когда начинаем любить.
Я прикусила щеку изнутри, чтобы остановить поток слов, которые не могла себе позволить выпустить, и поднесла бокал к губам, допивая пиво одним глотком.
— Посмотри на это с другой стороны, Данталиан. Есть те, кто остается эгоистом и без всякого оправдания любовью.
Эта фраза сорвалась с губ Эразма, сжатых в жесткую линию. Гнев на его лице давал понять, каких трудов ему стоит не разбить морду моему мужу прямо сейчас, чтобы не осложнять и без того паршивую ситуацию.
Мед переводил взгляд с него на Данталиана; напряжение в воздухе можно было резать ножом. Он решил перевести тему. — Что мы будем делать после битвы?
Рут посмотрел на него. — Ты так уверен, что будет какое-то «после», брат? Может, мы все сдохнем.
Я снова резко пнула его, заставив подпрыгнуть скорее от неожиданности, чем от боли. — Да угомонись ты уже, блядь! — страдальчески рыкнул он.
— Пожалуй, это ожидание даже хуже того, что было раньше. — Химена сморщила нос.
Мед посмотрел на неё с любопытством. — Думаешь?
— Ну, идея помереть всем скопом и в итоге проиграть битву — так себе перспектива. Если, к примеру, умру я, то предпочла бы знать, что вы победили. Чтобы понимать: я сдохла хоть за какое-то правое дело. — Она равнодушно пожала плечами.
Рут повернул к ней голову, и его взгляд потемнел. — Ты не умрешь. Только попробуй — и клянусь, я в Ад за тобой спущусь и за волосы обратно вытащу, — прорычал он в ярости, но я видела сквозь эту маску гнева.
Он до смерти боялся её потерять. Мысль о том, чтобы снова лишиться любимого человека, приводила его в ужас, так что он даже не мог контролировать свои слова. Возможно, Рутенис и не был «хорошим человеком», но он был из тех, кто умел любить.
И это было не так уж очевидно, как могло показаться.
— Никто не умрет. Хватит об этом! — обеспокоенно прикрикнул Эразм.
Мед встал, засовывая телефон в задний карман элегантных брюк. — Я в туалет, извините. Скоро вернусь.
Он ушел так быстро, что исчез через секунду. Его парень, а по совместительству мой брат, последовал за ним — быстрым шагом, с напряженно застывшими плечами.
Я тоже встала, объявив, что мне нужно в дамскую комнату. Это было совсем не так: на самом деле груз на плечах стал слишком удушающим, и мне была нужна минута одиночества, чтобы вернуть себе контроль.
Честно говоря, ничего особенного я там не делала — просто пялилась на свое отражение в зеркале. Я искала в себе хоть какую-то деталь, которая возвестила бы о моих внутренних переменах, ведь я чувствовала себя совершенно другим человеком. Теперь я понимала те резкие слова, что Эразм произнес несколько дней назад.
«Мне нужно было, чтобы даже мои глаза это видели, понимаешь?»
Да, Эразм. Теперь я понимаю.
Меня отвлек самый ненавистный голос, который я знала и который теперь, помимо кошмаров, мешавших мне спать, преследовал и мой разум.
Ты что, пытаешься труп там похоронить?
Ага, твой, если не перестанешь мне мозги трахать. Чего тебе?
У тебя два варианта: либо ты выходишь, либо я вхожу.
На мое молчание он ответил именно так, как я и ожидала. Упрашивать его не пришлось — не то чтобы я собиралась, — и он, как обычно, вторгся в мой покой.
Он рывком распахнул белую дверь, которая закрылась за его спиной с щелчком, и в два широких шага сократил расстояние между нами. Его нахмуренный лоб и потемневшие глаза не предвещали ничего хорошего.
— Что с тобой?
Он поднял руку, показывая мне содержимое ладони. Что-то блеснуло у него на ладони в свете ламп, и когда я узнала вещь, сердце провалилось куда-то в желудок.
— Кажется, ты это потеряла.
Я притворилась, что ничего не знаю, коснулась шеи, ощущая лишь кожу — без серебряного сердца, которое теперь торчало из его сжатого кулака. — Где ты его нашел?
— Сегодня ночью, в коридоре на верхнем этаже.
— Должно быть, в волосах запуталось и порвалось, мне жаль.
Я протянула руку, чтобы забрать цепочку, но он резко её отдернул. Его светлые глаза прищурились и впились в меня.
— Данталиан? — Я в замешательстве нахмурилась.
Он вскинул подбородок; его взгляд был слишком отстраненным и ледяным для того образа, что он выстраивал с самого момента нашей свадьбы. — Я оставлю его у себя. Оно порвалось, застежка сломана — рискуешь снова потерять. Я попробую починить.
Он снова засунул руки в карманы кожаной куртки и отвернулся, но затем замер.
— Если ты вообще захочешь его назад.
Он говорил так, будто знал. Будто понял, что я его вовсе не теряла.
— На что ты намекаешь, Данталиан?
— Может, оно тебе не так уж и дорого. — Его голос прозвучал жестко.
— Конечно, дорого, ты же мне его подарил. Иначе я бы не носила его столько дней.
— Так ты хочешь его вернуть, Арья?
Нет, не хочу.
Я прикусила язык и дала ему тот ответ, который он ждал.
— Да, Данталиан. Оно мое, и я хочу его назад.
— Тогда я постараюсь вернуть его тебе как можно скорее.
Сказав это, он пулей вылетел за дверь, не добавив ни слова.
Эта короткая стычка меня ошарашила. Огонь и вода сражались за разные цели, но финал обещал быть одинаково болезненным.
Я закрыла дверь, уверенно шагая на шпильках и радуясь восхищенным взглядам как мужчин, так и женщин. В конце концов, именно этого я и хотела: напомнить себе, кто я, что я и за что сражаюсь каждый день своей жизни, оставляя любовь и привязанность за спиной, чтобы они не мешали.
— Всё в порядке, Арья? — Мед, который теперь сидел за столом один, внимательно на меня посмотрел.
— Будем считать, что да. Жаловаться не приходится. — Я села рядом с ним.
— Ты можешь со мной поговорить, ты ведь знаешь это? Возможно, я не лучший психолог на свете, но я хороший друг. И я твой друг.
Он ласково улыбнулся, напоминая мне о том, как много может измениться за короткий срок. Он был одним из двух человек, которые действительно могли понять груз, что я несла каждый день, и мне безумно повезло, что он был моим другом — и не только зятем.
Почти ни с чем не сравнимое блаженство слышать слово «друг», когда всю жизнь привыкла слышать только «одиночество», — одно из самых приятных чувств в мире.
Я теребила кольца на пальцах, выплескивая нервозность почти незаметно. Никто никогда не замечал моих привычек, кроме него.
Долгое время я оставляла свободным место на безымянном пальце в надежде, что однажды его займет кольцо, которое станет одновременно концом и началом.
Ничто из того, что случилось с Данталианом, не входило в мои жизненные планы. Но я, упрямая, продолжала оставлять это место пустым, будто что-то могло измениться.
— Попробую быть честной с тобой, Мед. Эта ситуация сводит меня с ума; это проклятое тиканье в ушах — время, которое уходит, приближая финал, который может стать нашим концом — это меня разрушает. Я чувствую себя букашкой, которая пытается увернуться от ног людей, желающих её раздавить, а она всего лишь хочет перейти дорогу и вернуться домой. Я просто очень хочу вернуться домой.
Тень грусти промелькнула на его губах. — Думаю, есть одна вещь, которая объединяет нас всех. У нас никогда не было постоянного пристанища, куда можно вернуться. Дома, который был бы домом не из-за стен, а из-за людей внутри. Я не верю, что дом — это квартира или место, дом — это человек. У тебя такой есть?
— Был. Несколько месяцев назад. — Я инстинктивно подумала об Эразме. — Я верила, что мы будем вместе всегда, и так оно и будет, но теперь всё иначе. Теперь я знаю, что домом не может быть друг — потому что рано или поздно шаг одного станет длиннее или короче, ритмы разойдутся из-за любви. У каждого будет своя семья. Домом могут быть только двое: либо любовь всей твоей жизни, либо ты сама.
— И кто из них есть у тебя?
— Никто. — Я подумала о Данталиане и о том, как он разрушает меня изнутри, подрывая основы всего, во что я верила, оставляя меня пустой. — Не думаю, что в этом мире есть место, которому я действительно принадлежу.
Он посмотрел на меня с неодобрением. — У тебя есть мы, Арья! Мы теперь семья, и неважно, что после битвы та вилла перестанет быть нашим домом — мы найдем другие стены, которые будут ревностно хранить любовь, что мы питаем друг к другу.
— Ты правда думаешь, что мы останемся вместе и после всего? — Я прикусила щеку изнутри.
— Конечно! Семья всегда остается единой: до, во время и, прежде всего, после бури — когда у тебя не остается ничего, кроме ошметков того, что было раньше. Семья — это те, кто помогает тебе отстроить заново то, чего не хватает, даже ценой частички самих себя.
Его ладонь легла на мою застывшую спину; он гладил меня нежно и утешающе, пытаясь залечить кровоточащие раны внутри. По крайней мере, он пытался.
— Можно спросить тебя кое о чем, Арья?
— Конечно.
Он с любопытством взглянул на меня. — Ты когда-нибудь влюблялась?
— Честно — не знаю. А как это?
— Что именно?
— Как понять, что ты влюблена?
Его мягкая улыбка стала шире. — Думаю, в тот самый момент, когда задаешься этим вопросом. Если ты кого-то ненавидишь, ты всегда знаешь точную причину. Но когда любишь…
Словно поняв всё без слов, он перевел свои зеленые глаза на своего парня, который вместе с Рутенисом и Данталианом неподалеку резался в дартс. Химена ликовала каждый раз, когда Эразм вырывался вперед, а те двое в ответ шутливо испепеляли её взглядами.
Я заметила, как Рутенис одними губами показал ей: «Ну, я тебе это припомню», отчего она густо покраснела.
Я была рада, что мои друзья счастливы, пусть сама я этого и не чувствовала. Наверное, это и есть настоящая дружба.
— Когда любишь, никогда не знаешь почему, моя милая Арья.
Я кивнула, ощущая ком в горле под воздействием внезапной пустоты, которую не могла контролировать. Я больше не видела никого вокруг и не чувствовала ничего, кроме тяжести, давившей на желудок.
— Вероятно, так и есть.
— Почти всегда мы любим еще до того, как признаемся в этом себе, просто не осознаем. Ведь если разум не знает, глаза не видят. Это как с покупкой новой вещи: раньше ты её ни у кого не замечал, а с этого момента начинаешь видеть повсюду. Мы не способны видеть, пока не знаем, но как только узнаем — это единственное, что мы видим.
Его взгляд был прикован к Эразму — он словно не мог оторваться от человека, который забрал его сердце и теперь бережно его хранил. Они были очень милыми.
— Я бы предпочла не знать до самого последнего вздоха.
— Не будет никакого последнего вздоха, Арья. — Он посмотрел на меня, и в его глазах цвета кварца скрывалось безмолвное обещание.
Избегая ответа на вопрос, на который у меня не было достойного решения, я поднялась, поправляя накинутый на плечи элегантный пиджак. Я отыскала глазами бармена в одном из моих любимых заведений, радуясь, что сегодня смена не Никетаса.
— Пойду утоплю свои мысли в выпивке! — сыронизировала я, хотя в этой шутке была лишь доля шутки.
Он хмыкнул. — Осторожнее, я не умею плавать и не смогу тебя спасти.
Я быстро отошла, пробираясь сквозь толпу весело танцующих людей. Уперлась локтями в мраморную стойку, и через пару секунд ко мне подошел синеволосый бармен — его прическа была столь же красивой, сколь и кричащей. Он нацепил улыбку, которую любая сочла бы сексуальной, но для меня она, к сожалению, была лишь жалкой копией моей любимой улыбки. Той, что была полна лжи, но всё равно оставалась любимой.
— Что подать? — Он наклонился, чтобы достать пиво из холодильника, и вскрыл его кольцом на указательном пальце, передавая подошедшему мужчине средних лет.
Я окинула взглядом разноцветные бутылки за его спиной. — Стакан абсента Jacques Senaux.
— Крошка, для тебя это слишком крепко. Не уверен, что…
— Я хочу именно его, — перебила я. — За мою печень не переживай, она выдержит.
Кажется, он внял мне и наконец взял черную бутылку, которая притягивала мой взгляд с того момента, как я села. На ней была изображена синяя фея, а градус красовался весьма внушительный. Он налил жидкость, наполнив стакан больше чем наполовину.
— Прошу, радость моя. Да пребудут с тобой звездчатый анис и лакрица!
Он иронично приподнял свой бокал, имитируя «чин-чин», и протянул напиток мне. Я осушила его меньше чем за две секунды, наслаждаясь жаром в горле, который притупил раздражение от мелких «иголок», что я чувствовала с начала разговора с Медом.
— Весьма недурно, но не так уж и крепко.
Он присвистнул — удивленно и удовлетворенно. — Приготовить тебе «Русский огонь»?
Я слышала о нем, но никогда не пробовала. Пожалуй, время пришло. Я любопытно кивнула, надеясь, что он окажется таким крепким, как говорят. — Рассказывай.
— Старинный ликер, семьдесят градусов, пить только ледяным, — сказал он, бросая в стакан два кубика льда.
Я выпила ликер, и огонь, затопивший горло, был куда сильнее предыдущего, за что я его и оценила. Мне нужно было еще штук семь таких.
— Вкусно, вкус какой-то неуловимый. — Я разглядывала бутылку необычной формы.
— Теперь, когда минутка алкоголизма окончена, я вынужден вас прервать.
Я недовольно обернулась на голос, разрушивший мой кокон покоя.
— Какого дьявола ты здесь забыл?
Я огляделась, опасаясь, что другие увидят меня с Адаром.
— Не волнуйся, твои друзья сейчас очень заняты. Один из моих людей пристает к Химене в туалете, так что скоро они отправятся её спасать, как истинные рыцари. — Одним жестом он заказал тот же ликер, что пила я, и вскоре перед ним стоял стакан.
Бармен, словно почувствовав момент, оставил нас одних.
— Рутенис ему, скорее всего, морду вскроет, но это поправимо.
— Это было обязательно, Адар? — прошипела я в раздражении.
Он вскинул бровь. — Разумеется, дорогуша.
— Данталиан нашел цепочку. Он починит её и вернет мне.
— Твой муж не дурак, Арья. — Он отхлебнул ликера. — Но и не настолько хитер, чтобы заподозрить меня или, что еще хуже, тебя. Даже если он знает, что Астарот намекнул тебе на шпиона, ему и в голову не придет, что ты знаешь всё.
— Хотелось бы верить.
— Поверь мне, Арья, когда он это поймет, будет уже слишком поздно.
Я измученно вздохнула. Голова уже начинала побаливать. — Ничего не случится, если я снова надену его ожерелье, верно?
— Теперь, когда ты знаешь правду, любые инструменты, которые он применит, будут бессильны.
Он обернулся, чтобы посмотреть, как Данталиан бежит к женскому туалету, пряча руку в куртке, а за ним следует разъяренный Рут и крайне обеспокоенный Мед, пока на лице Эразма читается смесь обеих этих эмоций.
— План принца пошел по пизде. — Несмотря на иронию в голосе, его глаза оставались тусклыми, лишенными привычного насмешливого блеска.
Очередное дурное предчувствие накрыло меня. Я склонила голову набок. — Так зачем ты здесь, Адар?
Он допил ликер одним глотком и вытер рот тыльной стороной ладони, без всякого изящества. Впервые он выглядел таким же разбитым и вымотанным, как и я.
— Я здесь, чтобы поговорить с тобой об одной важной вещи.
— Надеюсь, ничего плохого? — Я почувствовала, как сердце пропустило удар.
Суровое выражение его лица сменилось горьким осознанием, от которого я заерзала в кресле. Как будто этого было мало, он заказал еще два круга — мне и себе.
Что-то было не так. Я это чувствовала.
— Нам нужно поговорить об изменениях, которые претерпела твоя судьба.

Глава 26

— Ребята, — Химена смущенно откашлялась, и все головы повернулись к ней; она спускалась по лестнице босиком. — Можно мне кое о чем вас попросить? — Давай.
Она подошла ближе, обкусывая кожу вокруг ногтей. Её руки были в плачевном состоянии. — Помните, как Рут запел ту песню прямо посреди сада, а потом мы спали там, на свежем воздухе под звездами? — Такое забудешь, — Мед улыбнулся воспоминанию, как и все мы.
Она лишь робко улыбнулась в ответ. — Я подумала, не хотите ли вы устроить нечто подобное: попеть песни, посмотреть на звезды и заночевать во дворе. — Там будет максимум градусов десять, а твоя иммунная система слишком похожа на человеческую, — Рут озабоченно нахмурился. — Не хочу, чтобы ты заболела.
Я не смогла сдержать улыбку, но постаралась скрыть её, сжав губы. Я прошептала что-то тихонько, подчеркивая, как трогательна его забота о любимой, но в ответ получила лишь его испепеляющий взгляд. Я встала, чтобы принести то, что, скорее всего, спасло бы мечту гибридки, которая по моему возвращении принялась восторженно прыгать по всему дому.
— Считаешь это подходящим решением? Эразм улыбнулся и подошел дать мне пять. — Моя сестра — гений!
Рут вскочил, быстро потирая ладони, и побежал по лестнице. — Я найду свою чертову Bluetooth-колонку! — Я возьму одеяла и подушки! — Мед последовал за ним пулей на верхний этаж.
Химена указала пальцем на Эразма. — Мы вдвоем займемся дровами для костра! — И поиском зажигалки, потому что я не собираюсь разыгрывать троглодита, как твой парень, так и знай. — Эразм пошел за ней на выход, посмеиваясь над тем, как густо она покраснела от последней части фразы.
Моя веселая улыбка погасла, словно огонь от воды, когда я осталась одна и была вынуждена перевести взгляд на мужа. — Полагаю, мне придется заниматься палатками вместе с тобой. Какая прелесть! — иронично бросила я с кислой миной. — Судя по всему, — он пожал плечами. — Это был твой выбор.
Он зашагал к задней части дома, где находился внутренний дворик — куда менее роскошный, чем сад на нашей вилле в Палермо, но такой же уютный. Сборка походных палаток оказалась вовсе не таким легким делом, как я думала. Инструкции были напечатаны скверно из-за заводского брака, картинки — почти неразличимы, и было трудно понять, правильно ли стыкуются детали.
Я изо всех сил пыталась согнуть железную дугу, которая удерживала палатку, но стоило мне попытаться вставить один край в ткань, как другой вылетал пружиной, едва не попадая в меня или в Данталиана. Взбешенная и окончательно потерявшая терпение, я широко расставила ноги и руки в надежде заблокировать противоположный конец дуги стопой, пока рукой вставляю другой край туда, где ему место.
Стоит ли говорить, что через пару минут дуга выскользнула из-под моей ноги и взметнулась вверх, заставив меня резко отшатнуться, чтобы не получить по лицу. Нога запуталась в ткани палатки, и я окончательно потеряла равновесие.
Я так резко и неожиданно врезалась спиной в грудь Данталиана, что мы оба повалились на землю. Теперь я лежала на нем, а его руки обхватили мою грудь, не давая мне больно удариться о землю. Я услышала, как он крякнул от неожиданности и от легкой боли, пронзившей его спину — и мою тоже.
— Клянусь богами, для сборки палатки нужна ученая степень! — фыркнула я, мотнув головой, чтобы убрать со лба непослушные пряди. Его взгляд скользнул с моего тела на лицо, а затем на палатку в паре метров от нас. И без малейшего предупреждения, будто это была самая смешная ситуация в мире, его тело начало содрогаться от громового и невероятно раздражающего смеха.
Этот подонок надо мной издевался. — Это… — он не мог вымолвить ни слова, так сильно он хохотал. — Да что с тобой такое?! Он продолжал смеяться. — Слишком забавно было на тебя смотреть! — В каком смысле «забавно»? — я была готова закричать от ярости. — Раскорячилась там, пытаясь сделать всё в одиночку, лишь бы не просить меня о помощи! Знай, что собрать палатку в одиночку почти невозможно, особенно в первый раз. — А почему ты раньше не сказал?! Стоял там и пялился, ничего не делая!
Мне удалось перевернуться и оказаться на нем верхом; я воспользовалась положением и принялась колотить его кулаками по груди — достаточно сильно, чтобы ему было больно, но не настолько, чтобы действительно навредить, как мне того хотелось бы. Я всё еще не могла этого сделать, одна лишь мысль об этом приводила меня в ужас. Однако мой гнев только вспыхнул сильнее, когда его смех, вместо того чтобы утихнуть, стал еще громче и разнесся по всему двору.
Он приподнялся и обхватил пальцами мои запястья, чтобы не стать жертвой моей ярости, впиваясь своими голубыми глазами, полными какой-то неописуемой тьмы, в мои — зеленые и полные света. — Потому что ты была восхитительно милой в своей уверенности, что я тебе не нужен. Я не мог позволить своим глазам пропустить это зрелище.
Я покачала головой. — Ты мне не нужен. — Возможно. Но ты мне — определенно. Только ради моих сил, как и всем остальным.
Я быстро вскочила на ноги, оставляя его лежать на земле с улыбкой на лице. — Буду ли я «восхитительно милой», когда заставлю тебя спать на голой земле сегодня ночью, в темноте и на холоде? — Ты для меня всегда восхитительно мила, флечасо. Что бы ты ни делала.
Он смотрел на меня в своей привычной манере — так пристально, что в животе всё сжималось; он облизал свои мягкие губы, притягивая мой взгляд как магнит. Каждый раз, когда он на меня смотрел, я чувствовала себя объектом его глубочайших желаний, и это продолжало меня поражать. Как можно так мастерски имитировать подобный взгляд?
Я кивнула на палатку, давая понять, что помощи от меня не будет. Помощь ему, впрочем, не понадобилась, и это взбесило меня еще больше.
Я позволила себе наблюдать за ним, пока он не мог меня поймать на этом; он был так сосредоточен на сборке палатки, что едва помнил о моем присутствии за спиной. Я погрузилась в раздумья о том, кем мог быть этот жестокий принц-воин — был он настоящим или нет. Резкие черты лица, очерченная челюсть, сжатая так, будто ему было что сказать, но не было желания, словно он сдерживал слова, которые в противном случае вырвались бы бурным потоком. Его губы, всегда изогнутые в той или иной улыбке; волосы цвета слишком глубокой черноты, но при этом столь притягательные — всё это раз за разом воскрешало в памяти ту чертову деталь, то горько-сладкое воспоминание.
Те слова, что я шептала ему, когда он балансировал между жизнью и смертью. Слова, о которых я всем сердцем надеялась, что он их не помнит, потому что так было бы лучше.
Я нежно гладила его, заботилась о нем, шептала вещи, которые мне не свойственны, лишь бы не дать ему уснуть.
Я думала о том, сколько раз его руки касались меня — намеренно или нет, — и о том, что не было ни единого раза, когда бы мое сердце не сжималось в ответ. О том, сколько раз мои внутренности скручивало от ощущения его тепла, о каждом случае, когда сердце пропускало удар от страха, что с ним что-то случится, и о тех моментах, когда оно начинало биться быстрее, стоило его пальцам коснуться моей кожи.
Неужели действительно так легко лгать — притворяться, что любишь человека так сильно, что готов отдать ему весь мир, а потом оставить всё себе?
От него у меня осталось немного: разве что память о паре искренних улыбок, вкус его губ на моих, тепло его рук на коже и та нежность, с которой он часто убирал волосы с моего лица, чтобы лучше меня разглядеть. В общем, ничего, кроме воспоминаний. Воспоминаний, которые будут медленно исчезать день за днем, как песок, ускользающий сквозь пальцы, песчинка за песчинкой — и ты ничего не можешь сделать, чтобы удержать их, даже если сожмешь кулак крепче.
— Вот и готово. — Он вырвал меня из печальных раздумий, с победной улыбкой потирая руки, а затем обернулся ко мне. — Молодец, теперь наше ложе готово. — Мне очень хотелось сказать это иронично, чтобы голос прозвучал ядовито и весело, но вышло совсем не так.
Мой голос прозвучал тихо, хрипло и дрожаще, а в глазах я чувствовала странный жар — предвестник множества слез, если бы только я могла их пролить. К сожалению, лгать я никогда не умела.
Его взгляд помрачнел, когда он заметил мою печаль. — Что случилось, флечасо?
Одним коротким шагом он сократил расстояние между нами и взял мое лицо в ладони — такие теплые и мягкие, что я была совсем не прочь этих ласк, хотя должна была его ненавидеть и чувствовать брезгливость. Руки, которые я должна была воспринимать как приговор, а не как спасение. Но мое сердце всё ещё упрямо верило, что они справятся — смогут спасти меня и вырвать из лап судьбы. Хотя это было невозможно.
— Ничего.
Я попыталась отвернуться, ускользнуть от его пронзительного взора, но крепкая хватка не позволила. Он укоризненно посмотрел мне в глаза за ту ложь, что сорвалась с моих губ.
— Арья, не лги мне. В чем дело?
Он придвинулся ближе, всё так же внимательно следя за тем, чтобы наши губы не соприкоснулись. Впился голубыми глазами в мои, словно подыскивая ключ, чтобы вытащить наружу всё то, что я прятала в самом темном углу своего разума — в комнате, которую мне пришлось запереть на замок, лишь бы он никогда туда не вошел.
Но не это опустошило меня эмоционально. И даже не осознание того, что его взгляд обладал невероятной силой рушить стены, которые я воздвигла для защиты. Меня добило то, что я видела его розовые губы так близко и, несмотря ни на что, желала, чтобы он меня поцеловал. А в следующее мгновение вспоминала о проклятии, наложенном на него задолго до нашего знакомства, которое в итоге коснулось и меня. Заслуженная кара для него — и участь, ждавшая меня.
— Я не хочу об этом говорить. — Я сбежала от его взгляда и прикусила губу, заставляя себя молчать, хотя больше всего на свете мне хотелось обратного.
На несколько минут он прижался своим лбом к моему. Его дыхание щекотало лицо, тепло его кожи согревало мою холодность, но в тот миг, когда я начала получать от этого удовольствие, он сменил тактику. Он приник к моему уху и заставил уткнуться лицом в изгиб его шеи — в место, где я бы с радостью осталась навсегда. Там, окруженная ароматом морской соли и меда, согреваемая теплом его тела и его ладонью, поглаживающей мой затылок, я чувствовала, как страх понемногу отступает. Я подумала, что, несмотря ни на что, мне будет его не хватать. Всего этого… мне будет не хватать.
Если бы жизнь даровала нам возможность останавливать определенные мгновения, упаковывать их и прятать в стеклянный шар, чтобы проживать заново всякий раз, когда нахлынет нужда, боль, тревога или паника, — мир стал бы куда проще. Но жизнь не привыкла ничего дарить. Напротив — она только забирает.
— Мне хотелось бы стать для тебя тем чувством безопасности, которое испытываешь, когда идешь по своему дому ночью, в полной темноте, и тебе не нужно нащупывать стены руками из страха врезаться, потому что ты знаешь в этом месте каждый уголок. — Он продолжал медленно перебирать пальцами мои волосы, вызывая дрожь и мурашки. — Я жажду того, чтобы ты знала меня так глубоко, чтобы могла идти сквозь тьму, что я ношу в себе, не боясь пораниться. Но я понимаю, что для тебя, возможно, еще слишком рано.
В горле внезапно пересохло, и мне пришлось сглотнуть. — Да, еще слишком рано. «Никогда», — хотелось ответить мне.
На его лице проступила горечь. — Но ты должна пообещать мне, что рано или поздно у тебя получится. Обещай мне, что у нас получится.
— Обещаю, — я улыбнулась как можно убедительнее, зная, что училась лгать у лучшего.
— Эй, голубки! Вижу, вам всё-таки удалось собрать палатку.
Рут спрыгнул со ступеньки, пролетев метр или два, и приземлился с кошачьей ловкостью и задорной усмешкой на лице. В одной руке он держал колонку, в другой — смартфон. Я кивнула в сторону Данталиана: — Это он, на самом деле. Я сдалась.
Рут закатил глаза. — Я и не сомневался. Ты и терпение — вещи несовместимые.
Он сосредоточился на тяжком труде — подключении одного гаджета к другому. Медленно, очень медленно он учился ладить с современностью. Вскоре после него пришли Эразм и Химена; они развели костер, который залил весь двор теплым светом, и жар пламени немного разогнал холод опускающегося вечера. Мед разложил подушки и одеяла в трех палатках и упер руки в бока, как ворчливый старик.
— Сдается мне, единственная пара, которая точно будет спать вместе, — это Данталиан и Арья, раз уж вы официально муж и жена. — Он вскинул бровь в тот момент, когда я сморщила нос, а чертяка ухмыльнулся.
— Само собой, — иронично бросила я, ни капли не радуясь такому решению.
Могу я сказать, что в данном случае замужество меня нисколько не огорчает?
Сделай милость, завали хлебало!
Технически оно и так закрыто, флечасо. Я же не ртом с тобой разговариваю.
Я наградила его испепеляющим взглядом, от которого он лишь рассмеялся. Ну и идиот.
Рут посмотрел на гибридку и по-хозяйски подошел к ней, обращаясь к другу и волку тоном, не терпящим возражений: — Ни ты, ни твой волчонок с ней спать не будете. Я не позволю вашим грязным тушам даже коснуться её, ясно?!
Она округлила глаза, а её щеки залил румянец. — Я не буду спать с тобой.
— У тебя нет выбора. Либо со мной, либо на кустах. — Рут пожал плечами. — Ты мне его только что дал — выбор! — Ты серьезно спала бы на кустах? — Он скептически на неё посмотрел, и молчание Химены в ответ было красноречивее любых слов. — Вот именно. Так что помалкивай.
Мед кивнул — он был совсем не против спать со своим парнем. Они-то, по крайней мере, были парой официально. — Отлично! Тогда начинаем вечер.
— Какую песню желаешь? Тебе выпала честь выбрать первую. — Рут шутливо поклонился гибридке. Та сначала задумчиво постучала пальцами по подбородку, а потом просияла. Она выхватила телефон из рук Рута, заработав от него гневный взгляд, и когда музыка заиграла, она издала вопль, идеально описывающий охвативший её восторг.
Эразм начал притопывать в такт, а Мед принялся непроизвольно покачивать головой, кажется, сам того не замечая. Постепенно музыка захватила всех, включая меня. Сопротивляться было невозможно. Не знаю, как и с кого это началось, но мы оказались в импровизированном «паровозике», который зазмеился по всему двору. Я чувствовала руки Данталиана на своих бедрах — хотя им следовало быть на плечах, — но решила не обращать внимания и последовала примеру Рута, который шел впереди меня, покачиваясь в ритме музыки. Слово за словом, ритм за ритмом — тревога и страх перед близким концом, казалось, стекали с наших тел и испарялись на полу.
Паровозик рассыпался, и мы разделились на три пары — такие похожие со стороны, но такие разные внутри. Наблюдая за нами все эти месяцы, я поняла, что нас объединяло нечто прекрасное, но пугающее. Каждая пара состояла из двух влюбленных, окутанных одними и теми же тенями.
Я смотрела, как Эразм начинает жестикулировать, изображая слова песни, при помощи Меда, который хохотал во всё горло, и думала: правда ведь, в конце концов мы любим тех, с кем снова становимся детьми. За всем этим наблюдал Рут с самым счастливым видом, какой я когда-либо у него видела, продолжая танцевать и кружить свою любимую. Когда его синие глаза встретились с моими, его губы изогнулись в искренней улыбке — будто он обрел покой, который долгое время казался ему недостижимым. И я была рада за него, поэтому ответила такой же яркой улыбкой.
Внезапно я оказалась прижата к груди Данталиана; одна его рука лежала на моей пояснице, а тыльной стороной другой он ласкал мою щеку. Наши глаза — такие разные, и дело было вовсе не в цвете — казались скованными чем-то глубоким. Тем же притяжением, что заставляет два магнита сближаться до состояния единого целого, а затем резко отталкивает, не давая даже соприкоснуться.
Мы были как два магнита. Мы не могли быть врозь — эта мысль приводила в ужас, — но близость порождала нечто настолько острое, что снова разбрасывала нас в стороны.
Месяцами я смотрела на него глазами человека, убежденного, что видит нечто реальное и неизменное; с наивной уверенностью того, кто верит, что знает всё и больше ничего не откроет. Это неизбежно заставляло нас видеть вещи в искаженном свете.
Но однажды я наконец открыла глаза и увидела его по-настоящему — таким, какой он есть, а не тем, кем его считало мое влюбленное сердце. Больше не было бабочек в животе или натянутых нервов, которые не отпускали часами после ссоры; исчезло желание обнять его, когда он погружался в свои глубокие думы, и дрожь в мышцах от страха его потерять.
Я смотрела на него только глазами, а не сердцем, и он стал для меня таким же, как и все остальные.
Кончиками пальцев он нежно коснулся моих губ, словно я была драгоценным камнем, который в любой миг может разлететься на тысячи острых осколков. Он снова положил руку мне на затылок и притянул к своей груди, заставляя обнять его — должно быть, понимал, что сама я этого уже не сделаю. Я прижалась щекой к его ключице и почувствовала на макушке его теплое дыхание; он коснулся губами моих волос — то ли вдыхая мой запах, то ли просто целуя там, где это было позволено.
В тот день я позволила себе насладиться этим без лишних слов, возможно, впервые осознавая, что когда-нибудь это станет лишь воспоминанием.
Мое внимание привлекла Химена: она сбивчиво и страдальчески повторяла имя Рутениса. Я посмотрела на него, и мое сердце болезненно сжалось: он опустился на колени, понурив голову, плечи его были ссутулены под невидимым гнетом, будто он от чего-то мучился.
Мне не нужны были объяснения или веские причины для такой реакции. Когда живешь с болью утраты, зачастую нет никакого повода, способного объяснить этот внезапный приступ горя — он просто обрушивается на тебя, лишая возможности жить нормальной жизнью.
Иногда так бывает: боль бьет тебя наотмашь по лицу, и от этих ударов не скрыться — станет только хуже. Остается лишь сдаться, позволить ей избивать тебя и надеяться, что скоро она истощится.
Вероятно, близость битвы и страх потерять всё, что он с таким трудом обрел за эти месяцы, обострили ту боль, которую он и так носил в себе каждый день.
Я видела, как Химена обняла его сзади, потирая его руки своими ладонями — скорее чтобы растопить тот лед, что сковал Рутениса изнутри, чем чтобы согреть кожу в прохладный осенний вечер. Он растворился в этом утешительном объятии, его лицо, искаженное страданием, вскоре скрылось в её мягком свитере. Я впервые задумалась о том, что каждый из нас страдает, пусть и по разным причинам. И какими бы разными мы ни были, мы все под одним небом.
Все — жертвы одной судьбы.
Эразм откашлялся, словно понимая, что вечер безнадежно испорчен. — Думаю, пора спать. Завтра будет тяжелый день. — Он бросил взгляд на Химену, которая недовольно сморщилась при мысли о предстоящей изнурительной тренировке. — Да, пожалуй, мы заслужили немного отдыха. — Мед посмотрел на меня взглядом, который для остальных был нечитаем, но для меня — ясен как день.
Он словно говорил, что следующие дни станут Адом на земле. Война неумолимо приближалась, время бежало вперед, и мы не могли его остановить; я была уверена, что дальше дни полетят еще быстрее. Тик-так. Тик-так.
Рутенис промолчал, что было странно при его обычной болтливости. Он скрылся в палатке, которую делил с Хименой; она последовала за ним с измученным, потухшим и грустным лицом. И это неизбежно отразилось на моем настроении.
Эразм так же исчез в своей синей палатке, и, несмотря на всю сложность ситуации, он выглядел по-настоящему счастливым, что согрело мне душу. Он был просто парнем, который рад уснуть со своим любимым человеком, а не воином, готовым биться за тех, кого любит, и не величественным, смертельно опасным Анубисом.
Судя по всему, я была единственной, кому пришлось обменять свое счастье на близость с агрессором, но пусть будет так.
В греческом языке есть слово, непереводимое на другие языки, которое дает имя тому виду жертвы, которую нам порой приходится приносить: «филотимо» — от слияния philos (друг) и timè (честь).
Адекватным переводом могло бы стать «любовь к чести». Это концепция, согласно которой интересы других или общее благо ставятся выше собственных. Это когда ты сходишь со своего пути, чтобы помочь другим вернуться на их стезю. Слово, которое помогло мне принять свой фатум.
Я вошла в нашу палатку с пустотой в желудке — знала, что уснуть нормально не получится. Данталиан вошел следом и застегнул молнию, чтобы внутрь не просочилось ни малейшего дуновения ветра.
Мед положил внутри две подушки и мягкое одеяло, чтобы мы не чувствовали спиной твердость камней. Места было немного, и мне волей-неволей приходилось быть к нему слишком близко.
Как и каждый вечер, я сняла из-под майки черную портупею с кинжалами и положила её подальше, чтобы мы не поранились ночью. Собрала волосы в низкий хвост, чтобы не мешали, и расстегнула бюстгальтер под тканью одежды.
Я улеглась на спину поверх одеяла — не самая удобная кровать в моей жизни, но на одну ночь сойдет. Уставилась в пустоту, лишь бы не смотреть на него, пока он стаскивал майку через голову. То есть я пыталась не смотреть, но мой взгляд наотрез отказался отрываться от тела мужа.
Он остался с голым торсом, и я впервые смогла как следует рассмотреть его татуировки. Одна была прямо над сердцем — часы, стекло которых разлетелось на осколки, осыпающиеся к грудной мышце. Другая — на левом боку: лев, чья морда исчезала под черными джинсами; на правой руке была саламандра, привлекавшая внимание своими размерами и реалистичностью, как и змей, которого я уже хорошо знала, обвивавший его левую руку.
Что ж, в конце концов, мераки были настоящими.
Его оружие было закреплено на бедрах, как и мое; он быстро снял его и положил рядом с моим. Снял и джинсы — я же свои оставила, потому что в каком-то смысле его стеснялась и хотела, чтобы нас разделяло как можно больше слоев ткани.
Он бросил вещи в угол палатки и обернулся, чтобы пристроить майку, которую аккуратно сложил, чтобы не помялась. Я не смогла подавить желание одарить его мускулистое тело двусмысленным взглядом.
У него была широкая мускулистая спина, оливковая кожа, талия, сужающаяся книзу, и крепкий зад, обтянутый плотными черными боксерами. Его мускулистые ноги были вдвое мощнее моих и завершали идеальный образ, делавший его самым красивым мужчиной, которого я видела в жизни — а видела я многих.
Он был во всем тем самым принцем-воином, о котором годами твердили все вокруг: с репутацией жестокого и ледяного человека, лишенного эмоций и жаждущего власти. Его тело подтверждало эти суждения; лицо всегда оставалось суровым, а взгляд — отрешенным, будто никакая ситуация и никакой человек не могли затронуть его сердце.
И всё же со мной он всегда казался другим.
Рядом со мной Данталиан становился совершенно иным человеком. Его голубые глаза теплели, жесткие руки умели ласкать нежно, он вел себя так, будто боялся разбить меня, как хрусталь. Его неоправданная ревность, вечное стремление защитить меня, мелкие жесты, которые он делал с первого дня — всё это заставляло меня верить, что он не такой, каким его рисовали.
А потом я узнала правду, которая пустила всё под откос.
Мне ведь говорили, Боже, как мне говорили. Он — самый востребованный демон в Аду, он знает, как жестоко сломать человека, он умеет разрушать всё на свете, потому что разрушение заложено в его ДНК, он унаследовал это от отца.
Мне говорили, но я — упрямая и импульсивная — захотела проверить это на собственном сердце, на своей коже и своих мышцах. Я всегда была такой: не замечала стену до того самого мига, пока не врезалась в неё лбом.
Надежда всегда была моим слабым местом. И в этот раз она меня не подвела.
Он лег рядом со мной в ту же позу, и тепло его тела за пару секунд уняло дрожь моих натянутых нервов. У него была пугающая власть надо мной.
— Тебе страшно?
— Да.
Он глубоко вздохнул. — Добро всегда побеждает, разве нет?
— Не знаю. Добро побеждает, если никто из невинных не гибнет.
Казалось, он не может найти себе места. Он завел руку за голову и оперся на неё.
— А зло побеждает, если все невинные умирают.
— Я бы хотела, чтобы его не существовало. Зла, я имею в виду. — Я часто заморщила веки, потому что глаза внезапно стали горячими.
Он повернул голову только для того, чтобы посмотреть мне в глаза; в них застыло чувство вины, которое, я знала, никогда не исчезнет — точь-в-точь как боль, которую чувствовала я.
— Посмотри на это с другой стороны. Если бы зла не существовало, ты бы никогда не узнала, что такое добро.
Мне было горько это признавать, но он был прав, и поэтому я замолчала.
Я решила отвернуться от него в поисках сна, который казался бесконечно далеким, но рядом с ним — почти осязаемым. Возможно, я могла бы на несколько часов забыть, кто он такой на самом деле и какова его цель; ровно столько времени, чтобы еще немного отдохнуть.
Я хотела удержать его рядом еще совсем немного.
Он тоже повернулся на бок — к несчастью, на левый, — и в итоге я оказалась прижата к нему. Ситуация не стала лучше, когда его рука обхватила мою талию и он притянул меня ближе, сжимая так, как сжимают что-то очень ценное, что хочется впечатать в свою кожу, пока вы не станете единым целым.
Казалось, он чувствовал, что мне это нужно, что мне нужно это «еще совсем немного».
Я повернула голову, чтобы взглянуть на него, и встретила его темный, теплый взор, уже устремленный на меня.
Как ночь, которая не судит тебя, а лишь наблюдает. Она слушает тебя, даже когда ты молчишь.
Смотреть на него, равно как и желать его, было самой большой ошибкой, которую я могла совершить.
Я снова отвернулась, лишая его возможности дотошно изучать мою душу, как он делал всегда — иначе бы он понял всё, что я пыталась скрыть последние дни. Я зажмурилась, чтобы прогнать образ его темных глаз, запечатленный в моей памяти, а он сжал меня еще крепче, уткнувшись лицом в мои черные волосы и переплетая свои ноги с моими.
Я чувствовала, как он вдыхает мой аромат — с такой силой, будто хотел навсегда запечатлеть его в своих легких; возможно, чтобы всегда носить его с собой — так же, как я пыталась поступить с этим моментом в своем сердце.
В ту ночь мой сон впервые за многие месяцы был безмятежным.

Глава 27

— Арья, Рут, вам доставили две посылки! — прокричал Эразм с первого этажа.
Я слетела по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и едва не врезалась в Рута, который мчался с такой же скоростью. Я выхватила из рук брата коробку, словно это было мое личное сокровище — а так оно и было, — и прижала её к груди, пока Рут нетерпеливо и бесцеремонно распаковывал свою, буквально дрожа от восторга.
Мед с любопытством подошел к нам. — Неужели уже Рождество? — Для меня — да! — ответили мы в унисон, хотя и не знали, что лежит в коробке у другого. Когда мы переглянулись, на губах обоих проскользнула понимающая улыбка.
Я достала из своей коробки два золотых браслета на щиколотки — довольно массивных, искусно украшенных, в форме змей. Хвост служил одной частью застежки, а слегка изогнутая голова — другой. Я улыбнулась и с трудом удержалась, чтобы не погладить их, как живых. — Мои крошки!
Данталиан нахмурился. — Да что, черт возьми, происходит? — Его взгляд остановился на Руте, который всё еще сиял от восторга, а затем переметнулся на меня. — Почему ты смотришь на эти побрякушки так же, как в моих снах смотришь на меня? — Тебе не понять. — Я проигнорировала его наглый флирт.
Химена указала на мои браслеты. — Для чего они? Никогда не видела ничего подобного. Я была рада этому вопросу — теперь у меня был повод их опробовать.
— Сейчас покажу. — Я надела их и самодовольно отметила, как круто они смотрятся с моими каблуками. Я обхватила пальцами золотую голову змеи, нажав на один из двух красных глаз, которые сверкали так ярко, что казались опасно настоящими.
Браслет стал жестким. Химена удивленно приоткрыла рот. — Вау! Покажешь, как это работает?
Я повернулась к Данталиану, выбросив змеиный хвост в сторону его кожаных сапог. Он мгновенно обвился вокруг его щиколотки, словно боа вокруг добычи; я увидела, как он сморщил нос в тот миг, когда хватка стала стальной.
Я резко дернула его на себя, заставляя потерять равновесие. Он рухнул на пол с чрезмерной жестокостью — возможно, я приложила чуть больше силы, чем следовало, — и его болезненное кряхтенье заглушило вспышку боли, пронзившую мою спину (идентичную его боли). Таково было мое удовлетворение.
Он перекатился на бок, чтобы смягчить удар. — Блядь! [Mentula!] — Понравилось зрелище? — Я вернула браслеты в исходное положение с улыбкой на лице.
Рут восхищенно присвистнул. — Реально четкая тема! — Я себе такие же возьму когда-нибудь. Уж больно весело. — Эразм был доволен не меньше меня и подмигнул мне, словно ему совсем не претила мысль о том, что Данталиан страдает от моей руки.
Мед кивком указал на коробку Рута. — А у тебя что? — Подарок для всех нас, — ухмыльнулся тот в ответ, выуживая какие-то бесформенные штуковины из пластика и легкой белой ткани. Я наклонила голову, пытаясь рассмотреть получше, но так и не поняла, что за херню он купил.
Я подозрительно прищурилась. — Что это? — Фонарики. Один человек рассказал мне о своем желании, и я решил его исполнить.
Химена ахнула — одновременно удивленная и растроганная. — Ты правда это сделал?
Он посмотрел на неё взглядом, настолько полным любви, что я невольно пожелала, чтобы человек, в которого влюблена я, смотрел на меня так же. Осознание того, что это желание так и останется скрытым в пустоте, занявшей место моего сердца, не было чем-то из ряда вон выходящим — в этом мире наверняка есть вещи похуже неразделенной любви, — но это всё равно был лишний груз, который приходилось тащить на себе.
— Иногда мы забываем, что мы не только бойцы, готовые на всё, но и просто люди со своими мечтами и надеждами. Согласно китайским поверьям, это способ отпустить старый год и поприветствовать новый. И я подумал… что, возможно, пришло время попрощаться с теми людьми, которыми мы были до этого задания. С теми страхами, что мешают нам стать теми, кем мы хотим быть.
Я попыталась отогнать накатившее чувство тоски и бессилия. — Я согласна.
Краем глаза я заметила, как Данталиан рассеянно поглаживает Нику, которая уютно спала у ножек дивана. В редкие свободные минуты, когда я не металась из стороны в сторону, организуя последние детали этих лихорадочных дней, я крепко прижимала её к груди и находила утешение в тепле её мягкого тельца.
Никогда прежде я не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас, — именно тогда, когда обрела нечто похожее на семью. Я не могла никому сказать, что у меня на душе, не могла выплеснуть свои глубочайшие страхи, не могла предупредить их об участи, которая нас ждет. О моей участи в частности.
Но если бы я это сделала, всё бы снова изменилось, и, скорее всего, стало бы только хуже. Так что у меня не было иного выбора, кроме как запереться в собственном молчании.
Она же, со своей стороны, смотрела на меня невинными темными глазищами, недоумевая, что не так с нашей жизнью. Я бы отдала всё золото мира, чтобы иметь возможность смотреть на мир её глазами, а не своими — чтобы сохранить хотя бы крупицу той невинности, которая позволяет не страдать из-за каждой мелочи.
Рут пошел за нами во двор, напоминая о том чудесном вечере, что мы провели несколько дней назад — хотя казалось, будто это было вчера. Дни летели так быстро, что мы начинали сомневаться, прожили ли мы их на самом деле: будто между мгновением, когда открываешь глаза утром, и тем, когда закрываешь их вечером, проходят считаные секунды.
Он встал в центре и протянул руку ладонью вверх Химене; она положила на неё листочки белой бумаги и несколько черных ручек. — В общем, у нас с девчонкой возникла идея. Мы напишем на одном из этих листков свой самый большой страх, а потом привяжем его к фонарику.
Эразм скептически вскинул бровь. — Это еще зачем? — Потому что, как я уже сказал, только отпустив свои самые большие страхи — те, что мешают нам стать теми, кем мы хотим, — мы сможем двигаться дальше. — Рут сначала хмуро глянул на него, но затем перевел взгляд на свою любимую, и его кобальтово-синие глаза засияли от эмоций.
Она понимающе улыбнулась ему и на мгновение прислонилась головой к его голове, закрыв глаза и наслаждаясь его теплом.
— Вы готовы их отпустить? Ведь отпустить страх — значит признать, что он часть нас, что он каким-то образом нас характеризует. — На секунду она задержала взгляд на Руте, а затем посмотрела на меня. В её ореховых глазах читался скрытый вопрос: она словно знала, что из всех присутствующих я нуждаюсь в этом больше всех.
— Да, — ответила я спустя мгновение. — Я готова.
Она улыбнулась мне, подошла ближе и вложила в руку листок и ручку. Я посмотрела на них так, будто это было решение всех моих проблем — в конце концов, надежда не так ядовита, как нас пытались убедить. Иногда это единственный способ не сойти с ума.
— Я горжусь тобой, — прошептала она мне на ухо, и я была на грани того, чтобы разрыдаться, хотя глаза мои остались бы сухими.
Я прикусила губу, сдерживая бурю эмоций в сердце, и задумалась о самом большом страхе из всех, что носила внутри. Выбрать один было непросто. Тем временем я наблюдала, как она и Рут с ободряющей улыбкой раздают остальным по листку и ручке.
Эразму не потребовалось много времени, чтобы решить, что написать — он закончил первым, за ним последовал Рут. Химене понадобилось чуть больше времени, как и Меду, но закончив, они тут же привязали листочки бечевкой к свече своего фонарика.
Я лишь на миг оторвала взгляд от бумаги, но этого мига хватило, чтобы встретиться с небесной синевой глаз, которые я знала в совершенстве: от глубочайших линий радужки до темноты зрачка, который расширялся, когда он смотрел на меня. Пара глаз, которые одновременно согревали меня и пробирали до костей ледяным холодом.
Именно в этот момент я поняла, каков мой самый большой страх.
Кажется, я влюбилась в первый и последний раз — но не в того человека.
— Арья, тебе помочь? — Мед, кажется, угадал причину, по которой моя рука дрожала, пока я пыталась привязать бечевку к свече, и я лихорадочно закивала.
Да, Мед, мне отчаянно нужна помощь.
— Всё хорошо? — прошептал он, оказавшись рядом и мягко загораживая меня от взгляда Данталиана, хотя я его об этом не просила. Он определенно всё понял. — Просто дурные мысли. — Знаешь, я никогда особо не смыслил в любви, — пробормотал он, привязывая записку к моей свече и бросая на меня понимающие взгляды. — Но кое-что я осознал, наблюдая за всеми нами эти долгие месяцы. — И что же ты понял? — я прикусила нижнюю губу так сильно, что почувствовала вкус крови на языке.
Он протянул мне еще не зажженный фонарик с непривычной, усталой улыбкой. — Любовь — это всегда палка о двух концах. Чем сильнее любишь сейчас, тем больнее будет потом. Он встал позади меня, положив подбородок мне на плечо, и уставился на Данталиана тем же взглядом, что и я, зная, кто на самом деле скрывается за маской друга и мужа. — Не думай, что с тобой что-то не так, Арья. Мы все хоть раз верили в любовь, которая на поверку оказывалась лишь иллюзией. — Я просто хотела бы знать об этом раньше. — Не думаю, что это бы что-то изменило. Не ты выбираешь любовь, любовь выбирает тебя.
— Ну что, разбойники, вы готовы? — Рут нацепил улыбку, за которой скрывалось нервное напряжение; его взгляд метнулся сначала на Меда, а затем на меня. С ним я чувствовала особую связь — родство двух душ, пострадавших одинаково и способных читать друг друга без слов.
Кто-то из ребят уставился на то, что было ему дороже всего; другие же прятали глаза из страха, что по обычному взгляду можно будет прочесть их внутреннюю боль. Химена смотрела на Рутениса, но он смотрел в темное небо. Эразм перевел взгляд на Меда, но тот не сводил глаз с грубых камней мостовой. По навязчивому покалыванию в затылке я мгновенно поняла, на кого направлен пристальный взгляд моего мужа, застывшего статуей за моей спиной. Но мой взгляд отказывался возвращаться к нему. Я упорно смотрела на фонарик в своих руках.
Наши голоса смешались, как смешались наши жизни: — Да, готовы… более-менее.
Рут улыбнулся нашим тихим, неуверенным голосам — как отец, которого умиляет страх детей перед падением. Хотя он сам первым до смерти боялся удара о землю.
— Тогда зажигайте свои свечи. — Теплый свет огня осветил половину его лица, когда фитиль его фонарика начал разгораться. — Пришло время их отпустить.
Ладонью он подтолкнул свой фонарик вверх, и тот начал медленно, без всякой спешки, подниматься в темную морозную ночь. Путь, совершенно противоположный тому, что проделывает любовь в нашей жизни: она настолько стремительна, что нам кажется, будто на «влюбиться» нужны недели и месяцы, тогда как на деле хватает нескольких секунд. Мы верим, что любовь рождается в сердце, но на самом деле первым любит мозг; мы думаем, что нужны недели пота и труда, усилий и преданности. Мозгу же требуется всего четверть секунды, чтобы полюбить и передать это в сердце. Единственная четверть секунды, которая может длиться всю жизнь.
Я тоже зажгла свою свечу, стараясь, чтобы её не задул ветер, и когда фонарик наполнился оранжевым сиянием, я толкнула его вверх. Я смотрела на него так, как смотрят на надежду — на последнюю, что у тебя осталась; как на дорогу, которая, ты веришь, выведет тебя к выходу. Я смотрела, как он улетает, надеясь, что мои самые большие страхи, те, что душили меня, улетят прочь вместе с ним. Зная, к несчастью, что самый болезненный из них останется рядом со мной еще на какое-то время.
Данталиан подошел ко мне, намереваясь что-то сказать, но путь ему преградила Химена; она посмотрела на него исподлобья, заставив отступить. — Знаю, может, глупо спрашивать об этом сейчас, но… еще не поздно, если я попрошу тебя объяснить мне доходчиво всё, что касается нашего мироустройства? Я до сих пор не во всём разобралась, и мне хотелось бы узнать больше прежде чем…
Она резко опустила взгляд, внезапно лишившись мужества. Она не смогла произнести вслух то, что не могла выговорить и я — фразу, которая застревала между губ, оставляя горький привкус. Всё, что мы делали в последние дни, двигалось лишь одним мотивом. Прежде чем станет слишком поздно.
Я ободряюще улыбнулась ей. — Конечно, идем.
Я присела на ступеньку и позволила ей устроиться рядом, пока Данталиан сидел на земле вместе с Эразмом и Рутом. Мед продолжал безучастно смотреть на свой фонарик; его разум, казалось, блуждал в далеких пустынных краях, в воспоминаниях, мешавших ему нормально жить здесь и сейчас. Это огорчало меня, но каждому из нас нужно было прожить свою боль самостоятельно.
— Могу я начать? — Я поймала её взгляд на Руте — она смотрела на него, как на лакомое пирожное, — и насмешливо окликнула её. Она часто заморгала, очнувшись от транса, и смущенно кивнула. — Да, прости меня. Больше не отвлекаюсь, обещаю! Я сомневалась в этом, учитывая близость Рута, но сделала вид, что верю.
— Вся вселенная была создана руками Бога, включая Землю, природу и животных, которые поначалу обитали там в одиночестве. Вскоре все миры начали рушиться, животные — вымирать, звезды — расширяться, а планет становилось всё больше. И тогда Бог понял, что согрешил гордыней, решив, что сможет контролировать всё это в одиночку. Он осознал, что не справится, и поэтому дал жизнь Ангелам, которые начали служить ему и следить за миром. Но и этого было мало. Их сила была слишком ничтожна по сравнению с силой Творца, и тогда Бог решил создать Богов — единственных небесных существ, которым было позволено обладать силой лишь немногим меньшей, чем Его собственная. Никто из нас не знает, как они были созданы и из чего рождены, мы знаем лишь, что первым был Зевс, и потому он стал главой Богов. Каждому из них поручили свои сферы влияния, чтобы поддерживать порядок во вселенной. Однако Богам нельзя было оставаться в Раю подле Бога и его ангелов, поэтому Он сам позаботился о создании Олимпа.
Я подняла глаза, чтобы увидеть, как далеко улетели наши фонарики: некоторые еще были видны, другие же, казалось, уже растворились во тьме.
Брови Химены поползли вверх. — Никогда об этом так не думала, но теперь, когда ты говоришь… это логично!
— Миров, которые нам известны на данный момент (ведь замыслы Бога всегда внезапны и скрыты), всего четыре. Слушай внимательно! — я подняла палец, вспоминая сцену с Азазелем и начало этого задания с сосущей пустотой в желудке.
1.	Рай, где находятся ангелы и безгрешные человеческие души.
2.	Олимп, где пребывают исключительно Боги.
3.	Олт ретомба (Обитель мертвых), которой управляет Аид и где обитают так называемые «души-посредники».
4.	И, наконец, самый нижний уровень — Ад, где находится Сатана со всеми своими демонами.
Это самое населенное царство, так как грешных душ, судя по всему, куда больше, чем чистых. Бог создал его после восстания Люцифера как место для искупления грехов. Поначалу верили даже в возможность прощения. Со временем, однако, все осознали реальность: Бог замышлял не искупление, а вечное осуждение. Так родились Демоны. Новый вид, параллельный Сатане, обреченный на существование, которое нельзя изменить. Наша задача — карать; мы грешны от рождения, хотя не сделали ничего, чтобы это заслужить.
— Вид без возможности искупления. — Вид без души, но с сердцем.
— Мы любим. Создаем семьи. Заводим друзей. И всё это — впустую, — закончила я свой рассказ со вздохом.
Как дура — и я это понимала, — я продолжала хранить внутри слабую надежду на то, что Бог в своем всезнании увидит ту крупицу доброты, которой могут обладать демоны. И что в этот момент Он дарует нам искупление, которого мы заслуживаем. По крайней мере, тем, кто его достоин. Мне казалось, я прошу не так уж много. Но я знала, что искупление не придет просто потому, что его не существует.
Эразм встал, похлопывая руками по задним карманам джинсов, чтобы стряхнуть пыль — в эти дни она была повсюду из-за песчаной бури, которая накрывала город минимум дважды в день, несмотря на досрочно наступившую суровую зиму. В этом году погода была необъяснимой, её почти невозможно было предсказать. Я не переставала опасаться, что сама стала причиной этих погодных аномалий из-за тех мощных и противоречивых эмоций, что подтачивали мой хрупкий самоконтроль в этот сложный период.
Мне нужно было успокоиться, если я не хотела всё испортить.
— Как насчет того, чтобы заказать еду на дом и нажраться как свиньи, пока сон не сморит нас заживо? — Эразм посмотрел на нас по очереди, поглаживая свой плоский живот.
Мед обернулся только в этот момент; его взгляд был потухшим, что совсем на него не похоже. Он попытался взять себя в руки, нацепив забавную улыбку. Я улыбнулась ему в ответ: — Отличная идея.
Руту не пришлось повторять дважды, несмотря на его специфические заскоки в еде, которые он больше не стеснялся показывать. Не только потому, что Химена теперь была в курсе, но и потому, что с нами он чувствовал себя в своей тарелке. Теперь мы были семьей.
— Это один из моих талантов, волчонок. Как я могу отказаться?
Я рассмеялась над его шуткой и смотрела, как он вскочил с кошачьей ловкостью. Он протянул руку младшей в нашем доме — нашей ведьме — и помог ей подняться, чтобы уйти в дом.
Мед пулей влетел на кухню, бормоча что-то вроде: «Но сегодня выбираю я». Эразм, быстрый как молния, последовал за ним, и началась уморительная сцена. Оба хохотали как ненормальные; брат нарезал круги вокруг деревянного стола, пытаясь выхватить телефон из рук своего парня, который и не думал сдаваться, листая приложение доставки.
Было больно и в то же время прекрасно наблюдать за настоящей любовью двух дорогих мне людей.
Данталиан сел рядом со мной, касаясь моей кожи своими теплыми татуированными руками. Он оперся локтями о колени.
— Ты уверена, что всё в порядке? — Нет. — Хочешь поговорить об этом со мной? — Нет.
Он медленно кивнул, принимая мое молчание как высшую ценность. Больше он ничего не добавил. Он обнял меня левой рукой за плечи, прижимая к себе, и я уткнулась щекой в его грудь, обтянутую черной термофутболкой. Его сердце колотилось мощно, быстрее мчащегося поезда, и это было единственным доказательством того, что оно у него вообще есть.
За свою жизнь я прочитала миллиард фраз о любви, многие подчеркивала и выписывала, чтобы не забыть; некоторые слышала в фильмах и помнила годами. Со временем я пришла к определенному выводу. Любовь была единственным способом понять сложные философские трактаты, написанные о ней, потому что в конечном счете мы понимаем лишь то, что испытали на собственной шкуре. Любая фраза легко превращалась в лезвие, наносящее глубокую рану, стоило нам услышать эти слова или — того хуже — произнести их самим.
Я опустила взгляд на его руки — загорелые, вдвое больше моих. Большой палец медленно выписывал круги на тыльной стороне моей ладони, пытаясь унять боль, которую он же и причинил. Боль, из-за которой в будущем мне придется лишить себя покоя, что дарили его ласки.
Мысль о том, что мы больше не встретимся, была мучительной. И лживой, потому что уголок моего сознания всегда будет принадлежать только ему. Он научил мои внутренности до дрожи нуждаться в его веселой компании, научил меня правильно быть счастливой, заставил поверить в истинную любовь, в абсолютный покой, который он приносил в мое сердце… но он же научил меня принимать хаос, который он создавал в моей голове. А потом — предал. Он вырвал мое сердце из груди сразу после того, как заставил его биться.
Поэтому вряд ли наступит день, когда я его забуду: рана на сердце, которая останется со мной до конца жизни, всегда будет напоминанием об абсолютной любви, которую я испытала и которую, вероятно, буду испытывать и дальше. Невозможно перестать любить свой фатум, даже если ваши пути расходятся. Как Тихий океан и река Фрейзер — две настолько разные воды, что они не смешиваются, — возможно, и наши жизни когда-нибудь снова пересекутся, в какой-нибудь далекий день. Возможно, наши дороги снова сойдутся по воле случая, возможно, мы еще раз пройдем общий отрезок пути, но я была уверена: мы больше никогда не сольемся с той же силой, что сейчас.
Я отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо, встречаясь с его светлыми глазами и расширенными зрачками. Я часто ловила себя на мысли: существует ли на самом деле возможность прожить несколько жизней? И каждый раз я задавалась вопросом: неужели хотя бы в одной из них нам двоим не суждено получить счастливый финал? В самом удаленном, скрытом и темном уголке моей души я каждый божий раз надеялась, что эта жизнь — именно та, которую мы проживаем в данное мгновение.
— Почему ты в последнее время так часто меня обнимаешь? — бросила я невзначай, будто это был пустяковый вопрос.
Он уткнулся носом в мои волосы, вдыхая мой запах, словно это был кислород. — Потому что крепче всего прижимаешь к себе то, что боишься потерять.
Я прикусила губу и заставила себя проглотить горький ком, утыканный острыми шипами, который застрял в горле. — Это самая большая наша ошибка. Мы должны учиться наслаждаться этим сразу, быть благодарными с самого первого мига, а не только когда стоим на грани потери. Так — слишком просто.
Он запечатлел несколько нежных поцелуев на моей макушке. — Ты права, но мир устроен иначе… — Он замолчал, чтобы перевести дух, будто и он чувствовал ту тяжесть в груди, что давила на меня; будто и у него болело сердце. — Мир так жесток, флечасо. Люди жестоки.
А ты? Разве ты не такой?
— Главное, чтобы добро всегда побеждало зло.
Он взял меня за подбородок и заставил встретиться взглядом — мой, полный зелени и доброты, столкнулся с его, полным льда и жестокости. И всё же в тот миг от этой жестокости не осталось и следа. Когда он смотрел мне прямо в глаза, даже мрак в его взоре начинал светиться.
— Я сделаю всё, чтобы победила именно ты. Всё, клянусь тебе. — Я побежу, если победит добро. Не теряй из виду нашу общую цель.
Я вырвалась из его рук; я и так слишком долго умудрялась игнорировать реальность. Я вошла в дом за мгновение до стука в дверь и поспешила открыть, забирая пакеты с едой, которую заказали остальные. Мед заплатил курьеру чуть больше, чем требовалось, и парень рассыпался в благодарностях. Деньги для нас ничего не значили — работа, которую мы выполняли, заставляла нас рисковать жизнью большую часть времени. Мы привыкли тратить их быстро, порой на сущие пустяки, и никогда не копили, лишь бы смерть не застала нас врасплох. Короче говоря, мы наслаждались жизнью, пока могли.
— Что вы заказали?
Запах мяса и сыра раздразнил аппетит. Данталиан забрал у меня часть пакетов, чтобы помочь, и я посмотрела на него, больше не видя в его жестах искренней доброты.
Мед быстро схватил приборы. — Пару гордит и энчиладас. — А что это? — Химена подозрительно осмотрела еду, и мне захотелось рассмеяться.
Эразм прижал руку к груди, имитируя сердечный приступ. — Одна из вкуснейших вещей в мире после пиццы, сфинчоне и аранчини! Как ты можешь их не знать?
На этот раз я не сдержала смеха, прижав ладонь к обнаженному загорелому животу, чтобы унять спазмы. Я перестала улыбаться, только когда поймала взгляд Дэна — он, совершенно расслабленный, смотрел на меня с неприкрытым голодом в своих голубых глазах. Казалось, он хочет меня сожрать, и я замерла, опасаясь, как бы он не выкинул какую-нибудь из своих безумных штук.
Однако чертяка продолжал пялиться, напрочь игнорируя всё остальное. Он смотрел на меня так, как смотрят на что-то хорошо знакомое, чем никак не можешь насытиться и что продолжаешь пробовать на вкус, будто в первый раз. Вот только это я его совсем не знала.
Рут в шутку шлепнул Химену по руке: — Не смей больше так на них смотреть! Он наполнил её тарелку, Мед положил еду Эразму, а Данталиан занялся моей порцией, хотя я его об этом не просила.
Мы ели все вместе, как настоящая семья: передавали друг другу тарелки, смеялись и шутили, с маской счастья на лицах и затаенной тревогой в углу сердца. Потому что иногда просто необходимо на пару часов забыть о проблеме, чтобы иметь силы двигаться дальше. И не было лучшего способа сделать это, чем в кругу тех, кого мы — где-то глубоко внутри — всё же любили.

Глава 28

— Я открою, ладно! — иронично крикнула я с лестницы, быстро спускаясь с раздраженным видом.
Мы только что попрощались перед сном, но никто не потрудился выйти из своей комнаты, чтобы открыть дверь человеку, который настойчиво барабанил в неё уже несколько минут. Я резко распахнула дверь, и стук прекратился.
— Не нужно так настаив…
Я не успела увидеть, кто стоял за порогом: мне в лицо плеснули горячую жидкость, от которой я согнулась пополам от боли. Я попятилась, в спешке отступая вслепую.
Я прижала ладони к глазам, пытаясь унять жжение, пока мучительный крик, настолько сильный, что он царапал горло, срывался с моих губ.
— Ку-ку, — услышала я нараспев произнесенный голос.
Грохот и тяжелые шаги предварили обеспокоенный голос Данталиана, отозвавшегося на мой полный страдания зов. — Арья! — прогремел он совсем рядом.
Боль — единственное, на чем я могла сосредоточиться; кожа пылала так, будто её лизал открытый огонь. Я съежилась на холодном полу, не в силах издать ни звука, стараясь не привлекать внимания врагов.
Я слышала яростное рычание Данталиана, звон сталкивающихся клинков, вонзающихся в плоть, чьи-то вопли и звук бьющихся вещей вокруг.
Кто-то с силой сбежал по лестнице и склонился надо мной, чтобы осмотреть лицо. Я узнала тонкий запах дождя и земли.
— Да какого хрена! — в ярости выпалил он, пытаясь ощупать мою кожу, чтобы понять, что произошло.
— Эразм! Жжет, слишком сильно жжет! — Я была на пределе, на грани панической атаки.
Он попытался силой убрать мои руки от лица; я сопротивлялась, боясь, что поврежденной коже станет еще хуже, а затем он зашипел при виде моего лица, очевидно, изуродованного этой неизвестной жидкостью. Выругался на латыни.
— Я не знаю, как помочь, не знаю, что это! — Он был в панике. Он начал поглаживать мою спину, описывая ладонями медленные успокаивающие круги, позволяя мне снова закрыть лицо руками, словно щитом.
Свет раздражал меня и вызывал мигрень.
Я слышала глухой удар — это Рут столкнулся с кем-то, а затем тошнотворный звук разрываемой плоти, возможно, зубами. Послышались разные ругательства, а потом Мед прошептал Эразму, чтобы тот оставил меня и помог ему сжечь что-то, — и чтобы не волновался, потому что Данталиан позаботится обо мне вместо него.
После минутного колебания брат сделал так, как его просили, хотя явно без особого энтузиазма, и передал меня в руки мужа.
Тот поднялся на ноги, держа меня как невесту, и прижал к моему лицу платок, пропитанный ледяной водой; он постоянно перемещал его, чтобы успокоить все участки, которые, как мне казалось, всё еще были в огне. Его стальная хватка не ослабевала ни на миг; он молча донес меня до ванной, ни на что не жалуясь.
Он ногой захлопнул за собой дверь, сел на крышку унитаза и устроил меня у себя на коленях. Подавшись вперед, он принялся рыться в шкафчиках — по крайней мере, я так слышала, — в поисках чего-то крайне необходимого в этот момент, не переставая чертыхаться и тяжело дышать от ярости.
Я сидела неподвижно, мышцы сковало от боли, челюсть была сжата — я не хотела показывать ему свою минутную слабость. Он чувствовал ту же боль своим телом, он знал её точную интенсивность, но мой разум твердил, что я никогда не должна выглядеть уязвимой перед ним.
По крайней мере, не снова.
Я услышала, как он тихо ликует — должно быть, нашел то, что искал, — и вскоре он выпрямился. — Вот оно. — Послышался звук открываемого флакона.
— Нет.
Наступила тишина. — Что «нет»?
— Я не дам мазать себе лицо тем, чего не вижу. Это может быть… что угодно, — сумела пробормотать я. Сердце пропустило удар, когда я услышала его тихий вздох, полный удивления от моих слов. Или, скорее, обиды.
— Ты правда думаешь, что я причиню тебе вред? Может, ты не заметила, но я только что спас тебе жизнь!
— Что? — прошептала я, всё еще не открывая глаз.
— Когда этот ублюдок плеснул тебе это в лицо, он сделал это, чтобы ослабить тебя и получить возможность схватить. Он был не один: пятеро демонов были готовы скрутить и похитить тебя. Но когда я услышал твой крик, я буквально слетел по лестнице, чтобы понять, какого хуя происходит. Я застал их, когда они уже подходили к тебе с мешком — туда они собирались тебя засунуть, чтобы утащить. У меня сорвало крышу, и я перерезал их всех по одному, пока остальные не прибежали на помощь.
«Они хотели меня забрать», — подумала я. Должно быть, их послал Баал, требуя то, что ему обещали, но что сын еще не доставил. Он был нетерпелив.
Мой голос дрогнул. — Значит… если бы не ты, они бы меня забрали.
— Да, флечасо. — Тыльной стороной ладони он погладил неповрежденный участок кожи с такой нежностью, что она казалась бесценной. — Я бы никогда не причинил тебе вреда.
Мне почти захотелось улыбнуться. Это был единственный способ реагировать на ложь, потому что внутри больше ничего не осталось. Даже боль начала утихать.
Как и всегда, я промолчала, принимая его нежные руки на своих ноющих ранах и холодную жидкость, которая жгла при контакте с кожей. Я ничего не сказала, когда он принялся промакивать мое лицо тканевой салфеткой, заботясь обо мне с той же самоотдачей, с какой я заботилась о нем несколько недель назад.
Через пару минут боль исчезла, будто её и не было.
Я решила уточнить: — Что это, чем ты меня мажешь?
— Масло зверобоя. Оно обладает мощным заживляющим действием, остальное сделает наша ДНК.
Чем нежнее он меня ласкал, тем слабее становилась боль. И, возможно, не только та, что шла от ран на коже. Он приблизился к моему уху, чтобы что-то прошептать, и мне пришлось бороться со своим сердцем, которое пустилось вскачь.
— Открой эти прекрасные глаза, флечасо.
Я лихорадочно затрясла головой, боясь боли, которую могу почувствовать.
Мне показалось, я почувствовала его улыбку на своей щеке. — Боли не будет, обещаю. Всё будет хорошо. Покажи мне эти прекрасные зеленые глаза, — пробормотал он.
Я подчинилась, хотя и боялась, что темнота не рассеется.
Вопреки моим страхам, свет ослепил меня, заставив несколько раз моргнуть, чтобы привыкнуть. Я тут же встретилась с его светлым взглядом — он смотрел на меня с ласковым сиянием.
Единственное, что изменилось со временем — это его глаза: раньше отстраненные, холодные и молчаливые, теперь они были близкими, теплыми и всегда вели безмолвный диалог с моими. Весь этот мир был заключен в кристалле пары радужек, которые я, казалось, знала и не знала одновременно.
— Немного неприятно… — Я откашлялась и прищурилась. — Я про свет.
— Если ты будешь так на меня смотреть, я могу обмануться, решив, что этот свет, который тебя слепит, — я сам.
— Обмануться? — Я была в замешательстве.
Он криво усмехнулся. — Мне бы хотелось быть светом, понимаешь. Но, судя по всему, я — лишь тьма и все те скелеты, что она в себе таит.
— Кажется, я уже говорила тебе, что тьма может быть полезной и утешительной.
Он посмотрел на меня с сомнением. — Тьма полезна, только когда нужно прятаться.
— А ты не хочешь прятаться?
Его улыбка стала горькой. — Это именно то, чем я занимаюсь уже очень давно, флечасо.
— Почему?
— Иногда проще быть тем, кем ты не являешься, чем самим собой. Но с тех пор как появилась ты, я больше не чувствую нужды скрываться. В твоих глазах я нахожу лучшую часть себя — ту, которую считал давно потерянной. Вот почему я всегда смотрю на тебя: потому что, глядя на тебя, я обретаю себя.
У меня увлажнились глаза, и боль вернулась, но она имела мало общего с ожогами, которые уже исчезли с лица. — Должно быть, это здорово — обрести себя спустя столько времени.
— Уникальное чувство, — прошептал он, не сводя с меня глаз. — Словно смотришь на закат и узнаешь себя в ярких красках неба.
Я увидела, как горькая складка на его лице разгладилась, сменившись безмятежным, почти веселым выражением.
Я нахмурилась. — Почему ты улыбаешься?
— Я думал о том, что в «Маленьком принце» написано: когда человеку очень грустно, он любит смотреть на закат. — А те, кто смотрит в ночь? — я нахмурилась еще сильнее.
Он опустил взгляд, раздумывая. Закаты полны красок, смотреть на них не может быть грустно — если только в сердце не живет надежда, что там, за облаками, скрывается кто-то любимый, кого больше нет. — Те, кто смотрит в ночь… они потеряны, я полагаю, — печально прошептал он, снова поднимая на меня глаза.
Лазурь и зелень встретились — два взгляда, которые мгновенно поняли друг друга. Мы были потеряны одинаково.
Я резко опустила глаза, словно обожглась, и заметила, с какой силой его рука уже давно сжимает мой бок — его пальцы буквально впились в мою мягкую кожу. Я откашлялась. — Что это были за демоны? — Молохи, — произнес он с яростью.
Они пришли за мной, не за Хименой. Теперь я была главной проблемой в этом доме. На миг я попыталась поставить себя на его место. Он влюблен в девушку, от которой бегал годами и которую теперь защищает от когтей собственного отца — того самого, с кем у него уговор, подразумевающий мою смерть. Ему придется отпустить ту, кого он любит, прежде чем он вообще её обрел.
Вздохнув, я сползла с его колен и встала на пол. Я даже не посмотрела на него. — Я хочу отдохнуть.
Он тут же меня отпустил, предложив руку для опоры, но я отказалась. Мне потребовалось вдвое больше времени, чтобы дойти до своей комнаты — мышцы ныли, а голова была тяжелой, но я справилась. Когда моя спина коснулась прохладных простыней, чувство покоя окутало меня; я медленно опустила веки, наслаждаясь отдыхом, которого не позволяла себе последние дни. Это было почти как мимолетная уверенность в том, что ничто не сможет причинить мне вред, пока я здесь.
Услышав глухой звук падающего на ковер оружия, я повернула голову к Данталиану. Я знала, что это он, еще до того, как мой взгляд упал на его тело, покрытое татуировками. Я даже не особо удивилась, увидев, как он раздевается, скидывая всё лишнее и громоздкое. — Какого дьявола ты творишь? — Предпочитаешь, чтобы в спину тебе упирались острые лезвия? — он замер. — Видимо, я пропустила тот момент, когда пригласила тебя спать со мной. — В этом нет нужды. — Он пожал плечами. — Я и так знаю, что я тебе нужен, флечасо.
Я изумленно приоткрыла рот. — Ты правда веришь, что ты мне нужен? — Да. В ту ночь в палатке ты спала как младенец. Я наблюдаю за тобой достаточно долго, чтобы знать: обычно ты не спишь больше своих привычных четырех-пяти часов.
Я прищурилась. Он знал слишком много — больше, чем я знала о нем. Улыбка, появившаяся на его лице, не имела ничего общего с похотью или высокомерием. Он казался просто парнем, который рад тому, что любимой девушке нужен именно он, чтобы спокойно выспаться. — Каким-то образом со мной ты чувствуешь себя более защищенной, чем в одиночестве. — Я просто устала, — отмахнулась я. — Я позволю тебе верить в сказочку про серого волка, съевшего бабушку, а не в ту, где бабушка сама хочет быть съеденной, если тебе так крепче спится, — подмигнул он, стягивая майку через голову.
— Но её-то зачем было снимать! — я указала на вещь, которая уже лежала на полу. — Верно, незачем. Но мне захотелось. — Его привычная лукавая усмешка промелькнула на губах, и мне захотелось избить его до полусмерти, но только потому, что я желала того, чего не могла иметь. Или, возможно, того, чего сама себе не позволяла.
В дверь постучали, и вскоре показалась седовласая голова Эразма. Его спина была натянута как струна, а голубые глаза потемнели так, как бывало редко. Его взгляд несколько раз метнулся от меня к кровати и от Данталиана к его голому торсу. В конце концов он уставился на меня со скрытым вопросом в глазах, на который я была вынуждена ответить коротким, почти незаметным кивком головы: «нет». Он ничего не мог сделать, чтобы защитить мое сердце.
— Я принес твой любимый пудинг. — Он протянул мне уже открытую баночку вместе с ложечкой. — Тебе нужно что-нибудь еще, amor meus? — Нет, спасибо, Эр. Я хочу немного отдохнуть.
Он понимающе кивнул и направился к выходу. — Прошу вас, держите глаза и уши открытыми. Мы больше не в безопасности ни в одном месте… и ни с одним человеком.
Брошенная им шпилька прозвучала четко и жестко, рассекая воздух вокруг меня, словно реальный клинок. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и комнату заполнила тишина.
Я погрузила ложку в шоколадный пудинг. — Очень вкусно, — пробормотала я себе под нос, а через секунду невольно издала тихий стон удовольствия. Я кожей чувствовала на себе его взгляд — его желание было почти осязаемым. — Могу представить. — Он облизал нижнюю губу, и его хриплый голос заставил мое сердце затрепетать. Когда я повернулась к нему, его голубые глаза были прикованы к моим губам. Огромная беда для моего сердца — и для его жизни.
— Что такое? — спросила я с набитым пудингом ртом. — Ты испачкалась. — Он резко вдохнул, будто задержка дыхания могла помочь ему перестать чувствовать мой запах и обуздать вспыхнувшее желание.
Я наугад лизнула уголок губ. — Здесь? Он покачал головой. Я попробовала с другой стороны. — Тогда здесь? Он снова отрицательно качнул головой и, видимо, устав от моих попыток, поднес большой палец к «месту преступления», стирая шоколад, который прилип к его подушечке. Он поднес палец к губам и, не сводя с меня глаз, бесстыдно его облизал.
Внутри меня вспыхнул пожар. — Готово. — От его голоса мои внутренности скрутило узлом, а сердце задрожало.
Мы несколько секунд смотрели друг на друга, не в силах пошевелиться из страха потерять контроль. Мы оба могли погибнуть в этот миг, но по двум совершенно разным причинам. А затем я услышала, как он произнес мое имя — тихо, скорее, как молитву, чем как зов. — Арья. — Да?
Он сократил расстояние, между нами, но я не отодвинулась. Я замерла на месте, не в силах пошевелить ни единой мышцей. С одной стороны, я знала, что он не может меня поцеловать, и была спокойна; с другой — мое сердце наотрез отказывалось успокаиваться. Он прижался своим лбом к моему и закрыл глаза, на его лице читалась мучительная борьба.
— Не пачкайся больше так, прошу тебя. — Его голос был глубоким и умоляющим, однако губы дрожали от чего-то неуправляемого, словно магнит тянул их к моим. Я должна была положить этому конец — мы не могли, по множеству причин. И почетное первое место среди них занимала одна: он был моим врагом.
Я покорно кивнула, и когда он отстранился, я вернулась к своему пудингу, храня молчание и безопасную дистанцию. Когда я закончила, он забрал у меня пластиковый стаканчик; я вытерла губы салфеткой, и он удовлетворенно улыбнулся, словно гордый родитель. Интересно, каким бы он был отцом?
Я тряхнула головой, выметая эту невозможную мысль из разума. — Поспим? — предложил он. — Ладно, — зевнула я, внезапно почувствовав всю тяжесть произошедшего.
Дело было не в этом дне, а во всем периоде и во всём том, из-за чего мне теперь хотелось закрыть окна, выключить свет и никогда больше не выбираться из-под этих мягких одеял. Но главной проблемой было то, что причиной этого желания, скорее всего, была не кровать, а человек, с которым я её в тот момент делила.
Он растянулся рядом, прижавшись своей мраморной грудью к моей спине, и просунул мускулистую ногу между моих — точь-в-точь как в палатке. Нежное тепло его тела сумело унять мою самую глубокую тревогу. Он уткнулся лицом в мои волосы, как делал всегда, и принялся перебирать пряди, не заботясь о том, что это может мне мешать.
— Прекрати, — пробормотала я сонно, и он тихо рассмеялся. — Спи, флечасо. — Не могу, когда ты не уберешь свои руки! — проворчала я.
Он вздохнул — хотя я была уверена, что он продолжает улыбаться, — и внезапно сменил манеру ласки. Он начал запускать пальцы в мои волосы, поглаживая скорее затылок, чем сами пряди, и мои веки отяжелели — настолько сильное наслаждение он был способен подарить этими простыми движениями.
Через несколько минут я так вымоталась, что уже не слышала, что он шепчет мне на ухо — кажется, это были слова песни, той самой, которую он напевал постоянно. Я мгновенно провалилась в сон, и темнота окутала меня самым нежным и радостным образом, какой только был возможен, срывая с меня мои самые глубокие страхи.
На несколько часов мои дурные мысли рассеялись, и я была свободна, но в ту ночь даже его мощные руки, которые, казалось, могли защитить меня от чего угодно, и тепло его тела не смогли полностью прогнать кошмары, терзавшие мой сон.
Среди ночи я резко села в постели с бешено колотящимся сердцем и взмокшим лбом — резкий контраст с холодным ветром, сотрясавшим город за окнами. Данталиан этого не заметил: он продолжал спать, закинув руку за голову и слегка приоткрыв рот. В этот момент на его лице был написан абсолютный покой — ровно в той же степени, в какой хаос царил в его разуме днем.
Я не стала его будить, давая отдохнуть, и попыталась осторожно высвободиться из его объятий. Он отвернулся в другую сторону, пару раз промычав мое имя, но вскоре снова погрузился в глубокий и мирный сон. Ника спала точно так же, поэтому я не стала её будить и аккуратно пододвинула её к Данталиану, надеясь, что они составят друг другу компанию. Накинув халат, я в одиночестве отправилась в единственное место, где чувствовала себя свободнее.
Оказавшись на крыше, я подтянула колени к подбородку и крепко их обняла, пытаясь удержать вместе все свои осколки, чтобы не видеть, как они падают и ускользают от меня.
Я не могла позволить себе быть слабой. Я была тем звеном, которое удерживало всю команду и не давало ей рассыпаться — по крайней мере, так однажды сказала мне Химена. Я была той, кто должен оставаться сильной, даже если это означало оставаться рядом с мужем — человеком, который предал и продал меня во имя власти еще до нашего знакомства, но который в итоге влюбился в меня без памяти, как и я в него, чувствуя, как мое сердце дает трещину день за днем.
Было горько осознавать, что ты полюбила романтизированный образ человека; обнаружить, что любила персонажа, которого он играл, а не ту личность, которой он был на самом деле, особенно если это были две противоположности. Я любила и жаждала ту часть него, которая ему не принадлежала. Она не была его.
Ржавый скрип окна подсказал мне, что мое одиночество только что закончилось.
— На что смотришь? — Данталиан сел рядом, изучая меня сомневающимся взглядом. — Ты же знаешь, я люблю задирать нос к небу.
Он наклонил голову — так он делал всегда, когда считал, что за словами кроется нечто большее. — Я уверен, для этого есть конкретная причина. — Я лишь рассеянно кивнула. — Расскажи мне что-нибудь. С чего началась твоя любовь к ночи?
— Когда я узнала об одной очень грустной легенде. У восточных народов есть сказание о знатной ткачихе, которая влюбилась в пастуха, но отец девушки был против их брака и разлучил влюбленных. Он поместил между ними небесную реку — Млечный Путь, который разделил звезды Вегу и Альтаир. Влюбленным разрешили встречаться лишь раз в году, в седьмой день седьмого месяца. Они могут видеть друг друга только седьмого июля каждого года, но продолжают любить друг друга так же сильно, как и прежде.
Я надеялась, что однажды, пусть даже не скоро, он поймет, насколько ценным было то, что я только что косвенно ему сказала. Я надеялась на это всем сердцем. Потому что в теории, согласно договору с Астаротом и Адаром, я не должна была давать ему ни малейшего намека на ждущее нас будущее. Но я хотела дать ему надежду, попытаться передать информацию, которая останется с ним на долгие годы и даст ему понять: не всё будет таким, каким кажется на первый взгляд.
— Смело. Я думаю, на их месте я бы совсем сошел с ума. — Он сморщил нос, отыскивая глазами хоть что-то в этой беззвездной ночи. — А если бы это был твой фатум? Ты бы пошел на такую жертву ради любви всей твоей жизни? — Я бы всё сделал ради своего фатума, флечасо. Даже вырвал бы сердце из груди — оно мне всё равно ни к чему, если не бьется в унисон с её сердцем.
Я снова перевела взгляд на темноту. Попыталась сменить тему, лишь бы не говорить о его фатуме — ведь им была я, а он был моим. И мы оба это знали, только он не догадывался, что это знаю и я. — Ты никогда не задумывался, существует ли кто-то — может, богиня, — кто присматривает за парами, связанными фатумом?
— Постоянно. Я всегда задаюсь вопросом, кто определил мой фатум: было ли это случайностью или мы рождаемся такими, что идеально подходим друг другу. Может, потому, что ни с кем другим я бы так не совпал. — Я верю, что люди рождаются с предназначением любить и быть любимыми кем-то особенным.
Я почувствовала на себе его взгляд. — Поэтому их и называют «фатумом», как думаешь?
Я кивнула. — Ну, «фатум» происходит из латыни. Фатум — это судьба, которую нельзя изменить; всё то, что нужно принять как есть. Говорят, каждый человек рождается под властью своего фатума, и я верю, что это правда — вот почему мы бежим от определенных вещей, но в итоге всегда обнаруживаем их у себя под носом.
— Если ты не можешь бороться с судьбой, что тебе остается, кроме как принять её и извлечь из неё лучшее? — Его взгляд приковался к моему. — Именно поэтому ты сражаешься во что бы то ни стало? Поэтому ты до сих пор не сбежала как можно дальше от нас, от этого задания?
Я поморщилась от того, насколько близко он подобрался к истине. — Побег не в моем стиле, ты сам это сказал.
Тишина окружила нас, пока у меня не возник порыв задать глупый вопрос — я знала, что он глупый, но он мучил меня долгое время. — Данталиан, почему ты меня спас?
Он повернул голову. — Почему ты всегда об этом спрашиваешь? — Потому что я этого не понимаю. — Кажется, я уже говорил тебе однажды. — Он снова уставился на великолепное полотно ночного неба. — Я не позволяю тому, что принадлежит мне, перестать быть моим, флечасо. Даже смерти.
Я не ответила — сказать было особо нечего. Я откинулась назад, касаясь крыши спиной, игнорируя жесткие кирпичи, из-за которых поза была неудобной. Он сделал то же самое рядом со мной, улегшись так же, но не сводя глаз с черноты ночи.
Я подумала обо всём, что ждет нас совсем скоро, и чувство тревоги перехватило горло, мешая нормально дышать. Я попыталась выровнять дыхание. Дом, который я месяцами отказывалась называть домом, теперь был самым близким к этому понятию местом из всех, что у меня когда-либо были. Мне будет до смерти не хватать наших пробуждений, совместных завтраков и разговоров ни о чем, будто мы старые друзья; будет не хватать наших путешествий, смеха и песен. Мне будет не хватать той рутины, которую мы с таким трудом создавали и которую с любовью оберегали все эти месяцы.
Это было абсурдно, но за короткое время кучка незнакомцев стала моей семьей, и от одной мысли о том, что мне придется их отпустить, мне становилось плохо. Я снова посмотрела на Данталиана и почувствовала, как глаза самопроизвольно стали горячими.
Мне будет не хватать и его — было бы ложью утверждать обратное. Будет не хватать так сильно, что дыхание перехватывает от одной мысли, что я больше не вскину голову и не встречу его взгляд, уже устремленный на меня. Мне будет не хватать той части него, которая заставила меня влюбиться без памяти, которая вскрыла мою грудную клетку, чтобы заставить смириться с тем, что у меня есть идеально работающее сердце.
Несмотря на ту жестокость, с которой он сумел перечеркнуть всё за несколько мгновений, я никогда не смогу забыть ту его часть, что заставила меня снова поверить в любовь. Того, кто месяцами готовил мне завтрак; того, кто, несмотря на ярость, шел за моими туфлями и одеждой на пляж, лишь бы мне не пришлось утруждаться; того, кто вошел в мой разум, не нарушая границ сокровенного, и вымел оттуда боль, оставив воспоминание, за которое можно уцепиться, блуждая в той тьме, которую он, казалось, знал в совершенстве.
Демона, спасшего меня от множества монстров; того, кто делал глупости, которые не только заставляли меня улыбаться, но и заставляли мое сердце биться чаще — как в тот раз, когда он признался, насколько я ему нравлюсь, с помощью клавиатуры в старой библиотеке; того самого, кто купил кружку в пару к моей. Но и того, кто лежал сейчас рядом — кто проснулся и, не раздумывая, пришел составить мне компанию здесь, на крыше виллы, ставшей нашим домом, хотя ему следовало бы отдыхать и набираться сил.
Мне будет не хватать его, как чего-то, чем ты никогда по-настоящему не владел и что вынужден оставить раньше срока. Мне придется научиться жить с пустотой, потому что помимо уз, связывающих нас как мужа и жену, он был моим фатумом. Моей идеальной половиной. Той, которой будет не хватать вечно.
И когда его отсутствие станет слишком удушающим, где бы я ни оказалась — хоть на другом конце света или вселенной, — я буду искать место, где можно присесть и устремить взгляд в небо. Зная, что где бы он ни был, он сделает то же самое. Возможно, в тот же самый миг. И если нам повезет, возможно, мы даже окажемся под одной и той же ночью. Ночью без звезд.

Глава 29

«Ab imo pectore. Из глубины души, где всё начинается. И где однажды, к сожалению, всё заканчивается». — АЗУРА ХЕЛИАНТУС
Мегиддо был единственным земным местом, которое внушало мне необъяснимую тревогу. Согласно писаниям, это была земля, на которой должен был произойти Армагеддон — само это название происходит от оригинального древнееврейского топонима. Война была уже в шаге от нас, но это не был тот Армагеддон из священных текстов, финальная битва между Богом и силами зла. Это была яростная схватка Баала в погоне за абсолютной властью над Адом.
Путь был долгим и тяжелым, напряжение не отпускало никого из нас. После многочасовых изнурительных тренировок я забежала в номер отеля, чтобы принять душ и быстро переодеться, а затем вышла прогуляться по коридорам, пытаясь отвлечь свой хаотичный разум. Стоять на месте было равносильно безумию: мысли роились в голове, и я не могла их контролировать. Так, бесцельно бродя, я наткнулась на Рута в общем зале на нашем этаже.
— Привет, странник, — пробормотала я, опираясь на стеклянное ограждение балкона, выходившего на город. Отсюда было легко разглядеть место предстоящей битвы, и это вызывало у меня нешуточную тоску. Невеселая улыбка тронула его губы. — Привет, полудемон.
Я усмехнулась его псевдоругательству и шутливо толкнула его в плечо. Я повернулась, чтобы заглянуть в его синие глаза — последние пару дней они были полны эмоций, которые ему обычно не прощались. — Что случилось, Рут?
Он снова перевел взгляд на город — или, по крайней мере, на то немногое, что окружало отель. Руины Мегиддо были совсем недалеко. Его брови сошлись на переносице, а руки сжались в кулаки. — Я… я боюсь сдохнуть, наверное.
— Ну, ты не одинок. — Тишина на пару минут окутала нас ледяным объятием, которое нам обоим совсем не хотелось принимать. Я посмотрела на Мегиддо — место, которое разрушит жизни многих существ и оставит шрам на душах тех, кто выживет. — О чем ты думаешь?
— О том, что я боюсь не столько самой смерти, сколько того, что больше не буду жить. — Он жадно глотнул воздуха, а у меня перехватило дыхание. — Боюсь, что никогда больше не увижу улыбку Химены. Боюсь, что больше не подерусь с Медом. Боюсь, что больше не поиграю с волчонком в приставку и не услышу, как он бесится и орет каждый раз, когда проигрывает. Боюсь, что больше не смогу подкалывать тебя. Боюсь, что мы с Данталианом больше не будем доводить вас, девчонок, и ржать до колик в животе. Боюсь, что не выпью больше горячий шоколад, который мне вечно подсовывает Химена… ведь даже если я не чувствую его вкуса, сам факт того, что его приготовила она, делает его самым вкусным, что я когда-либо пробовал. Она придала вкус всему вокруг, Арья, и я боюсь снова перестать чувствовать хоть что-то. — Он обреченно понурил голову. Затем я услышала, как он тяжело сглотнул. — Я боюсь потерять единственную семью, которая у меня когда-либо была.
Я принялась теребить ногти, щелкая ими друг о друга — этот звук всегда меня успокаивал. Данталиан был единственным, кто это заметил. — Мне тоже страшно, очень. Думаю, это потому, что я чувствую: мне еще слишком много нужно сделать, прежде чем «уйти».
— И чего тебе не хватает? — Спустя паузу он уточнил: — Я имею в виду, сделать в жизни.
Я подняла глаза к небу, разглядывая огромные темные тучи. Не было ни единого просвета, небо в тот день казалось таким печальным. Оно словно отражало нашу тревогу. — Я могла бы составить бесконечный список того, что должна сделать перед смертью, но это совершенно бесполезно, потому что список только растет. Правда в том, что никто из нас не хочет умирать, поэтому мы всегда будем находить какое-то дело, прежде чем сможем сказать: «Окей, теперь я готов». Я не готова. Мне еще столько всего нужно сказать, а потом сделать, и…
Я замолчала, чтобы сделать глубокий вдох и вернуть себе самообладание. Когда Рут нашел в себе силы заговорить, его голос был пропитан грустью. — Обещаю тебе: когда мы выберемся отсюда, мы сделаем всё, что ты отметила в этом чертовом списке. Слушай меня внимательно, полудемон: это не конец. Это лишь одно из множества начал, которые приберегла для нас жизнь.
Я прикусила щеку изнутри. — Можно тебя спросить кое о чем, Рут? — Конечно! — согласился он, но посмотрел на меня с подозрением.
Я почувствовала пустоту в районе желудка, которая быстро расширилась, превращаясь в зияющую пропасть. — Если я не справлюсь, по какой бы то ни было причине…
Он не дал мне закончить. Он лихорадочно затряс головой и отступил на пару шагов, но я его остановила. — Даже не думай об эт… — Рут, — перебила я его, по-братски коснувшись его плеча. — Ты и сам это знаешь. Пожалуйста, не заставляй меня произносить это вслух.
Шансы на то, что никто из нас не погибнет, были ничтожны. Очень, очень малы. На данном этапе вопрос стоял не «умрет ли кто-то из нас», а «кто именно из нас умрет».
Казалось, он сдерживает слезы, которые всё равно никогда бы не пролились. — Говори.
В глубине души, несмотря на всю горечь момента, я была рада, что он сдался. Это означало, что его привязанность ко мне настолько велика, что он готов страдать от мысли о моей смерти, но при этом хочет знать мою последнюю волю, чтобы исполнить её, если это будет возможно.
— Я хочу, чтобы Ника осталась с Данталианом. Она полюбила его с первого мига, может, даже раньше, чем меня. И я уверена, что она понадобится ему по той же причине, по которой он подарил её мне… Я хочу, чтобы ключи от моего дома в Оттаве достались моему брату — мы обставляли его вместе, и он заслуживает его больше всех. Если ты не против, я бы хотела, чтобы мой мотоцикл забрал ты — я уже вижу, как ты летишь по шоссе на моей крошке. Химене я бы хотела оставить все свои книги. Я видела, что она читает куда чаще, чем получается у меня, и в них — всё: мои пометки, мои мысли. Может, это будет похоже на то, будто она читает их вместе со мной. И это будет хорошим способом занять голову, хотя ты и так с этим отлично справляешься. — Я подмигнула ему и шутливо подтолкнула.
Улыбка, появившаяся на его губах, не затронула глаз — они остались печальными и потухшими. — Приму это за комплимент.
— Меду я хочу оставить свой дом у озера в Новой Зеландии. Он единственный, кто сможет оценить его по достоинству. В этом доме я когда-то хотела жить со своей семьей. Ну, знаешь: муж, дети, вся эта чепуха… но не думаю, в общем…
Я оборвала фразу, не желая произносить по-настоящему грустные слова. Он резко сжал челюсти, будто сама эта мысль приводила его в ярость. Я почти винила себя за то, что мы так сблизились, — ведь если бы мы не привязались друг к другу, всё было бы гораздо проще.
— И последнее, о чем я тебя прошу: никаких похорон или чего-то подобного. Это моя просьба номер один.
Он резко повернул голову в мою сторону. — Что?
Я развернулась всем телом, чтобы стоять прямо перед ним, глядя ему в лицо, чтобы он понял: я предельно серьезна. Я смотрела на него умоляющим взглядом.
— Я не хочу никаких похорон, Рутенис. Терпеть не могу всё это уныние. Если тебе действительно нужно знать место, где я хотела бы покоиться, то это море. Можешь развеять мой прах там. Тогда вам достаточно будет просто посмотреть на воду, чтобы почувствовать, что я рядом, или поговорить со мной. И вам не придется тащиться к какой-то мраморной плите за эти грёбаные ворота. Никто лучше нас двоих не знает, как паршиво приходить «туда», чтобы поговорить с близкими. Я не хочу обрекать вас на это, если могу выбирать.
Скрепя сердце, он согласился на мою скромную просьбу. Его голос прозвучал жестко: — Я сделаю это.
— Обещай. Он злобно посмотрел на меня, и, если это вообще было возможно, его челюсть сжалась еще сильнее. — Арья… — Обещай мне, Рутенис!
Он закрыл глаза, затем снова открыл их. — Обещаю, ладно?! Обещаю тебе! — Он взял мое лицо в ладони, и его полный боли взгляд пронзил мне душу, но я лишь нежно улыбнулась, зная, что его страдание — плод той искренней привязанности, что была между нами. Он любил меня, а я любила его. Вот и всё.
— Но ты должна пообещать мне, что будешь сражаться до последнего.
Я почувствовала, как глаза стали горячими. Нижняя губа задрожала, а горло словно наполнилось шипами — так всегда бывало, когда мне приходилось лгать или, как в этот раз, давать обещание, которое я заведомо не могла сдержать. Но если бы я этого не сделала, он бы всё понял. А я не могла позволить судьбе снова измениться, поэтому я солгала, и он повелся. Впрочем, я не удивилась. В конце концов, я училась у лучшего.
— Обещаю.
— До самого конца, Арья. Не смей сдаваться ни на секунду раньше. Мне нужно, чтобы ты этого не делала, ладно? — Его голос уже во второй раз дрогнул от избытка чувств.
— Ладно, — прохрипела я; я была на грани того, чтобы разрыдаться, но глаза оставались сухими.
Мы замерли в нашем первом и последнем объятии. Он обхватил мою спину, а я обвила руками его шею, уткнувшись подбородком ему в плечо, пока он прятал лицо в моих волосах. Я закрыла глаза и попыталась насладиться моментом, несмотря на боль, которая разрывала меня на части.
В объятиях друг друга мы пытались восстановить нашу видимую силу. Снова найти те маски, которые мы носили постоянно и которые делали нас столь непохожими на остальных. Вернув их на место, мы оставили этот тяжелый разговор позади, снова превратившись в двух привычных демонов, которые подкалывают друг друга и доводят до белого каления ради чистого удовольствия. Но в глубине души мы оба знали: мы куда больше похожи, чем готовы признать вслух.
Мы направились в ресторан при отеле, где решили поужинать, чтобы попытаться сделать последний прием пищи перед битвой хоть немного приятнее. Для многих из нас он мог стать последним во многих смыслах.
— О, вот и вы, наконец-то! — Эразм испепелил нас взглядом за опоздание.
Мед театрально вздохнул, но в его зеленых глазах плясали веселые искорки. — Я уже всерьез думал, что сдохну с голоду раньше, чем меня прикончат на поле боя!
— Эразм мог бы обернуться и сам добыть себе пропитание, раз так проголодался. Ты же волк, разве нет? — подначил его Рут.
— Мальчики, не начинайте! — я усмехнулась и села на свое обычное место рядом с Данталианом.
Было мучительно сидеть с ним бок о бок, притворяясь, будто я не хочу одного — снова уткнуться в изгиб между его плечом и шеей и спрятаться там навсегда, в безопасности от всего, что нам угрожало. Потому что, несмотря на то что он был нашим врагом, мой муж всё еще оставался любовью всей моей жизни. И это было то, от чего я не могла отречься в одночасье.
Последний, снедаемый ревностью из-за того, что я даже не кивнула ему в знак приветствия, придвинулся ближе, чтобы поцеловать участок кожи между моим ухом и челюстью. Я с силой ткнула его локтем в левый бок и наградила таким взглядом, что если бы глаза могли поджигать, от него осталась бы горстка пепла. — Прекрати!
— Ты просишь об этом, потому что физический контакт со мной выбивает тебя из колеи? — Он положил руку на мою обнаженную ногу, поднимаясь слишком высоко, туда, где короткая юбка скрывала мое белье.
Я шлепнула его по руке, ну или хотя бы попыталась её сбросить. — Кажется, я только что сказала тебе прекратить, Данталиан! — огрызнулась я, понимая, что он попал в точку. Кожа в том месте, где прошла его рука, мгновенно вспыхнула.
Он приблизился к моему уху, и его горячее дыхание заставило меня вздрогнуть. — Я думаю, в глубине души ты прекрасно осознаешь: я не остановлюсь, пока ты не признаешь, что эмоции, которые испытываю я, когда мы касаемся друг друга, — те же самые, что испытываешь ты.
Когда он отстранился, его наглая ухмылка лишь сильнее взбесила меня. Я была в ярости. Всякий раз, когда он говорил что-то о нас двоих, я не могла понять, искренен ли он. Ведь на словах он заявлял одно, а на деле совершал прямо противоположное. Я не понимала, в какую игру он играет и, главное, каков приз. Иногда казалось, что всё это — фарс, тщательно выстроенная театральная постановка, и именно он опустит занавес, когда придет время. В другие же моменты чудилось, что его любовь ко мне достаточно велика, чтобы пойти против собственного отца. Данталиан был великим манипулятором, и это, судя по всему, я усвоила от него.
Я резко схватила меню и закрылась им, чтобы спрятаться. Сделала выбор за несколько секунд, но продолжала делать вид, что читаю, лишь бы не привлекать внимания идиота рядом с собой, надеясь, что он оставит меня в покое хотя бы на время. Я так сосредоточилась на меню, что в итоге погрузилась в собственные мысли — путаные и хаотичные, но неизменно возвращающиеся к одному и тому же. Я отключилась от их разговора, изолируясь в своей боли, потому что в тот момент не была способна ни на что другое.
— Что вам принести? — Официант подошел к столу принять заказ, но его взгляд первым делом остановился на мне.
Я в последний раз бегло глянула в меню и протянула его ему. — Я бы хотела стейк с кровью под малиновым соусом, это возможно? — Разумеется. — Он вежливо мне улыбнулся. Я ответила тем же. — Отлично, большое спасибо.
Я не слышала, что заказывали остальные. Я полностью ушла в себя, когда осознание новой реальности ударило меня в лицо, словно кулаком, и зрение затуманилось. Это была наша последняя ночь. Нас отделяли от битвы всего лишь часы.
Долгое время я просто влачила существование, шаг за шагом, день за днем, скорее выживая среди обстоятельств, чем проживая их. Моя жизнь началась благодаря им — кучке незнакомцев, ставших незаменимыми; группе, превратившейся в мою семью и научившей меня сладостному чуду — иметь место, в которое хочется вернуться. Они подарили мне дом, который имел мало общего со стенами, воздвигнутыми вокруг нас демоном мести, и опыт, который я никогда не забуду.
Я заставляла себя не погружаться в эти мысли слишком глубоко, иначе я бы перестала думать о своей задаче и обо всём том, что должна была удерживать воедино, а я просто не могла себе этого позволить. Моя роль в этой битве была важна. Забавно, как судьба — мать жизни — лишает нас чего-то именно в тот момент, когда мы начинаем это ценить. Случись подобное со мной годы назад, мне, вероятно, было бы наплевать, но сейчас у меня было больше того, что я могла потерять, чем того, что могла приобрести. И прежде всего — моя семья.
Мой взгляд упал на нож, которым Данталиан мерно постукивал по столу уже пару минут, словно он тоже погрузился в свои думы и выплескивал нервное напряжение на неодушевленный предмет. Я сделала глубокий вдох, прежде чем заговорить, чтобы голос не дрогнул.
— Нервничаешь? — пробормотала я, стараясь не привлекать внимания остальных.
Он медленно повернул голову ко мне, выглядя внезапно уставшим. Его голубые глаза редко бывали такими тусклыми и безжизненными, как в этот вечер. — Пожалуй, да. А ты? — Пожалуй, нет. — Я скрыла все свои истинные чувства. — Мы победим, это самая большая уверенность, какая только была в моей жизни.
— Я тоже в этом уверен, и всё же не могу отделаться от дурного предчувствия. — Его рука накрыла мою и сжала её; он начал нервно притопывать ногой. Это напомнило мне момент, когда мы спускались в Ад, в Малайзии, и он напевал «Free Fallin’» Джона Майера, отбивая ритм ногой. Я улыбнулась воспоминанию, чувствуя укол острой ностальгии. У меня тоже дурное предчувствие, Дэн. Оно со мной всегда.
Тем не менее, я успокоила его: — Всё будет хорошо. — Откуда у тебя такая уверенность?
Я пожала плечами. — Помню, один человек сказал мне однажды, что только веря в успех, мы можем действительно его достичь. — Хотя мне не следовало бы этого делать, я подразнила его, передразнив его голос, просто чтобы он хоть немного взбодрился: — «Если надежда — это не то, что у нас осталось, что еще может быть на нашей стороне?»
К сожалению, моя попытка оказалась тщетной: он лишь посмотрел на меня взглядом, который показался мне бесконечным, без какого-либо определенного выражения. Не в силах выносить его столь светлые и пронзительные глаза, я перевела взгляд на время на экране мобильника и с изумлением увидела то самое ангельское число, о котором когда-то говорил Данталиан. 11:11.
Я показала ему экран, и он улыбнулся, заговорив тихо, словно у него не осталось сил. — Это значит, что мы в нужном месте в нужное время. Так угодно судьбе.
Он не отводил взгляда еще пару минут, даже когда официант поставил перед ним дымящееся блюдо и все наши друзья принялись за еду. Я же отвернулась, резко разрывая наш зрительный контакт. Я резала сочное мясо и ела, стараясь не замечать дыру в желудке, которую невозможно было заполнить пищей. На самом деле я не была голодна, но стейк был изысканным, и стоило насладиться им сейчас, пока была такая возможность.
Продолжая жевать, я перевела взгляд на Рута: он поглощал свое рыбное блюдо с каким-то яростным остервенением, время от времени морщась и прерываясь лишь на то, чтобы сделать глоток вина из бокала. Со стороны он не казался таким уж взбешенным, но я научилась распознавать его движения. Все эти месяцы он мастерски скрывал свои истинные эмоции по поводу еды ради Химены, даже когда та уже всё знала. И всё же в этот день мы все лишились своих масок — будто оставили их в номерах после внезапного провала в памяти. Мы превратились в тела без души, полные страхов и тревог, и всё это ради битвы, в которую попали из-за череды мелких случайностей, оказавшись не в то время и не в том месте. Или же, как говорил Данталиан, мы действительно были в нужном месте в нужное время, просто пока не могли осознать — почему. Возможно, когда-нибудь всё это обретет смысл.
Мед откашлялся и поднял свой бокал с шампанским. — Возможно, сейчас не лучший момент, и праздновать нам по сути нечего, но… — он вдохнул, с сожалением глядя на каждого из нас, — …если мы не сделаем этого сейчас, то, возможно, не сможем уже никогда. — Ты прав, — Эразм, сидевший рядом, поднял свой бокал. Я видела его руку на бедре Меда — поддерживающее пожатие, способное унять легкую дрожь в теле, словно напоминание: ты не один.
Я взяла свой бокал, полный красного вина, и последовала их примеру. Встретилась взглядом с мужем: он смотрел на меня так, будто в этот миг во всем мире не существовало ничего, кроме меня. Левой рукой он сжал мою ладонь, а другой поднял свой бокал. Он ни на секунду не переставал проникать мне в самую душу своими светлыми глазами.
— За победу! — Наши голоса слились в выкрике, который привлек внимание всех посетителей ресторана, но нам было плевать. Звон бокалов, столкнувшихся друг с другом, показался целительным звуком, унимающим боль в сердце и облегчающим груз на плечах. Мы с Рутом на мгновение переглянулись — секунда, стоившая тысячи слов; мы кивнули друг другу, подтверждая то, что знали только мы двое. То, в чем мы признались друг другу и что хранили в секрете.
Я увидела, как Химена впервые дерзко подмигнула: — Мы надерем задницы этим ублюдкам! Рут округлил глаза, проглатывая кусок. — Знаешь, кажется, мне нравится эта твоя версия. Весьма очаровательно.
Я отвела глаза и случайно встретилась взглядом с Данталианом, который по-прежнему не сводил с меня глаз. Я задалась вопросом: не в последний ли раз мы смотрим друг на друга как влюбленные, а не как враги?

Глава 30

«Трижды пытался её я обнять, побуждаемый сердцем, трижды она из моих вылетала объятий, подобно тени иль сну». ГОМЕР
— Ты куда это собралась?
Я вздрогнула, встретившись с хмурым взглядом Эразма: он только что вышел из лифта и подозрительно на меня смотрел.
Я пожала плечами. Высокий ворот облегающей черной кофты сдавил горло сильнее обычного; мне на миг показалось, что я задыхаюсь. Всего лишь иллюзия.
— У меня встреча с Адаром. Он приехал один и не совсем понял, как добраться до руин Мегиддо. Вы идите без меня, я буду позже. — Я старалась убедить его, что всё идет как обычно.
— Вечно этот кретин во что-то вляпается, — проворчал он, но затем понимающе улыбнулся.
Я видела, как он повернул направо — скорее всего, в спортзал. Мы договорились встретиться там еще вчера вечером, все, кроме Данталиана. Тот под каким-то предлогом увильнул, сказав, что у него есть важное дело перед битвой. И если Рут и Химена не заподозрили неладного, то мы с Медом и Эразмом обменялись красноречивыми взглядами.
В тот момент я поняла, что должна проследить за ним.
Внезапно он замер. — Арья, — позвал он через секунду.
Я уставилась в его напряженную спину. — Слушаю, Эр.
— Ты ведь не к Данталиану идешь, правда?
Попалась.
Я вздохнула. — Ладно, окей… я иду к нему. Должна проверить, что он там затеял. — На самом деле я бы с радостью этого не делала, но такова была часть плана Астарота и Адара.
— А если он причинит тебе вред?! Я не могу отпустить тебя одну! — Он обернулся, и в его глазах читалась чистая паника.
Я покачала головой. — Ты останешься здесь с остальными, и вы вместе отправитесь к руинам. Со мной ничего не случится. Мне просто нужно поговорить с Данталианом и попытаться понять их план. Ты должен мне доверять. Всё будет хорошо.
— Но сейчас ни черта не «хорошо». Я пытался игнорировать твое состояние до этого момента, но мне так больно видеть тебя такой грустной и измученной.
Мой голос дрогнул и выдал меня: — Что ты пытаешься мне сказать, Эразм? — Его слабая улыбка разбила мне сердце. Видеть, как свет гаснет в его голубых глазах, было невыносимо.
— Я пытаюсь сказать, что нам не объясняют одну вещь: не существует счастья, которому не предшествовала бы боль. Всему в этом жестоком мире нужен антипод, чтобы иметь смысл, чтобы им можно было насладиться. Без боли счастья нет — мы бы просто не смогли его узнать. Оно казалось бы чем-то само собой разумеющимся.
Он подошел ближе и погладил меня по щеке тыльной стороной ладони. — Нам нужна эта боль, Арья. Только так мы сможем познать радость потом.
Я подарила ему свою первую за этот тяжелый день искреннюю улыбку. Закрыла глаза и прижала свой лоб к его, произнося слова с горьким осознанием того, что это, возможно, в последний раз: — Я люблю тебя, Эр.
— А я люблю тебя еще сильнее, amor meus. — Он улыбнулся.
Я решила сразу отвернуться, чтобы не сорвать своим отчаянным видом первую часть порученного мне плана.
Я зашагала уверенно, хотя внутри всё сжималось от болезненной неуверенности. Я миновала главный вход, чувствуя на плечах такую ответственность, что ноги стали свинцовыми — будто само мироздание пыталось дать мне понять, что идти не стоит. По телефону я вызвала такси до отдаленного района города: я знала, что найду там человека, который запустил механизм нашей участи.
Это была моя и его судьба. Наш фатум распорядился именно так.
Иначе и быть не могло. Я научилась это принимать.
Через пару минут передо мной притормозило белое авто. Я быстро села внутрь, и когда захлопнула дверцу, возникло чувство, будто я подписала договор собственной кровью. Я ощутила себя в клетке, и память мгновенно вернула меня в тот миг, когда я вышла замуж.
Несмотря ни на что, при этом воспоминании губы тронула улыбка.
— В национальный парк Мегиддо, пожалуйста, — велела я на иврите, хотя знала, что почти все израильтяне понимают и английский.
Пожилой водитель кивнул и тут же тронулся в путь. Центр города сменился сельским пейзажем: зеленые поля, высокие густые деревья и разбитые дороги. Машинам въезд в парк был запрещен, поэтому таксист высадил меня за несколько метров до входа и вежливо улыбнулся.
Я быстро расплатилась, оставив щедрые чаевые.
Он удивленно посмотрел на меня своими большими серыми глазами, в которых читались годы опыта. А затем его лицо просияло, и он снова улыбнулся.
Я ответила тем же, вышла и направилась к леску неподалеку. Земля была сухой и пыльной, будто совсем недавно здесь прошла песчаная буря. Повсюду валялись мелкие камешки, природа словно вымерла. Краски поблекли, место казалось невыносимо печальным.
Именно здесь должна была разыграться битва. Идеальные декорации для нашего состояния.
Я проснулась довольно рано без видимой причины, когда Данталиан еще крепко спал. В ту ночь мы спали в обнимку; я оказалась зажата в его объятиях сильнее обычного, будто он твердо решил меня никогда не отпускать. Но я не жаловалась — напротив, я воспользовалась моментом, прижимаясь к его мускулистой руке, лишь бы не чувствовать ту боль в сердце, что не давала мне сомкнуть глаз.
Утром я выскользнула из номера как можно быстрее: рядом с ним я начинала задыхаться, зная, что нас ждет. У меня не было иного выхода, кроме как уйти.
Я приняла горячий душ, надела водолазку и плотные легинсы с высокой талией — они должны были защитить кожу и помочь удержать портупею с кинжалами. Для этого дня, который обещал быть особенным, я добавила к арсеналу Беретту 92 FS с магазином на пятнадцать патронов.
Добравшись до места битвы, я сниму портупею и закреплю её поверх одежды — на виду, как опасное предупреждение. Так будет быстрее выхватить оружие в случае нужды.
Следующие часы я провела с чашкой горького кофе в руках, не сводя глаз с экрана: я спрятала в нашей комнате камеру, чтобы следить за мужем. Я терпеливо ждала, когда он выйдет из отеля на встречу с отцом, исполняя последний полученный приказ. Адар предупредил меня об этой встрече за много дней, и это стало идеальным предлогом для выполнения моей задачи.
Я сверлила взглядом его спину весь путь, глядя, как он уходит, понимая: переступив порог отеля, он поставит точку во всем, чем мы были эти месяцы.
В том немногом, что у нас было, но что для меня стало ценнее всего на свете.
Я почувствовала его присутствие за много метров: холодок по затылку и жар, пробирающий до костей. Моя душа знала, что совсем рядом, там, за деревьями, находится её близнец — половина, которой ей не хватало всю жизнь.
Я уставилась на его напряженную спину и массивные плечи, обтянутые черной майкой — точь-в-точь как у меня. Сначала я заметила оружие, уже закрепленное на его поясе, затем его кожаные сапоги, нервно притопывающие по земле.
Несмотря ни на что, я поймала себя на улыбке.
Несмотря ни на что, сердцу не прикажешь.
Почувствовав меня, он резко обернулся. — Арья?
— Привет.
— Что ты здесь делаешь? — Он прищурился, глядя на меня с подозрением.
Я медленно подошла ближе, кружа вокруг него, как кошка вокруг мышки. Пусть почувствует себя добычей в клетке. Пусть узнает, каково было мне. — Я могла бы спросить тебя о том же, Данталиан. Не находишь?
— Верное замечание. — Тень нервной улыбки тронула те самые губы, что отравили мое сердце всего одним поцелуем. — Я разговаривал с одним из наших, чтобы убедиться, что всё идет по плану. К несчастью, ты появилась как раз тогда, когда разговор закончился.
— Не знала, что Баал теперь в числе «наших».
Его тело одеревенело, а голубые глаза потухли.
Я склонила голову набок, пристально его изучая. — Может, пора уже сказать всё как есть, не думаешь? Баал, отец моего мужа, — тот самый человек, что приказал своему легиону Молохов похитить Химену и продал тебе мои силы в обмен на шпиона в нашей группе. Жаль только, что для перехода сил к тебе необходима моя смерть, но ты ведь и так это знал, когда решил на мне жениться. Черт возьми, звучит слишком жестоко, правда?
Его лицо исказилось в почти страдальческой гримасе. — Всё было не так, как ты думаешь.
— Хватит притворяться, игра окончена! Я знаю всё: о проклятии, о твоем отце, о ведьме. Мне рассказали о тебе абсолютно всё. — Мой голос звучал отстраненно и холодно.
Он посмотрел на меня с изумлением, но его плечи поникли. Это не было облегчением, это была обреченность.
— Арья, ты должна меня выслушать, прошу тебя.
— Выслушать? — Я перешла на презрительный тон. — У тебя были месяцы, чтобы заговорить! Месяцы, Данталиан!
В его светлых глазах появилось нечто, чего я никогда раньше в них не видела. Они выражали многое: от глубочайшего негатива до чистой радости. Я видела в них боль, горечь, раскаяние, но в этот раз там был первобытный, голый страх.
Я отступила на шаг, словно меня ударили.
— Ты должна меня выслушать! Я не… — Он принялся лихорадочно растирать лицо и рот руками, двигаясь так дергано, будто сходил с ума. — Ладно, признаю: вначале у меня были именно такие намерения. Но клянусь, сейчас всё иначе, всё изменилось в ту секунду, когда я увидел тебя в том ресторане.
— Неужели? — Резкий смех сорвался с моих губ. — Тогда почему ты не сказал мне правду сразу? Почему не был честен хотя бы раз, один-единственный раз до этого момента?!
— Я понимаю, что ты в ярости, я ставлю себя на твое место и понимаю, что ты чувствуешь, но мы…
— Нет больше никакого «мы», блядь! Никогда не было!
Я потеряла контроль, и ярость съела меня заживо, выжгла изнутри, в точности как и предсказывал Адар. Я просто хотела, чтобы он был подальше, хотела вернуть себе свое пространство, свою жизнь, свое сердце — всё, что было у меня до его появления. Я вскинула ногу и нанесла сокрушительный удар ему в грудь; он отлетел на землю в паре метров от меня. Он смотрел на меня скорее с болью от моего поступка, чем с удивлением.
Но мне было больнее, чем ему, и поэтому чувство вины даже не коснулось меня.
— Единственное, что меня мучает, — это вопрос: как ты мог? Как ты мог так поступить с нами? Со мной, своей женой, и с ними — твоими друзьями? Друзьями, которые тебя спасли! — прошептала я в сокрушении, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в кожу.
— Пожалуйста, Арья, дай мне возможность объяснить.
— Говори, Данталиан. Потому что тебе есть что объяснять. — Мой тон смягчился, силы словно утекали из меня, как вода. Ярость опустошала, и длилась она недолго — её быстро сменяла привычная боль. — Сколько раз ты пытался похитить меня за эти месяцы?
Задать этот вопрос было одним из самых трудных испытаний в моей жизни.
Он ответил не сразу. Закрыл глаза, дыша с трудом. Затем он собрался с силами — или с духом, — и я приготовилась к тому, что мое сердце в очередной раз разлетится на куски. Если там еще было чему разлетаться.
— Первый раз был в кабинете Астарота. Когда погас свет, я решил, что это идеальный момент. Химена была еще новичком и точно не поняла бы, что происходит в темноте. Я собирался увести тебя, а потом инсценировать похищение врагами, сказав остальным, что мне удалось сбежать, а спасти тебя — нет. Я уже готов был схватить тебя, но зажегся свет, и когда я увидел твои прекрасные глаза, я не смог сделать ничего — только смотреть в них. Ты меня околдовала. Я не смог, Арья, — прошептал он в отчаянии.
Он открыл глаза, и вид его покрасневших, влажных глаз, в которых дрожали слезинки, не решаясь скатиться по щекам, выбил почву у меня из-под ног. Я почувствовала, как слезы застилают и мой взор, а на плечи давит груз, заставляя ссутулиться.
— Я попробовал снова, когда мы приехали на Сицилию. Я уже поговорил с отцом, и он приказал убить тебя, если похищение окажется слишком сложным. Мы были в бассейне, и я пытался тебя утопить. С помощью Вепо я силой удерживал тебя под водой, стараясь не смотреть, как жизнь утекает из твоих глаз. Я думал, это сработает, но не учел двух вещей: твою хитрость и то, что я почувствую, если у меня получится. Минуты шли, а я мог думать лишь о том, каково будет прожить всю жизнь без тебя. В тот миг мое сердце прошептало: «Спаси её». С той самой секунды, как я встретил тебя, я перестал быть хозяином своих поступков. Поэтому я, не раздумывая, вытащил тебя на поверхность. — Он опустил взгляд.
Мое дыхание сбилось, хотя я стояла неподвижно, как изваяние. Дышать в этот миг было невыносимо. — Я не понимаю… почему ты спасал меня все эти разы, если не изменил решения насчет задания отца? Зачем ты нашел колдуна, чтобы вылечить меня, зачем заботился, если знал, что я всё равно умру от рук твоего отца?
— Потому что я подонок. — Он медленно поднял на меня взгляд. — Подонок, который вбил себе в голову, будто хочет спасти тебя лишь для того, чтобы убить собственными руками и избавить от лишних страданий… лишь бы не признаваться самому себе, что спасал тебя каждый раз потому, что любил всё сильнее и сильнее.
Ярость вспыхнула во мне, как сорвавшаяся пружина. Это была река, прорвавшая плотины, она затопляла меня, грозя утянуть в бездну, из которой не выбраться. Небо затянуло черными тучами, и ледяной ветер ударил мне в лицо.
— Почему ты продолжаешь мне лгать?! Я отказываюсь верить, что человек, который любит другого, способен сотворить с ним такое! — Мои ладони ударили его в грудь, заставляя его тело попятиться.
— Я еще не всё сказал! Дай мне…
Я перебила его: — Молохи в тот день пришли за мной, ведь так?! Твоему отцу надоело смотреть, как ты тянешь время, и он решил разобраться сам.
Каждый кусочек вставал на свое место, складываясь в пазл, который я предпочла бы оставить незаконченным.
Он кивнул и опустил взгляд, словно устыдившись самого себя. — Он был в ярости, когда узнал, что я убил троих демонов из его войска, но мне было плевать. Я не мог оставить тебя им, понимаешь? Мысль о твоих страданиях была для меня страшнее осознания того, что однажды ты меня возненавидишь.
Я не знала, чего хочу больше: избить его или сжать в последнем объятии.
— Спорим, Равенер тоже был там из-за тебя. Монстр бы меня и пальцем не тронул, он был послан за тобой, чтобы убить тебя — твоим же отцом. Неужели в тот момент ты не понял, насколько это паршиво — быть на его стороне?
— Знаю, ты не поверишь, но я никогда не был на его стороне. Баал мне не отец, нас ничего не связывает. Я принял его задание только потому, что награда была заманчивой. Больше века я гнался за абсолютной властью, и мысль о том, что меня будет бояться весь Ад, буду честен, всегда меня возбуждала. Мнение людей о себе меня давно не волнует, но твое появление в моей жизни стало бомбой, которая разнесла всё к чертям. — Он уставился в землю остекленевшим взглядом. — Я понял, что всё это — полная херня, в ту секунду, когда узнал, что ты дала мне свою кровь. Что ты спасла меня так же, как я спасал тебя — многократно. Я осознал, что совершил величайшую ошибку в своей жизни, приняв задание Баала за месяцы до того, как увидел тебя за тем столом — ослепительно красивую, заказывающую салат с улыбкой на губах и сияющими глазами.
Я с трудом сглотнула горький ком. — И всё же сейчас ты разговаривал с ним.
— Всё не так, как ты думаешь. — Он выглядел отчаявшимся. — Я уже давно не на его стороне, Арья. Я ничего ему не сказал, чтобы застать врасплох позже, тогда у него не будет возможности переиграть план!
— Я не верю тебе, Данталиан. — Я отступила от него. — Не могу.
Я услышала, как его дыхание сорвалось. Он почти молил меня поверить. — Арья…
— Я даже думать об этом не могу, у меня уже несколько недель сердце болит не переставая. Я тебя не понимаю. Неужели ты ничего не чувствовал, когда нежно ласкал меня, зная, что заключил сделку, которая приведет меня к смерти? Никаких эмоций, когда ты спасал меня и видел благодарность в моем взгляде, зная, что лжешь мне и что однажды я могу всё узнать? Как ты мог часами слушать о моих проблемах и о том, во что я верю, после всего, что ты сделал? Как ты мог заставить меня быть искренней с тобой, когда сам лгал с самого начала?
Ярость и боль смешались, окончательно застилая мне взор.
— Что ты чувствуешь теперь, когда я стою перед тобой и говорю, что неделями сидела рядом, прекрасно зная, что я для тебя лишь оболочка, хранящая силы, которых ты жаждал месяцами? Что ты чувствуешь, зная, что мне придется сражаться бок о бок с тобой — с тем самым человеком, который украл мое сердце только для того, чтобы разбить его вдребезги?! — прогремела я в ярости, выплескивая на него всю горечь из-за жестокой судьбы, которую мы уже не могли изменить.
— Ты ничего не чувствуешь, Данталиан? Это ты мне хочешь сказать — что тебе плевать?! — Я неистово затрясла головой и оттолкнула его. — Очевидно, ты ничего не чувствуешь! Ничего — вот кто ты такой и что у тебя внутри, иначе ты бы сделал хоть что-то, чтобы всё изменить!
Вся ярость, которую я ощущала, вырвалась из моего тела и обрушилась на него.
Ферментор.
Один жест руки — и невидимая сила швырнула его больше чем на десять метров, но он тут же поднялся, и, казалось, не сильно пострадал.
— Арья, ты не такая. Это гнев управляет тобой.
— Ты понятия не имеешь, какая я.
Я сократила расстояние между нами, остановившись в паре миллиметров от его губ. Его дыхание обжигало кожу — так близко мы были, — и отсюда я видела его золотистые радужки, сияющие как никогда ярко, горящие одновременно тревогой и яростью.
Я видела, как он тяжело сглотнул, мастерски скрывая страх перед моим импульсивным жестом и оставаясь неподвижным. Он принимал всё, что бы я ни захотела с ним сделать.
Судьба была настоящей сукой.
Чтобы убить свой фатум, мне было бы достаточно просто коснуться его губ своими. Наш второй поцелуй стал бы последним в его жизни.
— Месяцами я верила, что узнаю человека, за которого вышла замуж, только чтобы в итоге обнаружить, что до этого момента он лишь играл роль. Я никогда не знала своего мужа так же, как ты никогда не знал свою жену.
Ферментор.
Его ноги оторвались от каменистой земли; его тело теперь подчинялось лишь моему разуму и моей воле. Ладонью, обращенной вверх, я подняла его как можно выше, но затем была вынуждена закрыть глаза, чтобы обмануть свое израненное сердце, — я знала наперечет каждую искру в этих лазурно-золотых глазах. И когда я резко сжала кулак, его тело рухнуло на землю, ударившись спиной о камень. Я видела, как он перекатился на бок, чтобы смягчить удар; он зажмурился, и гримаса боли исказила всё его лицо.
Боль, вспыхнувшая в его позвоночнике, ударила и по мне, но я попыталась её проигнорировать. Как проигнорировала и спазм в груди от осознания того, что я стала причиной этой боли.
Он поднялся медленнее обычного, но, несмотря на ломоту в теле, снова оказался передо мной. — Постой! — Он схватил меня за запястье, держа крепко, но не причиняя боли. — Я совершил ошибку в самом начале, когда принял предложение отца, и я ошибся, не поняв вовремя, что я не на той стороне, но я пытаюсь исправить свои промахи!
Совсем рядом зародился смерч, высотой с дерево, и с каждой секундой воронка становилась всё шире. Мне нужно было вернуть контроль, иначе всё окончательно выйдет из-под власти.
— Исправить промахи? — Я вырвала руку из его хватки, чувствуя, как Веном на коже сжался сильнее. Змей чувствовал мои эмоции и по-своему напоминал о своем присутствии на случай, если он мне понадобится. Но я не хотела причинять Данталиану больше боли, чем было необходимо.
— Когда это ты пытался что-то исправить? Ты ошибался снова и снова — как ты мог верить, что всё закончится иначе? И, главное, неужели ты думаешь, что для искупления полезно продолжать вести дела с отцом?!
Данталиан в ярости сжал челюсти. — Ты такая же, как все остальные! Не слушаешь меня и веришь слухам, ты не видишь ничего, кроме того, что тебе обо мне наплели!
Я приоткрыла рот. — Ты про те слухи, что ты жестокая тварь, потому что убил невинную ведьму? Знаешь, они, блядь, правдивы, и люди правы!
— Меня не поняли в обоих случаях, я этого не хотел! — Он запустил руки в темные волосы и отчаянно потянул за них. — Если бы ты только выслушала, ты бы поняла, что всё было не так. Если бы ты выслушала, ты бы поняла, что я люблю…
— Не смей! — перебила я его, вскрикнув так сильно, что в горле запершило.
От прерывистого дыхания его грудь быстро вздымалась и опадала; тон его стал мрачнее. — Это правда, Арья.
— Как будто такая тварь, как ты, может знать, что значит любить. — Мои глаза снова стали горячими, застилая взор влажной пеленой. — Как будто кто-то вроде тебя умеет любить.
— Ты права, я не знал. Я никогда не умел любить и, конечно, до сих пор не знаю, как это делать правильно, но я знаю, что я чувствую к тебе. — Он взял мое лицо в ладони, и его взгляд приковался к моему, не оставляя иного выбора, кроме как смотреть в его глаза и пытаться запечатлеть их в памяти навсегда.
Его тьма сражалась с моим светом, у его луны не было возможности быть рядом с моим солнцем, день и ночь не созданы, чтобы существовать вместе.
И всё же природа дала жизнь затмению. Единственный способ, которым Солнце и Луна могут встретиться.
— Если бы у моей жизни был только один саундтрек, это была бы нежная мелодия твоего смеха. Если это не любовь, Арья, то что это? — прошептал он.
Потрясенная этими словами, я резко отшатнулась, высвобождая лицо из его рук. Он ломал меня надвое. Всё, что он говорил, причиняло мне физическую и душевную боль куда более сильную, чем та, что я испытывала все последние недели.
Я тяжело сглотнула. — Однажды ты сказал Эразму, что моя боль — это и твоя боль. Я никогда не чувствовала страдания большего, чем то, что ты даришь мне сейчас. Поэтому, если хочешь перестать страдать, ты знаешь, что нужно делать. — Я выхватила острый кинжал из-под майки и, перехватив его за рукоять, протянула ему.
Ему пришлось взять его за лезвие, но он не отвел своего отчаянного взгляда от моего, даже когда сжал пальцы на остром металле. Алая кровь потекла по его ладони, медленно соскальзывая по внутренней стороне запястья.
— Даю тебе обещание: когда битва закончится и ты будешь в безопасности, я покончу с собой. Клянусь тебе, Арья, я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, даже если это значит закрыть глаза в последний раз с осознанием того, что ты меня ненавидишь.
Я слушала его слова с нарастающим отвращением, но мысль о том, что он может умереть, причиняла мне даже больше боли, чем я чувствовала до этого. — Я не знаю, что еще сказать.
Я позволила своему голосу дрожать как осиновый лист — я хотела, чтобы он понял. Я была искренна, но это также было частью плана.
Он шагнул ко мне, чтобы погладить по щеке тыльной стороной ладони, но когда я отпрянула, его печальный взгляд заставил меня почти поверить, что я разбила ему сердце. Если оно у него вообще было.
— Когда я был отравлен и подруга Рутениса помогала мне, я слышал тебя, — прошептал он, опуская полный стыда взгляд.
Я приоткрыла рот. — Что?
— Я помню всё, что ты говорила мне, чтобы я не отключался. Помню каждую фразу. Именно тогда я по-настоящему понял: сколько бы роз ни слетало с твоих губ, шипов, которые ты выплюнешь в меня, когда всё узнаешь, будет вдвое больше.
Я отвернулась, чувствуя, как очередное разочарование раздирает мне сердце: мои слова были напрасны, он продолжал лгать и держать меня в неведении. Я не была уверена, изменилось бы что-то, признайся он мне во всем раньше, но по крайней мере мое сердце и доверие к нему остались бы целы.
— Ты чудовище, — прошептала я дрожащим голосом, стараясь скрыть от него свои застилающие взор слезы.
— Прошу тебя, подумай. Мы — фатум, и если тебе действительно рассказали о мне всё, то ты это прекрасно знаешь. Ты — моя единственная судьба, как и я — твоя. Как ты не можешь это игнорировать, так не могу и я.
Я резко обернулась. Неукротимый ветер, сотрясавший воздух вокруг нас, ударил мне в лицо, пряди волос хлестали по лбу, мешая видеть. Он был настолько яростным, что гнул деревья и вздымал песок с земли.
Я не собиралась пробуждать в себе такую мощь, но моя ярость была подобна спичке, брошенной в груду дров: до пожара оставалось недолго.
— Мне плевать, я не приму всё это.
Он метнул в меня яростный взгляд, его зрачок вертикально расширился, и демоническая сущность проявилась полностью. Золотистая радужка по краям окрасилась в цвет пламени.
— Давай, действуй, трать время, попытайся изо всех сил! Я больше века не мог смириться с тем, что мой фатум — это еще и причина, по которой я могу сдохнуть, а в итоге он оказался прямо передо мной.
Я сжала кулаки; на пару секунд из моей кожи вырвались всполохи огня, которые я не могла контролировать.
Я ненавидела его, но только потому, что, вопреки всему, мне было невозможно ненавидеть его по-настоящему.
— Ты — худший фатум, какой только мог мне достаться, Данталиан, — прошептала я.
Я чувствовала тепло его тела даже сквозь одежду, когда подошла вплотную: моя грудь была прижата к его, мы оба сжимали кулаки вдоль бедер, словно это было необходимо, чтобы не наброситься друг на друга. Я чувствовала его прерывистое дыхание на своем лице; его глаза медленно возвращались в норму, становясь скорее лазурно-спокойными, чем яростно-золотыми. — Знаю, флечасо. Поверь, если бы я мог выбирать — быть или не быть твоим фатумом, я бы позволил кому-то более достойному занять мое место. Но я не могу.
Я скользнула взглядом по его лицу, стараясь запомнить всё, чего мне однажды будет не хватать.
Пришло время впервые использовать Анемои. Моя третья сила была опасной и непредсказуемой — мощная темная энергия, уютно устроившаяся внутри меня, которую я никогда не осмеливалась призывать. Я избегала даже касаться этой силы до сего момента, потому что она меня ужасала. Её имя пришло из греческой мифологии, где так называли персонификацию ветров.
Анемои.
Мощь была такой сокрушительной, что зрение затуманилось, пока часть меня взрывалась и вырывалась наружу, более не подвластная контролю. Она обрушилась на противника, сметая его, словно клочок бумаги, несмотря на его рост под два метра и мускулистое тело. Анемои были подобны урагану из раскаленного ветра вперемешку с песком — сверхъестественный вихрь, уносящий всё на своем пути: существ, людей, животных, деревья, дома. Всё.
Когда зрение прояснилось, я увидела лишь край леса у обрыва, где торчали обломки корней вырванных с корнем деревьев. Песок висел в воздухе пылью, заставляя меня закашляться; дышать было почти невозможно.
Я тут же принялась искать призрачную нить, связывающую меня с Данталианом, и пошла вдоль неё до того места, где лежало его тело — он пребывал в своего рода шоковом трансе от боли. Он был жив, разумеется, но Анемои оказались достаточно сильны, чтобы его мощь резко иссякла.
Я попыталась заглушить чувство вины, напоминая себе, что у меня не было выбора, я не могла решить, как поступить иначе, иначе я бы нашла менее болезненный способ. Это был план Адара и Астарота, не мой.
Я лишь выполняла полученные приказы.
Данталиан должен был оставаться здесь, в состоянии полусна, необходимом для заживления ран, — ровно на то время, что потребуется нам для уничтожения первой половины легиона Баала. Это нужно было для того, чтобы мой муж сохранил силы для ждущей его участи.
Но прежде я должна была исполнить свою собственную.
Участь, о которой я знала уже несколько недель и которую была вынуждена хранить в тайне.
С сердцем, отяжелевшим от вины за ту боль, что он испытывал (и которую я чувствовала сама, но пыталась игнорировать), я опустилась на колени рядом с его телом, распростертым на сухой, безжизненной земле.
Он мгновенно почувствовал мое присутствие; его глаза медленно открылись, явив золотой цвет радужек. Ему нужно было, чтобы демоническая часть взяла верх для скорейшего исцеления. Я смотрела в них со слабой улыбкой на губах.
Пара глаз, заставивших меня влюбиться, — для меня самые красивые в мире, даже красивее того лазурного цвета, который, в сущности, ему даже не принадлежал.
— Арья? — прошептал он в мучении.
— Я здесь, Дэн.
Когда он попытался что-то сказать, я приложила указательный палец к его губам. — Тсс, не трать силы.
Я погладила его темные волосы, испачканные песком, но всё еще невероятно мягкие, зная, что делаю это в последний раз. Кончиками пальцев коснулась короткой щетины, отросшей за последние лихорадочные дни, затем прикрытых век, из-под которых всё еще проглядывало золото его глаз, и, наконец, провела по губам, приоткрытым от боли.
Всё, чего я хотела для себя, только для себя — касаться этого, когда мне будет нужно почувствовать себя живой и вспомнить, что я смогла кого-то полюбить.
Я так долго боролась с собой, пытаясь сбежать от чувств к нему, что раскаивалась в этом именно сейчас, когда была вынуждена его оставить. Сказать «прощай», поприветствовать в последний раз.
Как жестока судьба — сводить две души лишь для того, чтобы однажды снова их разлучить.
Я видела, как он с трудом облизнул сухие губы. — Мне... нравятся твои ласки... знаешь? Тебе стоит делать это... чаще, — прохрипел он, улыбаясь изо всех оставшихся сил.
Я продолжала смотреть на него, надеясь, что он не заметит влажного блеска в моем взгляде и не поймет, какую боль я чувствую от мысли, что нет — после этого дня я больше не смогу так делать.
Но он сказал нечто, что выбило почву у меня из-под ног, и пропасть в моей груди стала еще шире.
— «Флечасо» по-испански... это любовь, вспыхнувшая мгновенно. Начальный миг, когда ты встречаешься взглядом с человеком... впервые... и понимаешь, что хочешь, чтобы он был рядом целую вечность. — Он прервался, чтобы откашляться; произносить такие длинные фразы явно было плохой идеей. Струйка крови потекла по его губе, но это не поколебало его решимости. — Ты... мой флечасо, Арья.
Я приоткрыла рот.
Я много раз задавалась вопросом, что стоит за этим его «испанским» прозвищем. В глубине души я знала, что за этим простым с виду словом кроется нечто большее, но только тогда поняла: это была единственная искренняя вещь, подаренная им мне за все эти месяцы.
Мои губы тронула нежная улыбка, а зрение затуманилось — глаза яростно сдерживали подступившие слезы.
Если бы всё сложилось иначе, он был бы любовью всей моей жизни.
Фатумом, который мне было бы позволено прожить до последнего вздоха. И, Боже, мы были бы идеальной парой. Он стал бы моим мужем по выбору, и я не чувствовала бы себя такой лишенной свободы, не тратила бы столько времени, притворяясь, что ненавижу его, лишь потому, что мне было так трудно принять любовь к тому, кого мне «назначили». Возможно, мы бы встретились в каком-нибудь баре, и он, вероятно, угостил бы меня выпивкой. Мы бы закончили танцами на танцполе или поцелуями на улице.
Если бы всё сложилось иначе, я бы ласкала его без страха обнаружить, что влюбилась, потому что любовь к нему в том случае не была бы приговором. Я была бы более чем счастлива отдать свое сердце такому мужчине, как он.
Но, к сожалению, всё вышло иначе. Совсем не просто.
В этой жизни любовь к нему стала моим проклятием.
Я не могла уйти, не дав ему об этом знать, но время еще не пришло. У всего в долгом течении жизни есть свой срок, и порой лучше его уважать, чем пытаться изменить. Время, в конечном счете, единственный истинный хозяин наших жизней.
Я положила руку на его ногу, обтянутую удобными черными брюками, черпая всю физическую мощь, которую могла собрать из своих мераки. Затем я опустила взгляд на землю, стыдясь того, что собиралась совершить.
Я сжала пальцы и прислушалась к тоскливому хрусту ломающейся кости. Секунду спустя его нечеловеческий крик заполнил тишину, заставив улететь птиц и попрятаться всех зверей в лесу. Его тело конвульсивно дернулось, пытаясь вырваться из моей хватки, но я не позволила.
Ему предстояло вытерпеть еще много боли, прежде чем исцелиться, и, как бы жестоко это ни было, то, что я делала сейчас, позволило бы мне спасти его и всех остальных позже.
— Арья, прошу тебя! — взмолился он в мучении, вцепившись в мое запястье.
Я не подняла глаз и не ответила, лишь убрала руку. Он закрыл глаза, не в силах больше держать их открытыми из-за боли, вытянувшей все силы, и его дыхание участилось. Мое сердце сжалось.
Я прекрасно знала, что чувствуешь, когда тебя предает тот, кому ты доверял.
Видеть, как человек, с которым ты провел счастливые месяцы, о котором вспоминал с улыбкой на лице, может стать причиной того, что твое сердце разлетится на столь мелкие осколки, что их уже не собрать. Даже самым крепким клеем.
Его губы дрожали, дыхание было прерывистым, глаза застилала влажная пелена, а кожа вокруг век покраснела.
Данталиан, самый беспощадный демон Ада, плакал единственным доступным ему способом, и я знала, почему он позволил себе так сорваться передо мной.
Не физическая боль заставляла его так мучиться, а пережитое предательство.
Это была не боль, нет. Всё дело было в том, что эту боль причинила ему я.
— Флечасо... пожалуйста, хватит, — взмолился он в изнеможении. — Я прошу тебя... хватит.
Я погладила его по лицу, пытаясь отвлечь от страданий, как он сам делал это много месяцев назад, но еще и для того, чтобы сделать сейчас то, чего не смогу сделать потом. И чего мне определенно будет не хватать до безумия. Менее чем через два часа, благодаря его демонической природе, всё вернется на свои места и станет как новое. Он снова будет ходить, жить и дышать, не чувствуя боли.
Мое же сердце вряд ли когда-нибудь станет прежним. Но это было то, с чем мне так или иначе пришлось смириться.
— Мне жаль, Данталиан. Многое из того, что я сделала — как и ты, — я бы предпочла не совершать. Но каждый рождается со своей судьбой, и от неё не уйти. Ты осудишь мой выбор, возможно, даже возненавидишь меня, но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы обеспечить вам будущее. И об этом я не пожалею никогда.
Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но, изнуренный болью, лишь одарил меня отчаявшимся, полным страдания и обиды взглядом.
Я ощутила внезапное желание лечь рядом с ним, здесь, на сухой земле, и крепко обнять его — за все те разы, когда я этого не делала. Я удержалась лишь потому, что он бы мгновенно понял: что-то не так. Поэтому я ограничилась чем-то более простым.
Я прижала ладонь к его губам тыльной стороной вверх и запечатлела нежный, едва уловимый поцелуй на своей коже. Я встретилась с его глазами, такими же влажными, как и мои, и отстраниться было невыносимо трудно.
Это был наш второй поцелуй, и самый странный из всех.
Для многих он был бы незначительным, настолько, что его и поцелуем-то не назвали бы, но его истинное значение для нас было огромным.
Я только что дала ему понять, что его жизнь стоит дороже, чем один настоящий последний поцелуй.
И правда, его взгляд смягчился; казалось, он умоляет меня остаться.
Я прижалась своим лбом к его, и дрожащий всхлип сорвался с моих губ. — Мне жаль, ты даже не представляешь, как мне жаль, что всё так. Но иного пути нет ни для меня, ни для тебя, Дэн. И, возможно, это к лучшему.
Кажется, он почувствовал неладное, и его взгляд помрачнел, но у него не было сил заговорить, спросить, в чем дело.
— Не забывай про бабочек, — прошептала я сорвавшимся голосом.
Я нежно погладила его по плечам, и мои руки поднялись выше; мои губы не переставали дрожать, а горячие глаза всё так же были полны слез. Когда я ударила его в последний раз, это заняло секунду, не более.
Он почти ничего не понял — боль была почти неощутима на фоне уже пережитых страданий, и он погрузился в глубокий, с виду мирный сон.
Опущенные веки, темная прядь, упавшая на лоб, приоткрытые губы.
Даже в таком состоянии его лицо хранило красоту, на которую было почти больно смотреть.
Я долго всматривалась в его черты — и потому, что не хотела его отпускать, и потому, что пыталась оставить в памяти лучшую версию человека, который меня предал. Человека, которого я любила.
Я поднялась, отряхнула брюки от песка и медленно пошла прочь, уже чувствуя себя обессиленной.
Усталость была ценой, которую мне пришлось заплатить за сохранение физической и ментальной дистанции, пока я причиняла боль тому, ради кого готова была разнести весь мир на куски.
Тому, чьи раны я хотела бы исцелять, а не наносить их сама.

Глава 31

«Однажды свет и тьма встретились. Она влюбилась в ледяные объятия мрака, а он — в тепло солнца. Они любили друг друга, ожидая затмения, чтобы коснуться друг друга хоть на миг. Но фатум, обожающий преграды, был не на их стороне и разлучил их, обрекая сторожить два противоположных конца мира». — АЗУРА ХЕЛИАНТУС
Чувство вины за то, что я сделала с Данталианом, разрывало меня с каждым шагом; казалось, острое лезвие с силой ковыряет внутри в поисках того, чего не может найти. А печаль от того, что я бросила его — раненого и одинокого в глухом месте, — казалась самым тяжким грузом, который мне когда-либо приходилось нести.
Единственное, что облегчало эту ношу, — осознание того, что я не одна. Мои друзья были готовы сражаться бок о бок со мной любой ценой, как и множество других существ, которых я видела от силы раза два или три в жизни, и это давало мне надежду.
Это заставляло меня верить, что еще не всё потеряно.
За эти месяцы я поняла, что великие войны выигрываются малыми ударами — точно так же, как великая боль проживается маленькими шагами, а великая любовь проявляется в мелких жестах. У каждого из нас была своя роль, пусть даже незначительная или короткая, и мало-помалу нам удастся победить нечто, что казалось гораздо больше нас самих.
Я пересекла границу парка Мегиддо с замирающим сердцем. Руины — это всё, что осталось на этой земле: камни, песок и где-то вдали пара пальм, единственный клочок зелени посреди всей этой меланхоличной серости. Даже в воздухе висел густой туман, не суливший ничего доброго; напряжение было почти осязаемым.
Когда моя подошва коснулась сухой песчаной земли, я почувствовала, как внутри рассыпался последний осколок моего сердца.
Я только что подтвердила свой фатум. Пути назад больше не было.
Я скользнула взглядом по армии Баала. Их было много — даже больше, чем я предполагала.
Половина из его шестисот шестидесяти шести легионов демонов-Молохов была выстроена у него за спиной, готовая рвать мышцы и дробить кости ради победы своего господина. На их лицах застыли садистские ухмылки — в отличие от Баала, чье лицо не выражало абсолютно ничего.
Я перевела взгляд на тех, кто решил встать на нашу сторону.
Адар, стоявший в одном из последних рядов, резко повернул голову, когда я проходила мимо, и посмотрел на меня невыразительными глазами. Он не произнес ни слова; все следы его привычной тонкой и раздражающей иронии испарились, сменившись отстраненным и ледяным выражением лица.
Он снова уставился прямо перед собой, осознавая теперь, что будущее всё-таки возможно.
Аид, стоявший чуть впереди, напряг спину; его взгляд был угрожающим. Он даже не посмотрел на меня, решив сделать вид, будто ничего не происходит, но я уловила тень улыбки на его губах. Казалось, он нервничал не меньше моего, но умел скрывать это гораздо лучше.
Возможно, даже бог Олт ретомба способен испытывать страх — хотя бы за самого себя.
— Я уж начал думать, что ты нас бросишь, — пробормотал он глубоким голосом.
Уголки моих губ поползли вверх, но я продолжала идти. — Видать, ты плохо меня знаешь.
Хотя я говорила таким же тихим голосом, все нас услышали благодаря чуткому слуху демонов; вокруг даже послышались смешки. Я была рада, что они еще способны находить повод для веселья; мое же угасло давным-давно.
Я остановилась рядом с Хименой. Мы двое стояли чуть поодаль от группы за нашими спинами, ведь именно мы были теми, кого Баал жаждал заполучить. Она была причиной войны, я — причиной, по которой его сын встал на её сторону.
Я нервничала при мысли о том, что придется раскрыть предательство Данталиана остальным, ведь до этого момента они оставались в неведении. Особенно Рут и Химена — их это должно было потрясти и ранить сильнее всего. Лишь немногие знали, кто он на самом деле, и почти никто не догадывался о плане, который должен был привести нас к победе.
Для одних я стояла здесь как один из трех нечистых духов, для других — как его телохранитель. Для Баала же я была всего лишь наградой для его сына.
Я оглянулась и встретилась взглядом с Азазелем — он выглядел облегченным из-за моего прихода и, прежде всего, из-за того, что я была рядом с его дочерью. Он стоял неподвижно подле тех, кого считал своими братьями — Астарота и Вельзевула.
Улыбка, которую подарил мне демон мести, разительно отличалась от той, что адресовал мне отец. Один просил прощения за весь тот хаос, в который меня втянул, другой — гордился тем, что я собиралась сделать.
Смотреть отцу прямо в глаза, зная, что мне предстоит причинить ему вторую величайшую боль в его жизни, было нелегко.
Если бы он только знал мою истинную задачу, он бы подхватил меня на руки и уволок в свой кабинет, приковав к стулу, лишь бы не дать мне совершить то, что его уничтожит.
Я ответила на его нежную улыбку, стараясь вложить в этот жест всю свою любовь, о которой никогда не говорила вслух.
Я разорвала наш зрительный контакт и снова приняла собранный вид, устремив взор на человека, ставшего причиной всех моих бед за последние месяцы. Он был довольно высок, с иссиня-черными волосами — чуть короче, чем у моего мужа, но поразительно похожими. Тело его было худощавым, но достаточно мускулистым, чтобы обладать недюжинной силой; руки были расслабленно опущены вдоль туловища. Улыбку, которая появилась на его лице, когда он встретил мой взгляд, я узнала мгновенно.
Насмешливая, злобная и одновременно отрешенная. Даже на таком расстоянии я видела, насколько она похожа на улыбку его сына — до такой степени, что в груди всё сжалось.
Они казались двумя сторонами одной медали.
Я медленно сделала шаг вперед, оставляя Химену за спиной, чтобы защитить её.
Мой взгляд тут же переметнулся на Эразма, стоявшего между Медом и Рутом; он озабоченно смотрел на меня сияющими голубыми глазами — он был в своей волчьей форме. По какой-то причине на меня накатила ностальгия: в его радужках я видела собственное отражение — настолько огромными и влажными они были.
Я постаралась запомнить и их тоже. Мне будет их не хватать.
Я обратилась к Баалу: — Мы так и будем стоять и пялиться друг на друга?
Он улыбнулся скорее глазами, чем губами, и в его черных зрачках вспыхнул зловещий блеск. — На твоем месте я бы не был таким дерзким, девчонка.
Мед, Эразм и Рут, которые мгновением раньше непроизвольно сделали пару шагов, чтобы окружить Химену, после этой фразы встали в ряд со мной, прикрывая мне спину. У всех троих были суровые лица, сжатые губы и напряженные спины — они были готовы к бою.
Я не смогла сдержать невольную улыбку: ситуация была паршивой, и всё же — идеальной. Они были идеальными. Моя семья была идеальной.
Рут, стоявший по правую руку от меня, прошептал мне на ухо: — Какого дьявола ты ему улыбаешься? — Я не ему улыбаюсь, я над ним смеюсь.
В нескольких метрах от нас я услышала довольный смешок Адара, прежде чем снова воцарилась тишина, пропитанная напряжением, которое делало это место еще более зловещим. Я знала, что он еще не закончил: мгновение спустя его вкрадчивый и провокационный голос обрушил на присутствующих тысячи ледяных осколков, пронзавших каждого по очереди.
— Твоя спесь вызывает лишь смех, Баал. Обычно по-настоящему сильным игрокам не нужно засылать шпиона в лагерь противника. — Рут и Мед резко обернулись к нему, но он и бровью не повел. — Ты был хитер, признаю. Без его помощи у тебя не было бы ни единого шанса на победу.
Баал на секунду изобразил удивление, но быстро сменил его на нечитаемое выражение лица. — Я так и знал, что этот кусок дерьма тебе всё выложит! — прорычал он, яростно уставившись на меня.
— Вообще-то, нет. — Я скрестила руки на груди. — Он предпочел до последнего лгать собственной жене. Для куска дерьма он довольно лоялен — по крайней мере, по отношению к отцу.
Рут переводил взгляд с меня на Баала и обратно. — О чем вы, блядь, вообще толкуете?
— Почему бы тебе самому ему не сказать? — Я обратилась к Баалу, не желая разрывать зрительный контакт.
К моему удивлению, во второй раз подал голос Аид. Я думала, он откажется вмешиваться, чтобы не занимать чью-либо сторону. — Почему бы тебе не сказать всем правду, Баал?
— Потому что у него не хватает смелости. Только заставив меня влюбиться в своего сына, он мог надеяться обмануть меня.
Я отчетливо услышала, как сбилось дыхание у Рутениса и Химены. Краем глаза я видела, как они обменялись потрясенными взглядами, пытаясь осознать, кто был в курсе, а кто нет.
— Все эти месяцы Данталиан жил с нами под одной крышей, всё это время строя козни за нашими спинами. Он был шпионом, подосланным Баалом, с самого начала. Его план состоял в том, чтобы заставить меня влюбиться в него — или хотя бы попытаться — и ослабить меня, чтобы похитить и доставить отцу. Так он получил бы мои силы в награду за проделанную работу. Баал же хотел использовать меня и Химену, чтобы заставить наших отцов уступить ему свои места подле Сатаны и править Адом вместе с ним, чего ему никогда не позволяли.
Я наблюдала за реакцией друзей.
Эразм и Мед, конечно, не были удивлены, но слышать это вслух им было неприятно. Их лица выражали ярость и возмущение, но они промолчали. Рут напрягся и посмотрел на меня с недоверием и яростью, а Химена, казалось, совсем побледнела.
— Данталиан правда нас предал? — Рут редко говорил тихо, и если это случалось, значило, что у него просто нет душевных сил повысить голос. Он был ранен, и это было видно. Я не удивилась: он больше всех был рядом со мной, пока Данталиан балансировал между жизнью и смертью.
Я была вынуждена кивнуть.
— Это ужасно! Я-я… я верила, что Данталиан один из нас. — Голос Химены сорвался, она прижала ладонь ко рту, её огромные глаза наполнились слезами.
Да, я тоже в это верила.
Тем не менее, события развивались слишком медленно по сравнению с графиком. Мне нужно было ускорить ситуацию, и я знала как.
— Ты слабак без яиц, который не умеет вести свои войны, не взывая о помощи. — Я обратилась к отцу любви всей моей жизни, выплескивая на него всю скопившуюся ярость.
— Не провоцируй меня, девчонка, — угрожающе прошипел он, но на меня это не произвело никакого эффекта.
У меня не осталось тормозов. В конце концов, всё, что я могла потерять, я уже потеряла.
— Ты когда-нибудь задумывался о том, что Сатана, вероятно, не хочет видеть тебя рядом с собой просто потому, что ты совершенно бесполезен как демон, Баал?
Я его провоцировала.
— Заткни свою грёбаную пасть. — Он сделал несколько шагов, сокращая расстояние между нами, и его рука скользнула к портупее с кинжалами. Но Молохи вмешались и придержали его за плечи.
Это работало.
Моя команда тоже подалась вперед, приближаясь ко мне и моим друзьям, готовясь к началу войны. Они знали, что она близко; мы стояли на самом краю обрыва, за которым — падение и откуда нет возврата.
Краем глаза я заметила, как тело Лоркхана сотрясает крупная дрожь в ожидании момента, когда он высвободит свою мощь и превратится в огромное опасное животное. Из сжатых кулаков Аида струилось зловещее черное облако, которое он пытался сдерживать, сохраняя спокойствие, что выдавала лишь глубокая морщина на его лбу.
Нападать было рано, по крайней мере не сейчас, поэтому я остановила их, подняв руку. Я дала им мимолетный знак уверенности, расслабив напряженную спину и пытаясь показать, что пока не о чем беспокоиться.
— Не думаю, что ты в том положении, чтобы отдавать мне приказы. Ты — никто, Баал, и пора бы это уяснить. Каково это — знать, что даже твой сын как демон востребован больше, чем ты?
Его веки нервно задергались.
— Представляю, как это паршиво: видеть, что все ищут твоего сына, а не тебя; быть пустым местом в мире, который должен знать тебя в лицо, ведь ты один из первенцев…
Мой голос оборвался из-за внезапной вспышки боли.
В считаные секунды Баал выхватил пистолет, заряженный коваными аметистовыми пулями, и выстрелил мне в бок. Несмотря на все его силы, это было единственное оружие, которое мы считали по-настоящему опасным: его пули наносили демонам смертельные раны и могли искалечить даже существ из Бездны с вечной жизнью — так называемых «бессмертных».
Я невольно выругалась от пронзительной боли в боку, сгибаясь пополам от силы выстрела.
Я заперла боль в изолированной комнате своего разума, готовясь к тому, что Баал только что запустил. Он начал войну, точка невозврата была пройдена, и моя первая задача была выполнена.
Земля задрожала, как при землетрясении, песок взметнулся в воздух густым туманом, в котором трудно было что-то разглядеть, но затем я увидела их. Эриннии, также известные как Фурии, прибыли на место и разверзли Ад на земле.
Алекто, Мегера и Тисифона были женскими воплощениями мести, карающими прежде всего тех, кто поднял руку на родичей. Я официально была женой Данталиана, пусть и без кольца на пальце, и это делало меня частью семьи Баала.
Поэтому Эриннии безжалостно набросились на него, но их первыми встретили Молохи, кинувшиеся защищать своего господина любой ценой.
Тело Эразма забилось в яростном порыве, и он не стал терять времени: он бросился на одного из Молохов, сотрясая песчаную почву, и своими острыми зубами принялся один за другим отрывать ему конечности.
Рут, Мед и Химена последовали его примеру, атакуя ближайших Молохов и прикрывая друг другу спины. Я потеряла из виду Аида, Адара и Астарота в тот миг, когда они рванули к другим группам Молохов, в два счета выкашивая их ряды.
За считаные минуты Мегиддо превратился в чертог ужасов.
Кровь была повсюду: на одежде, на земле, на руках, на камнях и на лицах; слышны были только яростные крики, заглушавшие все остальные звуки. Небо потемнело так, будто вот-вот хлынет ливень, и ходить стало невозможно, не наступая на тела, оторванные части тел и разлитые жидкости.
От жуткого звука разрываемой плоти, вонзающихся клинков и хруста ломающихся костей по коже бежали мурашки, заставляя меня сосредоточиться на чем-то другом, чтобы не стошнило.
Я сфокусировалась на Баале и на той боли, которую он заслуживал. Я быстро настигла его — теперь, когда его армия была занята схваткой с моей командой, — и отказалась оглядываться назад. Картина за моей спиной была истинным Апокалипсисом, и его застывший взгляд на ней подтверждал: даже он не ожидал такого.
— Знал же, что надо было прикончить тебя сразу, собственными руками, девчонка.
— И почему не прикончил? — Я остановилась в паре метров от него. — Знаешь, кажется, я догадываюсь. Может, потому что ты понимал: силёнок не хватит меня одолеть.
Он метнул в меня испепеляющий взгляд. — Потому что я по глупости решил, что этот кретин, мой сын, способен похитить и убить бабу. Я думал, он научился после прошлого раза, но, видимо, я ошибался.
Я не знала, что он имел в виду под этой последней фразой, но от его оскорблений в адрес Данталиана кровь закипела у меня в жилах.
— Ну и кусок же ты дерьма, — выпалила я.
Он выхватил закрепленную за спиной катану и попытался ударить меня, но я успела парировать выпад и вовремя отскочить.
Его черные глаза полыхнули огнем. Он был в бешенстве. — Я уже говорил тебе следить за языком, в третий раз повторять не стану!
— Баал, а куда подевалось твое терпение? — снова спровоцировала я его, потому что мне это доставляло удовольствие.
— В могилу. — Зловещий блеск осветил его взор. — Туда же, где совсем скоро окажешься и ты. Посмотри на это с другой стороны, крошка: отправишься навестить свою мамашу-суку.
Сначала острая боль поразила меня, словно удар в поддых. Но мгновение спустя ярость затопила меня с головы до ног.
— Не смей говорить о ней! — прогремела я, сжимая руки в кулаки.
Ферментор.
Его тело отбросило на несколько метров, и облако песка взвилось вокруг него, когда он грубо рухнул на землю.
Я выхватила единственный кинжал, припасенный специально для него: фиолетовое лезвие было выковано из того же камня, что и пуля, застрявшая у меня в боку. Мне было не слишком больно: бронежилет, который я велела надеть всем, ожидая от Баала подобного «отсутствия стиля», смягчил удар, и пуля не ушла глубоко.
Я быстро сократила расстояние, между нами, подавленная ярость мешала мыслить здраво. Ему удалось заставить меня потерять контроль, заговорив о самом важном человеке в моей жизни, по которому я тосковала даже спустя годы так сильно, что перехватывало дыхание и чесалась кожа.
Моя мать.
Баал быстро поднялся на ноги и, выхватив один из своих кинжалов, замер в оборонительной стойке, готовый пронзить меня, если я подойду слишком близко. Но я не сдвинулась с места. Вместо этого я прижала левую ладонь к своему козырю в рукаве — мераки Сирены, которую хранила в тайне всё это время, и замерла в ожидании, пока она позволит мне использовать свою силу. Я никогда не применяла её напрямую, предвкушая такой идеальный момент, как этот. Я увидела, как татуировка засветилась розоватым светом, и резко ушла влево, уклоняясь от яростного и внезапного выпада Баала.
Я услышала, как он выругался на древнем языке.
— Баал! — Я заставила его посмотреть мне в лицо и насладилась зрелищем.
Его тело одеревенело, скованное галлюцинацией, вызванной моей мераки. В его глазах я перестала быть Арьей и превратилась в ту, кого он желал до безумия, — в его величайшее сожаление, в женщину, которую он любил больше всего в жизни. Разумеется, я не знала, кто это; не я выбирала объект галлюцинации, поэтому мне было чертовски любопытно узнать.
Он смотрел на меня бесконечные минуты остекленевшим взглядом, словно не веря собственным глазам.
— Астарта, ты здесь, — прошептал он в изумлении.
Мать Данталиана. Он видел мать одного из своих сыновей.
У меня не было времени на раздумья: нужно было пользоваться моментом. Одним рывком я снова оказалась рядом, и лезвие моего кинжала вонзилось ему в живот, оставляя глубокую рану, из которой хлынула темная кровь.
— Лаат! — выплюнул он демоническое ругательство, сгибаясь пополам от боли.
Он прижал руки к ране, пытаясь остановить обильный поток крови, и захрипел от невыносимого страдания.
Эффект мераки быстро испарился, как я и ожидала, и я принялась кружить вокруг него, словно акула, готовая атаковать свою беззащитную добычу. Чувствовать власть — приятное ощущение, в этом мне пришлось признать его правоту, вопреки всему.
Но методы, которыми он шел к абсолютной власти, были в корне неверными.
Тревожный крик Рута вырвал меня из мыслей. — Арья, на девять часов!
Я резко обернулась, и у меня перехватило дыхание: на меня несся один из Молохов с зажатым в руке кинжалом, оскаленными клыками и горящими глазами. Я едва успела отпрянуть вправо, избежав удара лишь чудом.
Я почувствовала, как спина проехалась по земле; мелкие камешки расцарапали кожу на руках, пока я пыталась найти опору, чтобы затормозить падение. Жжение, начавшееся в пояснице, волной поднялось по позвоночнику.
На несколько секунд я была вынуждена замереть, и этого хватило демону, чтобы подобраться ближе и попытаться ударить меня в плечо. Я быстро прикрылась рукой, и лезвие глубоко вонзилось в плоть. От этой раны я невольно зарычала. Зрение затуманилось, и на мгновение я полностью потеряла концентрацию из-за боли.
Ферментор.
Его тело резко отбросило от моего, и он рухнул на землю в метре от меня.
Я поднялась медленнее обычного, с трудом понимая, что происходит вокруг.
Нужно просто продержаться. Нужно продержаться еще совсем немного.
Тем временем Баал восстановил силы и теперь стоял совсем близко ко мне; его жестокое лицо пылало свирепой яростью. Во время схватки мы поменялись местами, и теперь он стоял спиной к остальному сражению, что позволяло мне видеть всю картину происходящего.
Я совершила величайшую ошибку, попытавшись отыскать взглядом друзей.
На Эразме висел один из Молохов, яростно пытаясь прокусить ему плечо, пока тот отбивался от еще двоих, стараясь вырвать из них как можно больше кусков плоти. Шерсть волка была в крови — я всем сердцем надеялась, что не в его собственной, — и мне показалось, что он припадает на одну лапу.
Я видела, как Мед бежит к нему на помощь, несмотря на кровь, заливающую его лицо, шею и всю одежду. Но на подходе были новые Молохи, и вдвоем им было не справиться.
Химена и Рутенис стояли спина к спине, вонзая кинжалы в чужую плоть и отстреливаясь из пистолетов от тех, кто был подальше. Те пытались добраться до них и окружить, но против такой толпы, что на них надвигалась, они были бессильны.
Остальные наши держались, но Молохов было слишком много: они были быстры, как гепарды, и двигались небольшими отрядами, которые трудно одолеть в одиночку. Мы недооценили их навыки — эта раса была рождена для группового боя, они отлично знали свое дело.
Увиденное выбило почву у меня из-под ног; я почувствовала в сердце боль, не имевшую ничего общего с физической.
Чьи-то руки мертвой хваткой вцепились в мои плечи, лишая возможности пошевелиться, другие обхватили ноги, полностью обездвижив меня.
Я должна была идти на помощь друзьям, я была им нужна.
— Пустите меня! — Я забилась как безумная.
Улыбка Баала заставила кровь закипеть в жилах. — Не сопротивляйся, Арья, не трать силы впустую. Это совершенно бесполезно. — Его взгляд переместился мне за спину. — Свяжите её!
Я продолжала вырываться всеми силами, пытаясь кусать руки, что тянулись ко мне, но тщетно. Им удалось связать мне руки за спиной в неудобной позе, отбросив мой кинжал прочь. Я изо всех сил старалась не поддаться чувству бессилия и поражения, хотя оно ударило меня, словно пощечина.
Я позволила любви к друзьям одолеть меня.
Привязанность к людям всегда заставляет тебя ставить их интересы выше собственных.
Звонкий голос Меда всё еще отчетливо звучал в памяти, будто он стоял рядом и шептал мне на ухо. Я тяжело сглотнула, уставившись в сухую землю; мысли мои были далеко.
Баал присел на корточки. — Что такое, девчонка? Больше не дерешься?
— Пошел в задницу! — выпалила я.
Ему хватило легкого кивка головы, и стоявший рядом Молох отвесил мне пощечину такой силы, что голова резко дернулась в сторону. Щеку обдало жаром, кожа в месте удара невыносимо горела.
— Именно в задницу Ада ты и отправишься после того, как я тебя убью. Скажи мне, крошка, когда ты окажешься там в полном одиночестве, кто спасет тебя от твоих собственных мыслей? — Он пристально изучал меня тем же взглядом, что и его сын. — Это и станет твоей вечной пыткой. Твои мысли.
— Баал.
Он вскинул бровь, поощряя меня продолжить.
— Пошел на хуй.
С довольной улыбкой на лице он снова кивнул. И снова по его приказу Молох нанес мне жестокий удар.
На этот раз кровь медленно закапала с моей нижней губы, и мне пришлось слизать её, надеясь, что рана быстро затянется. Металлический привкус на языке показался мне самым горьким из всех, что я пробовала; я не выносила мысли о том, что нахожусь в ловушке. Жжение на щеке удвоилось, но я была слишком слаба, чтобы призвать хоть какую-то из своих сил.
Мне нужно было беречь энергию для того, что должно было произойти позже.
— Не знаю, почему я ожидал от тебя чего-то большего. Ты всего лишь баба, стоило догадаться.
Я рассмеялась, игнорируя ноющую рану на губе. — Тот факт, что тебе пришлось меня связать, чтобы прикоснуться и не лишиться при этом рук, говорит сам за себя. — Я посмотрела на него как на навозного жука. — Я, может, и «всего лишь баба», но ты — просто лузер.
Резким движением он вцепился мне в волосы мертвой хваткой; вспышка боли прошла от шеи к затылку. Он приблизил свое лицо к моему, и меня замутило от этой нежеланной близости.
— После того как я пропущу тебя через пытки, пока ты не начнешь молить о пощаде, я заставлю твоего мужа смотреть, как я тебя убиваю. Я отрежу тебе каждую конечность, по кусочку, пока не воздвигну пирамиду, на которую взоберусь, чтобы смотреть на него свысока. А потом я разведу костер и сожгу всё, что останется — от тебя не будет ничего, кроме кучки пепла, развеянного по ветру.
Он дернул меня за волосы еще сильнее; я сжала челюсти от боли, отказываясь дарить ему хоть каплю удовлетворения.
— Эту восхитительную сцену дополнят истошные крики Данталиана: он будет чувствовать твою боль своей кожей, а потом ощутит пустоту от разорванной связи. Этот идиот будет страдать как пес, потому что он любит тебя.
Очередной смешок зародился в моей груди и сорвался с губ, по которым всё никак не переставала течь кровь.
— Прекрасный способ доказать свою любовь. Полагаю, это ты его научил.
Он резко сжал кулак, и его взгляд воспламенился. Он замахнулся, готовый нанести удар куда более сокрушительный, чем те, что отвешивали его слуги.
— Убери от неё свои руки! — прогремел глубокий голос, вырывая меня из его когтей.
Я перевела взгляд на того, кому принадлежал голос, и с облегчением встретилась с парой золотистых глаз, в чьих радужках, казалось, плясали искры пламени — настолько он был взбешен.
Тень улыбки тронула мои губы, но я постаралась скрыть её, понурив голову.
Вот и ты, моя ночь без звезд. Вот и ты, наконец-то.
Я видела, как он идет к нам своей привычной тяжелой походкой, кулаки сжаты, лицо перекошено, губы превратились в жесткую линию. Он довольно быстро оправился после того, что я с ним сделала, и всё же вся его ярость была направлена только на Баала.
Последний отпрянул от меня и шагнул навстречу сыну. — Где тебя, дьявол побери, носило?
Взгляд Данталиана метнулся ко мне, а затем снова к отцу. — Сейчас это неважно. Какого хуя ты с ней делал?! — прорычал он.
Всё еще напряженный от ярости, он прошел мимо Баала прямо ко мне. Казалось, он не видел никого вокруг, будто ему не было дела ни до чего, кроме меня. Он подхватил с земли кинжал и опустился на колено, чтобы перерезать веревки, впившиеся в мои запястья.
— Данталиан, сзади! — я кивнула, указывая на неминуемую угрозу у него за спиной, но он не успел обернуться и контратаковать.
Кинжал скользнул по моим всё еще связанным рукам, оставив поверхностную рану, на которую я даже не обратила внимания, глядя на то, что творили с Данталианом. Его скрутили четверо Молохов: двое заламывали руки за спину, лишая возможности защищаться, третий задрал его подбородок вверх, заставляя смотреть на меня.
Четвертый зашел с тыла и ударил его под колено. У него не осталось выбора — он рухнул на колени.
Сердце забилось чаще.
— Если посмеете причинить ей вред, я вас на куски порву! Уберите от меня свои руки! — Я никогда не видела его столь неистовым и отчаявшимся одновременно.
Баал лишь усмехнулся на реакцию сына. — Попытка засчитана, Данталиан, но должен тебя предупредить: это не сработает и в этот раз.
— Если ты хоть волосок с её головы тронешь, клянусь, я тебя убью!
— Неужели ты правда думал, что я позволю тебе освободить эту суку? — Он снова рассмеялся.
— Еще раз назови её так, и я… — взревел он, вне себя от ярости, извиваясь и умудрившись ударить головой в нос одного из Молохов, которого тут же сменил другой.
— Прошу тебя, Дэн, это бесполезно, — прошептала я сорвавшимся голосом. — У нас нет выбора.
Тяжелый груз лег мне на сердце, когда я встретилась с его отчаянным взглядом — плодом обреченности, которую он отказывался принимать. В горле пересохло так, что казалось, оно забито шипами; легкие отказывались принимать кислород, и дыхание стало задачей почти невыполнимой.
Я так боялась, что он причинит ему вред, что мне было плевать на собственную участь, если Дэн не сможет защититься.
— Посмотрите, чем закончили ваши дружки! — крикнул Баал, привлекая внимание присутствующих демонов и королей. Схватки прекратились, и уцелевшие Молохи вернулись к своему господину.
Только сейчас я заметила, что Химену заставили встать в ту же позу, что и Данталиана, чуть впереди остальных. На её нежном лице читалось поражение, и губы беззвучно шептали: «Прости меня».
Рутенис и Мед были не в лучшем состоянии: на коленях, в окружении Молохов, приставивших кинжалы к их горлам.
Эразм вернулся в человеческую форму и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он, в лохмотьях того, что осталось от одежды, был поставлен в ту же унизительную позу, и от вида его состояния меня замутило.
Все остальные взирали на нас в оцепенении, будто наше поражение никогда не принималось в расчет. Единственными, кто не выглядел удивленным и сохранял нейтральное выражение лиц, были Адар и Астарот — они не вмешивались, зная, что это совершенно бесполезно.
Астарот уже видел эту сцену, как и последующие, вероятно, давным-давно. Он знал, что эта версия судьбы — единственная, способная обеспечить нам победу. Он знал, что ничего не может изменить, как бы ему ни было жаль. И его поникший взгляд, прикованный ко мне, подтверждал это.
Мой отец сделал шаг вперед. — Если ты причинишь вред моей дочери, заплатишь за это жизнью.
Баал сначала насмешливо оглядел его, а затем повернулся ко мне. — Видишь, в каком состоянии твой фатум, девчонка? На коленях, как и ты, ждет конца. А ведь это он должен был убить тебя, знаешь?
Пальцем он указал на самый странный кинжал, что я когда-либо видела — тот был закреплен на поясе его сына, там, где Дэн держал оружие. Его яркий цвет выделялся среди прочих — светящийся, завораживающий фиолетовый.
— Это кристалл закаленного титанита, мощнейшее оружие. Чистый яд, который медленно проникает в организм врага и приносит смерть за считаные минуты. Он был приготовлен для тебя, Арья, понимаешь? Специально для тебя, новенький, с иголочки.
Я почувствовала, как сердце падает, а глаза наполняются слезами.
Держись, держись, держись. Еще совсем немного, Арья, еще чуть-чуть.
— Арья, не слушай его! Ты же знаешь! — закричал Данталиан, грубо обрывая речь отца. — Ты же знаешь! — повторил он.
Это сильно разозлило Баала, но ему хватило одного грозного взгляда на Молоха, чтобы тот начал действовать. Демон прижал ладонь к его рту, заставляя замолчать, пока второй наносил ему жестокие, лишние удары под дых. Дэну пришлось согнуться, чтобы хоть как-то укрыться от них.
Я зажмурилась, чтобы не видеть, как боль искажает лицо Данталиана.
Баал удовлетворенно улыбнулся и снова повернулся ко мне. — Мы ведь договорились, я и твой муж. Он должен был ударить тебя в бок, чтобы ослабить, а потом укусить и высушить — ты бы не смогла сопротивляться, даже будь ты в сознании. Он получил бы твои силы, а я держал бы твоего отца за горло. Каждому — своя награда.
Он опустился на колени рядом со мной. — Твой муж разбил тебе сердце, крошка? Это ведь произошло на самом деле, так?
От его вкрадчивого, напевного тона кровь забурлила у меня в жилах.
Я медленно перевела взгляд с земли на его черные глаза, гадая, как же я — при том, сколько раз мои глаза были прикованы к глазам Данталиана — не разглядела в них тот же зловещий блеск.
Я заговорила тихим голосом: — Нельзя разбить то, чего не было с самого начала.
Его взгляд азартно блеснул — он был психопатом, и эта игра доставляла ему истинное удовольствие.
— Знаешь, к чему привел его отказ от нашего пакта? Он вынудил меня делать грязную работу. Делать её за него. — Он убрал прядь волос с моего лица, наверняка полную песка и перепачканную кровью, и холодной тыльной стороной ладони погладил мою всё еще пылающую щеку.
Это напомнило мне о каждом разе, когда так делал его сын.
— Мне даже почти жаль, девчонка. Ты слишком красива, чтобы умирать.
Истошный крик Данталиана был слышен даже сквозь ладонь, которой ему зажимали рот. Его удерживали уже больше пяти Молохов; они пытались увернуться от его неистовых движений, пока он рвался ко мне, стремясь защитить.
Баал поднялся и направился прямо к нему, намереваясь забрать тот самый кинжал, о котором говорил минуту назад. Мощное тело Данталиана яростно извивалось, он крутил головой во все стороны в тщетной попытке помешать отцу получить желаемое.
Я использовала это драгоценное время, чтобы повернуть кинжал, который Данталиан выронил лезвием вниз. Мне удалось сделать это довольно быстро, и я принялась тереть острой сталью по веревке, стараясь при этом не двигаться всем телом, чтобы не спугнуть стоящих за спиной Молохов.
Когда веревка достаточно истончилась, я призвала свою любимую силу, которая требовала куда меньше энергии, чем Ферментор.
Игнис.
На кончиках пальцев я ощутила прилив чего-то мощного и раскаленного; хватка веревки на запястьях начала ослабевать, пока не исчезла почти совсем. Если бы не мои пальцы, которые всё еще придерживали её, она бы уже упала на сухую землю, но никто не должен был знать, что я свободна.
— Бросьте его к остальным четырем идиотам, — желчно выплюнул Баал, сумев-таки вырвать кинжал у сына.
Снова наблюдая за происходящим, я увидела алую кровь, капающую с брови Данталиана, рану на скуле и глубокий порез на губе. Несмотря на нашу общую боль, ставшую почти единой, его глаза были устремлены только на меня.
Взгляды Рутениса, Меда, Эразма и Химены тоже были прикованы ко мне, будто в это мгновение больше ничего не имело значения. Я слышала, как они говорят, но не могла разобрать слов — то ли они были слишком далеко, то ли я была слишком слаба, чтобы слышать.
Единственное, на чем я могла сосредоточиться, — это отчаяние брата, ярость, исказившая лицо моего любимого напарника по перепалкам, дрожащие губы самой доброй девушки, что я встречала, и полный вины взор парня, который носил в сердце доброту, доступную немногим.
Не в силах выносить это болезненное зрелище, я снова опустила глаза — возможно, как трусиха — и уставилась в землю, на этот раз сосредоточившись на обломках камней и ручейках уже подсохшей крови. Мое сердце пропустило удар, и мгновение спустя я готова была поклясться, что оно остановилось совсем.
Странный ледяной ветер ударил мне в лицо, а над нашими головами тучи потемнели настолько, что всё вокруг погрузилось в мрачную, призрачную атмосферу. Я непроизвольно подняла взгляд к небу, пытаясь понять, что происходит, но увиденное меня поразило.
Снежинка опустилась мне на нос.
Вторая упала на щеку, еще две коснулись губ.
Спустя несколько минут мои темные волосы были усыпаны чудесными хлопьями снега или, как я их называла, «осколками счастья».
Ничто в жизни не приводило меня в такой восторг, как снег — уникальное зрелище природы. Я приняла его как прощальный дар.
И внезапно поймала себя на том, что улыбаюсь.

Глава 32

«Я вытерплю всё, ибо в груди моей сердце, которое привыкло терпеть боль». — ГОМЕР
Баал снова опустился на колени и впился в меня взглядом. — Ты готова сдохнуть, девчонка?
Я затрепетала от страха. Не перед ним — перед самой собой и тем, что мне предстояло сделать.
Я заставила себя опустить голову; не хотела, чтобы он подумал, будто его слова меня напугали, поэтому спряталась и от него, и от своих друзей.
Когда по моей раскрасневшейся, всё еще пылающей щеке скатилась соленая капля, я ничуть не удивилась. В конце концов, я знала об этом уже несколько недель. Но это было больно, это да.
В тот день, когда Адар прервал мой разговор с барменом, он пришел признаться мне, что я не выйду из этой битвы живой. Он хотел подготовить меня — так он сказал тем вечером — к будущему, которого у меня не будет.
Целыми неделями мне приходилось хранить этот секрет в себе; я проводила ночи без сна, вынужденная носить на лице улыбку, пока сердце обливалось слезами.
Я заставила себя нацепить вызывающую ухмылку, хотя знала: я больше не увижу, как восходит солнце после ночного дежурства, и больше не почувствую крепкий запах кофе, который Данталиан готовил мне каждое утро.
Я больше не пойду на те долгие чудесные прогулки в лесу, размышляя о том, какой кавардак в моей жизни, и чувствуя благодарность за то, что это всё-таки моя жизнь. Я больше не почувствую тепла объятий Эразма, и мы больше не сможем соревноваться, кто из нас быстрее.
Я больше не дам Химене совета по поводу её прекрасной истории любви и не спасу её из лап наших четверых домашних мужиков.
Я даже не смогу больше поцапаться с Рутенисом — лишь для того, чтобы потом улыбнуться друг другу, пока никто не видит; и больше не будет глубоких разговоров между двумя душами, которые понимали друг друга в совершенстве.
Никаких больше путешествий с Данталианом, никаких перепалок, никаких поцелуев.
Никакого торта «Красный бархат» на мой день рождения, никакой улыбки отца, никаких прикосновений Ники к коленям, когда она пыталась утешить меня как могла, и никакой больше песни, спетой во всё горло вместе с Эразмом.
Больше не будет ничего, потому что финал умеет быть столь же жестоким, как последний взмах ресниц, который нам дозволяет время.
Пузырь, в который я себя заточила, внезапно лопнул, когда я позволила эмоциям затопить меня, а затем решила поднять на него взгляд, зная: время игр только что закончилось.
Пришло время реализовать вторую часть плана.
Краем глаза я заметила отблеск синевы на своих волосах.
— Нет, битва только началась.
Анемои.
На этот раз я не стала их сдерживать, я дала им полную свободу. Позволила им обрушиться на него и на Молохов, уничтожая большую часть. Снежинки замерли, темное небо рухнуло на нас, огни фонарей вдалеке разом погасли, и тьма накрыла весь город, будто тени поглотили его.
Единственным светом были мощные молнии, сотрясавшие небо оглушительным и угрожающим грохотом, прежде чем ударить по руинам Мегиддо. Резкий порыв ветра взметнул песок, пряди волос продолжали яростно хлестать меня по лицу, и было почти невозможно разглядеть, что происходит вокруг.
Я была единственной, кого не привел в ужас и оцепенение гигантский ураган, который мало-помалу надвигался на нас. Сбежать от него было невозможно.
В считаные секунды разверзся истинный Апокалипсис.
Оглушительный грохот очередной молнии, ударившей в нескольких метрах от меня, заставил меня вздрогнуть, а последовавшая за ним фиолетовая вспышка стала одной из самых пугающих вещей, что я видела в жизни. Земля задрожала за мгновение до того, как взрыв песка и обломков швырнул всех присутствующих, включая меня, на метры прочь от того места, где мы стояли.
Когда я рухнула на землю, я стиснула зубы от двойной боли, которую почувствовала: своей и Данталиана, где бы он ни оказался.
Я поднялась с трудом, моя жизненная энергия была на исходе, но я не могла позволить себе остановиться или терять время. Я была единственной, кто мог остановить ураган и спасти свою команду — тех, кто доверился мне. Не знаю, где я нашла силы добежать до того места, где все мои друзья лежали на земле, закрыв лица руками и обреченно глядя на надвигающуюся угрозу.
Ураган за моей спиной был настолько мощным, что я едва удерживалась на ногах.
— Арья, что ты творишь?! Беги! — проревел Эразм, на котором теперь была черная майка, прикрывавшая его человеческий облик, пока Мед стаскивал второй облегающий костюм, надетый как раз на такой случай.
Разумеется, я его не слушала. Я обернулась и закрыла глаза, слыша лишь, как любимые люди кричат мне спасаться, и яростный свист ветра. Я раскрыла ладони, расслабляясь, и с глубоким вдохом собрала те крупицы жизненной энергии, что у меня остались. Если я не смогу остановить собственную силу, руины и город будут стерты с лица земли, и мы погибнем.
Я должна была справиться любой ценой. В последний раз.
Анемои, прохибе.
Меньше чем в шаге от меня ураган сменил направление и стал втягиваться обратно в темные тучи, возвращаясь туда, откуда пришел. Усталость взяла верх, и я едва не пошатнулась, когда оборачивалась; веки стали тяжелыми, а температура тела резко упала.
Держись, Арья. Еще немного, еще совсем чуть-чуть.
Все они лежали на земле. Кто-то был ранен, но жить будет; кто-то изувечен, у кого-то под кожей застряли обломки, принесенные ветром. Подсохшая кровь и песок смешались на лицах; ни у кого не обошлось без мелких порезов и неглубоких ран по всему телу.
Однако в их взглядах читалось облегчение.
Астарот и Адар, напротив, знали: худшее впереди. Это еще не конец.
Я перевела взгляд на Баала. Он лежал в нескольких метрах от остальных, тяжело раненый, но живой. Длинный кусок дерева пронзил его живот, серая майка насквозь пропиталась кровью; поток багрянца усилился, когда он с нечеловеческим криком резко вырвал обломок из своего тела.
Он поднялся с трудом, но всё же сумел бросить на меня взгляд, полный ледяной ненависти. Затем его взор переместился мне за спину. И когда его глаза заблестели, мое сердце остановилось — я догадалась, в чем причина. Краем глаза я оглянулась.
Последние ошметки его армии Молохов наступали на нас; их было чуть больше двухсот. Победить их в рукопашном бою было невозможно, учитывая состояние моей команды.
Но я этого ждала, я не была удивлена.
Астарот предсказал всё, хотя Баал и верил, что застал нас врасплох.
Меня удерживало на ногах лишь знание: даже если единственное, чего я хочу — это сдаться, сопротивление — единственный способ позволить моим друзьям и Данталиану выбраться отсюда живыми. Жизненной энергии почти не осталось, но этого должно было хватить.
Направив ладонь в сторону второй половины легиона демонов Баала, я решила действовать, пока усталость окончательно не сморила меня.
Ферментор.
Их уверенная походка резко прервалась, и всех разом отшвырнуло назад.
— Сожалею, но, кажется, твои марионетки временно вышли из строя, — иронично бросила я, хотя голос мой звучал тихо и хрипло.
Я увидела, как Данталиан улыбнулся, несмотря на кровь на лице и рану на губе.
Баал остался один на один со мной, но этого было мало: Молохи скоро вернутся, а у меня не было сил снова использовать способности, чтобы убить их — я отбросила их лишь на волосок. Я знала, что делать, знала давно, но найти в себе мужество было непросто.
Я не хотела искушать судьбу и тратить последние крохи сил на то, чтобы дойти до него; поэтому я нащупала браслет-змею на щиколотке, который еще не использовала. Змея по моему приказу обвилась вокруг кинжала, который Баал носил на черном поясе, и, воспользовавшись его замешательством от боли, я рванула его к себе.
Кинжал оказался у меня в руках, а Баал повалился на спину. Эразм и остальные смотрели на меня в замешательстве, но молчали, предвкушая зрелище — они думали, я убью его этим кинжалом. И мне чертовски этого хотелось, но, растратив остатки энергии, я бы тут же умерла, оставив их один на один с последними Молохами, у которых появился бы лишний повод растерзать мою команду.
Сделай я это — ни одна из сторон не победила бы. Если мне в любом случае суждено принести себя в жертву, я предпочитала уйти, зная, что оставляю их живыми и невредимыми.
Я сделала глубокий, но дрожащий вдох, приковывая к себе взгляды присутствующих. — Мне нужно сказать вам кое-что, и слушайте внимательно, потому что второй раз я этого произнести не смогу. Нам дано лишь это мгновение, и у нас совсем мало времени до того, как вернутся Молохи.
Люди, которых я любила до глубины души, ради которых готова была на любое безумие — вроде того, что собиралась совершить сейчас, — обменялись растерянными взглядами. Моему отцу хватило одного столкновения наших глаз, чтобы всё понять; он тут же рванулся ко мне — по крайней мере, попытался. Его перехватили Азазель и один из демонов его легиона, не давая ему до меня добраться и помешать. Он умолял меня взглядом, велел не делать этого, заклинал найти другое решение.
А я искала его повсюду, вдоль и поперек, но другого пути просто не существовало.
— Как бы горько мне ни было это признавать, в одном Баал был прав: его сын разбил мне сердце — всеми способами, какими только можно что-то разбить, и даже не один раз. Я давно знала, что среди нас есть предатель, и начала подозревать каждого, даже собственного брата, но мне и в голову не могло прийти, что человек, который каждое утро готовил мне завтрак, был тем самым, кто травил меня день за днем. Я не верила, что можно так искусно лгать. Когда я узнала правду, я поняла, каково это — быть поглощенной той тьмой, о которой он сам твердил мне месяцами. Я думала, что влюбилась, но со временем осознала: это слишком слабое определение для того, кто всеми силами пытается спасти предавшего его человека. Я поняла, что люблю его именно в тот миг, когда начала вытаскивать его из этой тьмы, не зная, что вскоре он сам меня туда швырнет. Вероятно, именно так и любят по-настоящему — отдавая всё и не надеясь получить то же самое взамен…
Мне пришлось замолчать, чтобы перевести дух — ком в горле мешал говорить. Я была вынуждена сдерживать слезы, ведь они стали бы явным доказательством того, что должно произойти, но я никак не могла унять дрожь своих губ.
Взгляд Рутениса стал колючим. — Арья… — предостерегающе произнес он.
— Арья… — Голос Химены сорвался еще до того, как она закончила фразу.
Данталиан застыл, словно оцепенел; он не мог вымолвить ни слова.
Его взгляд, впрочем, всегда умел говорить куда больше, чем его губы, и в эту секунду его золотистые глаза шептали мне всё самое прекрасное, что только можно было сказать.
Я слишком долго бежала от реальности, и теперь, когда я добралась до финишной черты, в этом больше не было смысла.
Данталиан был моим фатумом, и я была рада, что это так: это придавало финалу нашей истории тот горько-сладкий привкус, который был ей необходим.
— Есть вещи, от которых просто нельзя убежать, и нам остается лишь принять их. — Я сглотнула, пытаясь прогнать этот чертов ком, но он и не думал уходить.
Эразм нашел в себе силы подняться на ноги. Несмотря ни на что, он выглядел очаровательно со своим хмурым лицом, а его голубые глаза блестели, хоть и были полны слез. — Ты не посмеешь…
Его голос постепенно затихал — он не мог подобрать слов, чтобы описать то, что пришло ему в голову и что казалось пугающе близким к правде. Несмотря на то что его лицо отражало лишь боль, его неземная красота оставалась прежней, и я постаралась как можно четче запечатлеть её в памяти, взглядом обводя его черты, чтобы запомнить их на всю жизнь.
— Amor meus. — Я никогда не называла его так, как он называл меня, и голос мой дрогнул.
Было правдой то, что мы не можем убежать от определенных вещей, как бы ни пытались всю жизнь, и в конечном счете именно они нас объединяли. Судьба, боль и любовь были тем, что нам оставалось лишь принять; сражаться с ними было бесполезно.
Они находили бы нас всегда, в любом уголке мира и в любом измерении, а когда мы снова оказывались с ними лицом к лицу, мы всё равно были слишком измотаны, чтобы бежать опять.
Рутенис пытался подняться, несмотря на окровавленную рану на ноге, словно в этот миг боль потеряла всякую ценность.
Данталиан уже стоял на ногах, переводя взгляд с меня на кинжал; казалось, для него вокруг больше никого не существовало. Я почувствовала в своей голове его голос — он звал меня, приковывая мое внимание, и я посмотрела на него в ожидании слов.
— Флечасо, что ты делаешь? — Его голос звучал отчаянно.
Я опустила взгляд на лезвие и больше не смогла сдерживать слезы. Они медленно покатились по моим щекам, и это было странное чувство — выплескивать свою боль через что-то, что не было жестоким или губительным. — Я слышала фразу, что вся жизнь — это вопрос любви. За эти месяцы я поняла, что истинная любовь — это бесконечная жертва, когда мы ставим свои чувства превыше всего. Даже превыше самих себя. Я бы хотела, чтобы существовал другой способ спасти вас, хотела бы, чтобы существовала судьба, где я не вынуждена ставить вашу жизнь выше своей, но её нет… и мне так жаль…
С того мига, как я договорила, время для меня словно замедлилось.
Эразм рванулся ко мне, но его худощавое тело перехватил Аид. Он заломил ему руки за спину, и как бы брат ни вырывался, Аид не давал ему приблизиться ко мне, не давал изменить ход предначертанной участи.
Его невнятные крики казались мне далекими, будто доносились за тысячи световых лет, но его влажные голубые глаза, искаженные отчаянием, я запомню навсегда.
Рутениса обездвижил Никетас: он продолжал давить ногой на его раненую голень, заставляя стоять на коленях. Взгляд Рута был яростным, его прекрасные кобальтово-синие радужки сменились кроваво-красными, зубы оскалились, а голос не переставал умолять отпустить его, чтобы он мог прийти и спасти меня.
Несколько демонов из легиона Аида окружили Меда, но тот не сдавался и продолжал угрожать им смертью, если они немедленно его не выпустят. Поняв, что они этого не сделают, он, как и остальные, принялся умолять меня, твердя, что мы найдем другой способ победить Баала.
А я лишь улыбалась, зная, что это не так.
Я видела, как они молят меня теми же глазами, что прежде сияли весельем, — глазами, которые сопровождали меня месяцами в наших бесчисленных приключениях.
Азазель отпустил моего отца, который всё так же бесполезно и яростно приказывал своим демонам его освободить, чтобы перехватить Химену и прижать её к себе; глазами он безмолвно благодарил меня, пока его дочь билась в тисках отчаяния и просила не оставлять её одну.
Реакция Данталиана стала для меня ударом милосердия — тем, что окончательно меня истерзало.
Его заставили рухнуть на колени после жестоких ударов Астарота и Адара. Они его обездвижили, а он лишь отчаянно мотал головой, безмолвно умоляя меня не делать глупостей. Его губы лихорадочно шевелились, и я не могла разобрать слов, хотя он орал во всё горло так, как я никогда прежде не слышала. Его глаза потухли, в них не осталось ничего, кроме страха.
То, что читалось в его умоляющем взоре, невозможно было описать словами, но это причинило мне самую сильную боль в жизни. Пусть это не было физическим страданием, я знала, что разделяю его с ним. Страх расколол его надвое в том же месте, где он расколол меня, и я была уверена, что этот разрыв уже никогда не срастется.
Поскольку Адар зажал ему рот ладонью, пытаясь хоть как-то его утихомирить, Данталиан решил заговорить со мной единственным способом, который я не могла проигнорировать — он грубо ворвался в мой разум, пытаясь спасти меня.
Спасти меня от самой себя.
— Умоляю, флечасо, не оставляй меня! С тех пор как ты рядом, ты разогнала окутывавшую меня тьму и принесла свет в мою жизнь. Прошу, не ненавидь меня настолько, чтобы обрывать свою!
Он продолжал выкрикивать эти слова у меня в голове.
— Прошу тебя!
Он смотрел на меня с мольбой, заклинал так, как никогда и никого прежде.
Мне не оставалось ничего иного, кроме как утопить свою боль, а вместе с ней и частичку его боли, в слезах.
Я надеялась, что однажды они смогут меня простить; надеялась, что однажды он сможет меня простить.
Я подняла руку и вонзила лезвие себе в сердце. Боль была раздирающей, ноги перестали держать мой вес. Я мешком рухнула на колени. Но та агония была ничем по сравнению с тем, что я испытала, вырывая сталь из грудной клетки. Но я должна была это сделать.
Я услышала, как кинжал с глухим звоном упал рядом, но мне было уже наплевать.
Я знала, что смерть не придет мгновенно, хотя человеку хватило бы и пары секунд. Нам, демонам, требовалось больше времени — не знаю точно сколько, но я была уверена, что эта мука еще потянется за мной.
Спина грубо коснулась каменистой земли. Я проигнорировала жжение от острых камешков, царапавших кожу; я чувствовала лишь, будто тысячи других невидимых лезвий с неистовой силой полосуют мою рану, из которой густо и тяжело вытекала кровь.
В ушах зазвенело. Ферментор быстро выветривался из моих рук. Пожалуй, это было странно, но я чувствовала, как мои силы восстают против того, что я совершила.
— Нет, Арья! — Данталиану наконец удалось вырваться из хватки Адара и Астарота. В его голосе была мука, не имевшая никакого отношения к его собственному телу.
Вскоре его лицо появилось перед моим взором. Красивое как всегда, хоть и перепачканное кровью, с застывшим на нем выражением первобытного ужаса. Его большие теплые ладони тут же обрамили мое лицо; он гладил меня, пытаясь хоть немного унять это чудовищное страдание. Я почувствовала, как он обнимает меня, и тот самый покой, о котором все твердили, не заставил себя ждать.
Я не слышала, что именно он кричал с таким надрывом — вокруг стоял невообразимый шум, — но, честно говоря, мне было всё равно. Я была в руках Данталиана, который, как бы я ни пыталась это отрицать, оставался любовью всей моей жизни. Это были наши последние мгновения. И я просто хотела ими насладиться.
Интересно, что они все думают обо мне сейчас?
Я не хотела быть героиней и уж точно не хотела вызывать жалость: я просто хотела спасти своих друзей. Надеюсь, однажды они поймут мой выбор. Но худшее было еще впереди.
Только объединив силы Данталиана с моими, мы могли победить Баала, потому что у меня одной не хватило бы энергии использовать их на полную мощь. Он должен был завершить мой труд, спасти наш отряд и привести его к победе, использовав мои способности, чтобы стереть с лица земли последние сотни Молохов.
И для этого, чтобы передать ему мои силы, была необходима моя смерть.
Астарот знал об этом давно. Он пытался изменить ход событий, но тщетно: битва всегда заканчивалась одинаково — Баал захватывал власть в Аду после гибели больше половины отряда, включая нас шестерых. Тогда у него возник план, который мог дать нам шанс на победу, и когда Адар рассказал мне о нем, мне не потребовалось и двух секунд, чтобы решиться.
Я пожертвую собой, чтобы спасти их.
Адар тогда уточнил, что «спасти всех» означает спасти и Данталиана, и мне хочется улыбнуться, вспоминая свой ответ. «Он — как раз одна из причин, почему я это сделаю», — сказала я тогда, будто это было само собой разумеющимся.
Так фатум окончательно подтвердился. Астарот каждый день проверял линии будущего, и с того момента оно больше не менялось.
В последующие дни первое, о чем я думала, — это всё то, что я оставляю, и всё то, чего так и не успела попробовать. Возможно, я не сделала в жизни всего, что хотела, но я была уверена: самое важное я всё-таки испытала.
Я прожила множество крошечных фрагментов жизни, которые дали мне понять: жить, пусть это порой сложно и больно, всё же стоило.
Мы не можем позволить боли забрать нашу жизнь раньше срока. И, возможно, в страданиях всё-таки был смысл. Каждая эмоция заслуживала того, чтобы её почувствовали и прожили, как и каждое чувство, ведь они — часть пути любого существа.
А покой... покой, рано или поздно, всё равно придет. Так что стоило жить и чувствовать — чувствовать до костей, — прежде чем уйти.
Я закашлялась, выплевывая кровь, даже не понимая, откуда она берется. Тьма вокруг сгустилась; должно быть, я закрыла глаза, сама того не заметив. Данталиан встряхнул меня за плечи, заставляя их открыть. — Арья, даже не вздумай!
— Данталиан… — с трудом прохрипела я.
Он погладил мою щеку тыльной стороной ладони, и я снова встретилась с его глазами, полными ужаса. Его мощное тело била дрожь.
— Я здесь, я здесь, с тобой! Я всегда буду рядом, я тебя не оставлю.
— Ты должен… — голос подвел меня на несколько секунд из-за вспышек в груди, пронзавших при каждом движении. Связки отказывались повиноваться моему желанию говорить. — Перед тем как я уйду… ты должен… позволить мне показать тебе… кое-что.
Он неистово затряс головой и нервно забормотал: — Нет, ты никуда не уйдешь! Покажешь мне, как только поправишься.
Его голос ломался от избытка чувств. Он никогда не умел их проявлять, а тем более — справляться с ними. Его глаза никогда не были такими влажными и красными; мне казалось невозможным, что я никогда не увижу слез, бегущих по его щекам, дающих выход его боли.
В каком-то смысле мне показалось правильным плакать за него. За слезы, которые он не мог пролить; за боль, которой он не мог дать волю; за ярость на нашу общую судьбу и за нашу любовь, которой нам предстояло сказать «прощай».
Это окончательно подтвердило ему: настал конец, и он не может меня спасти. Наше время истекло именно тогда, когда мы только-только начали им дорожить.
— Ты никуда, блядь, не уйдешь! Это приказ, поняла?! — прорычал он.
Я странным образом сумела улыбнуться, пока горячие капли покидали мои глаза и бежали по щекам, замирая на губах. — Судьба не принимает приказов, любовь моя…
Эта фраза стоила мне огромных сил. Мой голос превратился в едва слышный хрип; каждая часть моего тела была настолько измотана, что я чувствовала, как жизнь выскальзывает из рук, словно мыло.
— Останься со мной, прошу тебя… Останься, — шептал он, и его нежные руки блуждали по моему телу.
Он ласкал меня так, будто хотел запомнить кончиками пальцев каждый мой изгиб, каждый шрам и каждую родинку, чтобы навсегда унести меня с собой, поселить в шаге от своего сердца. Словно он не делал этого достаточно до сего момента.
Он двигался так, будто хотел остановить время, заморозить его и поместить в стеклянный шар, в который он мог бы заходить всякий раз, когда от тоски по мне у него будет перехватывать дыхание.
Но жизнь никогда не давала второго шанса, и мы оба это знали.
— Я отказываюсь верить, что для нас нет иного фатума, — в отчаянии пробормотал он, продолжая ласкать меня так, словно от этого зависела его собственная жизнь.
Я чувствовала такую слабость, будто парю над землей. Чем больше проходило времени, тем дальше я улетала — туда, где никто не сможет меня достать.
Я услышала, как он тяжело сглотнул. Он говорил со мной лишь потому, что не мог принять факт: скоро это станет невозможным. Он пытался удержать меня здесь, с собой, не дать мне уйти. — Значит, это правда? Ты в меня влюбилась?
Еще одна одинокая слеза прочертила след по холодной коже щеки. — С самого первого дня, как увидела тебя… я поняла, что моя ночь без звезд… принесет мне… немало бед.
Я подействовала, не раздумывая: настал идеальный момент для моей последней задачи.
Я закрыла глаза и вошла в собственный разум, приближаясь к той металлической двери, что возникла передо мной много месяцев назад. Впервые я открыла её без малейших колебаний, и окружившая меня тьма оказалась куда более уютной, чем я ожидала. На другом конце ветхого и опасного моста, соединявшего нас, меня ждал Данталиан — будто знал, что мы встретимся именно здесь.
Впервые я бросилась к нему так же, как он бросился ко мне, и мы встретились на полпути.
Я не дала ему времени осознать мои намерения: я взяла его руку в свою, установила прочную связь и обрушила на него всё, что я к нему чувствовала, — всё то, что сопровождало меня месяцами и что я от него скрывала.
В густой тьме, окружавшей нас, вспыхнул ослепительный свет.
Это был взрыв ярких красок после месяцев серой бледности. Каждая наша точка — физическая и ментальная — слилась воедино, будто наши души стали одной, и я больше не понимала, где заканчивается он и где начинаюсь я.
Я позволила ему увидеть во мне всё: все мои воспоминания и все эмоции, каждый раз, когда я чувствовала себя раненой, и всю ту боль, что я испытала, узнав о его плане. В то же время я чувствовала, как его тело дрожит рядом с моим, а его нежные руки продолжают без устали меня ласкать. Тень улыбки тронула его губы; было так трогательно видеть, как он упивается тем, что его кто-то любит — возможно, впервые в жизни. Он был в изумлении: его приоткрытый рот и золотистые, всё еще влажные глаза, прикованные к моим, были тому доказательством.
Пользуясь его мимолетным замешательством, я вырвала собственные силы из своего этера, хотя ощущение было ужасающим. Ледяная пустота заполнила место, которое всегда было полным, где я всегда была уверена, что найду свои силы. Единственную память, что осталась у меня от моей прекрасной мамы. Причину, по которой она оставила меня; то, ради чего она принесла себя в жертву — в точности как я.
Пока я смотрела, как передо мной парит фиолетовая сфера, заключающая в себе все три мои способности, чувство вины терзало мне сердце. Я была уверена, что мама гордилась бы моим поступком — она всегда гордилась всем, что я делала, даже моими ошибками, и всё же… Отдать свои силы кому-то другому было всё равно что перечеркнуть смысл её смерти, которая до этого момента оставалась единственной причиной, позволявшей мне не жить под гнетом изнуряющего чувства вины.
У меня оставалось совсем мало времени, чтобы выбраться оттуда, поэтому я развернулась и бросилась прочь от него. Захлопнув за собой дверь, я на миг задержалась, чтобы погладить холодный металл, впервые ощущая его под пальцами — своего рода молчаливое прощание. Как только я вернусь в реальность, дверь будет уничтожена, а наша связь растворится, потому что я умирала.
— Арья, что ты наделала?! — изумленно выкрикнул он, захлебываясь от мощи моих сил. Рука, поддерживающая мою голову, напряглась, его мускулы задрожали от усилия удержать мои способности, ставшие теперь его, и я наконец снова открыла глаза. Первыми цветами, что я увидела, были фиолетовый и синий. Это были не глаза и не одежда, а молнии, освещавшие ночь, что необъяснимым образом пала на это место и не имела ничего общего со временем на часах. Всё это было делом рук моих сил, с которыми Данталиан не мог совладать — настолько мощных, что они меняли погоду в этом слабом и ничтожном мире.
— Ты… должен… научиться… ими управлять, — с трудом прохрипела я, сама не зная, как мне это удалось.
— Арья! — прогремел рядом знакомый встревоженный голос. — Оставь её! Ты недостоин касаться моей дочери после всего, что ты с ней сотворил! Редко когда я слышала отца в такой ярости; обычно ему удавалось сохранять беспощадное спокойствие, очень похожее на спокойствие Астарота.
Его окровавленное лицо появилось в моем поле зрения, его рука сменила стальную хватку Данталиана, пока другой рукой он совершал что-то, чего я не видела, но о чем догадывалась — человек, державший меня в объятиях, отчаянно сопротивлялся. Я так устала, я просто хотела отдохнуть.
Когда тело Данталиана качнулось назад, я поняла, что отец с силой отталкивает его, чтобы занять его место. Я хотела бы воспротивиться, но не смогла. Отец взял меня на руки и устроил у себя на коленях, будто я снова была маленькой девочкой, поглаживая мои волосы с изнуряющей медлительностью, словно пытаясь унять мою боль. И правда, ему это немного удалось.
— Я уже потерял твою мать, Арья, я не могу потерять еще и тебя. — Его голос разбился, как лист стекла о каменный пол. Мой отец разлетелся на тысячи кусков, и эти острые осколки ударили и по моему сердцу. — Прошу тебя, доченька, не оставляй меня! Только не так, не ради жертвы во имя любви, не бросай меня, как сделала твоя мать! Я не готов… и никогда не буду готов.
Я чувствовала, как его тело дрожит, словно осиновый лист, и отчетливо слышала каждое слово, несмотря на яростные крики вокруг, грохот выстрелов и лязг клинков, пронзающих плоть, — звуки бесчеловечной борьбы во имя любви и стоны чистой боли. Единственное, что мне было по-настоящему важно — видеть, как мои друзья продолжают сражаться, невзирая на боль, раны и печаль; они словно сдерживались, чтобы не броситься прощаться и не коснуться меня в последний раз, лишь бы не обесценить мою жертву.
Я хотела сказать отцу, что не желаю, чтобы Данталиан уходил; что, пусть он и был причиной того, что мое сердце стало другим, я хотела остаться в его руках. В руках единственного человека, которому я позволила себя по-настоящему полюбить и который — до того как разбить мне сердце — был единственным, кто заставил его биться.
Мои веки перестали слушаться, они медленно опустились, и свет молний исчез, сменившись чем-то более темным и ледяным. Было странно слышать в своей голове голос, не принадлежащий Данталиану. Аид прошептал мне что-то нежным и деликатным тоном — куда более мягким, чем я могла вообразить. Он пытался убедить меня довериться тьме и не бояться того, что будет дальше. После минутного колебания мне не оставалось ничего другого, кроме как послушаться. И правда, когда я позволила себе упасть, тьма подхватила меня на лету. И боль исчезла, будто её и не было.

Глава 33

Данталиан
Я БЕЖАЛ годами.
От людской молвы, от жестокости отца, от своего проклятия и от девушки, в чьих нежных губах была заключена великая мощь, о которой она даже не подозревала.
Больше века я бежал от той части самого себя, которая больше не существовала.
И всего за несколько месяцев то, чего мне удавалось избегать всё это время, настигло меня. Оно ударило наотмашь, и мне не оставалось ничего другого, кроме как принять это.
Сначала Баал и задание, которое казалось идеальным способом совершить месть, затем Азазель и рождение команды, ставшей моей семьей. И, наконец, Арья — мой яд и мое же противоядие.
Я опустился на колени рядом с её телом; я не мог смириться с тем, что это последние мгновения, отпущенные нам судьбой. Я только-только её встретил — мне казалось, что прошли считаные часы с того мига, когда я увидел её темные волосы и эти зеленые глаза, прикованные к меню; ту вежливую улыбку, которую она подарила официанту, и её руки в татуировках, которые так притягивали меня, вызывая желание разгадать её историю и всё то, что она прятала за этой колючей броней.
Часы с того мига, когда она испепелила меня взглядом и я понял, что хочу, чтобы она была рядом вечно, веря, что сумею всё разрулить и добиться счастливого финала.
Вид её отца, дрожащего, с влажными глазами — его, всегда сурового человека с лицом-маской, — дал мне понять, что способа спасти его дочь действительно не существует. Иначе он бы уже перевернул всю вселенную.
Вместо этого его плечи были понуры, а веки почти опущены. Он смирился.
Впервые за всё мое никчемное существование, продиктованное лишь жестокими событиями и поступками, я осознал, что у меня всё еще есть сердце — и что до этого момента оно билось только благодаря ей.
Словно в подтверждение того, что её последние мгновения настали, мераки, вытатуированные на её теле, отделились от теперь уже бледной кожи и приняли звериный облик — яростные, беспощадные твари, не знавшие жалости к любому, кто посмел бы к ней приблизиться.
За считаные секунды они зачистили пространство от всех Молохов вокруг меня и Вельзевула, в то время как другие — словно со временем они впитали частичку души Арьи — бросились к нашим друзьям, чтобы помочь им в схватке.
Но Молохов всё еще было слишком много, и чем больше их убивали, тем больше прибывало новых. Я потерял счет их числу.
Я не мог подняться на ноги, чтобы помочь. Я не хотел и не мог согласиться с потерей любви всей моей жизни еще до того, как она стала моей.
Вельзевул смотрел на меня с ненавистью, раз за разом переводя взгляд на тот хаос, что я устроил за своей спиной. Астарот пытался давать указания, как использовать одну из способностей, что Арья передала мне перед смертью, но у меня не получалось — и не потому, что я был неспособен. Сама мысль о том, чтобы коснуться этих сил, принадлежавших Арье, заставляла меня чувствовать себя грязным.
Мне хотелось содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от этого ощущения нечистоты.
Поэтому, когда я увидел, как к нам приближается еще одна армия Молохов, угрожая безопасности всех присутствующих, я не смог отреагировать так, как должен был, и как Арья ждала от меня.
Я замер в шоке, чувствуя, как связывающая нас нить медленно растворяется.
— Данталиан! — Голос Химены попытался привлечь мое внимание, но тщетно.
Смерть не пугала меня, в моей жизни и так больше не было смысла.
Поэтому, когда кто-то заслонил меня собой, я удивился. Я поднял взгляд и увидел Химену: в её глазах стояли слезы, но на лице было выражение, которого я никогда раньше у неё не видел.
Она на миг закрыла глаза, а затем обернулась: темное облако вырвалось из неё и обрушилось на Молохов. Айдон мгновенно испепелил их, и когда облако осело на поле, не осталось ничего, кроме пепла.
Её влажный взгляд встретился с моим, губы дрожали от нахлынувших чувств. Казалось, она хотела сказать мне, что сдаваться — не вариант, только не после того, что сделала Арья, чтобы обеспечить нам будущее, которого иначе у нас бы не было.
— Если ты не можешь… это сделаю я. — Она тяжело вздохнула с мученическим видом.
Я тут же кивнул. Я знал, что не справлюсь. — Сделай это, — прошептал я, и если бы я только мог, если бы мне было позволено — я бы заплакал.
Я видел, как она расправляется с Молохами с помощью своей силы. Она была великолепна.
Я перевел взгляд на Арью. Я чувствовал, как жизнь ускользает из неё; я словно знал, сколько осталось до её последнего вздоха, и не мог больше шевельнуться, ожидая боли, которая взорвется внутри меня в тот миг, когда она уйдет.
Что-то в мыслях Вельзевула изменилось, и это заставило его осторожно подтолкнуть слабое тело дочери в мои руки, призывая крепко её держать. — Ты мне не нравишься, Данталиан, ни капли. Но твоя боль, кажется, равна моей. И я признаю: я тоже сделал недостаточно, чтобы спасти свою дочь.
Он устремил свои красные глаза, яростные и неуправляемые, на оставшихся Молохов. — Побудь здесь с ней, не оставляй её одну, пока она приближается к тому, что ждет её на другой стороне. Я не хочу, чтобы вторая любовь моей жизни уходила в одиночестве, как и первая. Мы с остальными сравняем это место с землей, пока каждый не заплатит за то, что с ней случилось. — Его голос был ледяным и тихим, настолько угрожающим, что я слабо улыбнулся.
Еро был рад, что у Арьи хотя бы был отец, который по-настоящему её любил — то, чего у меня никогда не было.
Пока его напряженная фигура удалялась навстречу продолжающемуся Апокалипсису, я прижал свой свет к груди, едва не задушив её в объятиях. Я хотел запечатлеть её аромат на своей майке — пусть она была грязной, я бы никогда больше её не стирал; я хотел дать ей понять, что я рядом, что я влюблен в неё настолько, что предпочел бы пустить этот мир прахом, лишь бы спасти её, если бы только успел вовремя.
Она знала меня слишком хорошо: знала, что если бы я разгадал её намерения раньше, я бы запер её в комнате, и мне было бы плевать на всё остальное — я бы спас её, пожертвовав всеми остальными.
Потому что мне нет дела до мира, в котором её нет.
— Дэн, — с трудом пробормотала она.
Тыльной стороной ладони, со всей нежностью, на какую был способен, я погладил её по щекам. Затем по её всё еще мягким волосам, её идеальному носу и полным губам; её кожа была еще такой теплой, хотя и неестественно бледной. Я надеялся унять её страдания, надеялся разогнать тьму, в которую она пала, как она разогнала мою.
Я впервые помолился Богу, заклиная его воздвигнуть плотину между ней и болью, которая уводила её от меня.
Я бы пал на колени перед любым божеством, я бы умолял его, я бы обменял свою жизнь на её, я бы принял её боль на себя и прочувствовал бы её каждой клеткой, лишь бы она не страдала. Я клялся сделать всё, что в человеческих силах и за их пределами, лишь бы это её спасло.
Но Бог, как всегда, меня не услышил.
— Эй, флечасо, я здесь. Я здесь, с тобой, я никуда не уйду. — Мой голос сорвался.
Это было правдой: потребовалось бы десять человек, чтобы оттащить меня от неё силой.
— Я рада… что ты… — Она замолчала, чтобы перевести дух; говорить для неё было непосильным и мучительным трудом. — Здесь…
Поэтому я решил не утомлять её, не давать её жизни лишнего повода ускользуть так быстро. Там, куда она уходила, я не смогу её достичь.
Я тяжело сглотнул. — Прости меня, прости, потому что всё пошло не так, как я думал. Хотел бы я раньше найти смелость сказать тебе правду, хотел бы я, чтобы мы не страдали напрасно всё это время. Прошу у тебя прощения. — Я крепко прижал её к себе, сжимая в руках то, что оставалось от любви всей моей жизни.
Меня едва не накрыла паническая атака. Я уже проживал эту сцену, но тогда тело было намного меньше и полностью обгорело; боль тогда была такой же ослепляющей, но сейчас она, казалось, раскалывает меня надвое. Палач был тем же самым, и именно это причиняло боль: осознание того, что я верил, будто смогу обрести покой, пока он жив.
Во мне родилось внезапное желание рассмешить её — просто чтобы в последний раз услышать небесную мелодию её нежного смеха, снова почувствовать тот тон голоса, от которого замирало сердце, услышать, как она оскорбляет меня в очередной раз, и знать, что она будет делать это еще долго. Я не мог вспомнить последний раз, когда касался её, потому что не знал, что он станет последним.
Если бы я знал, я бы сделал так, чтобы это длилось вечность.
Если бы я знал, многое бы сложилось иначе.
— Останься со мной, — прошептал я ей на ухо, напоминая, чтобы она не бросала меня. Не сейчас.
Я продолжал гладить её волосы и каждую часть её тела, до которой мог дотянуться, пытаясь набить свои карманы всем тем, что мог от неё получить: её ароматом, нежностью её кожи, цветом её волос.
Всем. Я хотел унести с собой всё, что касалось её.
Я думал, что жажду мести больше всего на свете, но потом встретил её и понял, что могу обойтись без всего — даже без того, что искал целый век.
Любая цель теперь казалась пустяком по сравнению со страхом её потерять.
Я вернулся в реальность, когда услышал её надрывный кашель. Она попыталась заговорить, ответить на мои отчаянные вопросы о том, как она себя чувствует, но была слишком слаба и истощена для этого.
Она открыла глаза всего на несколько секунд, но вскоре её веки медленно сомкнулись. Слабая улыбка всё же тронула её сухие, перепачканные кровью губы, и для меня это зрелище всё равно оставалось прекраснейшим из всех, что я видел. Вид слезы, скатывающейся по её лицу, причинил мне необъяснимую боль. Каждая капля из её прекрасных глаз была подобна лезвию, вонзающемуся глубоко в плоть. Видеть её плачущей значило видеть её в последний раз.
— Может быть… в другой… жизни, — с трудом прошептала она.
Я сжал губы, чтобы не разрыдаться, чтобы оставить ей последнее счастливое и безмятежное воспоминание о себе. Чтобы она ушла с миром и без тревог. Я перебирал пальцами её волосы, просто не в силах остановиться. — Да… может быть, в другой жизни, флечасо.
Но я хотел бы, чтобы это было в этой.
Если бы моё сердце было из стекла, все могли бы услышать, как его осколки падают на землю. Но оно им не было. И единственным, кто их слышал, был я.
Арья вскинула и опустила веки — всего один слабый взмах ресниц, и её губы медленно изогнулись книзу. Улыбка исчезла, и тело замерло. Слеза застыла там же, всё еще стекая по её бледной щеке, и я ждал, когда она снова откроет глаза.
Я просто ждал, пока хаос битвы за моей спиной переставал меня касаться.
Когда до меня начал доходить смысл происходящего, мои руки похолодели, и я принялся лихорадочно осматривать её тело в поисках хоть какого-то признака жизни, света в этой тьме, которая снова меня окружала.
Я ждал в тишине, когда она откроет глаза и улыбнется мне.
Ждал, когда снова увижу темно-зеленый цвет её радужек, от которого моё сердце билось чаще.
Я ждал бесконечные минуты, ждал то, что казалось часами, но этого не произошло.
Потому что она больше никогда не открыла эти свои прекрасные зеленые глаза, полные жизни, хитрости и иронии.
Своими же глазами я тут же отыскал Баала, занятого схваткой с Вельзевулом; его катана вскоре отлетела в сторону. Ярость его противника была настолько глубокой, что её невозможно было остановить.
Это из-за него моя жизнь снова разлетелась вдребезги.
Он сделал это опять: снова убил человека, которого я позволил себе держать рядом, просто ради удовольствия разрушить мою жизнь, чтобы сделать меня похожим на него — одиноким и могущественным. Но я не был таким, как он, и никогда не буду.
Я решил закончить то, что он начал в день, когда предложил мне тот пакт; в день, когда я принял самое ошибочное решение в своей жизни — последовать его воле и обмануть его в последний момент, действуя в одиночку, втайне от всех.
Он заставил меня поверить, будто никто никогда не увидит во мне ничего, кроме слухов, ходивших на мой счёт, — о «жестоком принце-воине» и его деяниях; и что если мне суждено получать столько ненависти, то стоит её заслужить.
Что стоит стать тем, кем я не являюсь.
Я отнёс тело Арьи как можно дальше, почти к самой границе Мегиддо, чтобы её неземную красоту не осквернили жестокие схватки, всё ещё сотрясавшие это место.
Я выключил свои эмоции, обуздал чувства, заставил сердце замолчать. Я позволил гневу взять над собой власть. Временно спрятал боль в тёмном углу сознания — лишь для того, чтобы сосредоточиться и воздать Баалу по заслугам.
Мой взгляд блуждал по уставшим лицам наших союзников — их всегда было слишком мало по сравнению с отрядами Молохов, маленьких, ловких и быстрых. Их острые зубы рвали и терзали плоть, пока другие особи их вида обездвиживали добычу, добиваясь лёгкой победы.
Вой Эразма заставил меня резко обернуться: один из них вцепился ему в шею, причиняя нешуточную боль, судя по его выражению лица. Я не успел его защитить, потому что этим занялся Мед.
Неподалёку Химена всё ещё использовала Айдон, чтобы уничтожать Молохов, почти окруживших её и Рута, но оба, казалось, справлялись превосходно.
Внезапно всё стало яснее.
Кусочки пазла встали на свои места, и тот проклятый план, в который нас не посвятили, стал понятнее.
Арья спровоцировала Баала — я слышал её, пока бежал к месту битвы, — и позволила ему ударить себя первой, потому что это было частью плана. Без этого жеста Эриннии не явились бы и не помогли бы нам.
Она использовала свои последние силы, чтобы призвать Анемои, прекрасно зная, что не выйдет из этой войны живой. Без этого жеста половина Молохов не была бы уничтожена, и нам не удалось бы одолеть их всех.
И под конец она принесла себя в жертву, вызвав собственную смерть, только чтобы передать свои силы мне и позволить своим друзьям, людям, которых она любила, жить дальше.
Когда боль и ярость смешались во мне, я внезапно понял, почему Арью учили всегда сохранять контроль.
Одна из способностей подпиталась моим гневом и снова разверзла Апокалипсис.
Её мощь была столь велика, когда она обрушилась на остатки Молохов, что меня отбросило на много метров назад, я сильно ударился спиной о каменистую почву. Боль была острой — жжение началось в пояснице и разошлось по всему позвоночнику. Голова заныла, зрение затуманилось. Вокруг я слышал стоны мучений, глухие удары и вой яростного ветра, который начал стихать.
Главной проблемой были обломки, крупные камни и ветки, которые, летая вокруг, били нас по всему телу, царапали кожу и грозили пронзить насквозь. Я закрыл лицо и голову руками, избегая возможных серьёзных ран.
Когда я зажмурился, тьма окружила меня, и я инстинктивно подумал об Арье.
Я представил, как она касается моего лица своими тонкими пальцами, а нежная улыбка изгибает её губы и освещает это личико ангела, в которое я влюбился. Я почти чувствовал нежность её черных волос между пальцев — прекрасных и неприкосновенных, и представлял, как они спадают ей на плечо, закручиваясь в мягкие локоны.
Внезапно ветер стих, боль от летящих обломков прекратилась, и воцарилась тишина. Я медленно, почти со страхом, открыл глаза и заметил, что ураган исчез; тогда слабая улыбка тронула мои губы.
Я подумал, что Арья гордилась бы мной, потому что я справился.
Я тут же принялся искать глазами Баала. Этот ублюдок только что поднялся на ноги и с ужасом смотрел на бойню вокруг: кровь текла рекой, а растерзанные тела его подданных лежали в нескольких шагах от него. Не осталось ни одного из его демонов — он остался один сражаться в войне, которую сам же и создал.
Я видел, как он пятится, пытаясь сбежать, поняв, что его конец близок как никогда. Но он бы не ушел далеко — никто из нас не позволил бы ему этого.
Ярость закипела во мне, давая силы подняться и унять неистовую жажду мести, когда кто-то пронесся мимо меня.
Краем глаза я заметил Вельзевула, бросившегося в погоню, поэтому я опустился на колени и поднял с земли кинжал, которым она себя убила, хотя это причинило мне боль в груди, которую я попытался проигнорировать.
Я крепко сжал его в пальцах, с такой силой, что острое лезвие оставило поверхностную рану на ладони, и кровь потекла по запястью, но мне было всё равно.
Я бы истекал кровью ещё тысячу раз, если бы это помогло вернуть её ко мне.
Пока я шел к Баалу, я думал о моменте, когда понял, что она — та самая девушка из проклятия, мой фатум. Когда я поцеловал её, я почувствовал спазм в сердце, будто кто-то сжимал его, заставляя снова биться, и вкус её был так хорош, что я не мог от неё оторваться.
Единственное, о чем я мог думать, было: Целуй её, целуй её, целуй её.
Первое сомнение закралось чуть позже. Я никогда не чувствовал ничего подобного в свои самые интимные моменты с нимфами — существами, которых я использовал лишь для сексуальной разрядки, потому что сама мысль о том, чтобы влюбиться в девушку, вызывала у меня тошноту: я прекрасно знал, что она вскоре станет той, кто сможет убить меня одним поцелуем.
Я боялся целовать любое существо женского пола, я лишал себя этого годами.
Но с ней всё было иначе. Это было спонтанно и невозможно контролировать.
С того самого мига, после нашего поцелуя, я начал задаваться вопросом: не она ли та женщина, которую подарит мне судьба? Не она ли, с её чертовски странными волосами и шуточками, — мой фатум, как возвещало наложенное на меня проклятие?
Проснувшись после нескольких дней исцеления от яда, я уже точно знал — это она.
Я заметил, как Баал бежит в сторону, противоположную Вельзевулу, веря, что его глупая затея удастся. Жестокая улыбка тронула мои губы.
У него не было ни единого жалкого шанса покинуть Мегиддо. Он не выйдет отсюда живым — об этом я позабочусь лично.
Я вырос перед ним, преграждая путь.
— Куда ты, на хуй, собрался?! — Мощным ударом в плечо я повалил его на землю, наслаждаясь видом страха в его глазах.
Он понял, что дошел до предела. Что я дошел до предела.
— Данталиан, всё не обязательно должно быть так! Мы можем дого…
Я даже не дал ему закончить. — Договориться? Это ты хотел сказать? — Я горько усмехнулся, прикидывая самый болезненный способ его убийства. — Не существует никаких договоров, никаких наград и никакой выгоды, которая стоила бы больше, чем жизнь любви всей моей жизни! Ты вырвал у меня мой фатум, ты унизил её, ты ударил её!
Не в силах сдерживать ярость, я выплеснул её в жестоком ударе ногой прямо ему в лицо, сломав нос. Вид темной крови, стекающей по его губам, не принес мне удовлетворения — я остался безразличен.
Этого было мало.
Он как мог вытер испачканный подбородок. — Ты сам принял это задание.
— Да, потому что с самого начала я хотел отомстить и убить тебя за смерть Агапы! — взревел я, чувствуя, как перед глазами всё багровеет от ярости. — Из-за слухов, которые ты распустил обо мне, я больше века принимал самые жестокие заказы, потому что только за них платили втридорога. Я хотел набить кожу мераки и внушать еще больший трепет, чем тот, что уже преследовал меня из-за тебя. Власть была единственным, чем я заполнял нехватку любви, которую ты мне никогда не давал. Но с того момента, как я встретил её, я снова познал ужас. Я боялся, что ты сотворишь с ней именно то, что сотворил, потому что тебе нравится видеть меня таким же одиноким, как ты сам. Я встретил её и снова увидел смысл жизни. Тот смысл, который ты у меня отнял!
Я поставил ногу на одну из его голеней и навалился всем своим весом, который был значительно больше его, чтобы раздробить кость. Звук хруста принес мне чуть больше удовлетворения, чем кровь на его лице, и мои глаза хищно блеснули, когда я увидел его реакцию.
Из его горла вырвался полный муки вопль; он вцепился руками в мою щиколотку, пытаясь убрать ногу, но тщетно. Я поднял её лишь для того, чтобы увидеть, как он ползет, лишь бы сбежать.
Воцарившаяся вокруг тишина дала мне понять, что на нас смотрят все — с любопытством и нетерпеливым ожиданием конца такой конченой твари, как он.
— Чего ты хочешь от меня? — Он сплюнул кровь на землю. — Скажи… и я дам тебе это.
Я опустился на колени перед его лицом — в точности как он перед ней, когда она была связана и унижена на глазах у тех, кого любила. Я приблизился к его уху и прошептал:
— Я хочу твое сердце в своей руке.
Отстранившись, я ощутил прилив гордости, видя, как на его лице растет первобытный ужас. До него только что дошло, что живым он отсюда не выберется.
— Стой, мы можем поговорить!
Я нанес ему удар по ребрам: хотел сломать парочку, чтобы он прочувствовал то, что вынесла она. Бесконечные минуты во власти боли, жуткое осознание того, что жить осталось недолго, бессилие что-то изменить.
Он свернулся калачиком и захрипел. — Знаешь, слухи о тебе не врут. Ты просто жестокое чудовище, которое ни перед чем не остановится!
— Ты сам меня таким сделал, папа. Не помнишь?
Я взял паузу на несколько секунд, чтобы оглянуться.
Среди нашей команды царило молчание. Никто из нас не погиб, кроме…
Кроме неё.
Они выглядели раздавленными и истощенными чем-то гораздо большим, чем просто физическая усталость. Они мучились, они страдали и пытались смириться с её смертью так же, как и я.
Я не мог даже помыслить её имя, не ощущая боли.
Эразм стоял на коленях, опустив голову, его плечи дрожали как осиновый лист.
Рядом с ним в той же позе был Мед: он пытался дать брату утешение, которого не существовало, и это было видно по его влажным глазам, пока он сжимал его в объятиях.
Химена плакала на груди у Рутениса. Тот смотрел на меня с ненавистью, которую я заслужил, хотя его пальцы продолжали вычерчивать невидимые круги на её спине, пытаясь унять неконтролируемые рыдания.
Я закрыл глаза и на миг заглушил боль, чтобы сосредоточиться только на Баале. Я позволю себе сломаться позже. Позволю боли захватить каждую клетку моего тела и сжечь её, лишить меня дыхания и медленно убить — потому что без неё жизнь не имела смысла.
Вельзевул встал рядом и кивком головы указал на Баала. Не нужно было слов или объяснений — мы оба знали, что сейчас правильно сделать.
Я обездвижил его, заломив назад его руки, покрытые порезами и запекшейся кровью, игнорируя его бессвязный лепет, который только раздражал. Мощным ударом по сгибу правого колена я заставил его упасть. Так он заставлял меня смотреть, как унижал и пытался убить её, наказывая меня за то, что я не делал всё, как он хотел.
Наказывая за то, что я снова полюбил. Наказывая за то, что я не усвоил урок.
Я прошептал ему на ухо: — А теперь немного повеселимся, как думаешь?
— Отпусти меня! — прорычал он, извиваясь как безумный.
Я не позволил ему уйти от судьбы, как она не смогла уйти от своей.
Я не отпускал его, когда Вельзевул взял кинжал с фиолетовым лезвием и начал наносить удары — снова и снова, в каждое место, где была ранена его дочь, в каждую точку, где он причинил ей боль.
Леденящий кровь крик срывался с его губ при каждом выпаде, и чем сильнее он дергался, тем глубже клинки Вельзевула уходили в плоть, почти задевая кость.
Я не отпускал его, когда тот наносил множественные удары по лицу — тяжелыми кулаками и любым предметом, что попадался под руку, пока я не услышал зловещий хруст ломающихся костей челюсти.
Я не отпускал его, когда тем же лезвием, что принесло смерть Арье, он полоснул его по уху, отрезав и швырнув его на землю, словно окурок. Я не дрогнул перед этой жестокостью. Кровь текла жидко и обильно, заливая шею и пачкая майку.
Я не отпустил его даже тогда, когда Рутенис, на удивление, подошел и принял участие в этой вендетте, в которой мы все, казалось, нуждались: он использовал кинжал, чтобы отсечь фалангу пальца и вырезать на руке Баала слово, которое я не смог разглядеть.
Я ослабил хватку лишь когда Мед приблизился, чтобы сломать ему руку, усмехаясь хриплому голосу Баала после всех тех страдальческих воплей, что он издал.
Я снова вцепился в него, хоть он уже был физически слаб, когда Эразм обратился в зверя и примкнул к нам, обрушивая свою ярость на изнуренного и умирающего Баала.
Брат бросил на меня неуверенный взгляд, подходя ближе, — словно спрашивал, действительно ли это правильно. Он был единственным, кто принял в расчет мое мнение.
Я лишь кивнул ему, чувствуя странное стеснение в груди от осознания того, что меня ненавидят люди, научившие меня любить; а затем крепче сжал тело, которое удерживал на ногах.
Я в последний раз склонился к его уху, чувствуя, как на губах рождается победная улыбка. — Твой адский круг ждет тебя, Баал. Молись лишь о том, чтобы не встретить меня и там.
Он содрогнулся в моей железной хватке, понимая, что пришел конец. И всё случилось в считаные секунды — так быстро, что я даже не успел почувствовать то удовлетворение, на которое рассчитывал.
Эразм набросился на него, и его острые клыки впились в кожу на шее; резким рывком головы он рванул на себя. Я отчетливо видел, как мышцы отрываются от костей, а мгновение спустя и те отделились от остального тела — Эразм обезглавил его самым кровавым способом, какой я только видел.
Голова Баала с глухим стуком упала на песчаную землю, его темная кровь брызнула во все стороны, пачкая мою одежду; несколько капель попало мне даже на лицо. Темная шерсть Эразма вся пропиталась багрянцем из-за хлынувшего мощного потока.
Когда я выпустил его обмякшее тело и увидел, как оно рухнуло рядом с головой, я не почувствовал ничего из того, что, как мне казалось, должен был почувствовать в миг свершения мести.
Всё было кончено, но боль не утихла.
Она не вернулась к нам. Ко мне.
Судя по всему, то же чувство поражения накрыло и Эразма: он принял человеческий облик и рухнул на землю. Его плечи дрожали, голова была опущена; он вцепился пальцами в свои белые волосы, теперь испачканные кровью — и бог весть чьей именно.
Он закричал от боли, будто у него вырвали лучшую часть души. Так оно и было. Именно так.
— Она не могла меня оставить! — Он прижал руку к сердцу, словно оно физически болело.
Я оказался на коленях рядом с ним, лишенный той ярости, что до этого момента удерживала меня на ногах. Её больше не было. Она оставила меня одного.
Я закрыл глаза — не из-за того, что видел, а из-за того, чего не видел; из-за человека, которого искал среди всех и которого не было рядом. Я осторожно вошел в собственный разум, почти боясь её потревожить, в поисках той железной двери, вечно холодной и запертой, что появилась там много месяцев назад. Я просто хотел коснуться её, просто хотел увидеть снова.
Разумеется, я её не нашел. Её больше не было, как не было и самой Арьи.
Самым болезненным в смерти любимых людей было бессилие — тонкая иллюзия того, что ты можешь что-то сделать, которая сопровождает тебя какое-то время, а затем покидает в последние минуты, сменяясь осознанием: ты больше ничего не можешь.
Долгое время я чувствовал себя потерянным, и я действительно им был.
Именно она, будучи рядом все эти месяцы, напоминала мне, кто я и кем могу быть; напоминала, что тьма — это не всегда зло, а свет — не всегда добро. Что, возможно, я чувствовал себя так — потерянным и никчемным — потому, что был не на своем месте.
Так я понял, что моим «правильным местом» была она — мой флечасо.
Но теперь, когда её нет, моя жизнь вернется к прежнему состоянию. Вернутся вечные страдания и неспособность найти причину, чтобы встать с кровати по утрам. И каждый раз, когда я буду опускаться на дно, я буду там и оставаться, потому что её — с её едкой иронией и забавными оскорблениями — не будет рядом, чтобы вытащить меня на поверхность.
Единственное, чего я по-настоящему желал в тот миг, — это отмотать пленку своей жизни назад, чтобы получить шанс вернуться в тот день, когда мы встретились. Я бы хотел прожить всё заново, сказать ей правду с самого начала и не ждать «подходящего момента», который так и не наступил и который увел её у меня прямо из-под носа.
Но фатум никогда не давал второго шанса, а если и давал, то лишь для того, чтобы ты понял, что потерял в первом. Я и так слишком хорошо знал, что потерял. Я нашел любовь там, где никогда бы не стал искать.
В отличие от многих обычных историй любви, она не вывела меня из тьмы, как сделал бы кто угодно другой — ведь тогда я бы снова рухнул в неё в миг её ухода. Нет, она сделала гораздо больше.
Она научила меня принимать ту тьму, в которой я находился; те тени, что были у меня внутри, и тот мрак, которым я стал. Она не вывела меня наружу, чтобы показать, как прекрасно то, чем я не являюсь. Вместо этого она заставила меня заметить, как прекрасно то, что у меня есть.
Она показала мне, что то, какой я есть — это нормально. Мне не нужно было меняться.
С трудом я поднялся и поискал глазами место, где оставил её тело, но нетрудно было заметить, что там пусто. Её безжизненного тела не было.
Поскольку все, кроме нас, покинули Мегиддо, я сломя голову бросился к тому месту, где точно помнил, что положил её, прежде чем заняться Баалом, и сердце моё рухнуло, когда я ничего не нашел.
Оно исчезло, будто его и не было.
— Где тело Арьи? — пробормотал я в шоке.
Вельзевул в ярости подлетел ко мне. — Оно было под твоей ответственностью, или я ошибаюсь?!
— Я оставил её здесь, именно в этой точке, чтобы защитить от битвы! — Я указал на пустое место. — Но её больше нет, её здесь нет!
Рутенис с силой толкнул меня, так что мне пришлось упереться ногами в землю. — Где, блядь, её тело, ублюдок?! Что ты с ней сделал?! — прорычал он, лицо его было искажено от гнева.
— Я ничего с ней не делал, клянусь! — Я вскинул руки в знак капитуляции.
Громкий звук, похожий на удар метеорита о Землю, отвлек нас. Вспыхнул ослепительный свет; мне пришлось закрыть лицо рукой, чтобы не ослепнуть и не заработать головную боль от такой интенсивности.
Во мне затеплилась надежда, хотя я и знал, что это неправильно. Арья, скажи мне, что это ты.
Когда я снова открыл глаза, разочарование было даже более болезненным, чем утрата.
Мой взгляд упал на лазурные волосы Зевса, и нос мой непроизвольно сморщился; это было совсем не то божество, которое я ожидал увидеть.
Мед удивленно вдохнул: — Бог неба... что он здесь делает?
Тот приблизился — со сдержанным видом, напряженно расправив плечи. На нем не было ничего, кроме светлых брюк; его мускулистая обнаженная грудь была бледной, как беленая стена.
— Я пришел лишь поблагодарить принца-воина за то, что он положил конец битве.
Когда его глаза остановились на мне, я вскинул бровь. — С чего бы это?
Слишком много абсурдного случалось в этот день.
— Потому что именно благодаря тебе добро в очередной раз восторжествовало. — Лицо его оставалось серьезным, и мне показалось, он не слишком-то этому рад. — Твоя команда не смогла бы одолеть всех тех демонов без тебя, Данталиан.
— Силы не мои, они принадлежат Арье. Это благодаря ей мы сейчас здесь.
Он словно не слышал меня. — У нас есть для тебя дар.
Я нахмурился, чувствуя нарастающее раздражение. — Ты слышишь меня или нет, лазурный?! Я сказал: это был не я! — Я был на грани нервного срыва.
Я просто хотел пойти домой, хотя больше и не знал, где мой дом.
Зевс отвернулся и протянул руку к кому-то, кто выходил из леса. Когда я разглядел фигуру, у меня перехватило дыхание, а от замешательства закружилась голова. Я прекрасно узнал эти старческие морщины и потемневшие от ненависти глаза.
Её белые волосы отражали свет солнца, вернувшегося в город; её длинные одежды, суровый взгляд и высокомерие — будто весь мир лежал у её ног — забыть было невозможно.
Тревога накрыла меня волной: с этой женщиной у меня не было ни одного приятного воспоминания.
— Не беспокойся, она здесь лишь для того, чтобы снять твое проклятие. Мы, боги, хотим вознаградить тебя должным образом за то, что ты сделал, раз уж не можем сделать этого для... — Из приличия он не произнес её имя, и я ощутил мимолетное облегчение.
Всё это было чертовски абсурдно, будто я попал в дешевую комедию.
— Мне не нужна ваша награда! — Кажется, я прикрикнул слишком громко, потому что ведьма, которая и без того не питала ко мне симпатии, одарила меня свирепым взглядом.
— Тебе не нужна? — Зевс, казалось, разъярился, будто я его лично оскорбил.
Я прищурился. — Кажется, я ясно выразился.
— Послушай, демон, я понимаю, что...
Я грубо перебил его. — Нет, это ты ни черта не понимаешь. Как ты можешь понять, что значит потерять любимого человека из-за этой ебаной судьбы, когда ты просто задницу на троне просиживаешь?! Ты пальцем не пошевелил, чтобы помочь нам, чтобы помочь ей! — Ярость закипела во мне, лишая последних капель рассудка. — Если бы ты действительно понимал, как мне сейчас, ты бы вернул её мне.
— Всё работает не так. — Он печально вздохнул и жестом велел приблизиться существу — или, по крайней мере, одному из тех, — кого я ненавидел больше всех на свете.
— Ты получишь свой дар, Данталиан, у тебя нет выбора, — пробормотала она, не обращая внимания на мою боль.
— Вы ничего не понимаете!
Я в миллионный раз мотнул головой, не в силах представить, как жить дальше без неё, не понимая, зачем мне эта награда, если моя единственная награда — это она.
— Вы должны позволить мне спасти её, вы должны вернуть её назад!
Чем ближе подходила ведьма, тем дальше я отступал, но в какой-то момент, сам не знаю как, я снова оказался на коленях. Голова стала слишком тяжелой, затылок невольно опустился, но я продолжал выказывать протест.
Мне не нужен был этот проклятый дар. Мне было плевать на возможность целовать ту, в которую я влюблен, потому что после неё другой уже не будет.
Моё сердце принадлежало ей. Как и мои губы.
— Мне даром не нужна жизнь без проклятия, если её нет рядом со мной. — Я умолял их понять меня, но говорил тихо, потому что сил не осталось совсем.
Ведьма подошла вплотную. Собрать энергию, чтобы остановить её, казалось невыполнимой задачей; от самой этой мысли я бледнел. Поэтому я просто сдался.
Я так устал.
Она полоснула себя по ладони, и из неглубокой раны, возникшей самой по себе, потекла кровь — густая и будто живая, словно она кипела. Ведьма взяла мою руку в свою; её жар резко контрастировал с моим холодом. Она сделала то, что должна была, хотя и не выглядела при этом довольной.
Её голос доносился до моих ушей приглушённо, будто я находился в другом измерении. Я парил в собственной боли. — Данталиан, герцог Ада и ночной демон, предводитель тридцати шести легионов духов, я тебя прокляла — и я же тебя освобождаю.
Ветер коснулся моего лица, словно нежелательная ласка, и тяжесть осела в животе. Хотя то, что только что произошло, было пределом моих мечтаний, без неё в этом не было никакого смысла.
— Пожалуйста, — снова взмолился я, но тщетно.
Никто не собирался возвращать её мне, я это понимал. Просто не хотел принимать.
Она тяжело вздохнула, будто ей наскучила моя реакция на случившееся. — Мы ничего не можем для неё сделать, парень! Мертвые остаются мертвыми, и уж мне ли этого не знать. — Она бросила на меня последний испепеляющий взгляд и, закончив дело, удалилась, снова исчезнув среди высоких лесных деревьев.
Голос Зевса прозвучал чуть мягче: — Теперь я могу вернуться на Олимп, если вы не против…
Я остановил его. — Где Арья?
— С чего бы мне это знать, Данталиан?
— Потому что её тело исчезло прямо перед твоим приходом. Это не может быть совпадением.
Я отказывался терять последнюю крупицу надежды. Я был уверен, что рано или поздно она вернётся. Рано или поздно она ведь вернётся ко мне, так?
Он долго смотрел на меня, прежде чем ответить. — Иногда необходимо, чтобы всё шло именно так, как идёт, потому что иная версия была бы ещё хуже. Обрети покой в том, что всё закончилось наилучшим образом.
Не добавив больше ни слова, он развернулся и исчез так же, как и пришёл, оставив меня в той же пропасти боли и горечи, в которой я был мгновение назад.
Если даже боги ничего не могут сделать, значит ли это, что всё действительно кончено?
Я наконец позволил боли доломать меня. Позволил ей затопить меня изнутри и утопить; позволил ей швырнуть мне в лицо правду: это моя вина, что её больше нет.
Я это заслужил. Я заслужил эту боль и всё, что придет следом.
Моя рука скользнула в карман джинсов, и когда я нащупал фотографию, которую положил туда как талисман на удачу, я вытащил её. Я смотрел на её мокрые от дождя ресницы, на свои сияющие глаза и на её искреннюю улыбку — она смеялась над моим безумием.
Я бы всё отдал, чтобы вернуться в тот момент, где мы были ещё весёлыми и беззаботными. Я бы хотел получить ещё один шанс. Возможно, тогда я бы всё сделал правильно.
В глубине души я прекрасно знал, что больше не проживу подобных мгновений за всё то время, что мне осталось — будь то месяцы или годы.
Потому что правда в том, что, когда теряешь любимого человека, ничто больше не имеет прежнего вкуса.

Глава 34

Эразм
Я ВСЕГДА питал глубокую любовь к тишине.
Она была моей спутницей жизни на протяжении всего подросткового возраста. Я был тем самым одиноким парнем, которого можно было встретить во время прогулки в лесу, или тем, кто бродил по городу вечно с наушниками в ушах, даже когда не переставая лил дождь. Именно так меня и застали врасплох те демоны: они начали избивать меня ради забавы, и это продолжалось до тех пор, пока она не пришла меня спасти.
Помню, я подумал, что она — ангел, посланный мне Богом.
Она заботилась обо мне, она помогла мне вырасти и научила меня тому, что даже тишина способна говорить. Я обожал её ироничный тон, её нежный смех, шуточки, в которых она себе никогда не отказывала, и ту привязанность, которую она ко мне питала.
Она научила меня жить, а я научил её любить.
И как мне теперь быть, когда её больше нет, когда её нет со мной?
В тот день, когда она спасла меня от той банды демонов, я тут же поклялся ей в верности; я сказал ей, что буду защищать её любой ценой, даже если мне придется отдать за это жизнь, до её последнего вздоха. Но я этого не сделал.
Уже во второй раз именно она спасла меня. А я не смог сделать ничего, чтобы спасти её.

Мне казалось, что глубоко внутри, прямо в сердце, торчит острое невидимое лезвие, и всё же я был жив, мне всё еще было дозволено дышать, в то время как у неё эту возможность жестоко вырвали.
Я искал взглядом причину всего того, что с нами случилось.
— Клянусь, я тебя убью! — прогремел я, теряя контроль. Я уперся ладонями в широкую грудь Данталиана и отшвырнул его на несколько метров назад.
Он разрушил нашу жизнь с того самого дня, как стал её частью. Я любил его, я даже защищал его, пока он день за днем забирал у меня сестру.
Он не ответил на мои провокации и не стал защищаться, напротив — страдальческая гримаса на его смуглом лице лишь стала отчетливее. Тогда я понял, что его боль была точно такой же, как моя, больше, чем у кого-либо другого здесь. С той лишь разницей, что у него был выбор, но он сделал неверный шаг. Все эти месяцы у него была возможность избавить нас от тех страданий, что мы чувствуем сейчас, но он предпочел хранить в секрете причину, по которой снова сблизился с отцом.
Он держал свой план при себе, и я не мог не думать о том, что если бы Арья знала правду, знала, что он замышлял на самом деле, всё сложилось бы иначе.
— Эразм… — отчаянно пробормотал он, так и не подняв на меня глаз. Будто ему было стыдно это делать.
— Ты разрушил нашу жизнь, Данталиан! Ты мог сказать правду с первой секунды, мы бы нашли решение! Зачем ты это сделал? Просто… зачем? — В горле закололи шипы, а глаза наполнились слезами.
Я отчаянно искал это «зачем», которого, возможно, и не существовало вовсе.
— Я не знаю. Хотел бы я вернуться назад, хотел бы…
Я не дал ему закончить. — Теперь слишком поздно, понимаешь? Нужно было думать раньше! Как ты мог лгать ей всё это время, как мог лгать нам — тем, кто был к тебе так близок?
— Мне жаль. — Только в этот миг он поднял на меня свой опустошенный взгляд.
И я нанес ему удар кулаком прямо в лицо, потому что его «жаль» не вернет нам Арью.
Он и в этот раз не отреагировал — просто вытер тыльной стороной ладони кровь, потекшую из носа, и даже не поморщился от боли.
Он знал, что заслужил эти страдания, так же как и я знал: ему нравится их чувствовать. Ведь физическая боль, которая может зажить, куда лучше боли абстрактной, которая бьет тебя со всех сторон и от которой нет лекарства.
Порой даже время не помогает.
Он глубоко вдохнул; казалось, он умел правильно реагировать на жестокие удары, не показывая мучений. Обычно это заставило бы меня задуматься, но в таком состоянии я не обратил внимания. — Я никогда не хотел причинить ей вред, Эразм, веришь ты мне или нет. Я бы предпочел сдохнуть вместо неё. Знаю, мир мог бы обойтись без такого человека, как я, но не без такой, как она. Если бы я мог, я бы изменил ход судьбы любой ценой. Я бы сделал для неё что угодно.
— Я тебе не верю, — яростно бросил я.
— Ты должен мне поверить, Эразм. Хотя бы ты, прошу тебя. — Он выглядел таким изнуренным.
— С какой стати мне тебе верить, Данталиан? Ты знал гораздо больше нашего, как ты мог не знать, что таков был её план?
Он посмотрел на меня с изумлением. — Ты правда думаешь, что я знал, что она принесет себя в жертву?!
Я вскинул бровь. — Ты много чего знал.
— Если бы я знал, я бы не позволил ей и шагу ступить за порог отеля! Я бы привязал её к стулу и запер в комнате на ключ, мне было бы плевать на безопасность каждого из нас, лишь бы она была в сохранности! Она — мой фатум, Эразм. Твоя сестра — любовь всей моей жизни. Она — причина, по которой я не раскаялся в том, что стал плохим.
— Причина, по которой ты не раскаялся? — повторил я, не уверенный, что правильно расслышал.
— Да, потому что я бы отдал что угодно взамен её жизни, даже ваши жизни. Мне было бы плевать, каким способом я её верну; я бы мог сжечь весь мир, превратить его в пепел и оставить так навсегда; я бы мог убивать невинных людей, я бы сделал всё, что в моих силах, чтобы помешать этому. Если то, что я жажду её возвращения больше всего на свете, делает меня эгоистом — то да. — Он замолчал, лишь чтобы кивнуть. — Я гребаный эгоист.
— Ты эгоист, Данталиан, но не поэтому. Я ничего не знаю о твоем прошлом, но только что ты сказал, что тоже потерял кого-то дорогого. И вот что я хочу спросить сейчас: ты хоть представляешь, сколько людей остались такими же одинокими, как ты, с разбитыми сердцами, только потому, что ты убил кого-то ради власти?
Я увидел, как его золотистые глаза медленно тускнеют, возвращаясь к ярко-голубому, более влажному цвету, чем когда-либо. Тень осознания промелькнула в его светлом взгляде.
Возможно, только испытав ту же боль, можно понять чужую.
— Все считали меня монстром, и я действительно им стал — просто чтобы соответствовать их поганым словам, — пробормотал он почти про себя, уставившись в землю остекленевшим взглядом.
— Тебе никогда не было страшно за «потом»? За последствия твоих жестоких поступков? — Мне это казалось невозможным.
— Эразм, единственное в мире, чего я мог бояться, уже случилось.
Внезапно он выхватил один из своих кинжалов из портупеи на поясе и вложил рукоять в мою ладонь, заставляя приставить лезвие к его горлу. Острая сталь оцарапала его кожу.
Он посмотрел на меня с отчаянием: — Убей меня.
Я попытался убрать клинок от его горла. Он сошел с ума. — Ты совсем головой поехал?!
— Убей меня, я сказал!
— Даже не подумаю!
Он крепче сжал мою руку и придвинул лезвие ближе к горлу; кровь начала выступать мелкими алыми каплями, что привело меня в ужас. Я пытался отпрянуть, чтобы не причинить ему вреда.
— Убей меня, блядь! Покончи с моей жизнью, она и так уже кончена!
— Нет! — Свободной рукой я нанес ему удар локтем в нос — это был единственный способ высвободиться, и он повалился назад, ошеломленный моим неожиданным жестом.
Он остался сидеть на сухой земле, закрыв глаза и нахмурившись. Кровь продолжала медленно течь, но в этом не было ничего серьезного. — Я не хочу жить в мире, где её больше нет. — Его голос сорвался.
Я шумно вздохнул — дыхание сбилось после борьбы — и сел рядом с ним на землю. Я уперся локтями в колени и уставился в пустоту. — Я тоже, Дэн. Я тоже.
Какое-то время тишина печально баюкала нас; ни у кого не было сил сказать что-то еще.
Было слишком много страданий, чтобы делать что-то еще, кроме как упиваться этой болью.
Я отбросил кинжал подальше от нас, чтобы никому из нас не пришло в голову совершить какую-нибудь глупость, которой она не была бы рада. Мы не могли подвести её — не после того, что она сделала для нас.
Я заговорил вполголоса, сил совсем не осталось. — Я не убью тебя, это было бы слишком просто для тебя. И Арья совсем не была бы этому рада. Тебе придется проживать каждый час каждого дня своей жизни с осознанием того, что ты убил единственную женщину, способную полюбить твою тьму.
Его дыхание участилось, будто у него заболело в груди.
Краем глаза я заметил быстрое движение у нас за спиной. Когда я перевел взгляд, я весь напрягся.
Аид и Никетас приближались к нам, а за ними шли Мед и Рутенис с выражениями лиц, совсем не похожими на обычные. Я потерял их из виду, слишком занятый собственной болью. Только в этот миг я вспомнил о Химене, которая всё еще сидела на земле неподалеку и не переставала дрожать, обхватив колени и так же погрузившись в свое горе.
Я знал, что Никетас — босс Рута, Арья призналась мне в этом месяцы назад, но я не понимал, что здесь делает бог Олт ретомба. Я думал, он ушел. И я не мог взять в толк, почему Мед плетется за ним как преданный песик.
Мое тело натянулось, как струна скрипки. — Что происходит? — спросил я, нахмурившись.
Мед не посмотрел на меня, что только усилило мои подозрения. Он уставился в землю и понурил голову, будто не в силах вынести моего взгляда.
Почему мой парень не смотрит на меня?
Аид обратился ко мне жестким, лишенным такта тоном. — Я не стану тратить драгоценное время на хождение вокруг да около, так что слушай внимательно, волк. — Он указал большим пальцем на Меда — того, кто заставил меня влюбиться, кто украл мое сердце и забыл вернуть его назад. — Ты сам ему скажешь или мне сделать это за тебя, Диомед?
В мозгу наступил блэкаут. О чем он вообще?
Только в этот момент тот поднял голову, позволяя мне увидеть горечь, сделавшую его зеленые глаза темнее, чем когда-либо. — Я сам скажу, — прошептал он в сокрушении.
Мои губы были словно запечатаны. Я не мог вымолвить ни слова.
Он медленно подошел и, прежде чем заговорить, взял мою руку в свою, опускаясь передо мной на колени, чтобы иметь возможность смотреть мне прямо в глаза. От него всегда исходило особенное тепло — в отличие от меня, чья кожа часто бывала ледяной. Но в этот миг мы оба были холодными, и этот холод шел откуда-то изнутри, не имея отношения к температуре тел.
— Любовь моя, надеюсь, ты сможешь простить меня за то, что я сейчас скажу. Мое сердце разрывается от одной мысли о том, что я покидаю тебя в такой момент, открываю правду сейчас, когда Арьи больше нет и она не может помочь тебе вынести эту ношу, но у меня не было другого выбора. Если бы я знал, что её план включает в себя самопожертвование, я бы попытался ей помешать, я бы рассказал тебе всё, рассказал бы о своей настоящей жизни гораздо раньше.
Сердце пропустило удар. Сколько боли может выдержать сердце, прежде чем остановиться?
— Мое настоящее имя — Диомед, и я не демон. Я один из ахейских героев Троянской войны и царь Аргоса, но немногие знают, что со мной случилось и почему бог Олт ретомба — мой господин. Когда война закончилась, я вернулся в Аргос, но меня ждал горький сюрприз: ни моя жена Эгиалея, ни мои подданные больше не помнили, кто я такой. Это была месть Афродиты: ослепленная жаждой возмездия мне и моему любовнику, она стерла память обо мне из их умов. У меня ничего не осталось, я стал никем, семья отреклась от меня, а армия считала врагом. Я потерял свой путь, мне отчаянно нужен был кто-то, кто поможет. Вскоре Афина, моя покровительница, нашла решение: начать служить Аиду, получить его защиту и своего рода бессмертие, и заняться чем-то, что заполнило бы мое одинокое время.
Я потерял всё.
За несколько часов я потерял всё, что мне было дорого, и того, кто меня поддерживал.
— Ты лжешь, — пробормотал я, не веря собственным ушам.
— Это чистая правда, волк. Иначе я бы не стал утруждать себя и просто забрал бы его с собой без всяких объяснений. — Аид выглядел скучающим, будто чужая боль его совсем не трогала.
— Забрал с собой? — повторил я, чувствуя, как сердце забилось быстрее.
Мед бросил на него яростный взгляд — казалось, он не выносил его бестактности в такой болезненный для нас момент, — а затем снова посмотрел на меня. — Я должен идти, Эразм.
— И речи быть не может. — Я подался вперед и вцепился в его запястье, впиваясь пальцами в кожу до следов. — Ты не можешь тоже меня бросить, ты не можешь так со мной поступить!
Он покачал головой с любящим выражением лица, и его пальцы нежно погладили мои, призывая отпустить его. — Хотел бы я не делать этот выбор, любовь моя; хотел бы я не нести это наказание, душа моя, но это означало бы видеть твой труп перед собой. Зевс прав: это лучший вариант из возможных.
— Да что ты такое несешь?! — в отчаянии закричал я.
Он погладил меня по щекам, говоря глазами, что он разбит так же сильно, как и я. Прости, прости, прости, — твердил его взгляд, хотя губы предпочитали объяснять то, что происходило за моей спиной все эти месяцы, пока я верил, что он любит меня настолько, что может позволить себе быть искренним.
— Одной из моих многочисленных задач было сообщать Аиду обо всех новостях по нашему делу, включая передвижения и поездки каждого из нас. И мне это было легко, раз уж я сам этим занимался. Когда пришло письмо Лоркхана, я должен был известить Аида об этой встрече, чтобы Арья, Данталиан и Химена не узнали, что они — три нечистых духа Апокалипсиса. Никто не хотел, чтобы они узнали правду, дабы не ставить под угрозу судьбу, которая казалась уже предрешенной. Но я не мог этого сделать, не мог допустить, чтобы с вами что-то случилось в войне, в которой вы бы просто проиграли, даже не зная об этом.
— Почему? Почему ты не сообщил Аиду, если знал, что он тебя накажет?
Он поднял взгляд к небу, и слабая, безрадостная улыбка тронула его губы.
— Потому что, когда любишь кого-то, невозможно быть эгоистом.
Он взял себе пару минут — те немногие, что ему были дозволены, — чтобы коснуться пальцами моего лица и запечатлеть мои черты в памяти. Чтобы запомнить нежность моей кожи, запах моего парфюма, форму моих губ и вкус наших поцелуев — тех самых, которыми мы обменивались в укромных местах, подальше от чужих глаз, чтобы скрыть то прекрасное, что мы проживали, чтобы не дать этому разрушиться.
Всё это не имело смысла. Он сам всё разрушил.
Он всё это время смотрел на меня так, будто хотел впечатать мой образ, пусть и печальный, под веки, чтобы видеть меня всякий раз, когда закроет глаза — побежденный и уставший от выбранной жизни и от тоски, раздирающей ему сердце.
Аид положил руку ему на плечо, и я почувствовал, как время выскальзывает у меня сквозь пальцы. Я попытался притянуть его к себе и отчаянно замотал головой. — Не забирай его у меня, Аид. Прошу тебя!
Я умолял, потому что это было единственное, что я мог сделать.
Я уже потерял одну часть сердца, и если потеряю вторую — оправиться от такой невыносимой боли будет невозможно.
— Я должен заплатить за то, что сделал, любовь моя. Так правильно. Это будет платой за Арью, за её несправедливую и мучительную смерть. Я не могу избавиться от мысли, что если бы я сообщил Аиду, возможно, всё сложилось бы иначе, и, может быть, она была бы жива. Мне жаль, любовь моя… Я сделал всё, что было в моих силах. — Его голос сорвался под конец.
Он смотрел на меня с бесконечным сожалением; слезы в его глазах причиняли мне физическую боль, ведь он всегда был самым веселым из нас, всегда находил позитив в худших ситуациях, но в этой — это было просто невозможно.
Он всегда был добрым, чистым существом, думающим о других прежде, чем о себе.
Его душа идеально совпадала с моей. Разлучать их было просто бесчеловечно.
— Ты не можешь так со мной поступить! — Я продолжал выкрикивать только это. Пытался схватить его, удержать, но он отступал, ускользая из моих рук. Слезы застилали взор, дышать становилось трудно.
Его губы сжались в жесткую линию.
Я услышал, как вздохнул Никетас, стоявший подбоченясь и со скучающим видом глядя на Рутениса, который опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с Хименой. — Думаю, пришло время всем нам убираться отсюда.
Аид ответил ему согласным кивком головы.
Данталиан рядом со мной выглядел как живой труп, он наблюдал за происходящим остекленевшим взглядом. Химена, стоявшая на коленях чуть поодаль, начала выкрикивать Рутенису невнятные фразы. Она протягивала к нему руки с умоляющим выражением лица.
— Мне жаль, любовь моя. Я люблю тебя больше жизни, люблю всеми способами, какими только можно любить, и буду любить всегда. Никогда не сомневайся в этом ни на секунду, — прошептал Мед нежным голосом с улыбкой на губах, которая, впрочем, не коснулась его искаженных болью глаз.
И я понял — каким-то образом осознал, что через несколько минут больше его не увижу.
Он исчезнет, унося с собой месяцы, проведенные вместе, и вторую половину моего сердца.
Я молча смотрел на него, не зная, что ответить, кроме того, что любовь не должна быть такой.
Она не могла быть такой.
Аид встал рядом с Никетасом; оба наблюдали за сценой с полным безразличием, будто это был лишь очередной печальный эпизод, свидетелями которого они стали. Оба казались лишенными не только сострадания, но и элементарной эмпатии — ведь человек, обладающий хотя бы каплей того или другого, никогда не допустил бы подобного.
Никетас держал руку на плече Рутениса, словно удерживая его; взгляд Рута был полон страдания и прикован лишь к девушке, укравшей его сердце, которого, как мы все поначалу думали, у него нет.
Но здесь не он был тем, у кого нет сердца.
Месяцев, проведенных вместе, было мало; даже целой жизни не хватило бы рядом с теми, кого мы любили.
Это место было пропитано болью во всех её проявлениях.
Каждый из нас потерял по куску своего сердца, и оно рухнуло, как карточный домик. Даже если бы мы попытались отстроить его заново, оно никогда не стало бы прежним.
Мед закусил губы, дрожавшие как листья на ветру, когда встретился со мной взглядом. Должно быть, я выглядел раздавленным, совершенно потерянным в своем горе, потому что его глаза повлажнели и покраснели. — Надеюсь, ты сможешь когда-нибудь меня простить. А если нет, любовь моя, клянусь — я всё равно буду тебя любить.
У него не хватило мужества смотреть на меня дольше, он спрятался за сомкнутыми веками.
— Рут, прошу тебя! Прошу, не оставляй меня! — Мучительный крик Химены отозвался болью у меня в груди, возможно, потому что я понимал её страдание.
Он улыбнулся ей, хотя его синие глаза походили на океан, сотрясаемый штормом. Я никогда не видел, чтобы он так сопереживал кому-то, будто чувствовал её боль собственной кожей и костями. Тем не менее он не выбрал легкий путь: он продолжал смотреть на неё до самого конца.
— Ты даже не представляешь, как я благодарен жизни за возможность любить тебя. Я счастлив, что именно ты раскрасила мою жизнь, малышка.
Эти две фразы стали последним, что произнесли Мед и Рутенис перед тем, как в воздухе разлилось темное облако и окутало их. Когда облако рассеялось, на их месте осталась пустота. Мегиддо заполнила тишина, тяжелая от горя.
Каждый из нас пытался осознать свои потери.
Не знаю, сколько времени мы простояли там на коленях, не проронив ни слова, и сколько прошло минут, прежде чем Вельзевул вернулся за нами, чтобы проводить к нашему частному джету. Он решил не оставлять нас одних, будто мы были последним, что осталось от жизни его дочери, и взял всё на себя — даже заботу о Данталиане, сыне человека, по вине которого всё это случилось.
Но он всегда был добрым, в точности как Арья, — плод союза двух прекрасных людей.
За один день я потерял всё, что строил с такой любовью и преданностью, веря, что мы справимся. Веря, что наше «до самого конца» касалось всех, даже того, что ждало нас после битвы.
Вместо этого наша команда, семья, которую мы создали, сократилась вдвое, и доказательством тому служили три пустых кресла, с которыми нам троим пришлось смириться.
Мы клялись быть вместе до конца, но это не должен был быть такой конец.
Победа ценой потери любимых людей не была истинной победой.
Часы полета пролетели быстро, каждому из нас было о чем поразмыслить. В мгновение ока мы снова оказались в Тихуане, перед входом в наш старый дом.
Потому что теперь он был именно «старым».
— Заходите, берите что нужно, и я отвезу вас в аэропорт. Оттуда каждый сможет пойти своей дорогой, — сказал изнуренным голосом Вельзевул, прижимая ладони к вискам, будто они болели. Кожа вокруг его глаз всё еще была красной.
— Я заеду за вами через час.
Он оставил нас одних.
Мы вернулись домой, но половины людей, которые делали его домом, не было.
Данталиан открыл дверь дрожащими руками, и когда моя нога коснулась пола, я вспомнил тот первый раз, когда мы переступили этот порог — с чемоданами и в полном смятении от того, как много всего случилось за такое короткое время.
Я всё еще слышал смех в ушах, яростные крики ссор, запах утреннего кофе и вечерней еды, и песни, которые Рут упрямо заставлял нас слушать.
Всё это еще эхом отдавалось в этих стенах, хотя дом и погрузился в безмолвие.
— Вы вернулись! Ну как всё прошло? — воскликнул веселый голос одного из немногих друзей, на которых я мог положиться после неё. Он поискал взглядом кого-то у нас за спинами, опуская Нику на пол и восторженно улыбаясь нам. — Как поездка? Устали?
Химена и Данталиан уставились на него, но их взгляды оставались остекленевшими.
— Это Хайме, друг, которому мы с… — Я не смог даже произнести её имя. — Он заботился о Нике в наше отсутствие, — оборвал я.
Данталиан сжал челюсти и отвернулся к окну, скрывая свой влажный, лишенный жизни взгляд. Я должен был его ненавидеть — это не была только его вина, но на нем лежала часть ответственности за всё это, и всё же я не мог. Сердце сжималось всякий раз, когда я видел, как он прячет свою боль, будто не заслуживает права её чувствовать, будто это позволено только нам остальным.
Возможно, потому, что я знал, какую муку он испытывает; знал, почему его дыхание прерывается на каждом вдохе.
Хайме подошел ближе, снова заглядывая мне за спину. — А где Арья?
Химена первой потеряла контроль: у неё вырвался всхлип, и она бросилась прочь, чтобы не разрыдаться на глазах у незнакомца. Я смотрел ей в спину, пока она взлетала по лестнице, исчезая на втором этаже. Данталиан же вышел во внутренний двор и, как ни странно, просто замолчал.
То самое молчание, которое я теперь так ненавидел.
— Она не… — Я осекся, почувствовав, как задрожал голос.
Ты справишься, Эразм. Ты справишься.
Я почти физически ощутил её голос у себя в голове. Я нашел силы где-то глубоко внутри, перевел дух и рассказал ему всё, что случилось, стараясь абстрагироваться от собственного голоса, чтобы не слышать своих же слов, пока вслух описывал, как ускользнула жизнь моей сестры, как у меня вырвали человека, которого я любил больше всех на свете.
Я всеми силами старался не проживать заново ту конкретную сцену.
Пытался не видеть снова кровь, текущую из её раны и пропитавшую майку; тот проклятый кинжал, всё еще торчащий в нежной плоти, пронзивший её грудь.
Её тело, грубо рухнувшее на землю; боль, взорвавшуюся во мне так, будто острое лезвие вонзилось и в моё сердце тоже. Слезы, застилавшие взор, пока я заставлял себя сражаться, чтобы её труд не пропал даром, и держаться еще хоть немного — ради неё и её жертвы, зная, что на другом конце Мегиддо моя сестра лежит на земле во власти острой боли, испуская свои последние слабые вздохи.
Я старался не вспоминать, что не смог с ней попрощаться.
Что не помню, когда в последний раз касался её мягкой кожи или что последнее ей сказал; не помню причину, по которой мы смеялись в последний раз, или наше последнее объятие.
Я старался не думать о том, каким было её последнее воспоминание обо мне — в том страдающем и отчаянном состоянии; не думать о том, о чем она помыслила за миг до ухода.
О том, что она чувствовала, зная, что ей остались последние дни, последние взрывы смеха, последние объятия; что она чувствовала, проходя через всё это в одиночку.
У Хайме была та же реакция, что и у нас: он приоткрыл рот, и глаза его наполнились слезами.
Ника, казалось, почти всё поняла: она обошла меня и начала лаять на дверь, будто звала её. Будто велела ей показаться, говоря, что время разлуки затянулось и пора бы уже вернуться домой.
Я тоже хотел, чтобы она вернулась домой. Я опустился на колени рядом с её теплым тельцем и взял на руки, поглаживая по мягкой голове. Она начала поскуливать, всё её существо дрожало; она смотрела на меня своими огромными глазищами, влажными от слез, словно спрашивая о чем-то, на что у меня не было ответа.
— Ника, не плачь. Не плачь, пожалуйста, — прошептал я в сокрушении.
Я закрыл глаза и крепко прижал её к груди. Не я утешал её, а она — меня.
С Никой на руках я поднялся в комнату Арьи, и меня прошила острая боль при виде того, что всё там оставалось на своих местах. Это был крошечный уголок мира, в котором время застыло, не утекая сквозь пальцы, как песок; и от этого казалось, будто есть крохотный шанс увидеть, как она снова переступает порог.
Внезапно мне вспомнился один из наших последних разговоров. Тогда я не придал значения её словам — тревога и так пожирала меня изнутри.
— Почему ты оставила кровать незастеленной, а вещи в шкафу? — спросил я её тогда в замешательстве.
Она улыбнулась, надевая солнцезащитные очки и черную кожаную куртку. — Потому что мне не хочется уезжать из этой виллы с мыслью, что я сюда не вернусь, оставляя всё идеальным и безупречным, будто я здесь и не жила. Я хочу уйти с мыслью, что потом вернусь застелить эту чертову кровать и разобрать этот ненавистный чемодан.
Я не вслушался в её слова, просто пошел за ней вниз, продолжая задыхаться от предчувствий.
Она немного подшутила надо мной. Она прекрасно знала, что не вернется сюда, домой, и всё же до последнего надеялась, что её судьба совершит крутой поворот. Никто из нас так и не понял её приступов тревоги, натянутых улыбок, ускользающих взглядов и путаных фраз.
Я чувствовал такую вину за то, что упустил все эти детали.
Я осторожно присел на край кровати, боясь осквернить последние вещи, которых она касалась, не желая стирать последние следы её присутствия. Будто это могло унять мои страдания.
Я с яростью и болью закусил нижнюю губу; глаза мгновенно повлажнели, а дыхание сбилось.
Я видел самые важные моменты нашей совместной жизни, как финальную сцену какой-нибудь драмы, где смех звучит нежным фоном, а самые счастливые воспоминания непрерывно сменяют друг друга на экране, заставляя что-то надламываться в груди зрителей.
Я закрыл глаза. Я не мог не видеть её прекрасное лицо перед собой, пусть её и не было рядом, и ту нежную улыбку, которую она дарила мне — только мне.
В этот миг что-то внутри меня окончательно рухнуло, будто прорвало плотину, сдерживавшую горе, и оно затопило всё тело, утягивая на дно.
Я согнулся пополам, и беззвучный крик сорвался с моих губ; нежное лицо Арьи сменилось веселым лицом Меда, и моя боль удвоилась. Я не мог произнести ни звука, не мог никак выплеснуть то, что чувствовал.
Я не смог ей помочь, мне не было это дозволено.
Это останется навечно, даже спустя века — величайшее сожаление в моей жизни.
И единственный, кто мог меня понять, к несчастью, был одной из причин всего случившегося. Но я не находил в себе сил винить его; сама мысль о том, чтобы пойти против него и усилить его боль — которая наверняка была очень похожа на мою, — вызывала желание вывернуть всё содержимое желудка наружу.
Возможно, так ушли бы и страдания.
Я медленно поднялся и свободной рукой — в другой я всё еще сжимал Нику — открыл одну из створок её шкафа. Не глядя, схватил две её футболки.
Я спустился по лестнице, понурив голову, и, проходя через гостиную, заметил Данталиана: он всё еще сидел на ступенях во внутреннем дворике, опустив голову и сгорбившись. Когда я вышел и приблизился, он даже не заметил меня; он смотрел в пол остекленевшим взглядом, и мысли его были явно далеко.
Он вздрогнул, когда я бросил ему на колени черную футболку.
— Это Арьи, но, думаю, ты и сам знаешь. «69» — явно твоя затея. Она всё еще… — голос мой заметно притих. — На ней всё еще её парфюм.
— Зачем? — пробормотал он, вцепившись в футболку как в спасательный круг.
Я пожал плечами. — Подумал, тебе захочется его почувствовать.
Он поднес ткань к носу, вдыхая и выдыхая снова и снова, прижавшись лицом к материи на пару минут. Затем его плечи задрожали. — Как мне быть, Эразм?
— Ты спрашиваешь не у того человека. — Горькая улыбка тронула мои губы.
Я вдохнул её аромат, уткнувшись носом в свою футболку, как сделал он, теша себя иллюзией и надеждой увидеть, как она выходит через стеклянную дверь, чтобы спросить, какого дьявола мы тут творим.
— Веришь, что время поможет? — спросил я печально спустя какое-то время.
— Зависит от характера. Для одних время — лекарство, для других оно лишь множит боль.
Не знаю как, но я почти иронично заметил: — Через год встретимся и скажем друг другу, помогло ли оно.
— До этого еще долго. Странно, почему мысль о том, что время идет, пугает больше, чем мысль о том, что оно может застыть.
— Может, потому, что привыкнуть к отсутствию человека кажется страшнее, чем страдать до последнего вздоха.
Прошло еще несколько минут тишины, в которой каждый из нас двоих пытался смириться со своей мукой.
— Значит, через год правда встретимся? — Он выглядел таким же напуганным, как и я, при мысли о том, что останется один и вернется к жизни, в которой нет ничего, кроме одиночества.
— Ну да, не думаю, что у меня найдутся дела поважнее. — Я глянул на дату на экране телефона. — Сегодня 25 ноября, 11 вечера…
Он пристальнее всмотрелся в экран. — 11:11. — К моему великому удивлению, слабая улыбка осветила его лицо.
— Что? — Я непонимающе на него посмотрел.
— Время…
— А, ну да, 11:11 — время, на котором замерли часы на твоей татуировке.
— …говорят, это знаки от твоего ангела-хранителя.
— Я помню, ты рассказывал. И кто твой ангел-хранитель?
— Её звали Агапа. Что ж, теперь их, кажется, двое. — Он перевел взгляд на ночное небо над нашими головами, где не было ни единой звезды, и улыбка, озарившая его лицо, медленно погасла, сменившись невыразимым страданием.
Я попытался перевести разговор на другое: не хотел, чтобы он мучился, потому что его боль трогала меня за живое. Возможно, потому что она была так похожа на мою, а возможно, потому что я никак не мог вычеркнуть ту симпатию, что к нему питал.
Наверное, я цеплялся за факт, что мы с ним — единственные, кто друг у друга остался.
— Значит, свидание через год?
Он ответил тихим и хриплым голосом: — Через год.
Когда я поднял глаза, вокруг нас запорхала бабочка и опустилась мне на колено. Она затрепетала крыльями — чудесного фиолетового цвета, яркого и невероятно сияющего, с нечеткими черными линиями.
Я услышал, как Данталиан издал удивленный звук, прежде чем посмотреть на меня так же, как я посмотрел на него.
В какой-то момент мы одновременно кивнули, и широкие улыбки озарили наши лица, хотя глаза внезапно стали еще более влажными. Он ласково похлопал меня по плечу и снова стал смотреть в небо.
С комом в горле я осознал правду: те, кто нас любит, никогда не уходят насовсем.
Даже если они покидают нас физически и увидеть их невозможно, их души остаются с нами, ожидая воссоединения в тот день, где бы ни находился иной мир.
Люди, которых мы любим и которые вынуждены оставить эту жизнь, возвращаются к нам в жестах, которых мы не ждем, в бабочках, порхающих вокруг, в сердцах, которые мы находим повсюду, и в песнях, которые включаются случайно, но всегда в нужный момент.
Потому что люди, которые нас любят, никогда не сворачивают с нашего пути.
Они просто отходят в сторону.

Глава 35

«Так судили боги: в потере своей каждый должен обрести себя». — ГОМЕР
Арья
Я наблюдала за ними с замиранием сердца, страдая из-за них так же сильно, как они страдали из-за меня. Даже во власти полнейшего отчаяния они были воплощением двух противоположных, но невероятных видов красоты — два самых прекрасных образа, что я когда-либо видела.
Я почувствовала на себе взгляд Аида, стоявшего рядом со мной со скрещенными на груди руками. — Ну и?
— Что «ну и»? — переспросила я в замешательстве.
— Тебе полегчало от того, что ты их увидела? Как по мне, тебе стало только больнее.
— Ну, мне определенно не нравится видеть их страдания, но я хотела кое в чем убедиться.
Он вскинул бровь. — И в чем же? Я не вижу ничего удивительного.
— Они вместе, Аид. Они вместе, вот что удивительно, — ответила я, растроганно.
Его лицо приняло еще более скучающее выражение. — И что с того?
Я едва не оскорбила его. — А то, что они не останутся в одиночестве! Я боялась, что они оба вернутся к абсолютной изоляции и снова потеряют свой путь — особенно Эразм, который потерял еще и Меда. Но теперь я знаю, что этого не случится.
— Что натолкнуло тебя на эту мысль? — настаивал Аид.
— Тот факт, что один отбросил ненависть, а другой — чувство вины. Я уверена, что с сегодняшнего дня они больше не оставят друг друга, — добавила я, улыбнувшись.
— Почему?
— Потому что их боль идентична, а страдание уменьшается вдвое, когда чувствуешь, что тебя понимают. Они сделают всё, чтобы удержать друг друга на плаву, я в этом уверена.
Я видела, как они зашли в дом и забрали последние вещи перед отъездом.
— Ну, вопрос в том, как долго они смогут нести эту ношу. В какой-то момент их руки устанут пытаться удержать друг друга на плаву, — недоверчиво продолжил Аид.
Чувство вины полоснуло меня по сердцу, хотя я и знала: то, что я сделала, было единственным способом сохранить им жизнь. — Они оба стойкие, не переживай. Я в них верю.
— Бабочка определенно облегчила их бремя. Она была не лишней.
Словно повинуясь зову, это маленькое порхающее произведение искусства вернулось к нам и опустилось мне на плечо. Она была поистине прекрасна. — Ирландцы кое-что в этом смыслят.
— Ты правда веришь, что они справятся, Арья? Продержатся всё это время, не совершив глупостей? — спросил он меня.
— Данталиан теперь бессмертный, так? Это был дар Зевса, хоть он ему об этом и не сказал — зная Дэна, тот бы просто взбесился. Полагаю, он узнает об этом позже.
Аид кивнул, наблюдая за мной краем глаза. — А что насчет Эразма?
— Я знаю, что о нем позаботится Данталиан. Он не позволит ему причинить себе вред.
Прошло некоторое время, прежде чем я снова заговорила. Я засмотрелась на Химену, которая с чемоданами направлялась к моему отцу, на Эразма, прощавшегося с виллой со слезами на глазах, и на Данталиана, прижимавшего Нику к груди, словно спасательный круг. Мне будет не хватать её до смерти.
— Это ведь всего пара лет, верно? Им нужно продержаться всего пару лет, — пробормотала я. Их боль причиняла мне страдания.
Он вздохнул. — Всего пара лет.
— А тем временем?
— Что «тем временем»? — Он вскинул бровь.
— Тем временем — как они узнают, что я с ними?
Он сжал кулак и велел мне дунуть на него. Когда он раскрыл ладонь, я увидела более пяти бабочек, точь-в-точь таких же, как та, что была здесь минуту назад; они вырвались на волю и разлетелись по миру.
Странно было видеть, как бог Олт ретомба создает жизнь, но, возможно, именно поэтому бабочки живут так недолго.
Они быстро возвращаются к своему творцу.
— Твоё дыхание всегда будет с ними, скрытое в ветре, что рождается от взмаха крыльев бабочки, когда она порхает вокруг них, а затем исчезает навсегда.
Мы наблюдали, как они покидают виллу, бывшую нашим домом всё это время, в стенах которой остались фантастические воспоминания; они уходили с понурыми головами и болью в сердцах.
— Ты всегда будешь рядом с ними, Арья. Просто они не всегда будут об этом знать.
ДЕКАБРЬ 44 640 минут
ЯНВАРЬ 89 280 минут
ФЕВРАЛЬ 129 600 минут
МАРТ 174 240 минут
АПРЕЛЬ 217 440 минут
МАЙ 262 080 минут
ИЮНЬ 305 280 минут
ИЮЛЬ 349 920 минут
АВГУСТ 394 560 минут
СЕНТЯБРЬ 437 760 минут
ОКТЯБРЬ 482 400 минут без тебя
НОЯБРЬ

Эпилог

Данталиан
518 400 — столько минут прошло без неё.
Я считал их лично. Месяцы перестали иметь названия и превратились в груду чисел, которые теперь, на исходе еще одного года, приводили меня в ужас.
Неужели без неё действительно пролетело столько времени?
Мне казалось, это было вчера; казалось, время просто застыло.
Идя вперед, я не смотрел в будущее, на то, что меня ждало — я оглядывался назад, на то, что оставил.
Я почти привык к душевной боли: утром я вставал с кровати, чувствуя тяжесть в груди, и вечером возвращался в неё с тем же чувством. Боль не покидала меня ни на миг, не давала вздохнуть полной грудью и не позволяла улыбнуться искренне, так, чтобы горечь или гнев не исказили моё лицо.
Звук дверного звонка заставил меня вздрогнуть — настолько я погрузился в свои мысли. Почему-то я принялся нервно разглаживать белую рубашку и поправлять волосы, чтобы выглядеть более презентабельно. Я делал так каждый раз, когда они приходили ко мне, а заходили они, к счастью, часто. Они не оставили меня в одиночестве, как я того ожидал — будто считали, что я не заслуживаю права страдать так же, как они, и всегда должен казаться сильным.
Я быстро направился к входной двери и резко распахнул её. Светло-голубые глаза Эразма — потухшие и безжизненные — заставили моё сердце сжаться, как и всегда. К этому невозможно было привыкнуть.
Он поднял руку и показал мне три бутылки дорогого вина. — Хочу набраться так, чтобы забыть собственное имя, — прокомментировал он, протягивая их мне.
— Как будто ты обычно занимаешься чем-то другим, м-м? — Я пропустил его внутрь, укоризненно на него посмотрев.
Я стал для него кем-то вроде приемного отца: заботился о нем, как мог, и старался уберечь от тех ошибок, что сам совершал долгое время. От убеждения, что чужая боль может заглушить твою собственную.
Следом зашла Химена и слабо мне улыбнулась. За эти месяцы она сильно изменилась: больше не была той хрупкой девчонкой, которую мы защищали. Я был уверен — Арья была бы этим довольна.
Эта мысль отозвалась резким надломом где-то в груди.
— Как будто он уже не осушил целую бутылку, пока мы ехали сюда, — она кивнула в сторону Эразма; в её взгляде читалась та же тревога, что и в моем.
— Но разве он не единственный из вас двоих, кто умеет водить?
— Вот именно. — Она сморщила нос и прошла мимо меня в дом.
Мой взгляд переместился на черно-фиолетовый мотоцикл, припаркованный у меня во дворе. Я завел привычку проверять его очень часто, хотя и знал, что в Сан-Диего любой в курсе: со мной лучше не связываться. Все меня уважали, и никому бы в голову не пришло что-то у меня украсть.
Этот мотоцикл не должен был принадлежать мне, но человек, которому Арья его оставила, не мог им пользоваться и заботиться о нем. Поэтому мы решили, что это буду делать я.
Это было единственное, что у меня от неё осталось.
Я старался не терять контроль — её силы были действительно необузданными, как она и говорила, и когда мне не удавалось с ними совладать, погода тут же на это откликалась. Я должен был вести себя смирно, должен был усмирять страдания и гнев, которые во мне кипели.
Я закрыл за собой дверь и прошел на кухню. Химена с одобрением рассматривала стол, который я накрыл сам, и расставляла бутылки вина.
Я подошел к Эразму и встал рядом, скрестив руки на груди и не зная, что сказать.
Химена приблизилась к нам, встав по другую сторону от Эразма, и приложила дрожащие пальцы к розовым губам. — Кажется, будто это было вчера, правда? — прошептала она.
— А разве… разве не прошло всего мгновение? — Он нервно закусил губу. — Я так скучаю по тому, как всё начиналось. Хотел бы я вернуться в то время, когда я мечтал, чтобы всё поскорее закончилось и я вернулся в университет, к своей скучной и одинокой жизни… Хотел бы вернуться, чтобы сказать самому себе, какой же я был дурак.
— Мы все были дураками, Хим. Все без исключения. — Чувство вины, которое я ощутил, было хуже ежедневной острой боли: осознание того, что ты — одна из причин краха их жизней, было разрушительным.
Эразм недобро на меня посмотрел. Я надеялся, что однажды он сможет меня простить, но этот день еще не наступил. — Некоторые больше других, — а затем он сменил тон. — Но это неважно. Сейчас мы здесь, и мы есть друг у друга. Мы должны идти вперед ради них. Делать то, что они больше не могут.
Я увидел, как плечи Химены задрожали, прежде чем она прошептала так тихо, что звук едва коснулся слуха: — Я видела Рута.
— Что?! — Эразм резко обернулся к ней.
— Когда? — спросил я в изумлении.
— Несколько недель назад, когда отец захотел показать мне, как устроен Ад, и взял меня с собой. Он был таким другим… его красные глаза больше не пылали яростью, в них была только печаль. Его лоб был покрыт каплями пота, там внизу было слишком жарко. Он стоял на коленях, как в тот раз… видеть его снова в таком состоянии было так больно. Я не смогла ничего ему сказать, даже не смогла показаться. Отец увел меня прочь: сказал, что Никетасу не нравится, когда кто-то прерывает адские циклы душ, которые он купил. — Её тело сотрясала крупная дрожь, хотя она и не могла выразить боль слезами. — Видеть его в таком состоянии было гораздо хуже, чем просто по нему скучать, — прошептала она.
Эразм нахмурился. — Почему ты не сказала нам раньше? Мы бы помогли тебе — это ведь то, что мы делаем друг для друга весь этот год.
— Потому что я не хотела вас ранить.
Я растерялся. — Ранить нас?
— Я единственная из нас троих, кто смог снова увидеть того, кого потерял, — прошептала она, и в этот краткий миг моё сердце показалось мне… чуть менее моим.
— И, судя по всему, тебе это ни капли не помогло, а наоборот — только умножило страдания. Поэтому я скажу — спустя год у меня больше нет сомнений, Данталиан. — Эразм говорил с яростью, в его голосе прорезалась та острая ирония, которая никогда прежде не была ему свойственна.
Боль способна менять людей так, как мы и представить не могли.
— О чем он говорит? — Химена повернулась ко мне, шмыгнув носом.
Я решил не вдаваться в подробности. — Это наше личное дело.
— Я хочу знать.
Эта девчонка всё еще умела быть невыносимо настойчивой, как и в первые дни нашего знакомства. Хоть что-то в её характере осталось прежним.
Многое перевернулось, изменилось с ног на голову, но единственная вещь, которую я бы хотел увидеть изменившейся, осталась неизменной. Ирония судьбы.
— В ночь после битвы мы спросили друг друга, поможет ли время. Притупит ли оно боль или только усилит её. Мы пообещали встретиться через год, чтобы дать ответ.
Химена перевела взгляд на Эразма. — И каков твой ответ?
— От этой боли нет лекарства, — пробормотал он, отходя к столу, чтобы откупорить одну из принесенных бутылок красного вина. Он наполнил бокал и начал пить.
Затем она посмотрела на меня. — А твой, Данталиан?
— Что от боли существует лишь одно лекарство. — Я смотрел на друга, осушающего второй бокал залпом, и чувствовал болезненный укол в груди. — И это возвращение тех вещей, что её причинили. Вот почему некоторые раны неизлечимы: потому что некоторые вещи не могут вернуться.
Химена смотрела на меня своими большими карими глазами; влажный блеск в них не сулил ничего хорошего, и всё же она мне улыбнулась. Она положила руку мне на плечо и сделала нечто неожиданное — то, чего никто никогда не делал. Кроме неё.
Она меня обняла.
Она обхватила меня руками и сжала — сжала так сильно, что я не знал, делает ли она это, чтобы не дать рассыпаться моим осколкам или своим собственным. Она прижалась щекой к моей груди, и я чувствовал, как она дрожит; чувствовал, как она ломается, разделяя свою муку со мной, зная, что она у нас — одна на двоих.
С замиранием сердца я обнял её в ответ, положив подбородок ей на макушку, а ладонь — на волосы, пытаясь утешить её простыми поглаживаниями.
Это был предел того, что я умел; к сожалению, я никогда не был мастером утешения. Я умел писать, это да — мне было легко переносить чувства на бумагу. Иногда я мог даже произнести их вслух, если никто не смотрел.
— Может, однажды станет легче, Дэн. Может, однажды нам станет легче, — прошептала она, прежде чем отстраниться и подойти к Эразму, чтобы заставить его перестать пить. Она осторожно забрала у него бокал и придержала самого Эразма: казалось, он едва держится на ногах.
— Эразм, пока ты окончательно не отключился, может, отдашь Дэну… ну, ты сам знаешь.
Он порылся в сумке и вытащил сверток не больше книги, обернутый в простую коричневую бумагу и перевязанный грубой бечевкой. Эразм посмотрел на неё с благодарностью, а затем пояснил:
— Пару недель назад нас попросили освободить виллу. Комната Арьи оставалась такой же, какой она её оставила перед отъездом в Мегиддо… — Я хотел что-то сказать, но он, кажется, прочитал мои мысли: — Я бы никогда не попросил тебя об этом, да и Химена, считай, всё сделала сама. В общем, мы принесли тебе кое-какие вещи, которые тебе, возможно, захочется оставить у себя.
Я не знал, что в этом свертке, но взял его с комом в горле. Мне до боли хотелось открыть его, но не при них. И снова мои друзья сумели понять то, что я не мог произнести.
— Провожу этого пьяницу в ту комнату, ему лучше прилечь. А потом подумаем об ужине, — мягко сказала Химена, бросив на меня короткую улыбку.
Когда они ушли, я издал сдавленный вздох. Я был благодарен Химене и Эразму; я был уверен, что только они способны понять мои чувства. Вот уже год мой разум был в другом месте — вероятно, он навсегда застрял в том самом мгновении.
Я застрял в памяти о её последней речи и дрожащем голосе. О её словах и болезненной красоте того, что она говорила. О её влажных зеленых глазах и слезах, бегущих по бледному лицу. О её руке, заносящей кинжал, и о лезвии, вонзающемся в плоть.
Я помнил хлынувшую кровь и её майку, пропитавшуюся ярко-алым вокруг сердца. Её подкосившиеся колени. Моё остановившееся сердце. Мои бегущие ноги. Мощь её чувств ко мне, столь созвучных моим собственным.
Я помнил горькое осознание, что это последние секунды вместе. Последний слабый шепот. То, как она в последний раз открыла и закрыла глаза. Последний удар сердца, который, казалось, разорвался у меня в ушах.
Я прижался лбом к руке и зажмурился; плечи дрожали, как листья на ветру, руки тряслись, губы не слушались. Этот сверток, в котором была частичка Арьи, давил на моё сердце тяжелым камнем. Что бы там ни было, мне это было необходимо.
Я начал разворачивать его с той же нежностью, с какой когда-то касался её кожи — будто в этой бумаге была заключена её душа. Я достал пачку фотографий и листки, исписанные почерком Арьи.
Дрожащими пальцами я перебрал несколько снимков, пока не дошел до одного, на котором были мы вдвоем. Данталиан и Арья.
Мы стояли друг напротив друга, и я видел сияющие улыбки на наших лицах, хоть фото и было чуть смазанным. Оно было сделано той ночью, когда гроза застала нас на крыше виллы после одного из наших привычных ночных разговоров. Я тогда остановил её, чтобы сделать снимок, который напомнил бы нам об этом моменте.
Потому что фотографии — они хотя бы вечны. Это было всё равно что запечатлеть искру счастья в наших глазах, делая её бессмертной. Я подумал, что, возможно, одну правильную вещь — всего одну, помимо любви к ней — я всё-таки сделал.
Я сжал губы в жесткую линию, и рука моя дрогнула, когда я прикрепил фото магнитом к холодильнику. Я хотел, чтобы оно было на виду. Хотел видеть её каждый раз, когда прохожу мимо. Хотел видеть её и её улыбку.
Внезапно почувствовав дикую усталость, я рухнул на диван, откинув голову на спинку, но не сводя глаз с фотографии. С той ночи, когда мы все вернулись к своим жизням, я ни разу не говорил о ней и о том, что копилось у меня внутри.
Я закрылся, как еж, и порой мои колючки ранили, помимо моей воли, даже близких людей, но я всегда молчал. Конечно, я извинялся за свои срывы, конечно, я старался избегать их как чумы, но я ни разу не присел на ступеньку с кем-то из них, чтобы вывалить всё, что у меня в голове.
Я не знал почему. Просто не мог. Мне всегда казалось, что мои страдания значат меньше, чем боль остальных. И всё же в этот миг я впервые ощутил потребность заговорить и выплеснуть то, что меня терзало. Облечь свою муку в слова и получить уверенность, что их никто не услышит.
Я заговорил с этой фотографией так, будто говорил с ней самой.
— Не знаю, слышишь ли ты меня. Не знаю даже, существует ли что-то после смерти демона или же загробный мир — это иллюзия, а наша смерть — конец долгого забега. Знаешь, тьма, тишина и больше ничего… что-то в этом роде.
— В любом случае, я буду говорить так, будто ты меня слышишь. В глубине души я надеюсь на это, но с другой стороны — я бы предпочел, чтобы ты не знала, как сильно меня разбил твой поступок. Я хотел бы знать, что ты в покое. Хотя бы ты, — пробормотал я вполголоса.
Я остановился, чтобы сделать глубокий вдох и сглотнуть пустоту. Наконец, я отпустил поводья той боли, что колола меня под ребрами при каждом вздохе.
— Слово «любовь» происходит от латинского «a mors», что означает «без смерти». Знаешь, а ведь латиняне соображали: истинная любовь не знает смерти. Думаю, в мире много вещей, которые нельзя объяснить. Например — что я почувствовал в миг, когда потерял свой фатум.
— Есть и другие вещи, которых я не понимаю и вряд ли пойму когда-либо. Как можно не знать, когда случится твоя последняя ласка, последняя прогулка, последний поцелуй, последний смех или последнее «я тебя люблю». Как можно жить с осознанием того, что то, что есть сегодня, завтра может исчезнуть.
— Год назад боги помиловали меня, уничтожив проклятие. Много позже я узнал, что они вдобавок подарили мне бессмертие. Они не понимают. Зачем мне возможность целовать, если я не могу целовать тебя? Зачем мне вечность, если я не могу провести её рядом с тобой?
— Наверное, поэтому говорят, что жизнь сложна и непредсказуема. Потому что, вероятно, если ты знаешь, что это последнее объятие — ты прижимаешь крепче. Последний поцелуй ты растягиваешь как можно дольше. Последнее «я тебя люблю» ты почти кричишь, чтобы впечатать его в воздух и дышать им в надежде никогда не потерять.
— Я знаю, бывают случаи, когда знание облегчает боль, а бывает — когда чем больше знаешь, тем больнее. Поэтому я не могу сказать, смягчило бы знание о будущем удар от твоей смерти или же, как это случилось с течением времени, только усилило бы его.
— Но одно я могу сказать точно. Если бы я только мог представить нечто подобное, я бы раньше рассказал тебе правду о своей жизни. Я бы стер те гнусные слухи, что ходят обо мне и которым ты, судя по всему, поверила, даже ничего не спросив. Но я не успел, флечасо. Время поимело меня еще раз, тем же способом, что и всегда…
Я оборвал фразу и замолчал, чтобы просто подышать. Просто дышать, хотя это казалось таким сложным действием. Мне нужен был воздух. Затем я поднялся и подошел к снимку, чтобы еще раз рассмотреть его вблизи. Я склонил голову и большим пальцем коснулся той части фото, где была она.
Краем глаза я заметил через стеклянную дверь террасы, что на улице уже спустилась ночь. Вглядываясь в черноту мглы, я до боли закусил губу. Мой голос опустился до едва различимого шепота, обращенного скорее к самому себе, чем к ней.
— Я люблю тебя, флечасо, где бы ты ни была.
В ту ночь небо было полно звезд. И я улыбнулся.