Хулия Де Ла Фуэнте Мигаллон - Эй, Дьяволица

Переведено специально для группы
˜”*°•†Мир фэнтези†•°*”˜ http://Wfbooks.ru
Оригинальное название: Oye, diabla
Автор: Хулия Де Ла Фуэнте Мигаллон / Julia De la Fuente Migallón
Перевод: nasya29
Редактор: nasya29

Аннотация

Меня зовут Хадсон, и моя жизнь — это:
•	Охота на ночных тварей вместе с моей семьёй.
•	Новые тату каждый раз, когда я убиваю очередного монстра.
•	Секс и еда — священны. Как и моя собака Постре. Она моя единственная девочка, потому что влюбляться — это точно не про меня.
И вот теперь у меня появилась…
Дьяволица.

Она горит от серебра, скрывает слишком много тайн и делает нашу задачу по её уничтожению слегка… сложной. А ещё она наверняка добьётся того, что моя мать оторвёт мне яйца, как только узнает, что в последнее время я хочу находиться только рядом с ней.

Это дерзкий и ироничный роман, наполненный черным юмором и откровенными сценами 18+, который однозначно заставит вас хохотать.

Для всех тех, кто когда-либо чувствовал себя
туфелькой без каблука или пиццей без картошки.
Клянусь, это приобретает смысл, когда вы читаете книгу.
И для Сильвии — за все наши веселые вечера.
За то, что она озаряет мои дни
и поддерживает мои безумства.
Ты лучший подарок в моей жизни.

Оглавление
Глава 1. Знакомство с ней не входило в мои планы
Глава 2. Дикая порода
Глава 3. Татуировка на коже
Глава 4. Крылья архангела
Глава 5. Пыль на простынях
Глава 6. Семейные традиции
Глава 7. Крылатые души
Глава 8. Перепрыгну через могилы ради тебя
Глава 9. Сон теней и луны
Глава 10. Если это был сон
Глава 11. Обжигающий контакт
Глава 12. Бытие и время
Глава 13. Одна извилина
Глава 14. Кошмар, который забываешь
Глава 15. Беспокойство
Глава 16. Я видел, как ты умирала
Глава 17. Поцелуй воскресения
Глава 18. Убей или умри
Глава 19. Единственный вопрос
Глава 20. Пойдём?
Глава 21. Без клыков
Глава 22. Словесный понос
Глава 23. Танцуй со мной
Глава 24. Маффины для щекотки
Глава 25. Гангрена на причинном месте
Глава 26. Мир с тобой
Глава 27. Одиночество во взгляде
Глава 28. Наши судьбы в звездах
Глава 29. Твой подопечный
Глава 30. Призраки прошлого
Глава 31. Новый шип
Глава 32. Хочу тебя увидеть
Глава 33. Очевидные причины
Глава 34. Черта, которую нельзя пересекать
Глава 35. Последствия
Глава 36. Братья и колья
Глава 37. Ураган
Глава 38. Ритуал
Глава 39. Добро и зло танцуют вместе
Глава 40. Разбитые сердца
Глава 41. На десерт… ты
Глава 42. Это было «да»
Глава 43. Не мертвые - мертвые
Глава 44. Наследие, которое тебе принадлежит
Глава 45. Проблемы с запахом смерти
Глава 46. Выбор
Глава 47. Ого, вампир с домом
Глава 48. И кто, чёрт возьми, этот тип?
Глава 49. Третий лишний
Глава 50. Вот теперь мы точно убили мистера Игнасио. Снова. И без цветов
Глава 51. И вот, вдруг… нас стало много
Глава 52. Никогда не смогу тебя полюбить
Глава 53. Нет выхода
Глава 54. Ну вот мы все и собрались
Глава 55. Умереть
Эпилог. Необычная семья
Благодарности

Глава 1. Знакомство с ней не входило в мои планы

Она чертовски горячая. Та самая красотка, из-за которой я резко вжал тормоз моего джипа, чтобы дать ей перейти дорогу.
Семь утра. На пассажирском сиденье мой брат, ещё полусонный, резко приходит в себя от внезапной остановки. Что-то невнятно бормочет и тут же тянется к своему оружию, готовый к любой угрозе.
Я не обращаю на него внимания — всё моё внимание сосредоточено на этой женщине. И, если быть честным, я готов подарить ей лучший секс в её жизни.
Медленно оглядываю её с головы до пят, облизнув губы. Туфли на шпильках, юбка-карандаш, приталенный пиджак поверх светлой рубашки, строгий пучок чёрных волос, которые наверняка мягкие и пахнут чертовски вкусно. Дорогая сумка в деловом стиле и серьги-пусеты с жемчугом — конечно, без них не обойтись. Полуулыбка появляется на моём лице, бровь чуть поднимается. Да уж, такие леди — моё слабое место. Может, дело в том, что противоположности притягиваются. А может, в том, что они играют роль холодных и неприступных, но всё, что им нужно, — подходящая искра, чтобы вспыхнуть. А я обожаю быть этой искрой.
Моя машина, как и все американские, с автоматической коробкой передач, готова сорваться с места, как только я отпущу педаль тормоза. Когда она проходит передо мной, я чуть приподнимаю ногу, давая джипу слегка продвинуться вперёд, а затем снова резко торможу. Только чтобы немного напугать её.
Она отшатывается в сторону, а затем оборачивается ко мне с сердитым выражением лица. О да, она великолепна. С нежно-розовыми щеками прилежной девочки и сжатыми в гневной гримасе губами.
Я извиняюсь перед ней жестом руки, но, возможно, моя наглая улыбка делает это извинение не слишком убедительным.
Она снова идёт, достигая тротуара.
— Дай угадаю: ты жмёшь на тормоз своим членом, и именно поэтому мы всё ещё стоим на месте, — бурчит мой брат, раздражённо наблюдая, как я провожаю взглядом её идеальные округлости, подчёркнутые юбкой, раскачивающиеся при каждом шаге.
Я поворачиваюсь к нему с улыбкой.
— Меня радует, что ты так высоко ценишь его размер. Прямо в точку попал. Видно, ты часто о нём думаешь.
— Этим ты занимаешься за нас обоих. — Он переводит взгляд на дорогу с выражением скуки. — Может, уже поедем домой?
Позвольте представить вам Доме.
Если вы моя мама, то наверняка сейчас ругаете меня на испанском таким тоном, который обещает долгую и мучительную смерть. Доменико Луис – мой старший брат, он старше на четыре года, но я выше. И, надо сказать, гораздо симпатичнее. Ему я оставляю роль рассудительного и того, кто разгребает все мои косяки. Не хочу уж слишком злоупотреблять своей идеальностью.
От мамы ему достались тёмная кожа и внешность мулата. Спина у него шире шкафа, а сам он чертовски силён, как бык.
А я – Хадсон. Мое второе имя я унесу с собой в могилу. От папы мне досталась светлая кожа, на которой мои татуировки смотрятся потрясающе. Они покрывают всё тело, тёмные, как мои волосы. Это контрастирует с моими голубыми глазами, которыми я пользуюсь чертовски совершенно – умею заставить человека почувствовать, что я его раздеваю. Без рук.
Тем не менее, мама и я всегда подшучиваем, что вся латиноамериканская кровь осталась у меня. Потому что, как видите, мой брат – душа компании.
В его защиту скажу: мы не спали всю ночь и проехали много миль за последние дни.
«Гёрла» продолжает шагать вверх по улице. Я подгоняю машину, чтобы двигаться с ней вровень. Надеваю солнцезащитные очки, прибавляю музыку до того уровня, который Доме однажды назвал «непристойно неуместным», и опускаю окно, чтобы она могла насладиться видом на этот монумент совершенства – меня. Правой рукой управляю рулём, а левой отбиваю ритм, подыгрывая плечами тексту песни.
Давай, пококетничай немного.
Она смотрит на меня с недоверием.
Я опускаю очки ровно настолько, чтобы подмигнуть ей.
Хотя я и прикидываюсь дураком,
мне это нравится, и ты это знаешь.
Мои любимые басы вибрируют в машине. Я двигаюсь в такт.
И если ты немножечко сумасшедшая, моя сумасшедшая…
Она не перестаёт идти, но всё же бросает на меня взгляд из-под поднятых бровей, ясно давая понять, какой я идиот. 
Я знаю, кто ты на самом деле.
И не то, что знают они.
Я опускаю заднее окно, чтобы моя бельгийская овчарка, самая красивая собака в мире, могла тоже взглянуть на неё. Это моя малышка, а её вкус безупречен.
Эта малышка сводит меня с ума;
я почти перестал краснеть, считая её родинки.
Я научил её качать головой в такт музыке, так что она делает это со своей серьёзной мордой охотника, ушами торчком и тёмным носом. Мы оба смотрим на девушку, синхронно двигая шеями, и она не выдерживает – у неё вырывается лёгкий смех.
Миссия выполнена. Она точно не забудет этого симпатягу с татуировками и его танцующую собаку.
Пора оставить её с лёгким чувством голода по мне.
Я провожаю её военным салютом – два пальца к виску – и ускоряюсь, уезжая дальше.
– Ты кретин. Ты же понимаешь это, да? – замечает мой брат.
Ответ: да. Это часть моего обаяния.
Но я слишком занят, наблюдая в зеркало за тем, как её попка качается на шпильках, чтобы ответить.
Наше прибытие в Мэйтаун, на юге Пенсильвании, начинается хорошо.
Если честно, знакомство с тобой не входило в мои планы.

Глава 2. Дикая порода

Если бы это было кино, камера после моего триумфального появления отдалилась бы, чтобы показать, как моя машина покидает город и углубляется в лес, который его окружает.
И при переходе к аэроракурсу…
На крыше моего Jeep Renegade, привязанное серебряными цепями, лежит гниющее тело. Как огромный птичий помет с серьёзными проблемами пищеварения.
Оно слабо рычит, пока мы с Домом снимаем его, чтобы отнести папе в сарай на заднем дворе нашего нового дома, спрятанного среди деревьев. Хотя особо не сопротивляется — вероятно, из-за того, что его шею пронзает серебряный крюк.
Постре, моя бельгийская овчарка, идёт за нами, не отрывая от существа глаз, её уши насторожены, а лай ясно намекает, что шалить лучше не стоит. Как только мы бросаем тело на землю, она начинает рычать, и, когда мертвяк пытается огрызнуться, я от души пинаю его, отделяя голову от туловища. Упс.
Дом смотрит на меня с раздражением.
— Ты серьёзно? Мы тащили его сюда живым не просто так. Если бы собирались его убить, то могли сразу пустить пулю в лоб. Быстрее было бы.
Я пожимаю плечами.
— Никто не рычит на мою девочку.
Она, кстати, умеет танцевать. И приносить пиво из холодильника.
Почему у меня на крыше валялось полуразложившееся тело? Если коротко — я не собирался засовывать его в багажник. Jeepito нужно уважать. Пусть он не умеет танцевать, но вывозит нас, куда угодно, а это достойно восхищения.
Если вдаваться в подробности, то вся семья Мюррей-Веласкес испокон веков гордится своей работой. Мы — искатели, воины Альянса, охотники за существами, принадлежащими тьме. В основном за нежитью. Для своих мы называем их просто «не-му».
Меня нисколько не заботило, что все видели это гниющее тело, когда я разъезжал по городу, куда мы только что переехали. Дом предпочёл бы быть менее заметным, но он не водит, а значит, в Jeepito — мои правила. Да, он называется «Jeepito», потому что это маленькая модель. Не такая внушительная, как большие внедорожники, но идеальная для любой миссии.
Папу ничуть не смущает, что существо вдруг потеряло голову, хотя он с интересом садится рядом с телом, подтягивая очки. Ему будто всё равно, как ужасно это воняет.
Он — хранитель, что звучит гораздо благороднее, чем «книжный червь». Он читает толстенные энциклопедии и знает латыни больше, чем кто-либо из нас. Но его заклинания добрые, унаследованные от ангельских существ, а не те мерзкие, которыми пользуются колдуны, за которыми мы охотимся.
— Латмур, — бормочет он себе под нос.
Переведу: отвратительная, покрытая шерстью тварь, размером с человека, не особо быстрая и ещё менее умная. Она терроризировала местный скот, и мы услышали о ней от пьяного местного, когда заправлялись по пути. Решили заглянуть. Если честно, эта тварь напоминает ягненка, переспавшего с некрозом. Ну, каждый сходит с ума по-своему.
Мама строго запретила тащить мертвяков в дом, поэтому мы выделили часть участка за пределами защитных линий, которыми укрепляем жильё, чтобы папа мог проводить свои эксперименты.
Папа берёт острую лопатку, отрезает кусок чёрной плоти и внимательно рассматривает его у самого лица. Я с трудом сдерживаю гримасу отвращения.
Светлокожий, с веснушками цвета ржавчины, рыжими волосами и длинным носом, который он постоянно суёт в подобное. Я его люблю, но честно — понятия не имею, как ему удалось завоевать маму. Она — роскошная брюнетка с латиноамериканскими корнями, лучшая охотница своего поколения, с острым языком и характером. Она могла бы покорить мир.
Дом присаживается рядом с папой, чтобы изобразить интерес к очередному уроку анатомии. Настоящий примерный сын.
А я? Я не спрашиваю, кого убивать. Просто делаю это.
Пока они обсуждают очередную мерзость, я мою Постре из шланга, наблюдая, как она ловит струю воды зубами. Затем мы отправляемся исследовать наш новый дом.
И он шикарен. Современный стиль, просторные помещения, много света, тёмный деревянный пол, стеклянные стены и парящие лестницы. Альянс не мелочится.
Но сам город… Майтаун — одно из тех мест, где можно почувствовать дыхание тьмы. Оно пронизывает тебя до костей, цепляется к душе и больше не отпускает. Наша работа только начинается.

Глава 3. Татуировка на коже

Мама наслаждается моментом, как даёт хорошую трёпку мешку в нашей новой тренировочной комнате.
— Вот и мои дети! — она улыбается, увидев меня.
Она вытирает пот и обнимает. Я почти такой же высокий, как папа, и мне она достаёт до плеча.
Она смуглая, с кожей светлее, чем у Доми, и её внешноть более латинская чем мулатки. Хотя волосами она явно пошла в папу — её так называемая «чернокожая прическа», заплетённая в косички до самых бёдер.
Мне двадцать восемь, а Доме тридцать два, но она продолжает называть нас своими детьми «пока какое-то чудище ада не вырвет мне кишки», буквально так; порой она бывает немного мелодраматичной.
Или пока мы не подарим ей внуков.
Что касается меня, я бы предпочёл, чтобы чудовище ада забрало мои кишки. И так как семья всегда рядом, когда она тебе нужна, Дом пытается меня успокоить по поводу потомства, говоря, что если мои сперматозоиды такие же умные, как я, то, скорее всего, я бесплоден. Что-то в этом роде, что я буду ударяться о стенки вальгинального прохода, вместо того чтобы двигаться прямо.
Я протягиваю маме чемодан с машинкой для тату, и она снимает боксерские перчатки, прежде чем взять его. Мы подходим к кухонному острову, я вытягиваю левую руку. На плече, хорошо видна татуировка — роза. Как и все мои татуировки, только чёрная тушь. Стебель вьётся вниз и оплетается вокруг запястья, и с профессиональной точностью мама запускает иглу, добавляя шип. Ещё одна смерть. Ещё один триумф.
Ожерелье или браслет с бусинами, украшения в косичке, зарубки на деревянном амулете… все охотники так или иначе показывают свои трофеи. Я ношу их на коже.
Идею я подглядел у неё. Маме очень нравятся татуировки. Пока я никогда не решался сделать что-то на лице, мама носит на левой виске букву Д, переплетённую с Л, а на правом — Х с Э. Это инициалы наших первых и вторых имен. На кулаках её правой руки, той, что она использует, чтобы отправить тебя спать одним ударом, выведены буквы Френк — по одной на каждом. Имя моего отца. А вдоль позвоночника она носит изображение чешуи морской змеи, на которую добавляет новый шип за каждую смерть.
Да, я знаю: моя мама выглядит как бывшая заключённая. К тому же ей нравится носить широкие спортивные костюмы и берцы.
Мой брат тоже носит такую чешую, только намного меньше, на левом предплечье. Это его единственная татуировка. Для учёта смертей, тоже. Пока что он меня обгоняет. Я обычно ввязываюсь в драку, а он — заканчивает её выстрелом. В общем, я устраиваю бой, а он забирает победу. Такие вот братские отношениия.
Но, ладно, сатанинская овца без головы только что принесла мне балл.
Я обвиваю только что сделанное тату плёнкой и иду в душ, который как раз не помешает. После душа, любуясь своим отражением в зеркале, я вижу своё тело с рельефными мышцами, хотя и без объёмов, как у Доми, и растрёпываю тёмные каштановые волосы, короткие по бокам и достаточно длинные в центре, чтобы они выглядели небрежно.
Я захожу в комнату наверху, просторную с огромными окнами, рядом с которой комнату заняли родители. Дом сидит на кровати с ноутбуком на коленях. Он — гений в области информатики и работает фрилансером-программистом. Я бы даже сказал, что это почти оскорбление, что поисковик занимается чем-то ещё, если бы я не знал, как ему это нравится. Иногда я боюсь спросить его, не хотел бы он заниматься чем-то другим, если бы у него была возможность выбрать, а не родиться с этим семейным проклятием... Это один из тех вопросов, которые лучше не озвучивать вслух.
— Это моя комната, — говорит он, когда я растягиваюсь на кровати, игнорируя его присутствие.
— Это было бы так, если бы ты был мной. И прости, что нарушаю твои грёзы, но нет.
— Я её себе забрал.
— А я — себе.
— Когда?
— Прямо сейчас.
Пользуюсь моментом, когда он отворачивается, чтобы глянуть на меня, и сбрасываю полотенце с бедра, показывая себя таким, каким меня создал Бог, но с большим количеством татуировок.
— Да ну нахрен, Хад, прикройся.
Я покачиваю задом.
— Это нормально, что твой комплекс на фоне моего гигантского размера, но ты не должен его видеть, если выйдешь из моей комнаты.
— Это моя, блин, комната!
— Слушай, Доминико Луис, — говорю я медленно, продолжая крутить этот вопрос, как пропеллер вертолёта, чтобы его развести, — вот что произойдёт: я расслаблюсь, в своей кровати, в своей комнате, прежде чем поспать. Ты можешь быть свидетелем этого или нет. Тебе выбирать.
— Не пытайся...
Я перебиваю его, прикасаясь к тому, что можно назвать главным мои достоинством.
— Три... — считаю я медленно.
— Ты не собираешься... — Но он встаёт с кровати.
— Два...
— Хадсон!
Моя рука опускается на член.
— Нет, чёрт возьми! — говорит он раздражённо. Закрывает ноутбук с гневом и хватает свою сумку, стоящую у изножья кровати. — Ты —тупой придурок!
Он выходит злой, но потом снова возвращается и швыряет в меня тапок.
— Дурак, — плюёт он, не оглянувшись, и уходит.
— Не забудь закрыть дверь, — прошу я его с лучшей улыбкой.
На самом деле мне немного его жалко. Мы оба знаем, что если всё дойдёт до мамы, она не встанет на его сторону, потому что я — её любимчик, а папа не вмешивается в наши дела. Но я забываю об этом, как только думаю о том, что могу сделать с той девчонкой, что шла по пешеходному переходу.
Когда я просыпаюсь, на моём боку лежит Постре, прижавшая голову к моей груди, и я проспал столько времени, что не могу понять, в каком году мы.

Глава 4. Крылья архангела

— Пойду с тобой! — Оставив чашку с завтраком в раковине, хватаю футболку на ходу и бегу за папой.
Маме не дается дипломатия, тем более когда нужно говорить с людьми в костюмах в их элегантных кабинетах. Вот почему папа берет на себя все официальные встречи. Это, конечно, не то же самое, что охотиться на монстров, но мне не нравится сидеть дома, вот я и предложил ему составить компанию.
Он несет папку с этими серьезными документами для местных властей, убеждая их не обращать внимания на слухи, мол, нас видели с трупами и прочими странными вещами. В общем, «Не лезьте в наши дела», подписанное папой, государством.
Честно говоря, быть наемным убийцей с лицензией плюнуть на закон — это круто. Если, конечно, зомби не откусит тебе голову, как с дядей Джеком, или морская сирена не оторвет тебе ногу, как с дедушкой Хадсоном. И не забывайте про глаз тети Розиты, который она потеряла из-за когтей оборотня. Не обманывайтесь на счет её имени, эта женщина в два счета уложит вас. Будь то в конкурсе по выпивке или в схватке один на один.
Как видите, семьи моих предков с гордостью раскиданы по США и Центральной Америке. Но если сможешь остаться живым и не умереть, то, честно говоря, моя работа мне очень нравится.
Папа поворачивается у двери и бросает строгий взгляд на Постре, который уже бежит за мной. Потом он смотрит на меня.
— Цель этой встречи — наладить отношения с местными властями как можно более вежливо. Без зрелищ и шума.
— Этого не случится, — уверяю его.
Но он едва ли дает мне закончить:
— Что будет, так это то, что ты попытаешься пронести собаку на руках, потому что ей не разрешат войти.
Я фыркаю. Ладно, мне тоже не нравится, когда люди в костюмах запрещают заходить с собаками в свои элегантные офисы, но я кидаю взгляд на Постре, давая понять, что в этот раз он остается. Папа кивает.
— С тебя уже хватит, — ворчит он, поворачиваясь и шагая вперед, окидывая взглядом мой наряд — порванные джинсы и серую футболку с боковыми разрезами, через которые видны мои татуировки. Это не та, что была вчера; просто у меня все такие. — Ты мог бы купить себе одежду, которая не служила завтраком для вермиса.
•	Перевод: огромного, прожорливого червя, который питается падалью. На самом деле вермисы вполне милы, потому что умирают без особых усилий и часто указывают на присутствие нежити на кладбищах, где они появляются, поскольку личинки рождаются в их телах. Вот такие вот дела — гигиены для нежити не существует.

Офис прокурора находится в старинном здании с блестящими мраморными полами и стенами, а в удобном кожаном кресле нас встречает приветливая женщина лет пятидесяти с короткими светлыми волосами.
— Скоро вас примет.
Папа встает с прямой спиной. Я пытаюсь подражать ему. Правда, пытаюсь. Показываю ему, что могу быть серьезным.
Успеваю продержаться… ну, секунд десять. Потом мой корпус начинает проваливаться в кресло, превращаясь в свою естественную позу, которую папа называет «спина как задница».
Через полминуты он продолжает сидеть спокойно, а я болтаю ногами, свистя и разглядывая потолок, хрустя костяшками пальцев.
Пока мои уши не улавливают звук приближающихся каблуков с той уверенной, неторопливой походкой, которая говорит о том, что её хозяйка умеет покачивать бедрами. Я выпрямляюсь за долю секунды. Я охотник, хорошо тренированный. Мое оружие — лукавая улыбка и магический жест — волосы назад.
Женщина на каблуках появляется на фоне с твердым шагом, с причёской в виде пучка, из которого выбивается один кудрявый темный локон, который она откидывает с такой невинностью, а её губы красные, чуть приоткрытые, будто просят, чтобы их укусили.
О, черт. Я облизываю свою хищную улыбку. Это та самая секретарша из вчерашнего дня в своей сексуальной офисной одежде. Смотреть на неё — одно удовольствие.
Она останавливается, чтобы обменяться словами с мужчиной в костюме, который передает ей несколько документов. Затем она продолжает путь, листая бумаги.
Я наклоняюсь вперед, опираясь локтями на колени, чтобы привлечь её внимание, когда она проходит мимо меня.
— Зайчонок. — Приветствую её своей самой лукавой улыбкой, осматривая её с ног до головы.
Она не знает, но вчера мы делали всё, что могли в моей кровати, так что дружеские отношения вполне оправданы. К тому же, даже если папа одаривает меня сдержанным пинком, я сказал это по-испански. Она не может обидеться, если не понимает.
Она останавливается и теперь её взгляд изучает меня. Кожаные браслеты на запястьях, серебряные кольца на обеих руках, кольцо на левом ухе и татуировки, такие черные, что они словно сияют на моей светлой коже. Одно из моих любимых — это татуировка архангела Михаила, который, по словам мамы, ведет нас в борьбе с тварями тьмы. Она расположена между моими лопатками, а его крылья — которые больше похожи на демонические, если честно — обвивают боковые стороны шеи, а их концы едва ли не касаются моего оголенного кадыка. Подобно ожерелью, которое всегда привлекает внимание.
Она тоже не может не заметить это. Я улыбаюсь ей и окидываю взглядом папу, как люди смотрят на владельцев, которые не убирают за своими собаками.
— Встречи с преступниками завтра.
Она говорит это папе, но её выражение лица — «Твое существование меня уже раздражает, и я это не скрываю» — адресовано только мне.
Она у меня в руках.
— Мы пришли поговорить с твоим боссом, — вмешиваюсь я, подчеркивая слово «босс», чтобы немного сбить её высокомерие. — Но если принесешь нам кофе, это будет отличный жест, красавица.
Ммм, пахнет черешней… новый элемент для моей фантазии. Видите, я серьезно подхожу к созданию правдоподобных сцен. Я настоящий художник.
Она сжала губы в жесте «Буду делать вид, что мне понравилось, но сразу дам понять, что это не так», открывает дверь, ведущую в кабинет, и снова закрывает её за собой.
Как я и говорил: она у меня в руках.
Женщина с русыми волосами возвращается.
— Можете пройти.
Так мы вошли в кабинет прокурора. Просторный, с тусклым освещением и отделанный деревом. А за столом сидит… она.
Принимаю её победную улыбку, хотя знаю, что она заслужена — за своё типичное поведение.
Отец прочистил горло и сел, пытаясь сохранить спокойствие несмотря на то, что напряжение в воздухе такое плотное что можно воткнуть скрытый в кармане кол. Я похрустел пальцами и уселся на свободное место.
— Добрый день. Для нас большая честь, что вы уделили нам время.
Папа протягивает ей папку, и она изучает нас с недоверием, прежде чем взять её. Я не могу сдержать довольную усмешку — мне забавно это всё. И ещё потому, что она огненно привлекательна, и её высокомерие меня безумно заводит. Я бы с удовольствием развлекся с ней прямо на этом столе. Именно сейчас.
Её лёгкий взгляд с приподнятой бровью в ответ на моё пронзительное любопытство только подогревает мои желания.
Она пролистывает страницы быстро, даже не делая вид, что их читает.
Не могу не смотреть на неё, словно на самое сладкое лакомство, наклонившись вперёд с локтями на коленях.
Закрыв папку, она обращается ко мне:
— Ваши услуги здесь не требуются.
Насколько я знаю, в этом документе не упоминаются «наши услуги». Там всего лишь сказано, что мы — группа спецопераций с карт-бланшем на действия. Но это маленькое местечко, и она наверняка не считает нужным нанимать чужаков для охраны местных граждан. Если она видела разлагающуюся овцу на моём джипе, скорее всего, подумала, что это старое мясо для крематория…
— Мне кажется, это не в вашей компетенции. — Папа говорит уверенно, не теряя самообладания, и я вновь чувствую, в чём был его секрет: он умел убедить маму выбрать его. Она смотрит ему в глаза.
— Этот тихий город с тех пор, как я приехала. Проверьте записи. Здесь нет ничего, что могло бы вас заинтересовать. — Она отодвигает папку на столе в нашем направлении, как бы предлагая нам отправиться куда подальше.
Папа не соглашается на предложение. Вместо этого он расслабляет плечи, открывает руки и улыбается ей дружелюбно.
— Послушайте, мы не хотим создавать проблемы. — Он использует тот же тон, что и раньше, когда мы с Домом учились в школе, и он пытался разубедить нас, действуя гораздо более мягко, чем мама, когда раздавали нам «презенты» — тапочки на задницу. — Не сомневаюсь, что вы и местные стражи правопорядка справляетесь с работой на высшем уровне, но будет гораздо удобнее для всех, если…
Она прерывает его, очевидно, не желая заводить новых приятелей:
— Всё, что вы ищете, вы здесь не найдёте. — Она встаёт, расправляет юбку и жестом направляет нас к двери, мол, нам сюда не надо.
Папа встаёт и кивает, как джентльмен, который только что осознал, что это пустая трата времени.
— Конечно.
Её настроение немного меняется, и она становится менее жестокой, хотя сохраняет свою натянутую вежливость:
— Я советую вам попробовать поискать в другом месте, где ваши нужды будут более удовлетворены.
Папа снова кивает, но молчит, и в этот момент оба они смотрят на меня. Потому что я всё ещё сижу, упёршись в стул.
Я быстро встаю, ударяю коленями по столу — упомянул ли я, что мой рост — 1,92? — и контейнер для ручек рассыпает содержимое.
Я пытаюсь поймать убегающие ручки, но наши руки пересекаются. И хотя я не успеваю оценить её кожу на ощупь, знаю одно: жажда её прикосновений разливается по всему телу. Я чувствую, как мои инстинкты активируются, и низ живота пульсирует. 
Я замечаю, что её ногти покрашены в темно вишнёвый цвет, такой, как у спелых ягод. И хочу сказать вам как эксперт: женщина с красными ногтями — крайне опасный объект для воспламенения.
Когда я поднимаю глаза, её лицо оказывается слишком близко от моего, и я не пытаюсь скрыть, как наслаждаюсь ее внешностью. Она прекрасна. Не как милая девочка с бантом, а с выражением, выточенным из ненависти. У неё есть родинка под левым глазом, словно слеза, которую мой большой палец с удовольствием бы вытер. И ещё одна рядом с губами. Эти губы притягивают меня, и я почти не могу сдержаться.
Её взгляд встречает мой, когда она слегка щурит глаза, давая понять, как она наслаждалась бы тем, чтобы бросить меня в клетку с мантикорами. Я улыбаюсь ей, не отворачиваясь, и вместо того, чтобы убрать руку, осторожно провожу ею по её пальцам, словно не осознавая, что делаю.
Неужели сейчас не лучшее время, чтобы попросить её найти мне место в её загруженном расписании для одного небольшого удовольствия?
— Я сама справлюсь. — Холодно отвечает она, отодвигая мои пальцы, словно отпугивая муху. И потом она мне улыбается. С остриём в улыбке. — Но, если бы ты принёс мне кофе, это было бы мило, красавчик.

Глава 5. Пыль на простынях

— С меня все визиты к ней в кабинет! — заявляю, подняв руку вверх, едва перешагнув порог дома. Одним движением взлетаю на спинку дивана, чтобы перелететь через него и рухнуть на сиденье.
Доме отрывает нос от экрана ноутбука и смотрит на меня.
— У неё там что, порножурналы для детишек в зале ожидания?
Я ухмыляюсь.
— Она — просто огонь.
Его удивлённое лицо того стоит.
— Прокурор?
Моя ухмылка становится ещё шире.
— Прокурорша. — Я облизываю губы, вспоминая её. — Она у меня в кармане. Мам! — поднимаю голос, чтобы меня услышала мама, которая готовит кесадильи на кухне, соединённой с гостиной. — Тебе бы стоило на неё взглянуть.
Она никогда не говорит о других мужчинах, делая вид, что её интересует только муж, но в женщинах она не стесняется признать, что у неё такой же отменный вкус, как у меня.
Она чуть поворачивается ко мне, чтобы бросить взгляд.
— Так, значит, всё прошло хорошо?
— Ну… — Постре как раз запрыгивает ко мне на колени, и я начинаю чесать ему за ушами.
Скажем так: назвать встречу успешной — преувеличение, но моя ширинка и я единогласно отказываемся считать её провалом.
Прежде чем я успеваю ответить, папа уводит маму в сторону, чтобы что-то шепнуть. Постре тут же настораживает уши, а я вскакиваю, напряжённый. Секретики в нашей семье не в почёте.
Меня отвлекает звук, с которым Дом хрустит шеей. Он массирует затылок, не отрывая взгляда от ноутбука.
— Эй, Дом, — привлекаю его внимание. — Я тут подумал: тебе лучше остаться в большой комнате наверху.
Она светлая, с просторным столом, который мне точно не нужен. А утром я видел, как он сутулится с ноутбуком в узкой кровати в комнате на первом этаже — места для работы там почти нет. Всё, что нужно мне и Постре, — это поле для бега и земля для тренировок. Спать мы можем где угодно.
— Ты издеваешься? — раздражённо смотрит он.
Я пожимаю плечами.
— Нет.
Дом тяжело вздыхает.
— Теперь мне придётся менять простыни.
Вот поэтому я не люблю делать ему одолжения — он не умеет быть благодарным. В следующий раз, когда какая-нибудь тварь попытается его сожрать, держать её я не стану.

Глава 6. Семейные традиции

Есть семьи, которые играют в Монополию, другие хором ругают соперничающую команду перед телевизором, а кто-то собирается на барбекю по воскресеньям. А мы… ходим по кладбищам.
Знаю, звучит жутковато. Дружное семейство прогуливается по городскому погосту сразу после прибытия. И самое странное, что делаем это, будто у себя дома. Дом грызёт пачку Cheetos, потому что Бог явно не пожалел для него аппетита — его голод не уступает числу щупалец у Кракена. Я бросаю палку для Постре, которая, неутомимая, мчится туда-сюда, чтобы принести её обратно. Мама идёт, хмуро оглядываясь по сторонам, в красном спортивном костюме с носками, торчащими поверх её чёрных тяжёлых ботинок. А папа — двухметровый рыжий гигант — постоянно наклоняется, чтобы осмотреть землю или надгробия, поправляя очки и бормоча что-то себе под нос. Не знаю, кто из нас больше напоминает персонажа из какого-нибудь гротескного комикса.
И это ещё не всё. Мы выглядим как ходячая радуга: Дом — мулат, мама — смуглая, я — бледный, а папа —рыжий.
Если вам интересно, то Постре — блондинка. У неё чёрные кончики лап, изящная мордашка и острые ушки. Она самая красивая собака во всех Штатах, и я готов выстрелить серебряной пулей в любого, кто скажет иначе.
К счастью, кладбище, похоже, не пользуется популярностью у наших новых соседей, особенно на закате. Так что никто не обращает на нас внимания, пока мы осматриваем территорию и пытаемся выяснить, с чем можем столкнуться.
Но пока ничего интересного. Пусто, тихо, странно… мертво.
Никаких взломанных надгробий, царапин на камнях, тёмных пятен крови, следов на мху или выкопанных костей. Для такого старого кладбища оно выглядит подозрительно чистым. Я начинаю разочаровываться и скучать. Никаких признаков паранормальной активности. Хотя папа настаивает, что нашёл экскременты вермисов — тех самых червей, которые служат предупреждением о присутствии нежити.
Мы собираемся вокруг него, пока он копается в том, что, по его мнению, является экскрементами, хотя для меня это просто грязь. Папа явно заинтригован: их мало и они принадлежат разным временным промежуткам, что необычно для этих существ, которые обычно появляются как чума, стремительно размножаются и не уходят сами собой. Будто кто-то их вытравливает, а они возвращаются вновь и вновь.
Он уже достал свои инструменты и с увлечением возится с находками. Я тяжело вздыхаю: либо мы начинаем кого-то убивать, либо я ухожу.
Внезапный крик прерывает мои мысли. Мы поднимаем головы. На кипарисе сидит ворон, пристально глядящий на нас. К нему подлетает ещё один. У них белые грудки. Это не вороны.
— Аугуры, — тихо говорит мама.
Папа кивает, а я инстинктивно хватаюсь за кол, спрятанный под курткой. И улыбаюсь.
— Вампиры.
И наконец-то становится интересно.

Глава 7. Крылатые души

Вампиры — определённо наши самые интересные клиенты. Ты замираешь в ожидании, чувствуя, как затаённое дыхание превращается в громкие удары сердца, как лёгкое покалывание пробегает по пальцам. Ты знаешь, что они рядом, хотя ещё не видишь их. Но чувствуешь. Холод вдоль позвоночника, жар от кола, прижатого к телу, — всё это сигналы, что ты охотник, рожденный с меткой, которая даёт тебе право знать. Они появляются неожиданно, легко и стремительно, в тот момент, когда ты меньше всего этого ждёшь. Их взгляды обещают смерть. А их тела трещат, словно сгорающие ветви, когда ты их убиваешь.
Если есть аугуры, значит, вампиры где-то поблизости. Их присутствие привлекает их с инстинктивной силой, точно так же, как и нас. Тётя Розита однажды сказала мне, пока я перебирал струны, что аугуры — это души охотников, погибших в бою. Крылатые и зловещие, они продолжают откликаться на зов, который звучит в наших жилах, предупреждая нас, тех, кто когда-то был их братьями.
Но есть одно но. Эти души клюют тела, высушенные вампирами. Так что, если они действительно наши души, выходит, твари тьмы побеждают и утаскивают нас с собой.
Как-то немецкий философ сказал, что человек — это существо для смерти, единственная из всех возможных данностей, которая неизбежно случится. Sein-zum-Tode (Бытие-к-Смерти). Мы, охотники, носим это выжженным на сердце. С нашим первым вдохом мы принимаем смерть, которая становится нашей спутницей. Она для нас — больше, чем просто конец, она — наш девиз.
Sein-zum-Tode — это то, что мы гордо провозглашаем, умирая.
Именно поэтому, увидев аугуров, мы с Домом не чувствуем страха, а лишь коротко переглядываемся, прежде чем толкнуть друг друга и броситься наперегонки. Постре, заливаясь лаем, мчится за нами. Мы скачем с могилы на могилу, пытаясь найти ту, крышка которой сломана или взломана. Проверяем замки склепов и ниш, отталкиваем друг друга в жаркой гонке за право первым обнаружить место, где поднимется нежить, когда исчезнет солнце, сжигающее их плоть и убаюкивающее их в летаргию.
«Истинная серьёзность комична», — говорил кто-то. И правда: когда знаешь, что твоя жизнь может быстро оборваться — от укуса оборотня, зомби или яда гарпии, — превращаешь её в игру, чтобы не сойти с ума.
Мы заканчиваем свою гонку запыхавшиеся и разочарованные. Никто из нас не победил. Следов нет. Кто-то их скрыл.
И вот что я вам скажу: старые кладбища вроде этого всегда хаотичны, растрескавшиеся, жалующиеся на старость. Когда всё выглядит идеально — это значит, что хаос затаился, притаился в тени.
Подтверждение приходит, когда мы, возвращаясь к родителям, резко останавливаемся. Аугуры, заметив это, взмывают в воздух. И их не двое. Это целая стая, затмевающая небо мрачным покрывалом смерти.
Следуя за ними взглядом, я её вижу.

Глава 8. Перепрыгну через могилы ради тебя

Честно говоря, думаю, что почувствовал её за секунду до того, как увидел. Потому что поднялся ветер, пахнущий чёрной вишней, и по коже пробежало лёгкое покалывание.
На холме, возвышающемся над кладбищем, сидит девушка босиком, окружённая дикой травой, с книгой на коленях. А девушки, которые читают, да ещё такие одинокие и задумчивые… Уф, плюс десять баллов к шкале «насколько сильно ты заводишь Хадсона», которую я составил ещё в школе Альянса в Пуэрто-Рико и повесил на двери своей комнаты. Нужно всегда помнить о своих принципах.
На ней свободная тёмно-синяя юбка в мелкие белые цветы и топ без бретелек того же оттенка. За её спиной последние лучи заката очерчивают ровные линии плеч, слегка прикрытые джинсовой курткой, накинутой поверх. Тени ложатся на ключицы, а свет переливается медным оттенком в её чёрных волосах, собранных в небрежный низкий пучок. Она выглядит как сладкий десерт из взбитых сливок и шоколада.
И я хочу съесть его целиком.
Игнорируя свою открытую книгу, она тоже смотрит на меня. Это та самая пижонка с пешеходного перехода, прокурорша, которой я явно не нравлюсь. Потому что она без ума от меня, и её это бесит. Сжатые губы и вызывающий взгляд всё говорят. Я ей не по душе.
А нет ничего более увлекательного, чем вызов.
До того момента, конечно, пока он не перестаёт быть таковым. Но об этом мы пока не будем ей говорить. Всё равно в конце концов любой вызов становится скучным, а я… что ж, я охотник.
Мама тоже была такой до встречи с папой. Иногда, когда я был моложе и наивнее, я задавался вопросом: кто будет моим Фрэнком? Тот человек, чьё имя я набью на своей коже, кого выберу среди всех остальных. На всю жизнь. Сейчас я понял, что не все мы рождаемся с одинаковой судьбой. Но есть такие, кому суждено оставаться необузданным.
Чтобы скакать бездумно и счастливо. Поэтому я перепрыгиваю через ограду кладбища и бегу вверх по холму, пока не оказываюсь прямо перед пижонкой. Задрав волосы назад, я делаю паузу, чтобы перевести дух, и самодовольно ей улыбаюсь.
— Ты меня преследуешь?
Она бросает на меня взгляд с головы до ног, притворяясь равнодушной. Ха! Ну уж нет, она определённо наслаждается этим моментом. И как ей не наслаждаться, ведь наблюдать за мной — истинное удовольствие для всех чувств. И совершенно бесплатно.
— Тяжело дышу не я, — замечает она. — И не я сюда переехала, чуть не сбила кого-то, вломилась в кабинет и теперь нарушаю мой личный уголок для чтения.
— О, значит, ты ведёшь подробный список всех раз, когда меня видела? Ты тоже записываешь его в дневничок? Розовым, с сердечками?
— Скорее чёрным, на кукле вуду.
— Да ладно, девушки вроде тебя боятся таких штук, — отмахиваюсь я, как будто это совершенно абсурдно.
— Девушки вроде меня? — Она прищуривается.
— Нежные и манерные.
— Вот как?
— Ага, — подражаю её тону.
Она указывает подбородком в сторону моей семьи.
— Что, осваиваетесь в новом районе?
Мои родные сгрудились, о чём-то переговариваясь, пока Постре принюхивается неподалёку. Они смотрят на нас без стеснения, чем изрядно портят мне настроение. Девушка отвечает им серьезным взглядом, после чего с силой захлопывает книгу, надевает сандалии, которые сняла, чтобы босыми ногами почувствовать траву, и встаёт.
— Нашли, что искали?
— Возможно, я искал тебя.
Она смотрит на меня так, словно я только что бросил ей вызов на смертельный бой.

Глава 9. Сон теней и луны

В итоге мы так и не нашли никаких следов. Когда ночь опускается на землю, наши родители отправляются на обход деревни, чтобы засечь всё подозрительное. Мы обычно чередуем пары, и сегодня их очередь.
Но я — ночной охотник, и мой организм отказывается ложиться спать так рано. Я надеваю свой «униформу»: лёгкую и удобную чёрную одежду с усилениями на ключевых местах, таких как суставы и грудь, ботинки и базовое вооружение.
— Иду бегать с Постре, — сообщаю Дому, который, о сюрприз, сидит за своим компьютером. Зовите меня сумасшедшим, но мне кажется, он даже не ищет порнуху. Да, я тоже этого не понимаю.
Он поднимает взгляд от экрана, чтобы критически меня оценить.
— Осторожнее, ладно? Мы всё ещё не знаем этот район.
— Расслабься, я далеко не уйду. И я с Постре.
— Ты в курсе, если что…
Я дважды стучу по пейджеру, прикреплённому к поясу, и мы оба киваем.
Нам предоставили дом на окраине, в восьми минутах езды от деревни, недалеко от леса, который обрамляет реку. Я и моя малышка трусцой пробегаем сквозь деревья, пока туман медленно поднимается, словно пытаясь скрыть луну. Я признаю ту магию, которую надо мной имеет ночь; мы созданы друг для друга. Она течёт в моих венах. Мой выдох сливается с прохладным ветром, мои глаза находят красоту в бликах и тенях, а сердце бьётся в ритме с хрустом листьев под ногами и звуками ночных животных. Это моя колыбельная.
Тётя Розита говорит, что мир построен на равновесии: каждый свет отбрасывает тень такой же силы.
Мы с ней часто проводили время за длинными партиями в мус. Когда я был ребёнком, у меня была наивная уверенность, что если я сыграю достаточно много, то однажды смогу её обыграть. Спойлер: я проиграл целое состояние и упертую гордость Тельца.
С сомнительной щедростью по отношению к мальчику, которого она оставляла без гроша с завидной беспощадностью, но который всё же был её кровью, она щедро делилась со мной философскими перлами, особенно когда её глаза начинали блестеть от самогона, который она пила с точностью снайпера.
— Боги подбросили монету, — утверждала она. (Хотя единственными монетами, которые она вертела, были те, что незаметно прятала в карман с ловкостью сороки.) — На одной стороне — они, существа тьмы; на другой — мы, призванные уравновесить весы. Тень теней.
Связанные спиной, как лицевая и оборотная сторона.
Может, поэтому всё происходит одновременно. Лёгкое покалывание внизу позвоночника, бульканье воды, едва уловимое движение краем глаза и громкий лай Постре. Я инстинктивно прыгаю в сторону, и жало вонзается в землю там, где только что была моя нога.
Я падаю и кувыркаюсь, чтобы избежать следующей атаки. Достаю один из своих раскладных мачете. Большинство наших оружий такие: лёгкие цилиндры из углеродного волокна с кнопкой для активации.
Скользя, я отсекаю жало, которое застряло в земле, избегая контакта с его ядовитой кровью. Гигантская водяная паучиха — гипорагна — шипит и полностью выбирается из реки. Половина её лап заканчивается жалами, которые она использует, чтобы парализовать жертву и протащить её к круглому рту с несколькими рядами зубов, спрятанному под лысой головой с мутными глазами, привыкшими следить из зарослей водорослей.
Добавьте сюда то, что она невероятно быстрая. Я вспоминаю об этом, когда едва успеваю увернуться от следующей атаки.
Кто позвал кого: она меня или я её? Может, это то самое фатальное притяжение, о котором говорила тётя Розита. Мы идём, не ища друг друга, но зная, что идём навстречу.
Это, кстати, из Корсара. Да-да, иногда я читаю.
Я прыгаю, уклоняюсь и пытаюсь перекатиться под гипорагной, чтобы отрубить ей лапы. Постре яростно кусает одну из её безжальных лап. Другая, с жалом, движется к собаке, и я бросаюсь на перехват.
Проблема в том, что тварь с кучей глаз может атаковать сразу несколько целей. Мне удаётся остановить жало, направленное на Постре, используя мачете как щит, но я слишком медленный, чтобы полностью избежать удара второго жала. Оно скользит, по-моему, бедру, разрывая пояс с оружием и одежду, а заодно оставляя глубокую царапину. Стиснув зубы, я чувствую, как жгучая боль распространяется прежде, чем я успеваю отрубить лапу.
Я продолжаю уклоняться и рубить, но ощущение покалывания в ногах быстро превращается в тяжесть. Я теряю контроль над ними и падаю на колени.
Чёрт.
Вот вам совет: если собираетесь позволить твари ввести вам парализующий яд, убедитесь, что убьёте её до того, как он подействует. Мне это не удалось.
Тварь быстрее. Жало направляется прямо в мою грудь.
Я слышу, как Постре лает, и хочу закричать, чтобы она не вмешивалась, но мой язык словно привязан.
Вспышка серебра над моей головой, и жало падает отрубленным. Спасибо, Дом, за то, что выплеснул мне на лицо её мерзкую ядовитую кровь. Чистым умереть мне точно не суждено.
Но это не Дом.
Кто-то элегантно размахивает копьём, словно танцуя с пауком под светом луны. Этот кто-то — с тёмным конским хвостом, идеально облегающими чёрными леггинсами и движениями, которые точно не принадлежат моему брату.
Я улыбаюсь, всё ещё ощущая землю под щекой. Если у меня будет свой Фрэнк, это будет кто-то вроде неё. Тот, чью руку я с гордостью вложу в ладонь своей мамы. И буду надеяться, что она не разобьёт её лицо.
Доме пробовал пару раз. Не убедить маму не бить лицо, конечно, а влюбиться.
Я всегда думал, что это не про меня. Но если бы это случилось, если бы я решил выбрать кого-то выше всех остальных, это был бы этот сон в чёрном и серебре. Летающая охотница — решительная, элегантная, прыгающая, летающая, режущая и прокалывающая, будто рисующая хореографию под луной с плотно сжатыми зубами.
Девушка, которая могла бы меня убить.
Кто ещё мог бы лучше защитить твоё сердце?
Я закрываю глаза. Может, я уже мёртв, а её существование — просто плод моего воображения, пока гипорагна тащит меня по грязи. Возможно, именно поэтому я чувствую влагу на лице.
Слышу писк. Когда открываю глаза, вижу, как Постре лижет мне щёку, пытаясь привести меня в чувство. Вот откуда влажность. Тем временем монстр утягивается течением, его тело погружается в воду. А охотница вытаскивает моё мачете из его груди.
Она поворачивается ко мне, яростная и раздражённая, освещённая луной, которая окрашивает её облик тенями и серебром.
Её взгляд говорит, что я следующий, кого она собирается порезать на куски. Возможно, потому что я всё ещё высовываю язык, застывший как свёрнутый рулон в моей полуоткрытой кукольной пасти. Определённо, не лучший способ выразить благодарность.
Суровым движением она проводит предплечьем по губам, стирая капли пота, и бросает копьё у моих ног.
— Отличная работа, охотник, — насмехается она.
Она смотрит на меня, и я понимаю: это сон. Сон из теней и серебра.
Когда я снова открываю глаза, её уже нет.

Глава 10. Если это был сон

— Что ты делаешь? — Доме с подозрением смотрит на меня. Когда папы нет рядом, мы всегда говорим друг с другом на пуэрториканском.
Как только я вновь обрёл контроль над своим телом, я пулей влетел в дом, чтобы он не увидел разорванную одежду. Быстро принял душ и обработал рану.
Теперь, со влажными волосами и полотенцем, повязанным на бёдрах, я лихорадочно роюсь в отцовских книгах.
— Ты же знаешь, что порнухи ты там не найдёшь? — Он делает паузу, будто раздумывая. — Хотя, если ты вдруг заинтересовался фантазиями о волосатых червях или гниющих зомби… С твоими замашками меня это бы не удивило. — Он поднимает руки. — Ладно, не хочу знать. Я ушёл.
Я сверлю его взглядом. Всё серьёзно. К счастью, с места у двери он не видит царапину на моём бедре.
— Яд гипорагны может вызывать галлюцинации, помимо паралича? — спрашиваю, продолжая листать страницы и проверять указатели.
Доме чешет подбородок.
— Зависит. — Я останавливаюсь и смотрю на него. — Насколько ты был пьян?
С досадой фыркаю, жестом показывая средний палец, и он смеётся.
— Насколько я знаю, нет, — отвечает уже без шуток. — Почему?
Потому что мне снилась она. И это был мой Фрэнк.
Потому что, когда я очнулся, я был один.
Потому что, возможно, я сам убил паука перед тем, как яд меня свалил, и всё остальное было лишь плодом моего воображения.
Потому что копьё было развёрнуто передо мной, но, возможно, это сделал я.
Потому что она посмотрела на меня, и я поклялся, что увидел оборотную сторону своей монеты.
Но это было её лицо. Поэтому я знаю, что это был сон.
— Ничего, — качаю головой.
Его короткое ммм говорит о том, что он мне не верит, но не станет копаться.
Я с громким стуком закрываю ещё одну энциклопедию. Половина этих книг написана на латыни, а другая — на гэльском. Папа — настоящий фрик. Причём крайне раздражающий.
— Мне нужно выпить.

Барменша периодически бросает на меня взгляд, пока я пью, полулёжа на стойке единственного бара в этой деревне. И я смотрю на неё в ответ, даже не пытаясь скрыться.
Невысокая, фигуристая, с рыжими кудрями. Она улыбается, трогает свои волосы, и с каждым разом проходит всё ближе, случайно касаясь меня… хотя, конечно, не пытается этого избежать.
Когда она наклоняется, чтобы поставить пустые бокалы на стойку, я оказываюсь за её спиной и аккуратно отбрасываю волосы с её шеи, касаясь плеча. Естественно, случайно.
— Если бы ты убрала их в пучок, тебе не пришлось бы их так часто поправлять, — шепчу ей на ухо.
Она оборачивается, вовсе не смущённая, и её грудь прижимается к моей. Опять же, случайно.
— Может, мне это нравится.
— Трогать волосы? — Я снова убираю их с её шеи, на этот раз касаясь её кожи, и понижаю голос, чтобы наклониться ещё ближе. — Или когда это делают другие?
Она улыбается. В приглушённом освещении бара — с узкими деревянными столами, танцплощадкой, несколькими бильярдами и дротиками — немного посетителей. Что неудивительно с этой ужасной музыкой.
Я достаю телефон.
— Подключи меня к колонке, а то эта фигня всех разгонит.
Она насмешливо смотрит на меня, заходя за стойку, чтобы подменить коллегу, ушедшего покурить.
— И что же ты включишь?
— Только лучшую латинскую музыку, крошка, — отвечаю на чистейшем испанском, добавляя своё неотразимое пуэрториканское произношение.
Показываю ей татуировку с флагом Пуэрто-Рико на внутренней стороне бицепса, не забывая продемонстрировать мышцы.
Она смеётся, оценивающе оглядывает меня с ног до головы, задерживаясь на моей светлой коже и голубых глазах — наследии шотландской ветви.
Эту фразу я слышу так часто, что предугадываю её ещё до того, как она её произнесёт:
— Ты не похож на латиноамериканца.
Раньше за такие слова я пускал в ход кулаки, но теперь научился реагировать проще. Отпиваю из стакана и подмигиваю ей.
— До тех пор, пока ты не увидишь, как я двигаю бёдрами.
Она снова смеётся своим высоким, слегка игривым смехом, который будто говорит: «Ты самый весёлый парень на свете, добро пожаловать в мою постель».
Протягивает руку за телефоном, и я разблокирую его. Подключившись, она включает бачату. Идеально. Это всегда хороший выбор, чтобы начать разогревать обстановку.
Когда она возвращает телефон, на экране вижу номер, ожидающий, чтобы я добавил его в контакты.
— Меня зовут Мариам, и тебе стоит зарезервировать для меня танец, — говорит она, подмигнув. — Но позже. Сейчас мне нужно разложить последний заказ, пока мой начальник не начал лаять. — Она закатывает глаза и исчезает за дверью склада.
Я улыбаюсь, отпиваю ещё глоток и размышляю, стоит ли пойти за ней или подождать.
И вдруг слышу, как открывается дверь. Даже не оглянувшись, я уже знаю, кто это. По напряжению в животе. По запаху черной вишни.
Входит прокурорша. На каблуках, с убранными волосами и в стильном фетровом пальто. Под ним — облегающая юбка-карандаш и полупрозрачная блузка поверх чёрного кружевного бюстгальтера. О, чёрт.
Она приветствует какую-то группу, на которую я не обращаю внимания, потому что уже направляюсь к ней. Она не отводит взгляда — пусть даже и с таким выражением, будто хочет меня убить, — а значит, я имею право это сделать. Я хватаю её за локоть, но она резко вырывается, отталкивает меня рукой в грудь и уводит подальше от своих друзей, чтобы столкнуться со мной лицом к лицу, мрачно нахмурившись.
Я отвечаю своей лучшей улыбкой.
— Ты только что вошла, и тут играет моя музыка. Похоже, теперь ты меня преследуешь. — Она ни на секунду не меняет выражение лица, и я снова улыбаюсь, раскинув руки. — Потанцуй со мной.
В конце концов, мы уже стоим посреди пустой танцплощадки. Я двигаюсь под мелодию, пуская в ход несколько эффектных движений исключительно для её удовольствия.
Она скрещивает руки на груди и поднимает бровь, глядя на меня с недоверием, которая словно говорит: «Ты шутишь?»
— Ну что? Не хочешь показать, что твои бёдра деревянные, как палка швабры, потому что ты всегда такая зажатая?
Я вырываю у неё снисходительную улыбку.
— Я не такая, как ты.
— Неотразимо сексуальная? — пробую без остановки качать бёдрами. — Не стоит сравнивать себя с элитой, но ты тоже ничего.
— Нет. — Её тон остаётся таким же серьёзным, как в её кабинете. — Я не из тех, кого можно уговорить сделать что-то словами «Слабо, что ли?».
Я подхожу ближе и, двигаясь рядом с ней, шепчу:
— А как же заставить тебя исполнить то, что я хочу?
— «Пожалуйста» вместо команд было бы хорошим началом.
Я тихо смеюсь, этот звук вибрирует в моей груди. Затем наклоняюсь ближе, искоса поглядывая на неё. Она высокая, так что мне едва нужно нагибаться — моим мышцам это только в радость.
— Значит, ты хочешь видеть меня на коленях? — шепчу, чуть касаясь её уха губами. — Это легко устроить.
— Только если отрезать тебе ноги.
Я смеюсь.
— С тобой невозможно быть романтичным.
Её руки чуть расслабляются, и я пользуюсь моментом, чтобы взять её за ладони и развернуть спиной к себе. Прижимаюсь грудью к её спине и начинаю двигаться под ритм бачаты, которая уже заканчивается. Её тело всё ещё напряжено, но она не сопротивляется.
Начинается Fiel — ремикс Висина, Джей Кортеца и Анууэля AA. Полностью пуэрториканский состав, отмечу с гордостью. Удерживая её прижатой к себе, я опускаю руки вдоль её боков и кладу их на её бёдра, чтобы направить их движения.
Прижимая лицо к её плечу, я вдыхаю запах её волос. Аромат черной вишни обволакивает меня, сладкий, но с горчинкой, как его обладательница. Её щёчка касается моей, и я на мгновение закрываю глаза, потрясённый внезапным приливом желания.
Чёрт, надеюсь, она тоже заводится, потому что я уже на пределе. Оставаясь плотно прижатым грудью, я чуть отстраняюсь ниже, чтобы избежать неловкости, — не самое время тереться вставшим членом о её спину. Она может счесть это поводом для ампутации.
— Nadie lo hace como tú lo sabe’ hacer. Ese cuerpito no e’ mío, pero yo le soy fiel… — напеваю ей в шею с хрипотцой, едва касаясь её кожи тёплым дыханием.
Она постепенно расслабляется. Её движения начинают совпадать с моими, и я почти уверен, что вижу на её лице слабую улыбку.
— Ну же, признай хотя бы, что я забавный.
Когда она поворачивается ко мне, наши лица оказываются совсем близко. Я не могу оторвать взгляд от её губ.
— Забавная заноза в заднице.
Я тихо смеюсь.
— Ты дерзкая, да?
— А разве тебе это не нравится?
— Да. — Я снова разворачиваю её, прижимаю спиной к себе и двигаюсь в ритм. На этот раз слегка теснее, чтобы она почувствовала, насколько я завожусь. Её глаза широко раскрываются, она тихо ахает, а я обвиваю её крепче.
— Признаться, да.
Её тело напрягается. Она замерла. Впрочем, про меня мы оба знаем, что напряжено и моё. Чтобы разрядить обстановку, я отпускаю её и начинаю выделывать преувеличенные движения, паясничая под музыку.
— ¿Cómo se siente? ¿Cómo se siente? — напеваю, затем снова беру её за руки. — Мне ничего не нужно, только прикосновение. Ты ведь знаешь меня.
Гашу желание поцеловать её в губы лёгким поцелуем в шею. Закрываю глаза, и в конце поцелуя у меня невольно получается нежный укус.
Когда открываю их снова, её выражение сложно расшифровать. Удивление? Нерешительность? Сомнение? Думаю, она… насторожена.
Ну, логично. Представляю, каково это — быть пижонкой, которая не каждый день трётся о парня, покрытого татуировками с ног до головы.
Я улыбаюсь.
— Что такое? Не понимаешь испанский? — Я делаю движение рукой, будто указывая на музыку.
— Вообще-то, понимаю, — отвечает она с достоинством. «Ха! А говорила, что не из тех, кто ведётся.» После чего морщится, как обиженный ребёнок: — И уверяю тебя, это им не является.
Ну да, с её академически правильным испанским из элитной школы ей явно не понять ни черта. Я смеюсь.
— Детка, позволь мне объяснить: это настоящий испанский, с пуэрториканским акцентом, — я снова склоняюсь к ней, потому что расстояние кажется лишним, а предлоги, чтобы её коснуться, множатся в моей голове тысячами. — Вторая самая сексуальная вещь, которую ты услышишь в своей жизни.
— А первая?
Я улыбаюсь краем губ, мои глаза горят голодным блеском. Кусаю свои губы, прежде чем приблизиться к её уху, легко очерчивая его губами.
— Твои стоны, из-за меня.
Знаю, я в этом мастер. У меня всегда готов идеальный ответ. Можно аплодировать.
Она делает шаг назад и оценивающе смотрит на меня.
— Это угроза, охотник?
— Это обещание, кролик.
Её взгляд пронизывает меня, будто она пытается разгадать мои настоящие намерения. Давайте будем честны: я мужчина, она чертовски горячая, я потерся об неё пахом, и по мне точно не скажешь, что я тот, кто носит кольцо в кармане. Думаю, всё и так очевидно. Единственный вопрос — свободна ли у неё квартира или придётся искать отель.
Музыка сменяется, но я не замечаю этого, потому что её глаза продолжают удерживать мои. Серьёзные, задумчивые, словно ищущие истину где-то за пределами. Я вспоминаю эти же глаза под луной, окружённые тенями, и на мгновение сам застываю.
Царапина на бедре начинает саднить.
«Это была ты?»
Но это невозможно. Мы бы знали, если бы в этой зоне появились новые охотники. Она пижонка с элегантным кабинетом, а не воин. Она готовилась к вечеру с друзьями, а не убивала монстров во тьме.
Потому что это было бы слишком идеально.
Именно поэтому я уверен, что убил гипорагну сам, а её просто вообразил. Из-за яда. И своих последних фантазий.
Смотрю на своё предплечье. Если я убил её, почему у меня нет новой татуировки шипа? Если бы не мама, я бы сразу попросил Доме добавить его, как только вернулся.
Вопросов слишком много, поэтому я просто беру её за руку. На этот раз осторожно, почти застенчиво, и возвращаю нас к танцу под мягкий, медленный ритм Cultura Profética с их Ilegal:
Иметь такие глаза как у тебя, должно быть незаконно.
Мы двигаемся синхронно, почти не задумываясь.
Тем более, если, глядя на меня, ты вдохновляешь на грех.
Мы почти не обращаем внимания на свои тела, сосредоточившись на том, чтобы читать друг друга глазами, словно ведём молчаливую борьбу.
Ты вооружилась так идеально, чтобы заставить меня страдать.
Я хочу спросить её, снилась ли она мне. Если я вообразил её в тенях и серебре.
«Это была ты? Ты была там?»
Я хочу спросить, она ли та девушка, которая могла бы меня убить.
Потому что, если да, думаю, я готов ей позволить.

Глава 11. Обжигающий контакт

Её глаза задают мне новые вопросы. Я читаю в них недоверие, и внезапно понимаю, откуда мне знаком этот взгляд. Как будто пощёчина: это тот же взгляд, что у собак из приютов, с которыми я много лет работал.
Собаки меняются, их истории тоже, но этот взгляд остаётся неизменным.
Страх, из-за которого они отстраняются от твоей руки; желание довериться твоей заботе и одновременно ужас перед этим. Вечно настороженные.
Взгляд того, кто спрашивает: «А ты снова сделаешь мне больно?»
Клянусь всеми освящёнными колами!
Я притягиваю её ближе и нежно касаюсь её щеки. Оставляю руку на её лице, мягко поддерживая его, а большим пальцем поглаживаю линию челюсти.
Касаюсь своим лбом её, шепчу обещание:
— Я не причиню тебе боль.
Она смотрит на меня, словно хочет поверить. Её губы приоткрыты.
— Можно я тебя поцелую? — спрашиваю, почти умоляя, жаждая прикоснуться к каждому сантиметру её кожи.
Она насмешливо улыбается:
— Ты не выглядишь как человек, который просит разрешения.
— О, но я думал, тебе нравится, когда тебя просят. — Я тоже улыбаюсь, играя. — Хотя… ты права. Это действительно не в моём стиле.
И я наклоняюсь к её губам. Если хочет, она может отстраниться. У неё есть руки, чтобы дать мне пощёчину.
Но она этого не делает.
Сначала я едва касаюсь её губ, пробуя их вкус и текстуру. Касаюсь её нижней губы своими, дразня. Её губы мягкие, влажные, принимающие, и я возвращаюсь за новым прикосновением. За многими. Я целую её коротко, пока мой язык не касается её губ, встречая её.
Чёрт, её поцелуй — как расплавленный металл в моих венах. Вся кожа покрывается мурашками, внутри всё горит. Мне кажется, что у меня течёт член.
Я прижимаю её к себе сильнее, тихо рычу и забываю о деликатности, когда мои губы требуют большего. Требуют её полностью.
Если с постелью будет так же, как с поцелуями, это будет не ночь, а пламя.
Она делает шаг назад и оглядывается по сторонам.
— Меня здесь все знают.
Ну конечно. Элегантная прокурорша не может себе позволить страстно целоваться с первым попавшимся татуированным хулиганом.
Я улыбаюсь и веду её к боковой двери с табличкой «Вход воспрещён». Не задумываясь, толкаю её спиной, не отводя взгляда от неё. Она сомневается, кусая губу. Я подмигиваю, подавая знак, и тяну за её руку, которую так и не отпустил.
Наконец, она идёт за мной.
Мы оказываемся в помещении, которое, кажется, собираются превратить в зал для частных вечеринок. Пластик на полу, лестница у стены, банки с краской, стойкий запах лака, который сквозняк от открытых окон не может рассеять. Свет пробивается только издалека, от фонарей снаружи, помещение кажется холодным и пустым.
Я не обращаю внимания на детали. Как только дверь за нами закрывается, я снова притягиваю её к себе в темноте и целую.
Моё тело буквально пульсирует, её запах заполняет всё вокруг. Быть с ней — это как заряд электричества, пробегающий по позвоночнику.
Стоп.
Один момент.
Я замер.
Чёрт.
Потому что это чувство — не только возбуждение. Это холодок, знакомый мне до боли, тот, что приходит, когда ты оказываешься в ловушке с худшим врагом.
Её близость обжигает меня, пробуждая все мои инстинкты.
Потому что она назвала меня «охотником». И я уверен, что это слово не появлялось в бумагах, которые мы принесли ей.
Потому что я всегда чувствую её за секунду до того, как она появляется.
Точно так же, как сейчас.
За секунду до того, как моя рука касается её шеи, а серебряное кольцо на моём пальце начинает обжигать её кожу, словно огонь.
Она вздрагивает и отстраняется. Смотрит на меня, а потом — на кольцо, как будто ищет другое объяснение.
Я разжимаю руку, что только что держала её за талию, и она бессильно опускается вдоль тела.
Она протягивает пальцы, пытаясь коснуться меня, но что-то в моём лице останавливает её.
Она делает шаг назад.
— Я думала, ты должен был почувствовать меня.
Её голос звучит почти извиняющимся. Это то, что спрашивали её глаза: «Ты знаешь, кто я? Ты не сделаешь мне больно?»
Но я уже обещал. И всё равно тянусь к колу в кармане куртки.
Она отступает ещё дальше.
Вся комната пропитана её сущностью. Её запах буквально витает в воздухе между нами, напряжённом, как тетива лука. Всё становится так очевидно…
«Я думала, ты должен был почувствовать меня.»
Да. Я чувствовал. Когда она прошла мимо моей машины и я не мог отвести от неё взгляда. Когда появилась в коридоре своего офиса, и я понял, что это она. Когда ветер на кладбище донёс её аромат. Когда она вошла в бар.
Я чувствовал её каждый раз. Но её маска меня запутала.
Я достаю кол и смотрю на её лицо. Оно кажется таким человеческим. Прекрасным. Настоящим. Лицом мечты из теней и лунного света.
Должно быть, она моя половина. Но не светлая, а тёмная. Та тень, о которой говорила тётя Розита. Та, которую я должен уничтожить.
Гнев переполняет меня за то, что она украла у меня мечту, в которую я никогда не верил. Я поднимаю кол.
Она принимает боевую стойку. Не достаёт когтей, ядовитых жал или чего-то ещё, и на мгновение я сомневаюсь.
Но это не может быть ошибкой. Я чувствую её силу в воздухе. Она здесь, центр урагана.
Мы смотрим друг на друга, оцениваем. Двигаемся по кругу, осторожно выверяя каждый шаг.
И тогда серебряная цепь опускается ей на шею. Звенит и впивается в кожу, заставляя её дымиться. Она запрокидывает голову, издавая крик, похожий на вопль тысячи душ, вырвавшихся из склепа.
И, наконец, я вижу их. Её клыки.
Вампир.

Глава 12. Бытие и время

Я отступаю на шаг, ошеломлённый. Застываю, как тогда, в семь лет, когда передо мной появилась гипорагна.
Потому что её тело ещё недавно было горячим, прижатым к моему.
И, честно говоря, ещё потому, что я только что сунул язык ей в рот. В этот рот с двумя острыми клыками, издающий неестественные звуки.
Моя мать, влетевшая через окно и схватившая её за шею, сжимает в кулаке серебряный кастет. Она наносит два быстрых удара, когда та пытается повернуться и укусить её.
— Ведьма, — рычит она и снова бьёт её, не ослабляя захвата.
Бровь рассечена, скула тоже.
Вампирша шипит и извивается, пытаясь вырваться.
Позади меня раздаётся свист пролетающего снаряда. Я даже не заметил, что здесь ещё и отец с Доме. Доме запирает дверь, чтобы никто не вошёл, привлечённый шумом. Отец стоит с арбалетом, из которого только что выстрелил. Болт из древесины священного палисандра, добытого в лесах Амазонии, целился в сердце, но попал чуть ниже грудины.
Вампирша хрипит, оседая на колени, чему способствует удар мамы в сгиб колена.
Пока мама держит её за шею, цепь серебра горит на её коже, а отец с Доме занимают позиции по бокам, целясь в неё оружием.
Я остаюсь в центре, застывший на месте. Мы окружили её, и она это понимает.
Её взгляд смиряется с поражением. Единичная капля кровавой слезы скатывается по её щеке.
Она с достоинством выпрямляет спину, поднимает подбородок и бросает на нас последний взгляд — дерзкий, полный ненависти и решимости.
— Sein-zum-Tode, — вырывается из её перекрытого горла.
«Рождена, чтобы умереть» — слова, которыми прощаются охотники. Это насмешка? Над нами? Надо мной?
Её взгляд вдруг становится язвительным, а улыбка — жестокой и насмешливой, когда она смотрит на меня:
— Тебе стоит сделать это, охотник. — Её взгляд скользит по розе, вытатуированной на моём плече, прежде чем остановиться на Доме. — У тебя меньше шипов, чем у твоего брата.
Я поднимаю кол и делаю шаг вперёд. Всё происходит как во сне, автоматически.
Наши взгляды встречаются. Её глаза полны презрения, бросающего вызов. Она требует, чтобы я завершил начатое. Гордость, ярость, хищная сила. Я сжимаю кол крепче, отвечая ей таким же взглядом.
Потому что это она. Девушка, которая могла бы меня убить.
Но ей не понадобилось бы оружие — достаточно её клыков.
И именно поэтому я её ненавижу. Она — кошмар, пожравший мечту, которую я даже не успел придумать.
Мама резко дёргает цепь, и пока вампирша отклоняется назад, мама быстро обходит её, достаёт зазубренный мачете и с точным, беспощадным движением вонзает его ей в сердце.
Вампирша хватается за рукоять, выступающую из её тела. Глаза широко раскрыты, расфокусированы. Её плоть дымится от контакта с серебром. Узкая струйка крови стекает по уголку её рта. Она приоткрывает губы, и через них уходит жизнь, которой у неё никогда не было.
Мама вытаскивает мачете, и тело падает на пол. Неподвижное. Мёртвое. Пустой взгляд. Клыки всё ещё выглядывают изо рта.
— Слишком медленно, — фыркает мама и швыряет мне мачете, приказав его вычистить. И я уверен, что не присоединился к ним только из сострадания.
Я опускаю голову, сглатываю, подавленный стыдом.
Но взгляд вниз означает, что я смотрю на тело у своих ног.
Хотите убить вампира? Проткните его сердце — и он превратится в горсть пепла.
Однако…
— Почему она не рассыпается? — Мама обходит тело, изучая его с беспокойством. Пинает его носком ботинка, убеждаясь, что вампирша мертва. — Ведьма, — бормочет она и сплёвывает в сторону, затем крестится. Атеистка до мозга костей, но медальон с образом Богоматери Небесного Провидения, покровительницы Пуэрто-Рико, всегда при ней. Она целует его, проведя пальцами по цепочке.
— Возможно, она недавно обратилась, — предполагает Доме. — Поэтому и распад затягивается. А ещё, может быть, поэтому её не беспокоило солнце…
Он сам в это не верит.
Отец молчит — он никогда не говорит, пока не уверен в своих словах.
— Отлично, но мы не можем её здесь оставить, — мама с яростью смотрит на тело. — Чёрт, ну конечно, эта чёртова прокурорша.
Для меня испанский — это язык флирта, а для неё — проклятий, которые она изрыгает на всё небесное и адское. Её бесит, что мы только что убили ту, кто должна была прикрыть насв таких случаях.
А под «такими случаями» я имею в виду ночные убийства, застигнутые врасплох. То, что обычно случается в любое случайное время суток.

Глава 13. Одна извилина

В итоге мы грузим её тело в багажник внедорожника отца, вылезая через те самые окна, через которые они залезли внутрь. Никто не произносит ни слова всю дорогу. Я смотрю на свои руки.
Я видел её при дневном свете, — упрямо твержу себе.
Как я мог знать?...
Доме, сидящий рядом, хлопает меня по затылку и тут же треплет мои волосы:
— Ну давай, брат, не переживай, что мама успела загнать кол в твою подружку раньше, чем ты. — Он смеётся. — Завтра снова будешь строить из себя несчастного щенка. Только попробуй теперь трахнуть кого-то без клыков.
Он сам заливается смехом, а мне хочется его придушить.
С переднего сиденья мама оборачивается и сверлит меня строгим взглядом.
— Я воспитывала тебя умнее, чем это, Хадсон Армандо.
Ну вот и всё. Прощай, мечта унести своё второе имя в могилу.
Я кусаю внутреннюю сторону щёк от злости и отворачиваюсь к окну.
— Ой, да ладно тебе, — вмешивается мой любимый брат. — Поднимите руку те, кто до сих пор не знал, что у Хадсона единственная нейронная связь идёт от его мозга к тому, что у него между ног. — Он хлопает меня по плечу, будто хочет успокоить. — Бедняга, это нормально. Не переживай. Ты просто перегружаешь голову.
Я отталкиваю его с усилием:
— А что, твоя не перегружена, Доменико Базило?
— Зато я не сую туда, где нужно втыкать кол. — И снова заливается смехом.
— Ты вообще никуда не суёшь.
— Прекратите эту ерунду, — резко осаживает нас мама, настроенная далеко не на шутки.
— Но всё-таки… она же чертовски горячая, правда? — пытаюсь найти у неё поддержку, зная, что её бисексуальность обычно работает мне на пользу.
Её хмурое лицо ясно даёт понять, что я перешёл черту. И я сам напоминаю себе, что стоит говорить «была», а не «есть». Я сглатываю, и мне уже совсем не до шуток. Хотя это норма в нашей семье — использовать юмор, чтобы справляться с кровью и смертью, которые нас окружают. Это наш способ не позволить всему этому задавить нас.
— Меня не интересуют твари из потустороннего мира, — холодно отвечает она, и я снова смотрю в окно, наблюдая, как нас поглощает ночная тьма, когда мы выезжаем за пределы города.
— Ладно, ладно, не будьте так строги с Хадсоном, — снова вмешивается мой брат, и я клянусь, его голос тут же возглавляет мой список самых раздражающих звуков. — Он хороший охотник. — Он снова хлопает меня по спине. — И он чётко выбрал свою цель… Просто перепутал способ, как её пронзить.
Я фыркаю. Нет, он явно не остановится.
— Ты мог бы… мог бы надеть серебряный колпачок на свой… ну, на свой… — Он едва сдерживается от смеха, чтобы договорить. — Новый патент Альянса: прямое проникновение в логово врага.
— Я видел её при дневном свете, ясно?! — я взрываюсь.
— Да, и твой отец тоже её видел. И сразу понял, кто она, — вмешивается мама, снова поворачиваясь ко мне, её взгляд острый, как нож для разрезания вампиров.
Я перевожу взгляд на отца, сосредоточенного на дороге. Он человек немногословный.
— Это об этом вы шептались, когда мы вернулись из её офиса?
— И благодаря этому ты всё ещё жив, — отвечает мама на мой обвинительный тон. — Она могла бы высосать тебя до последней капли, если бы мы не вмешались.
— Постой. Вы следили за мной?
Никто не отвечает, и я стираю ладонью усталость с лица.
— Прекрасно. — Я поворачиваюсь к брату. — Это ты им сказал, что я вышел, и они все за мной увязались? — Тишина. — Вы всё это спланировали ещё на кладбище?
— Мы не знали, с чем имеем дело, но чувствовали её силу. Это было очевидно, — пожимает плечами мама. — Легче всего было отвлечь её.
— Ну конечно, отлично. — Мы уже приехали, и я выскакиваю из машины, едва она останавливается. — Использовать тупого, одноклеточного Хадсона как приманку. — Я оборачиваюсь, чтобы встретиться с отцом взглядом. — Как тогда, с гипорагной, да?
Стукнув дверью, я с яростью направляюсь к дому. Мне больше нечего им сказать, кроме того, что они сволочи, а это я всё же предпочитаю оставить при себе из-за остатка уважения.
Ах да, и что я ненавижу своё второе имя.
— Эй, Хад.
Доме заглядывает в дверь моей комнаты. Я лежу на кровати, а голова Постре покоится у меня на груди, пока я лениво глажу её по спине, всё ещё пребывая в мрачном настроении. Посылаю ему хмурый взгляд, но он, кажется, оставил за дверью свои привычные подколки.
— Если это что-то меняет, я им сказал, что идея плохая.
Он трет переносицу, уставший, вздыхает и, опустив глаза, снова смотрит на меня.
— Иногда я тоже хотел бы, чтобы папа и мама были больше родителями, чем охотниками.
В его голосе звучит такая тоска, что я невольно задумываюсь: а может ли он, в свои тридцать два года, всё ещё живя с ними, чувствовать себя сиротой? Достаточно просто взглянуть на него, чтобы понять — да, может.
Я киваю. Я понимаю, о чём он, хотя меня это не трогало так, как его. Я солдат, воспитанный солдатами. А вот Доме... он всегда был чем-то большим.
Что касается того, что мы до сих пор живём с родителями в нашем возрасте, то для нас, охотников, это нормально: большие семьи, которые стремятся держаться вместе, а не разбредаться. Сплочённая стая лучше выживает. Особняк Веласкесов — это нечто невероятное: полный кузенов, дядей, тёть и дедушек, все они живут вперемешку, как муравейник. Если честно, я не до конца понимаю, почему мы держимся так обособленно. Охотники редко живут такими маленькими семьями. Наверное, не только Доме чего-то не хватает.
— Ты хороший охотник, Хад, — вырывает меня из мыслей голос брата. — Мы все иногда лажаем.
— Спасибо, — отвечаю. Мы редко говорим друг другу что-то подобное, так что такие слова много значат. Уголки моих губ начинают подниматься в слабой улыбке. — Ты думаешь, я хороший охотник, даже несмотря на то, что «одна извилина»?
Он смеётся.
— Думающий одной извилиной, которая болтается между ног, — уточняет он. — Конечно, подумай сам: для интеллектуального недоразвитого ты справляешься весьма неплохо. Ты настоящий пример того, как можно преодолеть все преграды и вдохновить следующие поколения.
— Охотников?
— Нет, интеллектуально недоразвитых.
— Ну, большинство тварей, с которыми мы сражаемся, тоже не особо умны.
— Вот видишь? Поэтому вы и находите общий язык.
Мы обмениваемся последними насмешливыми улыбками, прощаясь.
— Слушай, Доме, — останавливаю его, когда он собирается уйти.
— Что, братишка?
— Ты тоже терпеть не можешь своё второе имя?
Он трет лицо рукой и тяжело вздыхает.
— Я терпеть не могу оба из них.
И тут с ним не поспоришь.

Глава 14. Кошмар, который забываешь

Дом наполняется тишиной, и я пытаюсь уснуть. Но она всё ещё здесь. За моими закрытыми веками. Танцует под луной с копьём, затем обнажает клыки. Спасает меня. Нападает. Целует. Кусает. Её рука, с когтями, сжимает моё горло, а её глаза смотрят на меня. Глаза, которые выглядят человеческими.
Я вскакиваю, хотя едва успел задремать.
Глажу шерсть Постре, стараясь успокоиться, сосредотачиваюсь на биении её сердца, прижавшегося ко мне.
Меня не отпускает одно ощущение — её присутствие. Оно обволакивает меня, душит. Она здесь. В этом доме.
Неспокойный, я встаю с кровати. Босые ноги скользят по полу. Не включая свет и стараясь не шуметь, направляюсь в бронированную комнату, где мы храним оружие и куда положили её тело, чтобы завтра выяснить: либо оно обратится в пепел, либо нам придётся изобретать что-то новое.
С энтузиазмом учёного, обнаружившего разгадку века, тщательно спрятанным за его гордой сдержанностью горца, отец взял образец её кожи с руки для исследования, а также соскоблил что-то с клыков — возможно, яд или слюну. Догадываться могу лишь об одном: следующие дни он проведёт, погружённый в поиски ответа, как вампир мог разгуливать под солнцем. И, похоже, его не сильно заботит вопрос, когда мы избавимся от тела.
Клавиши панели загораются зелёным, когда я ввожу код. Прищуриваюсь, чтобы привыкнуть к темноте. Писк сигнализации звучит слишком громко в мёртвой тишине. За ним следует щелчок замка, а затем моё дыхание и гулкий стук пульса в горле.
Я толкаю дверь. Лунный свет, льющийся через окна коридора, проскальзывает за мной, отражаясь в её глазах. Открытых. Осознанных.
Моё сердце готово выскочить из груди.
В следующую секунду я мысленно аплодирую сам себе за то, что спустился сюда в одних трусах.
Браво, Хадсон, отправился в логово чудовища, вооружившись… ну, своей единственной извилиной. В итоге Доме оказался прав: стоило надеть серебряный наконечник. Чёрт возьми, как же я ненавижу, когда он прав.
Инстинктивно, от испуга, я щёлкаю выключателем.
Прекрасно, Хадсон. Если она не разглядела тебя до этого, то теперь точно заметит, что ты стоишь в одних боксерах. Есть ещё какие-нибудь гениальные идеи для сегодняшней ночи? Вероятно, твоей последней?
Она здесь: вампирша, которую мы так любезно приютили, проявив высший уровень гостеприимства семьи Веласкес-Мюррей.
Она выглядит слабой, что объяснимо: раны, истощение и теллурические защиты дома явно стараются вытолкнуть её. Её одежда изорвана и пропитана кровью. Она смотрит на меня, как загнанное животное. Самое опасное из всех.
С клыками, обнажёнными в угрожающем оскале, она направляет на меня копьё, которое схватила из нашего арсенала. Я поднимаю руки и отступаю. Она не атакует, только продвигается вперёд, вынуждая меня пятиться до тех пор, пока мы не выходим из комнаты. Теперь я не могу оставить её запертой.
Мысль не складывается в слова.
Она должна быть мертва; мы пронзили её сердце.
Я просто встречаю её взгляд, пока она вынуждает меня отступать по коридору. Она идёт неуверенно, опираясь на стену окровавленной рукой, а другой держит копьё.
— Я умираю от жажды, — рычит она и касается шеи, где уже начинает заживать ожог от серебряной цепи.
Я сглатываю. Ну конечно. Она умерла, воскресла, потеряла много крови. И сейчас перед ней — метр девяносто свежих, полных вен.
Не отводя взгляда от её клыков, я нащупываю позади себя вазу. Мы в гостиной.
Её внимание переключается на стакан воды на кухонной стойке. Используя копьё как костыль, она бросается к нему и залпом выпивает, будто пытаясь превзойти тётю Роситу в конкурсе по текиле. Но её лицо меняется: отчаяние сменяется разочарованием. Кажется, вода не принесла облегчения. Её губы искажаются в горькой усмешке.
— Иногда… я всё ещё просыпаюсь и… на мгновение… думаю, что это был просто кошмар. — Её голос дрожит, а взгляд устремлён в пустоту. — Будто всё это было не правдой.
Она сжимает стакан, разбивая его в руке. Осколки падают к её ногам. Я затаиваю дыхание, напоминая ей о своём присутствии.
Её взгляд злобно вспыхивает. Она оказывается прямо передо мной и прижимает к стене.
От неожиданности я роняю вазу. Пластиковую. Она просто отскакивает от пола. Серьёзно? Какой из неё был бы удар?
Её клыки блестят в свете, а тёмные, голодные зрачки скользят по моим венам.
Её рука касается моей шеи — почти нежно. Пальцы легко скользят по коже, взгляд теряется в биении пульса.
— Ты пахнешь… так хорошо, — шепчет она, словно прося не останавливаться.
Я снова сглатываю.
Её ладонь опускается на мою грудь, скользя по вытатуированным созвездиям, символам моей семьи.
Но вдруг она отшатывается, словно обжёгшись. Её визг разрывает тишину.
Я чувствую ночной ветер. Она исчезла.
На стене — кровавый отпечаток её ладони. Всё, что осталось от вампирши.

Глава 15. Беспокойство

На следующее утро мама ходит туда-сюда, словно разъярённый лев, перед бронированной комнатой. Дверь открыта, а внутри… ни одного вампирского тела. Отец стиснул челюсти, что, как я понимаю, максимум эмоций, которые он готов показать.
— Надо было выбросить её на дно реки, — заявляет мама и тут же принимается ругаться так, что, кажется, ей удаётся обругать всех обитателей небес. Уж у кого-кого, а у неё с этим проблем нет.
— Тогда бы мы не узнали, что это не сработало, — возражает отец.
— Но она же… не могла… — Доме трет лицо, явно нервничая, если не сказать больше. — Не могла остаться в живых. — Похоже, он пытается убедить себя. — Она вампир. Мы пронзили её сердце. — Он заглядывает в комнату, силясь найти объяснение, и пытается улыбнуться. — Может, она просто рассыпалась в пепел.
Но пепла там нет. Ни следа. А мёртвые обычно не убираются за собой.
Ах да, и ещё одна маленькая деталь: кровавый след на стене, тянущийся по коридору и заканчивающийся у входной двери.
Я сохраняю невозмутимость, стоя с крестом на груди и изображая, будто не имею к этому никакого отношения. Ну правда, я же не мог сказать, что она сбежала. Это ведь было… не специально.
Постре тоже молчит, она — отличная напарница. Хотя и ворует мои носки, когда остаётся дома одна.
— Она бы убила нас, — настаивает Доме. — Если бы была жива, она бы всех нас прикончила.
Мы переглядываемся: ни у кого на шее нет следов укусов.
«Ты хорошо пахнешь».
Отец бросает на меня внимательный взгляд. Я отвожу глаза, прочищая горло. Если он и собирается что-то сказать, мама перебивает его своим раздражённым рычанием.
Она направляется в гостиную, и мы следуем за ней. Берёт телефон, просматривает список контактов, предоставленный Альянсом, набирает номер и ждёт с таким выражением лица, словно собирается раздавить телефон в руке.
— Офис окружного прокурора, чем могу помочь? — раздаётся приветливый голос, который я связываю с той самой милой женщиной, что встретила нас вчера.
— Она там? — резко спрашивает мама, заставляя собеседницу замешкаться.
— Простите, — вежливо уточняет женщина. — Вы имеете в виду…?
— Прокурора, — отрезает мама, не настроенная на церемонии. — Она на месте?
— Д-да, мадам, но… — Голос слегка дрожит.
— Соедините. — Требовательный тон не оставляет выбора. — Я из семьи.
Ну конечно, типичная семья, которая ждёт с ножом в руках.
Голос мамы настолько убедителен, что женщина, вместо того чтобы повесить трубку, соединяет её с нужным человеком.
Раз. Два. Три гудка.
— Да? — Её голос. Мы замираем.
Кроме мамы:
— Дьяволица, — плюёт она в трубку с таким ядом, что я удивляюсь, как слюна не прожигает телефон. — Всё ещё нежить?
Это звучит скорее как утверждение, чем вопрос.
А она… смеётся. Не злорадно, не как злодейка из фильма. Это искренний смех. Ей действительно смешно. После всего, что произошло, мама не оставила места для утончённости.
— Извините, — говорит она, словно извиняясь за смех, но не теряя насмешливого тона.
Если подумать, то в её списке приоритетов работа стоит на первом месте. Восхищение вызывает тот факт, что она умудрилась пойти в офис после того, как её ночью убили. Настоящий профессионализм.
Мама рычит и вешает трубку.
— Ну что ж, она не умерла.
Спасибо, капитан Очевидность.
Мы молча киваем, не осмеливаясь сказать ничего, что могло бы усилить её ярость. Даже Постре словно понимающе машет хвостом.
А что касается нашей общей напряжённости… Она усиливается. Мы знаем: второго шанса застать её врасплох не будет.
Мама выразительно резюмирует:
— Вот это заваруха.
И день тянется странно. Папа усиливает защиту дома. Мы вооружаемся даже для того, чтобы просто сходить в туалет. Всегда движемся парами, даже за продуктами. И не разговариваем. Будто слова способны выдать нас.
Мы ждём. Просто ждём, что она появится, чтобы завершить начатое.
Вампиры не могут входить без приглашения, но она может многое, что не могут другие. Может, это ещё один пункт в её списке талантов.
Мы молчим, а ночь медленно сжирает нас. И я понимаю, что нас раздавит не она, а ожидание.
Поэтому я делаю то, что сделал бы любой одноклеточный.

Глава 16. Я видел, как ты умирала

— Я в приют, — решительно объявляю. Я часто провожу свободное время, помогая в приютах для животных неподалёку от тех мест, где мы временно обосновываемся, так что никого не удивит мой внезапный порыв.
Постре следует за мной по пятам. Я натягиваю бейсболку и хватаю яблоко из корзины на кухне. Притворная беспечность — первый шаг к успеху.
Отец отрывается от груды книг, разложенных на кухонном столе, и внимательно меня разглядывает. Доме отправился взламывать полицейскую базу данных, чтобы подключиться к их системе и подслушивать переговоры. Мама пошла с ним. Так что в доме остаёмся только мы с отцом. А я знаю, как он ненавидит, когда его отвлекают от исследований — особенно если они связаны с поиском способа победить нашу смертельную угрозу.
Я не даю ему времени раздумывать:
— Постре пойдёт со мной, — бросаю, указывая на собаку. — Она такой же охотник. — И добавляю, поднимая рубашку, чтобы показать оружие: — Я хорошо вооружён. Всё время буду на людях. Это открытое место прямо в центре города; нападение там — не лучшая идея. — Ложью это назвать сложно, если «в центре города» можно считать обветшалое здание на окраине. Такое часто бывает: бюджет приютов не позволяет особо разгуляться. Откусываю яблоко и, улыбнувшись, заканчиваю разговор: — Включу геолокацию.
— Сообщение каждые полчаса, Хадсон, — предупреждает он.
— Как прикажете.
Как только дверь закрывается у меня за спиной, я бегу к машине на всех парах, пока он не передумал.

Я паркуюсь у супермаркета и оставляю в машине пейджер. Если кто-то решит проверить мою геолокацию, пусть подумают, что мне внезапно захотелось купить Oreo и Red Bull. Перехожу дорогу и направляюсь к внушительному зданию с мраморными стенами и стеклянными дверями.
Охранник останавливает меня у входа.
— С собаками нельзя.
Хоть вой на луну, как я ненавижу эту фразу. Серьёзно, кто вообще решил, что люди лучше собак? Постре стоит тысячи таких, как я.
Женщина, с которой он только что разговаривал, поднимает голову, затушив сигарету, и моргает, узнавая меня.
— О, здравствуйте. — Это та самая доброжелательная блондинка.
Как и в первый раз, её взгляд скользит по моим татуировкам и серьге, но затем она улыбается так, как улыбаются бабушки, которые любят тебя, несмотря ни на что. Те самые, что ворчат про «странную молодежь», одновременно кладя тебе самый большой кусок пирога.
Честно говоря, она мне нравится. Тем более что наклоняется к Постре, словно разговаривает с младенцем.
— А кто это у нас тут такой? — говорит она, обращаясь к собаке.
Я вижу шанс.
— Не могли бы вы приглядеть за ней? — спрашиваю.
И прежде чем она успевает ответить, вкладываю ей в руку резиновый мячик, который держал для снятия стресса.
— Можете бросить ей. Она отлично ловит на отскоке. Проверьте сами. Спасибо.
Я захожу в здание, оставляя её в ступоре, пока сам направляюсь к кабинету её начальницы. Ждать в приёмной — это не для меня.
Моя уверенность, казалось бы, непоколебимого охотника, сходит на нет, как только я захожу в кабинет. Чёртова прокурорша выглядит так сексуально, что одного её вида достаточно, чтобы выбить из равновесия. Она сидит за компьютером, нацепив  очки с красной оправой, идеально сочетающиеся с её образом вызывающей секретарши.
Главный союзник глобального потепления? Это она.
Существует бесконечный список причин, по которым её следовало бы заковать в наручники.
Я сглатываю и пытаюсь игнорировать мысли, которые не способствуют выбору правильной статики.
Поначалу она даже не замечает меня, будто считая меня своим помощником. Когда её взгляд наконец отрывается от экрана, она поднимает бровь с насмешливым удивлением, слегка приоткрыв рот.
— Святая Мария, помоги мне, — думаю я. Поправляю штаны как можно незаметнее, потому что моя анатомия решила выйти из-под контроля. Слава богу, что я надел длинную свободную футболку. Проклятые очки, это просто перебор.
Сжимаю кулаки от злости. Она играет со мной. Ровно как и с нашим страхом.
— Ты собираешься убить мою семью?
Она снимает очки и устало массирует переносицу. Затем её лицо принимает выражение презрения.
— Я не привыкла платить той же монетой.
— Конечно. Потому что ты растягиваешь всё как можно дольше, — выплёвываю я.
Её рука тянется к шее, к тому месту, где недавно была цепь из серебра. Осталась лишь красноватая отметина.
Я чувствую, как всё внутри закипает. Я наклоняюсь над столом:
— Не смей приближаться к ним.
Она встаёт и копирует мою позу, наклоняясь ко мне. Её глаза почти впиваются в мои.
— А если я осмелюсь, что ты сделаешь, охотник? — Она так близко, что я могу почувствовать её дыхание. Сглатываю. — Воткнёшь мне в сердце кол? — Её губы складываются в наигранно жалобный жест. — Потому что в прошлый раз тебе это отлично удалось, да?
Я отступаю, неспособный найти аргументы в свою защиту. Как Доме, вхожу в фазу отрицания.
— Я видел, как ты умерла.
Говорю твёрдо, словно это может сделать сказанное реальностью. Смотрю ей на грудь, туда, где моя мать всадила клинок из серебра.
Обхожу стол, чтобы встать перед ней, и срываю пуговицы её рубашки. Отодвигаю кружевную ткань лифа, сегодня он лиловый. Там, где серебро пробило её кожу, остался уродливый ожог. Больше ничего. Скоро он заживёт.
— Я видел, как ты умерла, — шепчу, проводя большим пальцем по шраму, словно пытаюсь понять, прочитать правду на его рельефе.
— Жаль тебя разочаровывать.
Наши взгляды встречаются. Она обхватывает моё запястье, но руку не отводит. Чёрт, её прикосновение не должно быть таким тёплым.
Или это я разогрет до предела? Мои пальцы медленно сползают ниже, под ткань лифчика, и я чувствую, как её сосок напрягается под моими подушечками.
Я рычу и резким движением прижимаю её к стене. Правая рука так и остаётся на её груди — видимо, решила, что жить будет там, возвращайся за ней завтра, если получится. Левой рукой, согнутой в локте, я блокирую ей горло, не давая высвободить клыки, которые она уже обнажила. Она шипит, издавая этот низкий звук, похожий на рычание кошки. Я прижимаю её чуть сильнее в ответ. А моя правая рука всё так же нагло остаётся там, где была, будто ей больше некуда идти.
Я смотрю ей в глаза и сжимаю губы от злости, потому что... ну, потому что я хочу её поцеловать. А это было бы чересчур глупо даже для такого одноклеточного, как я.
Вместо этого я сжимаю её сосок, который твёрд, как алмаз, под моей мозолистой ладонью.
— Ты меня околдовала?
Спрашиваю, буквально шипя ей в лицо. Мне нужно, чтобы она сказала «да», чтобы хоть какая-то логика объясняла, почему я веду себя, как идиот.
— Ты сам себя околдовываешь, охотник, — с той самой фирменной усмешкой отвечает она.
Значит, она полностью согласна с тем, что я идиот.
Я снова рычу и прижимаюсь к её телу всем своим весом, что оказывается ошибкой, потому что становится очевидно: её сосок — не единственное, что сейчас твёрдое. Она чувствует это, приподнимает бровь с видом «Ну что, убедился?». И даже позволяет себе ухмылочку.
Чтобы отвлечь её внимание, я легонько постукиваю по её клыку ногтем среднего пальца.
— Это всё из-за моей крови?
«Ты хорошо пахнешь».
— Да, — отвечает она, снова усмехаясь. — Из-за твоей крови, которая сейчас сосредоточена в одном месте.
Она шевелит бедрами, ещё больше подчёркивая, что да, моя эрекция здесь, и она очень рада её видеть. Чёртова одноклеточная нейрона. Глупая ошибка на полную катушку.
Хмурюсь от раздражения, а она… Она! Эта проклятая женщина еле сдерживает смех. Её грудь подрагивает, пока она прячет смешок, лениво облизав зубы.
Серьёзно, последнее, чего ты ждёшь, прижав к стене существо ночи, — это чтобы оно смеялось тебе в лицо.
Я не отпускаю её шею, но правая рука уже скользит ниже, задирая подол юбки. Провожу пальцами по её трусикам. И, обнаружив их предательски влажными, позволяю себе самодовольную ухмылку.
— В эту игру мы оба умеем играть…
Смотри-ка, больше не смеётся. Губы приоткрыты, взгляд стал тёмным.
Когда мой палец проникает под ткань её белья и скользит по влажным складкам, я наклоняюсь к её уху:
— Дьяволица.
Может, это потому, что мне смешно, как мама называет её на испанском. А может, потому, что мне нужно напоминание, кто она. Убийца. Враг. Как бы то ни было, ей это прозвище подходит куда больше, чем «крольчонок».
Мне стоит отстраниться, уйти отсюда. Но мой палец двигается дальше, проникая глубже, скользя по нежным стенкам влагалища. Она издаёт глухой стон, и я, как проклятый, кусаю свои губы. Смотрю ей в глаза и понимаю, что из этого сада я не выберусь, пока не откушу яблоко.
Я достаю деревянный кол, спрятанный за поясом. Остальное оружие пришлось оставить в машине, чтобы пройти через металлодетектор у входа. Показываю ей его.
— Попробуешь укусить — воткну.
Вряд ли это её убьёт, но неприятно точно будет. Вот он, идеальный способ ухаживать за дамой.
Она закатывает глаза, посмеиваясь и будто призывая небеса на помощь.
— Мне не интересен фастфуд. — Её ухмылка перекошена.
— О, значит, я больше не пахну вкусно? — подначиваю, прижимаясь к ней сильнее. Да кто она такая, чтобы отвергать такой аппетитный экземпляр?
Я провожу ладонью круговые движения, и её тело откликается – дрожащие ноги, изогнутая спина. Она требует большего, но, услышав, как меня только что назвали «пустой тратой времени», я отстраняюсь, чтобы немного подразнить её.
В ответ она громко выдыхает, сжимая губы и обнажая клыки. Придётся признать – этот жест раздражает и... немного завораживает.
Она тянется к моему ремню, расстёгивает его быстрым движением, так что ткань соскальзывает с моих бёдер, и бросает вызов в моих глазах:
– Ну что, займёшься делом или ты из тех, кто только угрожает, охотник? У меня к утру полно других дел.
Её слова отдают вызовом, который я не могу игнорировать. Она знает, что я не из тех, кто останется в стороне после слов: «Не сможешь». Но дело даже не в этом. Это потому, что я так сильно ее хочу, что мой член оторвется от тела и отправится на ее поиски, если я не займусь этим прямо сейчас.
Я перехватываю деревянный кол другой рукой которой удерживаю её за шею, прижимая к стене. Я не настолько безрассуден, чтобы полностью отпустить её.
Свободной ногой приподнимаю ее под задницу так, чтобы она окружила мою талию своими ногами. Пользуюсь возможностью, чтобы немного поиграть и насладиться своими пальцами внутри нее, прежде чем вытащить член из трусов и сдвинуть ее трусики в сторону. Я рычу от удовольствия проникая в нее. Медленно, чувствуя, как погружаюсь в нее теплую, мягкую, мокрую, пока не вхожу полностью. Когда я заканчиваю входить, я на секунду закрываю глаза и остаюсь там. Клянусь Девой Божественного Провидения, святой покровительницей Пуэрто-Рико, я сейчас кончу. На самом деле я чувствую, как несколько капель пытаются выбраться наружу.
Она напрягает мышцы, чтобы сжать мой член, и напоминает мне, что она здесь и что она наверняка ожидает от меня чего-то большего. Я открываю глаза и встречаюсь с ней взглядом. Чёрные. Черные как бездна. Ее клыки все еще обнажены. Смертельный враг. Угроза моей семье. Кошмар наших ночей.
Я притягиваю ее задницу к себе, впиваюсь в нее пальцами и делаю толчки внутрь. Я вхожу и выхожу. С силой, с отчаянием, с яростью. За то, что ты — всё, что я ненавижу, и единственное, чего я желаю. Мы смотрим друг другу в глаза сквозь стиснутые зубы, обещая друг другу смерть, пока наши тела выгибаются, тяжело дыша друг для друга.
Я отпускаю ее задницу, чтобы снять с нее бюстгальтер и обнажить грудь, которую я мял ранее, и с наслаждением сжимаю ее. Она жалуется на мою грубость, а я в ответ вхожу в нее со всей силы. Он стонет и раздвигает ноги еще немного, прося меня повторять это снова и снова.
Не отрывая взгляда от ее зрачков, которые следят за моими движениями, я наклоняюсь, чтобы лизнуть ее грудь и укусить сосок, одновременно лаская круговыми движениями ее набухший клитор. Она тихонько фыркает и откидывается назад, сдаваясь мне. Как мне нравится видеть ее такой. Она отказывается закрывать глаза, наблюдая за мной. Я самодовольно улыбаюсь ей, чувствуя себя победителем.
– Ты вся моя, дьяволица, – шепчу, вдыхая аромат ее кожи.
Затем я играю языком с ее соском и, не отрывая от нее глаз, посасываю его как раз в тот момент, когда она достигает оргазма, издавая стон и сжимая зубы, сопротивляясь тому, чтобы отдать мне эту победу. Затем я резко вхожу, а ее влагалище прижимается ко мне, как будто она не хочет меня отпускать и кончаю.
Издав стон, я отпускаю её, делаю шаг назад, поправляя одежду. Мы оба молчим, разглядывая друг друга, как противники после тяжёлой схватки. Всё, что произошло, – нечто большее, чем ошибка. Это могло закончиться трагедией.
Взяв кол в руку, я крепче сжимаю его. Она замечает мою решимость, и её взгляд снова становится настороженным.
– Не приближайся к нам, – говорю я с угрозой в голосе, не сводя с неё глаз.
Я выхожу из комнаты, не поворачиваясь спиной, но ощущая её взгляд, который будто сжигает меня изнутри.

Глава 17. Поцелуй воскресения

Я забираю Постре у дверей, быстро прощаюсь с приветливой дамой и иду к машине, чувствуя себя так, будто меня сковал бронежилет из вины и нервов. Мысли метались вихрем.
«Чёрт, чёрт, чёрт!»
В любом руководстве для охотников должно быть первым пунктом записано: «Никогда не спи с тем, кого собираешься убить». Но, видимо, составители решили, что это и так очевидно — называется здравый смысл. Которого, как выясняется, мне явно не досталось. Ну и ещё штука под названием «верность своей семье», которую я никогда не считал способной пошатнуться.
Подождите... А если её жидкости ядовиты? Ведь я только что сунул своего лучшего солдата в место, откуда мертвецы поднимаются на этот свет. А вдруг он теперь сгниёт и отвалится, как гнилая сосиска?
Охренеть...
Я мчусь к своему Jeepito, как будто на пятки мне наступает сам Сатана. Открываю дверь, чтобы посадить Постре на переднее сиденье, запрыгиваю в машину и сразу стаскиваю джинсы.
Из соседнего магазина выходит старушка, медленно опираясь на трость, но, судя по её взгляду, зрение у неё отлично. Она бросает на меня такой осуждающий взгляд, будто я только что нарушил какой-то вселенский моральный закон.
Ладно, ну правда, мне не до вас, бабушка.
Я не обращаю на неё внимания и внимательно осматриваю то, что у меня в руках. Герой дня выглядит измученным, но в целом в порядке. Никаких признаков разложения. Вроде.
— Не умирай, пожалуйста. — Я почти шёпотом обращаюсь к нему, нежно проводя большим пальцем по головке. — Ты мне как брат.
Ещё раз ощупываю его, и, не найдя ничего подозрительного, с облегчением выдыхаю.
— Клянусь, я буду ценить тебя больше. Больше никаких «пещер смерти».
Целую пальцы и аккуратно прикладываю их ко лбу своего выжившего. Поцелуй воскресения.

Справившись с первым шоком, я отправляю сообщение семье, что всё в порядке — если, конечно, мой герой не начнёт разваливаться в ближайшие 24 часа. Затем направляюсь в приют для животных. Записываюсь на утреннюю смену, и меня вводят в курс дела. Как всегда, я влюбляюсь в каждого пса, которого вижу, в душе проклинаю тех ублюдков, которые довели их до такого состояния, и только терпимо отношусь к кошкам.
Среди волонтёров я встречаю ту самую барменшу, которая, к счастью, не в курсе, как бурно прошла моя ночь. Она напоминает, что я всё ещё обязан ей танец. Я улыбаюсь, делая вид, будто её имя никуда не улетучивалось из моей памяти, и она улыбается в ответ. Общение с ней и возня с животными помогают отвлечься. Я возвращаюсь домой спустя пару часов в прекрасном настроении.
И да, я прекрасно понимаю, что отчасти это потому, что накануне у меня был отличный секс. Пока чувство вины не овладело мной полностью, я позволяю себе наслаждаться этим приятным ощущением.
Но всё меняется, как только я вижу их лица. Мою семью.
Доме удалось взломать базу данных полиции. Они нашли тело подростка в лесу. Девушка. Убита той же ночью, когда мы позволили сбежать вампирше.
Точнее, когда я позволил ей сбежать.
«Я хочу пить...»
Чувство вины обрушивается на меня, как тяжёлый железный плащ. Холодный, давящий. Я задыхаюсь.
А потом меня начинает тошнить. Потому что я трахался с ней, пока горячая кровь этой девочки ещё бежала по её венам. И я ничего не сделал. Ничего. Только выдал пару пустых угроз.
Это был её жар, который я чувствовал под кожей?
Конечно. Конечно, именно так она нагревает эту оболочку, этот лживый обман, который сбивает меня с толку.
А затем приходит злость. И я клянусь себе: я убью её.

Глава 18. Убей или умри

Подростки — это ходячая катастрофа. И если это говорю я, то вы понимаете, насколько всё плохо. Они настолько глупы, что удивительно, как человечество до сих пор не вымерло, не успев дорасти до совершеннолетия.
Доме занялся тем, что подписался на всех жителей нашего города в соцсетях, а заодно следит за официальными аккаунтами местных организаций и СМИ. Информация о найденном теле пока не просочилась в прессу, поэтому девочки из Мэйтауна только знают, что их подруга — имя которой я, конечно, забыл — не выходит на связь уже два дня. Но так как они считают себя взрослыми, ведь им целых пятнадцать-шестнадцать лет, то решили, что лучшим решением будет отправиться искать её в лесу.
Организовались они через Инстаграм, используя убогий хэштег. И под «организовались» я подразумеваю, что просто подбадривали друг друга, не имея ни плана, ни малейшего понимания, что делать. Единственное, что они смогли решить — это время встречи для ночного похода в чащу.
Они живут в месте, буквально притягивающем монстров, но умнее от этого не становятся. Хотя могли бы быть хотя бы трусливее. Но ладно, кто я такой, чтобы читать лекции о благоразумии?
Думаю, они просто не осознают. Для них это игра. Вечер развлечений, возможность попугать друг друга, доказать свою смелость.
И тем временем они облегчают её задачу.
Потому что кто-то снова пропадёт. Она вонзит свои клыки в шею, прикрепится, как паразит, и будет пить, пока от жертвы не останется ничего. А потом бросит её. Без сожалений, без оглядки. Перейдёт к следующему. Потому что так поступают монстры. А я занимаюсь тем, что их убиваю.
Они собираются на закате. Приветствуют друг друга, смеются, хоть и нервно. Конечно, кто-то притащил выпивку, ведь повод не так уж и важен. После этого они уходят в лес.
Мы следуем за ними, держась на расстоянии, чтобы не выдать своё присутствие раньше времени. Распределяемся так же, как и они, оставаясь на связи через локаторы и гарнитуры. Мы будем слышать друг друга.
План? Никто не должен умереть этой ночью. Для этого мы и существуем — чтобы защищать жизни.
Доме остаётся в машине, готовый в любой момент примчаться на помощь с тяжёлым вооружением. На самом деле, это должен быть я; я куда лучше вожу. Но мне нужно быть первым, кто её найдёт. Мне нужно убить её. Снять груз вины с плеч и наконец-то сделать всё правильно.
Перед тем как потеряться из виду, я обмениваюсь взглядом с отцом. Мы желаем друг другу удачи.
«Aut neca aut necare» — наши губы беззвучно произносят боевой клич. «Убей или умри». Эти слова я вытатуировал на правом трицепсе. А под ними, на локте, змея, которая при сгибании кажется готовой раскрыть пасть и вонзить свои ядовитые клыки.
Именно так я собираюсь поступить со своей добычей. Пусть и не я тот, у кого острые зубы.
Постре следует за мной, верная и сосредоточенная. Я проверяю, на месте ли оружие, выключаю фонарик и позволяю темноте поглотить меня. Закрываю глаза и вдыхаю холодный ночной воздух. Мои шаги приведут меня к ней. Две стороны одной монеты. Потеряться, чтобы найти друг друга. Растопленный металл, из которого нас отлили, ищет противоположность, словно магнетизм.
Стараюсь не шуметь на опавших листьях. Ветер свистит в верхушках деревьев, доносится шорох воды реки. Сколько ещё монстров таится под её поверхностью? Синхронизирую дыхание с биением своего сердца.
Не бояться, выходя на охоту, было бы глупо. Это щит, защищающий тебя, и острое оружие, если направить его на врага.
Холодок вдоль позвоночника, мурашки по коже. Закрываю глаза и вдыхаю её запах — вишня и смерть.
Прогалина между деревьями, освещённая лунным светом. Она появляется с другой стороны, за стволом берёзы. Осторожная; тоже знает, что я здесь.
Показываю себя. Рядом Постре издаёт предупреждающее рычание, давая понять: если её намерения недобры, она пожалеет. Мы оцениваем друг друга. Её спортивная одежда чёрного цвета плотно облегает тело. Волосы стянуты в хвост.
Я вспоминаю сон. Тот, что она у меня украла, как украла жизнь у невинной девушки. Потому что я это позволил. Я не допущу этой ошибки снова.
Отключаю гарнитуру, чтобы семья не услышала моё учащённое дыхание. Эта война только моя.
Достаю металлический цилиндр, который превращается в haladie — клинок с двумя острыми лезвиями. Его рукоять достаточно широка, чтобы схватить двумя руками, если понадобится.
Делаю шаг вперёд, отравляя свой взгляд решимостью и ненавистью. Её глаза блестят, заметив оружие. На мгновение. Прежде чем я успеваю понять это выражение, она скрывает его под строгим взглядом.
Я иду быстрее, не давая ей шанса увильнуть. Она обнажает клыки и когти, шипит, скалясь. Я рычу в ответ и наношу первый удар. Она уклоняется, оказывается у меня за спиной и терпеливо ждёт, пока я повернусь, чтобы снова увернуться.
Её движения быстры, и она явно забавляется, уклоняясь от моих атак. Несколько раз подряд. Одно из её движений заканчивается подножкой, сбивающей меня с ног.
Я ударяюсь о землю спиной, выбивая воздух из лёгких. Чёрт. Постре смотрит на нас, насторожённая, с напряжёнными ушами. Я поднимаюсь, ярость кипит во мне. Она играет. А я хочу, чтобы она приняла бой.
И на этот раз она это делает.
Сжимает трубку, и украденное у нас серебряное копьё раздвигается. Его древко из углепластика принимает удар моего халада, образуя крест, над которым встречаются наши взгляды. Знаю, что мой пылает.
— Ты убила девчонку шестнадцати лет.
Она скалится, обнажая клыки, и толкает меня в грудь ногой. Я отлетаю назад.
Копьё разрезает воздух, целясь в меня. Я уклоняюсь и атакую снова. Она отражает мои удары с мастерством, которому явно не учат в школах вампиров. Проверено, я сталкивался с парой таких: царапаются, кусают, но всё — на уровне инстинктов.
Поэтому, хотя мы и разделяем одинаковую ярость в каждом столкновении, уклоняясь и снова бросаясь друг на друга, я понимаю — она не выкладывается на полную, она играет со мной.
В ухе слышу голоса семьи через рацию: пока ничего. Если не подам знак, скоро придут за мной.
Я хватаю её, но она выбивает меня из равновесия приёмом, и я падаю на спину. Очень нелепо, надо признать, и прямо под её весом. Прежде чем она успевает вцепиться мне в горло, я, не имея возможности применить клинки, не рискуя при этом ранить себя, бью её в лицо. На моих костяшках серебряные пластины. Мы перекатываемся, и теперь я сверху. Снова наношу удар, прижимаю её своим весом, затем поднимаюсь. Мой халада направлен вертикально, остриё одного из лезвий — прямо на её грудь. Пора проверить, выживет ли она после двух ударов в сердце.
Я смотрю в её глаза. Чёрные.
И человеческие.
На миг я задумываюсь: какими она видит мои? Тоже человеческими? Или только глаза её убийцы?
Холод пробегает по спине, что-то хрустит неподалёку. Постре лает, словно обезумевшая. Из-за деревьев появляется существо, напоминающее волка, но на двух ногах, почти два метра ростом. Оно смотрит на нас с безумным голодом, высунув язык. Делает шаг вперёд. Мой клинок сверкает серебром в лунном свете. Он замирает. Узнал металл — и удирает.
— Команда! — Доме прерывает нас через рацию. — Я только что получил доступ к судебно-медицинскому отчёту. Девчонку не обескровили, а растерзали. Зверски. Сейчас смотрю фото, это похоже на...
— Оборотня, — перебиваю я, включая свой коммуникатор и вставая.
Я убираю оружие обратно в трубку и бросаюсь вдогонку.
Где-то вдали раздаётся крик подростка. Я замираю, не зная, куда бежать.
— Я его вижу! — Это моя мать.
Слышен первый выстрел. Затем ещё три. И крики ужаса.
— Убегает, — сообщает она.
— Уже бегу, — отвечает отец, наверняка уже проверяя её местоположение.
— Думаю, их двое, — добавляю я и решаю преследовать того, кого видел сам, пока они разбираются с другим.
Постре несётся за мной, не отставая ни на шаг. Мы вновь видим оборотня, но он уходит на четвереньках, и мы теряем его из виду.
Слышу вой. Слишком далеко. Это подтверждает мою догадку: это второй, зовёт первого. Когда я окончательно понимаю, что мой ушёл, возвращаюсь, чтобы встретиться с родителями. Надеюсь, с их добычей повезёт больше.
— Пытаемся вытеснить его к краю леса, — сообщает мама в рацию. Снова выстрелы. — На открытое пространство, подальше от детей.
— Вперёд! — ревёт двигатель Доме. — Попробуем загнать его.
Мне навстречу выбегает группа перепуганных подростков. Двое тащат третьего, плачущего и хромающего. Я преграждаю им путь, чтобы осмотреть раненого. У него серьёзная рана на икре, но ничего критичного — укуса нет. Я позволяю им продолжить путь.
Уверившись, что семья держит ситуацию под контролем, остаюсь прикрывать их отход. С Постре прочёсываем район, убеждаясь, что никто не остался. Когда подтверждаем, что все ушли, пора возвращаться к охоте.

Глава 19. Единственный вопрос

Следуя по геолокации нашей семьи, мы оказываемся на кладбище, за лесом. Волка только что загнали в угол у дальней стены. Осознав безвыходность, он воет и готовится к бою. Мама перезаряжает пистолет. Доме сражается с ножами, а папа наводит арбалет. Я бегу, чтобы присоединиться к брату, как раз в тот момент, когда добыча сбивает его ударом лапы, который разрывает защитный жилет. Доме налетает на меня, и мы оба падаем, в то время как волк перепрыгивает через нас.
Он бросается на маму, которая хватает его за шею и вонзает нож в густую шерсть на спине, прежде чем волк сбрасывает её на землю. Затем он отталкивается от надгробия и прыгает прочь, за пределы досягаемости.
Одна из стрел папы поражает его переднюю лапу, но это не останавливает зверя. Волк собирается ускользнуть.
Раздаётся свист, разрезающий воздух, и волк воет от боли — копьё вонзается прямо в его заднюю лапу, сбивая его с ног. Пока он жалобно ползёт, наши взгляды следуют за его, в ту же сторону. Из тумана, ползущего над могилами, выходит фигура. Спокойная. Уверенная. Хозяйка положения.
Луна освещает её лицо.
— Диабла, — сплёвывает мама, как всегда, по-испански, а мы сглатываем и напрягаем мышцы. Драться с обоими сразу будет непросто. Мы крепче сжимаем оружие.
Но она не обращает на нас никакого внимания. Её интересует только ликантроп, распростёршийся у её ног. Она вытаскивает копьё, и волк снова издаёт ужасающий вопль, а затем замирает, готовый напасть, с поднятой шерстью и слюной, стекающей с его клыков.
— Я задам тебе лишь один вопрос, — говорит Дьяволица, опираясь на копьё, как на посох, с таким же спокойствием, как её выпрямленная осанка. Ни клыков, ни когтей. — Бет Дэвис.
Точно, Бет. Так звали ту девушку.
— Шестнадцать лет исполнилось в марте, ученица школы Донегала, вторая в рейтинге пловчих команды. Через полторы недели она снова должна была участвовать в соревнованиях. Два младших брата, пёс, который её обожает, и сварливая бабушка, которая тоже, поэтому всегда печёт её любимый морковный пирог, когда та приезжает в гости по воскресеньям. Потом они гуляют вместе после мессы. Она мечтала стать учительницей и остаться в городе, рядом с семьёй. — Дьяволица приседает, буравя волка взглядом. — Но ты её убил. Зачем?
Волк поднимается на две лапы и расплывается в жуткой ухмылке, полной зубов. Его гнилое дыхание, отдающее запахом мёртвой плоти, должно ударить ей в лицо, когда он говорит:
— Потому что она приятно пахла. А ты... — Он снова скалится и приближается, угрожающе вдыхая воздух вокруг неё с явным наслаждением. Я почти уверен, он собирается добавить что-то вроде «А ты тоже пахнешь хорошо», но вдруг его глаза распахиваются от удивления. Волк отступает на пару шагов. — Ты не человек.
Вот как. Сэр волк не любит добычу, которая такая же как он.
Однако Дьяволица даже не меняет позу, произнося свой приговор:
— Неправильный ответ.
Она роняет копьё и бросается на его шею с ужасающим шипением, быстрой, как смертельно опасная змея. Теперь — да, когти и клыки напоказ.
Обе твари сходятся в яростной схватке. Чудовищной, с когтями, вспарывающими кожу, и зубами, раздирающими плоть. Глядя на это, я понимаю, что со мной она всего лишь играла. Если бы захотела, уничтожила бы.
— Эээ… И что нам теперь делать? — Доме растерянно перемещает прицел своего оружия, то направляя его на одну сторону, то на другую. Его мысли, кажется, столь же запутаны, как и ствол. Мы вчетвером держимся на безопасном расстоянии. — Раз они уже дерутся, какая наша роль здесь?
— Пусть перебьют друг друга, — отвечает мама, шагая вперёд и заряжая пистолет. — А мы добьём их после.
Она стреляет, и вампирша рычит на неё, когда пуля попадает в её руку, которой та наносила новый удар, когтями вперёд. Противник пользуется этой заминкой, чтобы вонзить свои клыки ей в плечо, и она кричит — глухо, пронзительно, по-странному тихо, как это умеют только вампиры.
Её клыки блестят в открытом от боли рту, а горло выгибается назад. Она пользуется моментом, чтобы вонзить их в ответ, и по шерсти волка течёт тёмная кровь.
Кажется, что в этой схватке он проиграет, ведь может истечь кровью слишком быстро. Видимо, он приходит к тому же выводу, потому что отпускает её, пытаясь оттолкнуть.
Второй волк, поменьше, появляется внезапно и впивается ей в спину когтями.
Пока она занята им, возможно, в знак справедливого распределения, папа стреляет в горло первому волку, большому, прежде чем тот успевает снова напасть. Вампирша бросает второго на землю и, воспользовавшись тем, что первый пошатнулся, выставляя себя напоказ, падает на него с когтями наперевес и вырывает его сердце. Одним ударом.
— Думаю, тебе это больше не нужно.
Оставаясь верной своему «добьём их потом», мама нацеливается на вампиршу с пистолетом. Но прежде чем успевает выстрелить, её цель прыгает в воздух, наносит удар ногой по руке, выбивает оружие и ловит его на лету. Развернувшись, она как раз вовремя втыкает серебряную пулю прямо в лоб второму волку, который уже готовился броситься. Ствол пистолета прямо упирается ему в лоб. Кровь брызжет на землю за его спиной, и волк валится замертво.
Тишина. Неловкая, до мурашек. Остались только мы. И что теперь?
Мама делает шаг назад, потому что вампирша держит пистолет. Доме и папа, тоже вооружённые дальнобойным оружием, тут же занимают позиции по флангам, чтобы прикрыть её. Вновь мы встаём полукругом, теперь с псом Постре в роли усиления.
Кровь стекает с её клыков, капая на подбородок и шею. Рука, державшая сердце всего несколько секунд назад, пропитана кровью. Она смотрит на нас взглядом, полным ярости. Смертоносным.
Доме заряжает оружие и целится. Она, быстрая и неуловимая, как дым, хватает его винтовку свободной рукой, отводя дуло к небу, где и теряется выстрел. Затем она вырывает винтовку у него, ударяет ногой в грудь, сбивая его с дыхания и укладывая на землю.
Теперь у неё две полуавтоматические винтовки. Явное преимущество на её стороне, а у семьи Мюррей-Веласкес — сплошные минусы.
Я снова раскрываю свой двусторонний меч и ругаюсь на себя за вечное предпочтение оружия ближнего боя, а не огнестрельного. Вот почему у Доме всегда больше «шипов», чем у меня: этот гад просто стреляет, пока я выжимаю все силы.
Мама достаёт кол и делает шаг вперёд, невзирая на то, что противница держит два ствола. Папа останавливает её, кладя руку на плечо, потому что хотя бы один из них в этом браке понимает значение слова «осторожность».
Вампирша смотрит на нас с чистой, угрожающей яростью. Клыки видны из-под приоткрытых губ, испачканных кровью. Несколько секунд она, кажется, совершает титаническое усилие, чтобы не броситься и не оторвать нам головы, но затем её взгляд сосредотачивается на Доме, который всё ещё лежит на земле. Её выражение меняется на полное презрения.
— Браво, охотники. Благодаря вам Бет мертва. Если бы вы не вмешивались в выполнение моих обязанностей, этого никогда бы не произошло. Убирайтесь, пока у меня хватает терпения.
Она ещё раз смотрит на нас с отвращением, обходит круг и направляется обратно туда, откуда пришла, с нашей винтовкой за плечами и пистолетом на поясе.
— Диабла, — шипит мама.
Но когда она делает шаг, чтобы пойти за вампиршей, папа вновь останавливает её.
— На сегодня хватит. — Он указывает подбородком на два трупа, за которые теперь предстоит отвечать нам, потому что мисс правосудие много говорит о справедливости, но убирать за собой, похоже, не намерена. Мама ворчит, но идёт к телам.
Доме следует за ней.
— Я за верёвками в машину, — говорю я и бегу, не давая им времени меня остановить.
Потому что никакие верёвки нам не нужны.
И потому что я направляюсь вовсе не к машине.
Я ухожу в лес за кладбищем и в лунном свете различаю её фигуру среди теней.
— Эй, Дьяволица!
Она бросает на меня взгляд через плечо, полный недовольства. Логично — совсем недавно я пытался её убить. До того, как впечатал её в стену её же кабинета. Что, вероятно, на шкале придурковатости находится даже выше, чем убегать из постели наутро без слов прощания.
Я догоняю её, поправляя волосы и стараясь восстановить дыхание. Стараюсь обрести уверенность, которой на самом деле нет, чтобы выдать свою фирменную дерзкую ухмылку. К счастью, она у меня уже на автомате, так что получается естественно.
— Ты мне должна два «шипа». — Я поднимаю левую руку, демонстрируя татуировку в виде стебля розы. — Мне нужно обогнать брата, помнишь? Я почти добил тех волков до твоего появления.
— Конечно, — усмехается она. — Почти до того, как они собирались сшить себе куртку из твоей татуированной шкуры, верно?
— Ну, теперь мы никогда не узнаем. По твоей вине.
Она поворачивается ко мне, хватая за руку.
— Я уступаю тебе.
Не отводя взгляда, она вдавливает ногтем большого пальца мою кожу, оставляя метку для одного «шипа», а затем ещё для одного, следуя рисунку. Я сжимаю зубы, сдерживаясь, но продолжаю смотреть ей в глаза. Шрам точно останется. Она позаботилась об этом.
И это заставляет меня вспомнить, как её ногти касались моей шеи этим утром, куда нежнее, когда она кончала, сидя на мне.
Её глаза всё ещё прикованы к моим, когда она поднимает мою руку и проводит по ней языком, слизывая кровь. Я резко отворачиваюсь — это не должно меня заводить, но чёрт возьми, заводит. Я шумно вдыхаю воздух и кусаю губы.
— Да, ты всё ещё приятно пахнешь, — говорит она, облизывая губы, прежде чем отпустить меня.
Чёрт. Мама права, называя её Диаблой. В её взгляде горит адский огонь.
Я хватаю её за руку. Грубо. Наверное, чтобы с угрозой встряхнуть и сказать, что её трюки на меня не действуют. Или чтобы убедиться, что она больше никогда не попробует моей крови. Но вместо этого лишь подтягиваю её ближе. Она пахнет чёрной вишней, а её губы, красные и влажные от крови, выглядят... Я уже не знаю, что хотел сказать или сделать.
Просто смотрю на неё, злюсь, тяжело дышу. Её глаза всё так же пронзают мои. И я ощущаю всепоглощающее желание наброситься на её губы. На самые опасные губы в мире. Губы, которые мне запрещены.
— Хадсон. — Голос мамы режет по ушам, заставляя меня вздрогнуть. На мгновение мне кажется, что она здесь, чтобы меня прикончить.
Но, оглядевшись, понимаю, что мы всё ещё одни. Вампирша, я... и моё сердце, которое чуть не выскочило. Это была гарнитура.
— Хадсон, где ты? — Теперь голос брата.
Я нажимаю кнопку, чтобы ответить:
— Скоро буду.
И тут же отпускаю, чтобы нас не слышали. Хотя мы и так ничего не говорим. Просто смотрим друг на друга. Моё сердце всё ещё бешено колотится.
Я замечаю царапины и укусы на её плечах.
— Твоя... одежда вся порвана. И грязная.
Она кивает. Представляю, как её это раздражает, с её любовью к лоску.
— Тебе бы переодеться, — говорю я. — Если понадобится помощь...
Да, это моя единственная извилина берёт слово.
Может, ей тяжело двигаться из-за ран, и в первую очередь нужно быть джентльменом.
Она поднимает бровь.
Гарнитура снова оживает голосами брата и отца. Я выключаю их.
— Думаю, тебя ждут, охотник.
Она поворачивается, чтобы уйти. Я хватаю её за руку.
— Дай мне сорок пять минут, — прошу я. — Угощу тебя выпивкой. И помогу с одеждой.
Ну да, Хадсон, твою отчаянность вообще незаметно.
— Только без крови, — добавляю, осознавая важную деталь. — Просто выпивка... Не собираюсь... Ты не собираешься...
— Да, — прерывает она мой словесный поток.
— Только выпивка, — завершаю я. — И секс.
Молодец, Хадсон, прямо к делу. Чтобы уж наверняка.
— Если хочешь, — добавляю я, пытаясь смягчить неловкость.
Чёрт, как же я хорош сегодня.
Но Дьяволице, кажется, нравится прямота. Она отвечает:
— На дороге Колбрук в сторону Римса, в пяти ярдах от города. Там есть отель. Сорок пять минут, — предупреждает она, давая понять, что не будет ждать ни секунды дольше.
Она исчезает как раз в тот момент, когда появляются Постре и мой брат.
— Ты идиот или как? — рычит он, толкая меня в грудь. — Мы не на пикнике, чтобы в прятки играть. Иди помоги с дохлыми псами, придурок. А потом хоть весь вечер дрочи в лесу.

Глава 20. Пойдём?

Есть целая куча причин, по которым мне не стоило сюда приходить.
Но, похоже, моя страсть ещё больше. Закрыв глаза и тяжело выдохнув, я открываю дверь и выхожу из своего Jeepito, припаркованного у самого отеля.
Гравий скрипит под ногами, когда я шагаю ко входу. Ночная прохлада заставляет волосы на руках встать дыбом под кожаной курткой. Я тереблю кол в кармане.
Чёрт, это очень плохая идея.
Хочется развернуться и уехать. Я оборачиваюсь и бросаю взгляд на свою машину, как будто мне нужно проверить, не исчезла ли она. Холодок пробегает по спине, и когда я снова смотрю вперёд, она уже там. Она наблюдает. Теперь я не могу показаться трусом.
Я подхожу, стиснув челюсти. Мы встречаемся взглядами, оба серьёзные, и начинаем идти бок о бок, ни слова не говоря. Я открываю дверь, где нас встречает вывеска с приветствием, и даю ей пройти первой. Каблуки её высоких ботинок отзываются эхом в полутёмном холле.
По правую руку от нас коридор ведёт в уютный бар, где звучит лёгкая музыка.
Я слегка откашливаюсь и киваю в ту сторону.
— Хочешь, я угощу тебя бокалом?
— Ты собираешься предложить мне интересный разговор?
Тон её голоса явно сомневается в этом.
Ну что ж, учитывая, что для того, чтобы разломить лёд, нам скорее понадобится не ломик, а целая буровая установка, думаю, можно это опустить. Я качаю головой, и она кивает в ответ.
— Я так и думала. Ты платишь за номер.
И её шаги снова зазвучали на высоких каблуках, оставив меня одного.
Я подхожу к стойке, сжимаю яйца. Честно говоря, не думаю, что это мне поможет.
Поэтому я прошу ключ и стопку самого крепкого, что у них есть. Я выпиваю её одним махом, и, когда алкоголь жжёт горло, повторяю со второй.
Вздохнув, выпрямляю спину и иду к лифту. Когда двери открываются, она появляется рядом. Мы заходим, я нажимаю на третий этаж, и вот мы уже заперты в крошечной коробке с тихой музыкой и мягким оранжевым светом.
Я не осмеливаюсь смотреть на неё, хотя её близость пылает, как огонь. Отвожу взгляд на зеркало и встречаю её глаза.
— Ты отражаешься, — констатирую я.
И это нарушает все правила того, что я когда-либо знал.
— Да.
Вот так, та, кто хотела интересного разговора.
— Поэтому мы не могли тебя убить?
Она с легкой ухмылкой поднимает бровь.
— Ты всегда так ловко флиртуешь?
Она вызывает у меня тихий смех. Ладно, балл ей.
— Это немного новая ситуация для меня. — Я опускаю взгляд, одновременно откидывая волосы назад и массируя шею. Уши вспыхнули от жара.
— Она опаснее тебя, парень с тату?
Я поворачиваюсь к ней лицом, и теперь, помимо того, что мы заперты вместе, она буквально на пару сантиметров от меня. Я смотрю на её губы; они идеальной формы, и я хочу их укусить, чтобы стереть тот темно-бордовый цвет, которым она их накрасила. Я кладу руку ей на шею, вдоль линии челюсти. Ласкаю её кожу большим пальцем, который тянется к уголку её губ. Она опускает веки, и в этот момент она не кажется опасной, не той опасностью, которой стоит бояться.
Я вспоминаю, как она сражалась в лесу, танцевала с копьём под луной.
— Ты убила гипорагну? — шепчу я, проводя пальцем по её губам.
Мой сон из серебра и тумана.
Она поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом.
— Кто же ещё? — шепчет она в ответ.
—Ну, знаешь... — Я снова почесал затылок, смущённый. — Думал, что, может, это я её убил, но ничего не помню.
Она смотрит на меня с неподдельным восхищением.
— Ух ты, ты правда считаешь себя таким крутым, да? — Восхищение моей абсолютной тупостью. — Ты выглядел вот так. — Она корчит рожу, высовывая язык между зубами, изображая идиота. Я мысленно молю Пресвятую Деву о том, чтобы я в тот момент не выглядел настолько сногсшибательно глупо. — А её жало вот-вот собиралось тебя пронзить. В какой момент ты успел встать, прикончить её, а потом снова плюхнуться в грязь с таким выражением лица?
Я смеюсь.
— Слушай... — пытаюсь оправдаться.
Но она не даёт мне шанса.
— Хотя, может, я ошибаюсь, и это была твоя секретная техника: заманить её туда, где хотел, уничтожить смертоносным приступом смеха.
Я снова смеюсь, потом пытаюсь выглядеть серьёзным.
— Ладно, я... — Нет, тут уже ничего не спасёт моё достоинство. Я смотрю на неё. — Значит, это была ты. Правда. Это не сон.
— Очевидно. Если в конце не было грандиозной сцены секса, значит, это точно не твоё воображение.
— Что ж. — Я нависаю над ней с нахальной улыбкой, прижимая её к стене, уперев руку рядом с её головой. — Тогда и это не сон.
Вместо того чтобы испугаться, она поднимает лицо, глядя мне прямо в глаза. Её губы опасно близко к моим. Настолько близко, что каждый миллиметр между нами словно обжигает, предвещая их прикосновение.
— Ты уверен? Потому что если ты способен поверить, что убил гипорагну...
Её слова заставляют меня улыбнуться, даже несмотря на то, как сильно меня манят её губы. Наверное, это идеальное сочетание. Я хватаю её за талию, склоняюсь...
И останавливаюсь за мгновение до того, как её поцеловать.
Потому что, хотя желание жжёт меня изнутри, я думаю о её клыках, о чудовище, скрывающемся под её кожей.
Она видит это в моих глазах. Отводит взгляд, обхватывает себя за плечи и отступает в сторону.
А в этой короткой, внезапно образовавшейся дистанции звенит пощёчина, которой я ей не дал.
Я прочищаю горло и напоминаю себе, что не должен чувствовать себя виноватым за осторожность. Она есть то, что есть. Должна же она понимать, почему я не хочу её целовать, правда?
Дверь открывается.
— У тебя ещё есть время уйти, охотник.
Она не смотрит на меня. Между нами снова встаёт ледяная преграда, такая же холодная, как её голос.
— У тебя тоже.
— Да.
Ни один из нас не двигается, смотря в пустой коридор, но избегая взгляда друг друга.
Дверь начинает закрываться. Я ловлю её рукой в последний момент.
— Пойдём? — предлагаю я.
И, наверное, мы оба либо одинаково сумасшедшие, либо одинаково отчаянные, потому что она едва заметно кивает, и мы идём до комнаты в молчании, наши шаги глухо тонут в ковровом покрытии. Вместе, но не касаясь друг друга.

Глава 21. Без клыков

Я вошёл, а она осталась за порогом. Обернувшись, увидел, что она застывает у двери. Интересно, передумает ли она. Мы пару секунд смотрим друг на друга. Я прочищаю горло. Всё начинает становиться неловким.
Если собирается уйти, то пусть делает это сейчас, верно?
Она корчит мне гримасу, которую я тут же перевожу как: «Ты идиот». В очередной раз.
Я пожимаю плечами, что должно означать: «Что такого?» Да, она права, но всё равно — зачем так просто разбрасываться упрёками?
Она закатывает глаза.
– Тебе нужно меня пригласить. Помнишь? – вопрос звучит с едва заметной издёвкой.
– Серьёзно? – Я смеюсь. – Ты не можешь войти?
Она не отвечает, а я смеюсь ещё громче.
– Правда? Смотри, это очень просто. – Я машу рукой вперёд-назад, то за пределами комнаты, то внутри, совсем рядом с её лицом. – Видишь? – Я снова хохочу. – Не может быть, чтобы какая-то деревянная рама остановила «Мисс Я-убила-гипорагну».
Я продолжаю дразнить её, размахивая рукой через эту, как ей кажется, границу. Да, рискую остаться без кисти, если она вдруг решит её оторвать.
Она разворачивается, собираясь уйти в стиле «Улетающий, вампир», если вы понимаете мой тонкий юмор.
Я хватаю её за руку.
– Ладно, ладно. Просто… ты отражаешься в зеркалах, тебе не удалось убить, воткнув кол в сердце, но ты не можешь пересечь порог?
Её взгляд даёт понять, что если я жду ответа, то лучше мне присесть поудобнее.
– В отель ты вошла, – замечаю я.
– Там была табличка с буквальным «Добро пожаловать». А ты пригласил меня, открыв дверь и уступив дорогу.
– Значит, воспользовалась моей вежливостью…
– Которой, очевидно, тебе не хватает. Было бы мило уступить дорогу и здесь.
– Понятно…
– Ну что? – Она тяжело вздыхает.
Облокотившись на дверной косяк, я тру подбородок, чувствуя себя всемогущим. Улыбаюсь и оцениваю её с ног до головы. Она снова в юбке, но я не вижу чулок. Видимо, холод на неё не действует.
– Мне нужны трусики. – Протягиваю ладонь.
Она оценивает мою руку, а потом меня, её лицо ясно выражает вопрос: «Ты действительно настолько инфантилен?»
Ответ однозначен: да.
Я подтверждаю это своей улыбкой и жестом, призывающим её выполнить мою просьбу, копируя скупое движение тёти Роситы, которая, вытянув руку, всегда требовала: «Давай сюда мелочь».
Возможно, она всерьёз обдумывает, оставить ли мою руку сиротой.
Закатывает глаза, фыркает и стягивает трусики, так умело укрывшись юбкой, что мне ничего не удаётся разглядеть. Проведя через бёдра с лёгким покачиванием, она поднимает их с пола и кладёт в мою ладонь.
Я с удовлетворением их осматриваю. Кружевные, тёмно-бордовые. Элегантные и сексуальные. Как она. Я киваю, довольный, пока моя единственная извилина, отвечающая за такие вопросы, одобрительно пульсирует. Ночь становится лучше.
– Ну что? – с нетерпением спрашивает она, скрещивая руки на груди. Этот жест вдохновляет меня на новую идею. Я снова улыбаюсь.
– Теперь бюстгальтер.
– Всё, я ухожу.
Она разворачивается и направляется прочь. Я устремляюсь за ней.
– Ладно, ладно. – Я притягиваю её к себе, ведя обратно в комнату. Похоже, увидеть её кружевное бельё – всё, что мне было нужно, чтобы позабыть о колебаниях. – Заходи. – Это больше похоже на отчаянную мольбу, чем на приглашение, пока я втягиваю её внутрь.
Кажется, сработало, потому что она здесь. Со мной. И мой складной «кол» уже готов к тому, чтобы войти на территорию врага.
Я захлопываю дверь ногой и прижимаю её к стене, сам принимаясь расстёгивать её рубашку. Теперь меня не устраивает медлительность. Я жажду её кожи, и, сдерживая стон удовольствия, прикасаюсь к её груди, большим пальцем лаская её соски.
Я сжимаю их и снова стону, прикусывая губу. Они напряжённые из-за меня, и это сводит меня с ума ещё сильнее.
Выдыхая, я плотнее прижимаюсь к ней, просовывая ногу между её бёдер. Она без белья, и эта мысль добавляет огня в мои чувства.
Я захватываю её грудь ртом, обводя контур языком. Чёрт, я сейчас кончу прямо в штаны. Затем перехожу к её шее, оставляя дорожку из влажных поцелуев, пока она тяжело дышит. Поднимаюсь выше, стремясь к её губам, едва касаюсь их, разомкнутых в ожидании, и… останавливаюсь.
Останавливаюсь, потому что не могу забыть про два грёбаных клыка, спрятанных за её губами. Два клыка, которыми она высасывает людей насухо, и которые я должен был бы вырвать и сжечь в кислоте.
Делаю шаг назад. Мы смотрим друг на друга. Кол, закреплённый на поясе моих брюк, словно обжигает кожу.
Я должен её убить. Частичка меня этого хочет.
Но мои руки всё ещё сжаты вокруг её груди, будто без неё они утонут. А моё тело жаждет её, будто это единственный дом, который оно знает.
Я смотрю на неё и решаю, что ненавижу её. Ненавижу эти клыки, из-за которых я не могу её поцеловать. И ненавижу, что так этого хочу. Ненавижу, что она — всё, чего я мог бы желать, и всё, что я ненавижу.
Я вспоминаю, как она облизывала кровь с моего предплечья, и заставляю себя испытать отвращение.
– Без клыков, – рычу я как предупреждение.
Она кивает.
– Без колов.
Я кивнул.
Подвёл её к столешнице небольшой кухни, которая была в комнате, и указал, чтобы она оперлась на неё руками, слегка наклонившись вперёд, пока я остался у неё за спиной. Чтобы она не могла меня укусить. Чтобы не смотреть ей в лицо. Чтобы дать ей понять, что я её ненавижу, даже если моё тело жаждет слиться с ней.
Расстёгиваю ремень и ширинку, задираю ей юбку. Хватаю за волосы, одновременно скользнув ребром ладони между её ног, касаясь, чувствуя её. Кончики моих пальцев заигрывают с её мягкими складками, и она вздрагивает, сжимая их.
Моя единственная рабочая извилина подпрыгивает от нетерпения, и, чтобы не рисковать потерять этот единственный оставшийся участок мозга, я поддаюсь её мольбам. С громким стоном наслаждения вхожу в неё. Чёрт, чёрт, чёрт. Я словно таю внутри её стенок, будто сделан из масла.
Сжимаю её бёдра, прижимаясь плотнее к её телу, давая волю своим движениям, исследуя её, завладев ею, как требует каждая нервная клетка моего существа. Наши стоны начинают сливаться в единый ритм.
Мои руки блуждают по её телу, словно их недостаточно, словно они жаждут разделиться, чтобы охватить её всю. Сжимаю её ягодицы, хватаю грудь, касаюсь между ног, чтобы заставить её дрожать и сжимать меня внутри себя, доводя до оргазма раз за разом. Ненавижу каждый звук, который она издаёт, с той же силой, с какой эти звуки заводят меня всё сильнее.
Сквозь окно в комнату пробиваются тусклые огни с улицы, отражаясь на её клыках, блестящих в приоткрытом рту, который распахивается с каждым моим движением.
Когда я начинаю потеть, стаскиваю с себя футболку. Она избавляется от своей рубашки и лифчика, который уже был расстёгнут, и мой торс прижимается к её спине. Мы двигаемся в унисон, а я сжимаю её так, словно хочу слиться с ней в единое целое. И так, сливаясь с её кожей, с её запахом, с её телом, я достигаю оргазма. В этот момент мои пальцы продолжают ласкать её, чтобы довести её до кульминации снова. Сильнее, чем прежде. Может, потому что она чувствует, как я полностью растворяюсь внутри неё, яростно, без контроля.
Мы остаёмся на месте, прижавшись друг к другу, пока я восстанавливаю дыхание.
Затем я отстраняюсь. Желание улетучилось, вместе с ним и эйфория. Её прикосновение жжёт меня так же, как серебро жжёт её.
Я думаю об архангеле Михаиле, вытатуированном у меня на шее, с крыльями, прикрывающими мой затылок, о покровителе охотников. О фразе «Sein-zum-Tode», высеченной на моей груди, нашем девизе. О созвездии звёзд над моим сердцем, символизирующем мою семью. Клятвы, навсегда вписанные в мою плоть. Всё, что я есть.
Я тру лицо руками. Хватаю свою одежду и одеваюсь с той же поспешностью, с какой пытаюсь не смотреть на неё. Я не хочу её видеть. Я не хочу, чтобы она оставалась здесь. Я не хочу её желать.
— Это ничего не меняет, — бросаю я, не поднимая взгляда.
«Я убью тебя», — вот что значит эта фраза. «Как только у меня появится возможность, я убью тебя».
И, дав эту молчаливую клятву, я ухожу.

Глава 22. Словесный понос

— Но ты ведь трахался прошлой ночью? — Доме смотрит на меня раздражённо, после того как я второй раз ударяю его куда сильнее, чем следовало бы для тренировочного спарринга.
На миг я застываю, побледнев. Всё тело напрягается. Они знают?
— Как только разделались с шавками на кладбище, тебя уже след простыл. Даже Постре с собой не взял, — отвечает мой брат на немой вопрос, читаемый в моём лице. — Ты всегда бросаешь её, когда появляется другая сучка.
Он беспечно хрустит шеей и крутит плечами, снова вставая в боевую стойку.
— Так что не понимаю, чего ты тут злишься, как мокрый гремлин. Обычно это просто — сделать мальчика счастливым.
Я снова нападаю, стараясь не выдать облегчения. Он знает, что я был с кем-то, но не знает с кем.
Зато теперь злится достаточно, чтобы начать работать всерьёз. В мгновение ока он швыряет меня на татами, наваливается сверху и заламывает руку так, что чуть ли не выворачивает сустав. А потом отпускает куда медленнее, чем нужно.
— А, ясно. В итоге кошечка отшила тебя, и ты приполз с поджатым хвостом, — насмешливо бросает он, продолжая прижимать меня к мату, пропитанному потом, так что я вынужден дышать этой вонью. — Вот ты и бесишься больше обычного.
Я ничего не отвечаю, потому что он прав. Если под «больше обычного» подразумевается «Вчера я переспал с нашей смертельной врагиней, и теперь даже не знаю, что чувствовать».
Настроение слегка улучшается, когда я захожу в приют для животных после обеда. Рыжеволосая официантка с внушительным бюстом, которая успела набрать очки за любовь к собакам, как и у меня, как раз собирается уходить. Кокетливо стреляя глазами, она сообщает, что её смена в пабе скоро закончится, и приглашает зайти, чтобы выпить чего-нибудь и «разобраться с тем долгом за танец, который я ей должен».
Отличный план. Приятный вечер с красивой девушкой, у которой нет клыков.
Скорее всего, это поможет выбросить из головы ту, у которой они есть. И прогнать дурное настроение. В семье и так хватает напряжения, пока мама нервничает из-за того, что мы до сих пор не пронзили дьяволицу осиновым колом.
Но я не хочу думать о ней. Именно поэтому я здесь, напоминаю себе, когда толкаю дверь паба, чтобы встретиться с рыжей, и...
Все мои надежды летят к чёрту.
Глаза сами находят её в толпе, как будто уже знают, где она. Сидит на барном стуле. Не одна. С ней мужик с армейской стрижкой и напыщенной осанкой, с прямой, как палка, спиной. Полицейский, держу пари.
Неужели не мог себе рубашку по размеру купить? Сейчас же пуговицы разлетятся. Это не потому, что он качок, а я завидую, если что. Просто он выглядит так, будто его мускулы затянуты в резину, как сосиски.
Дьяволица мило улыбается и кивает, делая вид, что её интересует эта «увлекательная беседа». Похоже, он может предложить ей то, чего не смог я. Только вот явно не совет о том, как выбрать правильный размер одежды.
Она снова надела свою облегающую юбку-карандаш, волосы убраны в пучок, а изящные серьги блестят при тусклом свете. На ней розовая атласная блузка, ткань которой словно кричит: «Раздень меня прямо сейчас». Этот материал обычно используется для ночных сорочек, чёрт возьми.
Меня начинает трясти, едва я захожу внутрь. Не удивлюсь, если его дубинка тоже затянута в «резину».
Я жду, пока он уходит в туалет (скорее всего, для «облегчения»), и, как ни в чём не, бывало, наклоняюсь к её плечу, облокачиваясь на стойку. Протяжно цокаю языком.
Она бросает раздражённый взгляд через плечо, закатывая глаза с таким выражением, которое я уже научился читать.
— Снова ты? — говорят её глаза.
Я качаю головой.
— Смотри-ка, вчера один, сегодня другой. — Опять цокаю языком. — Ты что, совсем без тормозов?
— О, ты пришёл! — Пара рук обвивает меня за шею. Это Мариам. Она целует меня в щёку, наполняя воздух запахом бананового кондиционера.
Я отвечаю ей улыбкой.
— Конечно, зайчонок.
Дьяволица снова закатывает глаза. Да, я специально использовал это прозвище, и мысль, что она могла бы немного приревновать, греет моё самолюбие. Может, поэтому я нежно щипаю веснушчатую щёчку Мариам.
— Сейчас закончу и буду с тобой, — говорит она. — Что тебе налить пока?
Заказываю кружку пива, а когда она отходит, дьяволица копирует мой жест, цокая языком.
— Ну и кто теперь прыгает с цветка на цветок? Хотела бы спросить, неужели у тебя нет тормозов, но мы оба знаем, что нет. Зайчонок.
Я так предсказуем?
Тут я вспоминаю, что вчера мы занимались этим дважды — сначала в её кабинете, потом в отеле. Придумываю ответ, но она успевает быстрее:
— В моё оправдание, мой последний «кавалер» попытался пронзить мне сердце.
— А моя оказалась с клыками, — парирую я.
— Понимаю. — Она смотрит на бутылку в руке, которая явно просто отвлекающий манёвр, словно то, что она собирается сказать, ей скучно. — У моего был смехотворно маленький член, как у новорождённого младенца.
— Это... это неправда! — задыхаюсь я от возмущения.
Не слушайте её! Вдобавок клыков, она ещё и тролль.
— Ах да, и он маменькин сынок.
Мариам ставит моё пиво, между нами, с любопытством изучая наши лица.
— Вы знакомы?
Дьяволицы ухажёр возвращается, обнимая её за плечи с той же самой вопросительной физиономией.
— Нет, — говорит она, намереваясь развернуться и разорвать этот обмен колкостями.
— Да, — говорю я одновременно.
Она смотрит на меня, раздражённая противоречием.
Я одаряю её нарочито ангельской улыбкой, обнимаю за плечи и с легким нажимом выталкиваю её из-за стойки. Поворачиваю её к Мариам лицом, как будто представляю.
— Это моя кузина. Старшая кузина, — с нажимом выделяю последнее. — Гораздо старше.
— Старше? — Этот балбес, находящийся у нас за спиной, поднимает бровь с недоверием, как будто тут что-то не сходится. Ведь внешне она никак не старше двадцати восьми. Но это только ещё одна её ложь.
Я улыбаюсь, мысленно добавляя: «Вот бы ты прострелил себе ногу и убрался отсюда, умник». Эти типы так любят разгуливать, распуская павлиний хвост, с пистолетиками и униформой на два размера меньше, пока мы выполняем настоящую грязную работу в тени.
— О, да, старше, — смакуя слово, я пожимаю её плечо. — Ну что, может, расскажешь всем, сколько тебе лет? — Смеюсь тихонько.
Она молчит, и я оборачиваюсь к её спутнику:
— Знаешь, женщины всегда врут о возрасте. Ты бы у неё паспорт спросил. Ты же вроде коп, да?
Он кашляет, прочищая горло.
— Ну да, коп.
— Ну, герой, конечно, — похлопываю его по груди, надеясь сломать пару рёбер. — Серьёзно, спроси паспорт. Мы все посмотрим.
— Извините, — поднимает руки. — Сегодня я без формы. Не на работе. — Пытается состроить из себя весельчака.
Мариам одаряет его улыбкой, скатываясь в его дешёвую шутку.
— А знаешь, что ты мог бы сделать? — перехватываю я инициативу. — Купить для моей кузины красивый кулончик. Она это заслужила, верно? — Ласково щипаю её за плечо. — Серебряную цепочку. Только качественную, понимаешь? Вот тогда точно подцепишь.
Полицейский давится своим пивом и, чтобы не обрызгать нас, отходит в сторону. Ха! Наверняка из тех, кто в туалете мимо унитаза мочится. Заметь, Демоница. После него всегда нужна швабра.
Хотя, подумав, скорее всего, у нее даже гроб без санузла.
Она оборачивается к нему с извиняющейся гримасой, не замечая, что он только что выплюнул свою выпивку, как будто это не пиво, а семя, вырвавшееся из него самым неподходящим образом.
— Не слушай его, у меня аллергия на серебро.
— О, да, ещё какая, — вставляю я. — У неё кожа аж горит.
Она бросает на меня взгляд, полный угрозы, будто ей хочется, чтобы сгорел я. Мы оба знаем, что это меня не остановит.
— А её улыбка — это вообще отдельная история, — говорю я, ловя её лицо и сжимая губы, чтобы показать её ослепительную белоснежную улыбку. — Смотри, какая сияющая. Как будто... могла бы укусить. А? — Дружески подталкиваю копа в печень. — Осторожнее, чтобы она ночью не проснулась голодной. А то, как бы не впилась тебе в шею.
Все трое смотрят на меня так, как смотрят на дедушку, который вдруг начал рассказывать неуместные байки.
— И глянь, какая фигура, — добавляю, проводя рукой сверху вниз и оборачиваясь к Мариам. — Тебе бы у неё спросить про диету.
Я понимаю, что зря сказал это, ровно в тот момент, когда её лицо омрачается, а руки скрещиваются на груди.
— Мне не нужно никаких диет.
Демоница улыбается, а качок, явно фоткающий свое пузо после похода в спортзал, пытается скрыть смешок.
— Ей тоже не нужно, — добавляет Мариам.
— Нет, я не это имел в виду... — спешу исправить ситуацию, чтобы не выглядеть полным идиотом.
Демоница поднимает бутылку в её сторону и торжественно кивает:
— Вот это правильно, сестрёнка. — Затем смотрит на меня: — И не волнуйся, кузен. Я всегда слежу за тем, чтобы в моей диете было достаточно железа.
Подмигнув, она уходит вместе со своим спутником, у которого, надеюсь, она выпьет всё «железо» до последней капли. Хотя оно наверняка с привкусом стероидов.

Глава 23. Танцуй со мной

Закончив смену, она снимает чёрный фартук, одинаковый у всех официантов, и с довольным видом берёт меня за руку. Я веду её в танце, пока моя радость не сменяется раздражением: едва глянув поверх её скромных метр шестидесяти, замечаю, как коп прямо-таки пожирает взглядом мою дьяволицу. Он стоит так близко, что его дыхание щекочет её шею, пока она, не удержавшись, соглашается танцевать.
Мариам поворачивает нас, и я быстро завершаю разворот, чтобы снова держать этих двоих в поле зрения. Знаете, работа охотника обязывает следить за безопасностью людей. Только этим и объясняется мой интерес.
У зомби и то свежее дыхание! Они танцуют почти вплотную, обмениваясь взглядами и улыбками, совершенно портя мне песню. А она, между прочим, хитяра!
— Ай!
Мариам вскрикивает, когда я случайно наступаю ей на ногу. Злость и стыд заливают мою кровь, пропитанную пуэрториканской гордостью. Наступить на партнёршу? Никогда! Обычно мои бедра разжигают огонь на танцполе. Взяв себя в руки, я направляю её движения с едва заметной жёсткостью.
Краем глаза замечаю их снова. Да он вообще не держит ритм! Тянет её за собой, забыв о грации. А она может гораздо лучше — я-то знаю. Со мной у неё получалось.
Это не просто издевательство над глазами. Это кощунство против бачаты — её музыки, её истории, её чувственности. Непростительное преступление.
Схватив обескураженную Мариам, я решительно направляюсь к ним.
— Эй, ты чего? — Встаю между ними, разрывая пару. — Это не танец!
На секунду кажется, что я собираюсь врезать бедолаге — настолько я зол. Но есть только один способ исправить это.
— Смотри. — Я кладу руку Мариам в его ладонь и притягиваю дьяволицу к себе. — Повторяй за мной.
«Бестолочь» добавлять не стал, хотя очень хотелось.
— Раз, два, три, пика! — Я преувеличенно показываю шаги, чтобы он понял. — Раз, два, три, пика! — Киваю, когда у него начинает получаться. — Теперь поворот! — предупреждаю, демонстрируя, как надо закрутить партнёршу.
Провожу их ещё пару аккордов.
— Ну, молодец, — выдыхаю с театральным облегчением, закатив глаза.
Когда мои глаза опускаются, они встречаются с её. Чёрные, насмешливые, дьявольские глаза. Она поднимает бровь, бросая вызов.
Я отвечаю таким же взглядом: ну что, разве быть потрясающим учителем танцев не входит в мой длинный список достоинств?
Она смеётся. Я тоже.
Её взгляд искрится.
Я провожу большим пальцем по её руке, притягивая её ближе. Мне нравится ощущать её кожу, её тепло. Я дарю ей свои лучшие движения, поддаваясь ритму музыки. Она легко подстраивается, ловко повторяя мои шаги.
Я усложняю задачу, добавляя повороты и фигуры. Она справляется.
Мы снова оказываемся лицом к лицу. Её бровь снова взмывает вверх, намекая, что я обязан признать её мастерство. Улыбаюсь в знак согласия, и она отвечает тем же. Мы идеальная пара.
Я притягиваю её ближе, наши взгляды сцеплены, будто готовы спалить всё вокруг. Две горящие искры, танцующие в унисон.
Мы делаем вид, что не замечаем, как заканчивается одна песня, сменяясь другой. А потом ещё одной.
Очередной трек завершается, но я не хочу её отпускать. Мы остаёмся так — вместе, смотря друг на друга, с сердцами, бьющимися в такт музыке, которая уже прекратилась.
— Мне пора.
Голос Мариам возвращает нас в реальность.
— Эм, да, я провожу её, — неловко вставляет он, почесав затылок.
Он ждёт, вдруг моя партнёрша попросит его остаться, но этого не происходит. Он сжимает её руку и наклоняется, чтобы поцеловать в щёку.
— До встречи.
«Если я не помешаю», — думаю я, разумеется, исключительно из соображений безопасности, пока сверлю взглядом его уходящую спину.
Он придерживает дверь для Мариам, и они исчезают из виду.
— Мне тоже пора.
Моя партнёрша высвобождается.
— Что? Нет!
Она направляется к своему пальто, и я спешу за ней.
— Потанцуй со мной, — прошу. Начинает звучать новая мелодия.
Но в её глазах больше нет той искры. Только холодный взгляд, полный ненависти.
— В прошлый раз я закончила с цепью на шее и мачете в сердце.
— Ну, я ведь потом компенсировал это… более приятным способом, — принимаю невинное выражение лица.
Это никуда не годится. Её лицо ясно даёт понять: аргумент провальный. Она отворачивается, даже не отвечая.
— Нет, подожди! — Я преграждаю ей путь. — Слушай, если тебе это хоть немного поможет… Я не знал. Про мачете и всё остальное. Я не пытался охотиться на тебя. В тот раз.
Она бросает на меня взгляд через плечо. Кажется, не верит.
— Честное слово, я…
«Не знал, кто ты».
«Хотя должен был понять».
«Не хотел причинить тебе вред».
«Хотя именно этим и должен был заняться».
«В ту ночь я хотел только…»
«Хотя не должен был».
Я качаю головой, пытаясь остановить внутренний монолог, который моя единственная извилина усердно разгоняет. Хорошо, что у меня только одна, — и то она умудряется создавать проблемы.
— Это не была ловушка, — наконец произношу. — А если и была, то мы оба в неё попались. Я не знал, что явится моя семья.
Она смотрит на меня, скрестив руки на груди. Кажется, решает, что я говорю правду. Хотя это вовсе не делает меня ей приятным.
— И каково быть приманкой?
Я опускаю взгляд.
— Я... стараюсь их простить.
Её забавляет моя униженность. Я тоже не могу удержаться, и мы разделяем крошечную улыбку.
Но тут же меня словно ударяет реальность: кто она и кто я. А ещё мысль о том, что я не уверен, хочу ли снова держать её за руку.
Потому что она — грёбаный вампир! Я видел, как кровь текла по её когтям и клыкам.
Вампир, которого я должен был убить.
— Ты собираешься извиняться? — её голос прерывает мои размышления.
— За то, что испортил тебе свидание?
«Нет». Категорически нет.
Потому что я спас жизнь этому человеку.
Или нет?
— За то, что ошибся чудовищем.
Перед глазами встаёт образ оборотней. Я вспоминаю, как обвинил её в убийстве шестнадцатилетней девушки.
— Это была не ты.
Она удостаивает меня коротким взглядом: «Ты сам до этого додумался или кто-то подсказал?»
— Ну, ты могла бы сказать, — возражаю, потому что у охотника тоже есть гордость.
Она фыркает с явной издёвкой.
— А ты бы поверил?
Молчу.
— Вот именно, — подводит итог она, проходя мимо и задевая меня плечом.
Направляется к своему пальто, чтобы уйти. Ни разу не оборачивается. Когда дверь захлопывается за её упругим задом, я вдруг осознаю, что музыка всё ещё играет. Песня подходит к концу, и чувство пустоты в животе говорит мне, что я хотел бы станцевать её с ней.
Через окно вижу, как тот самый господин прилизанность возвращается, сопроводив Мариам до машины. Они встречаются, улыбаются друг другу и уходят вместе.
И это не зависть. Точно.

Глава 24. Маффины для щекотки

— Гляди, кто пожаловал, — улыбается милая блондинка, присаживаясь к Постре, когда мы на следующее утро подходим к дверям солидного здания.
К счастью, она снова курит снаружи, и моя малышка радостно тявкает, весело трусит к ней, когда та хлопает себя по бёдрам, приглашая подойти.
— Хочешь? — я протягиваю ей бумажный пакет с ещё горячими черничными маффинами, и женщина охотно берёт один. — Я пришёл…
Киваю в сторону входа, но она машет рукой, словно мне не нужно ничего объяснять.
— Да-да, — усмехается она.
Теперь я показываю на Постре.
— Ты не против…?
Она снова опережает меня жестом.
— Иди, — и улыбается чуть лукаво. Затем качает головой. — Эта девочка слишком одинока. Ей нужен хороший парень.
— Я не…
Я хочу сказать, что дело вовсе не в этом. И что я бы точно не называл её «девочкой» с этим материнским тоном. Эта «девочка», извините, может показать зубы — ого-го, какие.
И где она во мне разглядела «хорошего парня»? В татуировках, что покрывают меня от ушей до пяток, или в серебряных кольцах?
В общем, её способность читать людей хуже, чем у вампира под полуденным солнцем. Но она снова поднимает руку, чтобы меня оборвать, и кивает:
— Да-да.
Я решаю воспользоваться её благосклонностью и вхожу без лишних промедлений.
Охранник хмурится, уже устав от меня, когда я кладу свои вещи на ленту сканера, и мои серьги с кольцами снова вызывают писк рамки металлоискателя. Вздыхая, он, как и раньше, вынужден подняться и проверить меня ручным детектором, чтобы убедиться, что у меня нет ничего запрещённого.
Хотя, конечно, ничего не пищащего: оружие я оставил в машине, а деревянный кол их аппараты всё равно не находят.
Забираю пакет с маффинами и направляюсь в её кабинет.
Дьяволица закатывает глаза и раздражённо вздыхает, едва завидев меня. Сегодня у неё явно плохое настроение. Не осуждаю.
— Слушай, охотник: если ты начнешь угрожать, я тебя вышвырну. Некоторые из нас воспринимают свою работу всерьёз. Так что, если ты не против…
— Да-да, — я поднимаю руки. В одной кофе, в другой выпечка. — Я пришёл с миром.
Её знаменитая изогнутая бровь поднимается в подозрении. Я кладу свои «дары» на стол.
— Принёс тебе ванильный кофе с пенкой и свежие черничные маффины. — Я знаю, женщины любят такое.
Отхожу на пару шагов, всё ещё держа руки поднятыми, ожидая её реакции.
Она смотрит сначала на маффины, потом на меня. Ничего не говорит.
— Ты была права. — Эти слова даются мне сложнее, чем выдрать из своих кишок клык оборотня. — Я… пришёл извиниться. — Неловко прочищаю горло и опускаю взгляд на носки своих ботинок. — За… ну, ты понимаешь… за то, что обвинил тебя.
И за то, что вёл себя, как придурок. Хотя это я не говорю.
Ещё я пришёл, потому что хотел бы, чтобы вчерашний вечер закончился иначе. Возможно, я пытаюсь сделать так, чтобы в следующий раз всё было иначе. Но этого я тоже не говорю.
— И ты принёс… еду. Чтобы извиниться.
— Да, — моргаю, пытаясь понять, почему в её голосе звучит укор к такой очевидной демонстрации раскаяния. Еда — это всегда хорошо. Как настоящий Телец, я обожаю земные радости, и в моём личном рейтинге вещей, ради которых стоит жить, она занимает второе место сразу после секса. — Ты же просила кофе, помнишь? — пытаюсь найти её поддержку с улыбкой. — Поэтому я подумал, что это будет забавно…
— Еда, — повторяет она. Теперь обе её поднятые брови говорят мне, что я идиот.
Я смотрю то на неё, то на маффины. И тут до меня доходит.
— Чёрт… — хлопаю себя по лбу. Да, я идиот. — Ты ведь не ешь маффины, да?
— Нет.
— И кофе тоже не пьёшь, — пытаюсь перевести всё в шутку, чтобы скрыть свой полный провал.
— Знаешь? — Она снимает свои очки в стиле «секретарша». — Я вот не могу понять: ты издеваешься или…
— Нет, — делаю шаг вперёд. — Я действительно такой идиот. — Тяжело вздыхаю. — На все сто процентов.
Потому что, конечно, в её рационе нет ни углеводов, ни кофеина. Это я ещё Мариам говорил, что стоит взять с неё пример. Хотя, честно, меню получилось бы весьма ограниченным.
— Но клянусь, ванильный кофе очень вкусный!
— Придётся поверить тебе на слово. — Её серьёзное лицо ставит жирный ноль моим попыткам выкрутиться.
Чешу затылок.
— Вот же дерьмо, — бормочу себе под нос. Потом улыбаюсь ей. — Извиняться — явно не моя сильная сторона, да?
— Нет.
Ну, хоть чуть заметная улыбка мелькнула.
— Ладно, в общем, я извиняюсь. Я немного придурок. И я бы очень хотел, чтобы прошлой ночью всё закончилось иначе. Думаю, поэтому я и пришёл, хотя заранее понимал, что выставлю себя дураком. Всё из-за недотанцованной бачаты. Чёртова музыка и кровь борикуа. Будь я горцем, как отец, такое бы не случилось. Только рубил бы деревья тупым топором да дрался с медведями голыми руками в метель, не поведя и бровью.
Она закатывает глаза, явно призывая к терпению, и с видимым презрением отбрасывает мою откровенность как ненужную.
— Не нужно мне ничего объяснять, охотник.
— Правда? — снова чешу затылок.
—Вот как оно есть. Нас тянет друг к другу, и мы оба этим пользуемся, пока обстоятельства не заставят нас попытаться убить друг друга. — Она пожимает плечами. — Всё просто. Ты предан своим, а я — себе. Перемирие не означает конца войны. И уж точно не обязывает нас ладить друг с другом.
— Ого, впечатляет.
Я, кажется, уставился на неё с чрезмерно удивлённым выражением. Потому что, ну... Ого. Наконец-то женщина, которая понимает суть происходящего, не требуя от меня быть её «принцем на белом коне», которого она почему-то решила во мне разглядеть после магического «заклинания» совместной ночи. Лягушка всегда остаётся лягушкой. Покупайте, зная, что берёте. А она — знает.
— Великолепно. — Я улыбаюсь. — Правда. — Мне даже как-то спокойно на душе стало. — Рад, что мы на одной волне.
Чёрт, я настолько счастлив и расслаблен, что мне хочется её поцеловать, но это явно не входит в наши договорённости.
— Да. — Она надевает очки и снова погружается в экран ноутбука, набирая что-то на клавиатуре. — Осознание, что ты полный придурок, делает это чертовски простым.
Ну всё, желание её поцеловать тут же испаряется.
— Прекрасно, спасибо.
— Не за что. — Она одаривает меня слащавой улыбкой.
— Ладно, тогда я выпью твой потрясающий ванильный кофе. — Я беру её стакан и демонстративно отпиваю, не отводя глаз. — Ммм, с пенкой и корицей.
Я обжигаю язык, но героически делаю вид, что мне всё нипочём, и, несмотря на жгучую боль, продолжаю глотать, не сводя с неё взгляда. Пусть завидует, кровопийца.
Закончив, я шумно выдыхаю и стираю остатки кофе с губ тыльной стороной ладони.
— Вот это да.
Она закатывает глаза и поднимается, чтобы убрать на полку папку, которую только что закрыла.
— Доволен своей потрясающей демонстрацией превосходства? — язвительно спрашивает она, проходя мимо.
— Очень.
Она ставит папку на место и, облокотившись на шкаф, смотрит на меня с выражением лица, которое…
— Ты в курсе, что у тебя в арсенале целый набор многозначительных взглядов и поднятых бровей, чтобы оскорблять меня, даже не говоря ни слова?
— О, я ещё и вот это могу.
И да, господа, она показывает мне средний палец.
Я ошарашенно смеюсь. Да неужели?
— Ты только что показала мне палец? — В моём списке самых сюрреалистичных вещей... Грубая вампирша в шесть утра занимает первое место.
— Ах! — Она притворно ахает. — Да ты что! Даже не заметила.
Нет, ну она ещё и издевается.
Я угрожающе приближаюсь к ней.
— Ты понимаешь, что это неприемлемо, да? Мисс «работаю в шикарном офисе и выгляжу пай-девочкой, хотя ничего хорошего в тебе нет». — Я продолжаю сокращать расстояние, пока не оказываюсь вплотную, упираясь руками в шкаф по обе стороны от её тела, заключая её в ловушку. Наклоняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза. — Знаешь, таких, как ты, я ем на завтрак, дьяволица.
— Ух ты, да, я видела. Вся дрожу от страха. — Она смотрит мне в глаза, высоко поднимая подбородок. — Ой, ой, опять.
И снова показывает мне два средних пальца. Прямо перед носом.
— Ну всё, ты доигралась. — Я хватаю её за талию и перекидываю через плечо. — Сжечь ведьму. На огромном костре, с осиновыми кольями и палисандром.
— Пусти меня, придурок. — Она пинается и стучит кулаками по моей спине. Но я-то знаю, что она может гораздо больше. Гораздо. — В любой момент может войти кто-то важный.
Ага, так вот почему она не показывает мне свою кунг-фу-ловкость. Мы же в её элегантном офисе, она в своём приличном костюмчике, и, конечно, ей важно сохранять лицо.
— А что, я не важный? — Я делаю вид, что обижаюсь, пока несу её к двери. — Тогда, может, стоит запереть?
Я запираю дверь, одной рукой поворачивая ключ, а второй всё ещё держу её плотно прижатой к своему плечу.
— Надо было раньше об этом подумать, — упрекает она.
— Почему? — Я позволяю ей соскользнуть обратно на пол, но не убираю руки с её талии, чтобы не сбежала. — Ну? Что ты собиралась сделать со мной, дьяволица?
Я немного сжимаю её талию и вижу, как она вздрагивает. Моя улыбка ехидно кривится, когда я догадываюсь о чём-то неожиданном.
— Ты что дьяволица, боишься щекотки?
— Нет.
Но она делает шаг назад и поджимает губы. И вот тут я узнаю три вещи:
Она лжёт.
Она плохо это делает.
И…
— Ты боишься щекотки, — злорадно утверждаю я, и она снова отступает. Всё сходится: у неё ведь чувствительность по всему телу.
— Нет.
Она прижата к двери, а значит, у неё не так уж много вариантов для побега. Я нападаю, безжалостно атакуя, и она извивается, издавая полузадушенные смешки. От трения наших тел и её дразнящего аромата мой мозг, лишённый совести, активируется.
— Может, стоит пересмотреть твоё мнение обо мне как об идиоте, — предлагаю я, не прекращая своих атак.
Она резко прекращает сопротивляться и поднимает голову, глядя на меня широко распахнутыми глазами. В этот момент я осознаю, насколько близко наши тела, и что она тоже кое-что замечает.
Она хихикает, едва заметно вращая бёдрами, подчёркивая моё... состояние. Её взгляд становится вызывающим.
— Боюсь, у тебя только одно достоинство.
— Да? Ну так вот, сегодня я его с тобой не разделю, — я отстраняюсь, пытаясь сохранить лицо. Её смех нарастает.
Она с угрозой во взгляде тянет меня обратно за футболку.
— Ты уверен?

Глава 25. Гангрена на причинном месте

Её свободная рука пробегает по «улике», прежде чем сжать её крепче. Мне нравится, что она такая же прямолинейная, как и я. Потому что если обо мне и можно сказать, что я слегка — ну самую капельку — болен, то эта девчонка ничуть не лучше.
А второй рукой снова дёргает меня за футболку и притягивает к себе, впиваясь в мои губы влажным, жадным поцелуем. Я замираю, а её язык скользит по нёбу, щекоча его.
— Уммм, да ты на вкус как ванильный кофе с пенкой и корицей, — насмешливо тянет она.
Но потом замечает, что я застыл, напрягся. Отстраняется. Я кашляю и делаю шаг назад.
— Не… не делай так.
Не целуй меня. Потому что у неё клыки. И её рот пьёт невинную кровь — кровь тех, кого я должен защищать.
Она отводит взгляд и плотно сжимает губы.
— Ясно.
Проводит руками по одежде, как будто стирая с неё мои следы, стряхивая любое прикосновение. И снова передо мной бесстрастный прокурор, непоколебимая профессионалка. Она делает вид, что возвращается к своему столу, но я хватаю её за руку. Хочу сказать что-то.
Она замирает, и я бы поклялся, что в её взгляде мелькает искорка надежды. Что у меня есть слова, способные стереть эту проклятую дистанцию, которую я сам и создал.
Ничего не приходит в голову. Я просто выдыхаю. Ослабляю пальцы, и она легко выскальзывает из них.
— Закроешь за собой.
Киваю и закусываю щёку изнутри, чувствуя, как горечь разливается по животу.
Выбираюсь из её кабинета и, как и велено, тихо притягиваю дверь за собой. Достаточно я её сегодня достал.
Остаюсь стоять в коридоре, тяжело вздыхая, всё ещё держась за дверную ручку. И снова вижу себя в каком-то баре под песню, которую хотел бы станцевать с ней.
И вот, цепляясь за самоубийственную идею, я снова открываю дверь, захлопываю её за собой и поворачиваю замок.
— Эй, дьяволица. — Она стоит у полки с папками, и я уверенно шагаю к ней. — Как насчёт побыстрому? Клянусь, не стану нести чушь.
Она закатывает глаза и улыбается. Ну, примем это за «да».
Я подхватываю её на руки и усаживаю на стол.
— Обожаю, что мы оба одинаково чокнутые.
Прежде чем она успевает передумать, мои губы уже скользят вниз по её шее.
Она тихо смеётся, зарывая пальцы в мои волосы и мягко царапая ногтями затылок. Я расстёгиваю первые пуговицы её рубашки, добираюсь до груди и провожу языком по краю чёрного бюстгальтера.
Святая Дева Покровительница, меня сводит с ума её нижнее бельё.
— У тебя там, в склепе, приличный гардероб, да? Что, гроб двухспальный?
— Ты обещал не молоть ерунду, помнишь?
— Точно. — Ладно, я молчу.
Оказывается, бюстгальтер у неё застёгивается спереди.
— Да ладно! Обожаю! — радостно восклицаю, когда застёжка с божественным щелчком расстёгивается, оставляя передо мной потрясающий вид.
Мои губы и ладони жадно спускаются вниз, исследуя, лаская, сжимая. Она задыхается, и это ещё больше подстёгивает мою жажду. Я наклоняю её назад.
— Ты ведь не очень дорожишь этими ручками, да? — Опрокидываю на пол подставку для карандашей, которую уже ронял раньше, освобождая место на столе.
Одной рукой я удерживаю её запястья над головой, другой задираю юбку и скольжу под её чулки, пока жадно покрываю её кожу поцелуями.
Святая сталь, я хочу её всю.
Она стонет в ответ на мои прикосновения, выгибает бёдра, требуя большего. И вот я уже спускаю её чулки, опускаюсь на колени на ковёр её кабинета и… ну, я же говорил, что хочу съесть её целиком.
Ванильный кофе с пенкой и корицей? Ни в какое сравнение. Потому что я нахожу свой любимый вкус, когда моя губы скользят по ней, а язык исследует её складки.
Я наслаждаюсь этим, всё больше теряя голову. Она хватается за край стола, её тело дрожит от кончиков пальцев до макушки, выгибаясь мне навстречу. Я чувствую, как она сжимается в предоргазменной судороге, и не успеваю осознать, как сам вхожу в неё, ощущая, как её тело жадно впитывает меня.
Чистое блаженство — её влажные стенки, сжимающие меня, не желая отпускать. Я двигаюсь быстрее, больше не в силах сдерживаться, заполняя её целиком. Наше дыхание сливается, её дрожь не проходит, пока не превращается в новый взрыв удовольствия. И когда я вижу, как она содрогается в экстазе, приоткрывая губы, похожие на спелую вишню, мне тоже больше нечего сдерживать.
Я запрокидываю голову, тяжело дыша. Чёрт, это было мощно.
— Ну что, мы всё ещё не ладим, да? — выдыхаю.
— Без сомнения.
Я ухмыляюсь и смахиваю пот со лба.
— Отлично. — Наклоняюсь и целую её обнажённый живот, вдыхая её запах, ощущая тепло её кожи. — Ненавидеть тебя — одно удовольствие.
Её смех вибрирует на моих губах. Я отстраняюсь и подаю ей руку, помогая сесть. Мы молча приводим себя в порядок.
— Эй, слушай… — Я смотрю на своего товарища, которого удерживаю в ладони. — Он ведь не отвалится… да?
Она моргает, приподнимая брови.
— Ну, ты знаешь… — «После посещения смертельных глубин». — Ты же там не ядовитая, а?
А ведь это многое бы объяснило. Чертовски галюциногенный яд.
— Раз уж ты спросил… да, — отвечает она абсолютно равнодушно, достаёт из сумки зеркальце и поправляет губы. — Он сгниёт, отвалится кусками, а потом исчезнет совсем. — Захлопывает зеркальце с хищной улыбкой. — Может, тогда хоть немного крови дойдёт до твоего мозга.
— Нет, серьёзно. — Я поспешно убираю своё сокровище в боксёры, защищая от всякого зла. — Это важно, не шути.
Она усаживается в кресло, поправляет очки и смотрит на меня поверх оправы.
— Убирайся, охотник.

Глава 26. Мир с тобой

— Смотрите-ка, кто у нас тут прошлую ночь провёл не впустую, а? — Доме вновь принимает боевую стойку после серии быстрых ударов в тренировочном зале. За окнами медленно сгущаются сумерки. — Всё, ребёнок доволен.
Я ухмыляюсь и самодовольно расправляю плечи.
— Даже не ночь, а сегодняшнее утро.
Доме закатывает глаза.
— Надеюсь, не с собакой. — Говорит это с усмешкой, потому что официальная версия гласит, что сегодня я всего лишь заезжал в приют для животных. Боюсь, узнай он правду, ему бы и впрямь больше понравился вариант с собакой. — Ладно, лучше не рассказывай.
И тут же бросается в атаку.
— Дети. — Нас перебивает мать, кивком головы указывая на лестницу. — В гостиную. Живо.
Наш штаб.
Отец разложил на столе одну из своих игрушек для измерения тёмной энергии.
— На кладбище зафиксирована паранормальная активность.
Мы с братом переглядываемся и ухмыляемся. Наконец-то начинается веселье.

Видели когда-нибудь, как лозоходцы ищут воду с помощью металлических прутьев? Мой отец делает то же самое, только не с водой, а с нежитью. Он читает молитву на латыни, прищуривает глаза и позволяет двум тонким проволокам вести свою длинную фигуру, похожую на шотландского горца, сквозь кладбищенские аллеи.
Мы следуем за ним. Всё-таки мы дружная семья: если кто-то из нас вдруг впадает в транс, остальные поддерживают его, а не смеются.
Мы углубляемся в самую старую часть кладбища. Не туда, где возвышаются богатые фамильные склепы, охраняемые каменными ангелами с мечами, а в дальний угол, где безымянные кресты, искорёженные временем, тонут в чёрной земле.
Я мельком бросаю взгляд в сторону «элитного района» — туда, где просторные мраморные усыпальницы, в которых, наверное, хватило бы места для целого шкафа с дорогим кружевным бельём, и на мгновение задумываюсь…
— Вон там.
Отец останавливается на почтительном расстоянии от цели. Ночь медленно поглощает последние отблески заката, и мы, готовые к бою, выстраиваемся в полукруг.
Наши взгляды устремлены на скромную каменную плиту, едва доходящую до метра в длину.
«Вероника Шэллоу
Pax tecum»
Вот и всё. Ни дат, ни фамилий. Только венок из свежих маргариток, аккуратно уложенный у подножия.
— Это сюда точно ветром не занесло, — Доме показывает на цветы дулом винтовки.
— Pax tecum… — тихо произносит отец.
«Мир с тобой». Это пожелание. Пусть мир найдёт тебя. Это мольба. Мы говорим так о тех охотниках, которым не повезло умереть, став одним из них.
Такое случается. Это самая горькая смерть для нас. Смерть, с которой должны разбираться родные и друзья.
Укус оборотня под полной луной, заражение вирусом зомби, превращение в вампира… А потом — серебряное оружие твоего брата, матери, жены. Без славы. Без почестей. Без знаков Альянса, потому что ты уже не один из нас.
Но даже тогда остаётся последняя надежда — pax tecum. Пусть твой дух останется чист. Пусть, если хоть что-то от него осталось, свет найдёт его. Пусть покой поцелует его. Пусть он обретёт свой вечный отдых.
Однако если тот, кто лежит под этой плитой, при жизни был Охотником, можно не сомневаться — тот, кто выбил на могиле эту фразу, убедился, что он мёртв. И мёртв наверняка.
А по отцовским прутьям выходит, что это не так.
Постре стоит настороженно, ее уши подняты. Наши чёрные ботинки тяжело вдавливают землю. Металл оружия холодно отсвечивает в лунном свете. Мы готовы ко всему.
Вдруг нас ошеломляет резкий крик.
Ворон садится на кованую решётку. Он каркает ещё раз, распушая перья, будто гордо демонстрируя нам своё белое брюшко. За ним приземляется ещё один.
Мы переводим взгляд обратно на могилу…
И она уже здесь.
— Диабла, — шепчет мать.
Мы тут же принимаем боевую стойку. В моём случае… несколько более напряжённую, чем обычно, будто мне засадили хороший такой кол в задницу. Потому что, если честно, хрен его знает, что теперь делать с вампиршей, которую я оттрахал с утра, а она, возможно, пришла вырезать мою семью. Вампиршей, у которой во рту клыки, но она боится щекотки.
Она улыбается нам без особого энтузиазма.
— Здесь вам сегодня ловить нечего, охотники.
— А по мне, так прямо жирная добыча на блюде. — Мама взводит пистолет и нацеливает его на неё.
Отец встаёт рядом с женой, готовый к атаке, готовый защитить её. Я активирую оружие, и два серебряные лезвия моей халады раздвигаются.
Потому что, если уж выбирать сторону, я свою выбрал.
Она недовольно выдыхает, не сводя глаз с мамы.
— Мне это уже порядком надоело.
Мама стреляет.
Но та делает свой фирменный фокус: исчезает и появляется вновь всего через секунду, ловко уворачиваясь от пули. Вытаскивает пистолет, который украла у нас ранее, и направляет его на маму.
— Хочешь сыграть в «кто быстрее истечёт кровью»? — Похоже, у неё заканчивается терпение. — Стреляй ещё раз, и проверим.
Мы отступаем. Мы знаем, как уворачиваться от укусов, как блокировать удары когтей и наносить ответные, но мы не умеем останавливать пули. Даже наши защитные амулеты тут бесполезны, потому что твари ночи не используют оружие. Это наша территория, и по выражению лица мамы ясно, что её жутко бесит, когда в её дело лезут чужаки.
И всё же она готова принять вызов, вновь заряжая пистолет.
Внезапно земля сотрясается, и по кладбищу разносится загробный стон, от которого волосы встают дыбом. Постре начинает яростно лаять. Мама переводит ствол вниз — земля ходит ходуном у нас под ногами.
— Не стрелять! — приказывает дьяволица.
Рядом с надгробием расползается трещина. Песок оседает внутрь.
Мой брат поливает землю очередью из автомата. Пока вампирша не вырывает его у него из рук и не валит его на землю ударом ноги.
— Я сказала, не стрелять. — Она обнажает клыки и глухо рычит. Её пальцы превращаются в загнутые когти, зловеще сверкающие в лунном свете.
Доме отползает от неё, к зияющему разлому в земле, где из мрака показывается гниющая рука, сопровождаемая жалобным стоном.
Мне показалось, или это было «мама»? Словно сама земля стонет, моля о приюте.
Пальцы впиваются в штанину брата, и вслед за ними на поверхность выныривает омертвелое лицо. Теперь я слышу это отчётливо, несмотря на его искаженный, скулящий голос:
— Мама?..
Доме орёт и бьёт его ногой в лицо. С отвратительным хрустом позвоночник выворачивается, и голова мертвеца откидывается назад, болтаясь на разорванных сухожилиях.
Тишина.
Раз. Два. Три.
А затем тварь взвывает и бросается на брата, щёлкая челюстью, всё ещё свисающей назад, вместе с кусками кожи, кишащей червями и гнилыми костями. Оно маленькое, но наполнено яростью и двигается слишком быстро. В завязавшейся схватке, в которую первой кидается Постре, оно дёргает головой, встаёт на место и вонзается зубами в плечо Доме, в то время как моя собака мёртвой хваткой тянет его за сгнившую ногу.
Я бросаюсь на помощь, отвешиваю мертвецу мощный удар ногой в бок и встаю между ним и братом, давая тому время подняться. Постре сплёвывает отгрызанный обломок берцовой кости и занимает позицию рядом со мной, готовая к следующему броску.
Но лучшая защита — это нападение. Я вскидываю оружие, готовясь покончить с этим полумёртвым ублюдком…
…и дьяволица преграждает мне путь.
Её руки цепко хватают центральную рукоять моей халады. Я едва успеваю встретиться с ней взглядом, прежде чем она врезает мне коленом в рёбра, и я складываюсь пополам от боли. Второй удар — в лицо. Хруст. Что ж, прощай, мой красивый нос. Пока я пытаюсь сфокусироваться, она уже ловко выхватывает у меня оружие.
Отступает на шаг, крутя в руках лезвия, вычерчивая в воздухе смертельный круг, заставляя мою семью попятиться.
— Назад. — Она угрожающе указывает на нас одним из острых кончиков.
Тем временем вторая тварь проскакивает мимо неё, на четвереньках, хотя её тело всё ещё сохраняет человеческий облик.
— Вероника, — твёрдо произносит вампирша. — Вероника.
Мертвая фигура замирает, наклонив голову набок в странном замешательстве.
— Рони, — теперь её голос становится мягче. Она опускается на корточки и тихо добавляет: — Рони, это я.
Существо оборачивается к ней.
— Мама? — всхлипывает оно. — Мне приснился кошмар.
И, выдохнув эти последние слова, снова срывается. Кричит в небо, царапает землю.
— Мама!
Когда его лицо снова опускается вниз, в единственном глазу, оставшемся в глазнице, читается безумие и жажда насилия. Взгляд впивается в нас.
— Рони. — Дьяволица зовёт её по имени. Прячет оружие и медленно приближается. — Рони, красавица.
Ну, вообще… красавица — это, конечно, громко сказано.
У неё четыре жалких седых волосины, торчащие на черепе, сквозь клочья кожи проглядывает желтоватая кость. И это я ещё молчу про то, во что превратилось её лицо — натуральный пейзаж из гнили и разложения. Хотя, если честно, мне сейчас не до рассматривания, я больше занят тем, чтобы зажать разбитый нос и хоть как-то остановить кровь. Может, у нежити нынче свои стандарты красоты — вполне возможно, что торчащая челюсть и полусгнившая скула считаются пиком элегантности. Но, чёрт, по-моему, это всё же перебор.
И спасибо за сломанную носовую перегородку, ага.
Потому что вот этому вот существу она говорит «красавица», а меня можно и в жопу послать. Видимо, не так уж она и довольна моими услугами, как мне казалось.
Её, похоже, не особо беспокоит вонь разложения, что исходит от твари, хотя даже с разбитым носом я ощущаю её вполне отчётливо. Она подходит ближе и нежно касается костлявой головы и прогнившей щеки.
— Рони…
Единственный глаз моргает, задерживается на ней.
— Мисс Миллер?
Она кивает, и труп судорожно цепляется за её запястье с выражением детской беспомощности.
— Где мама? Мне приснился ужасный сон.
Когда её дыхание становится ровнее и жесты приобретают человеческие черты, мы понимаем, что перед нами… девочка. Вернее, то, что когда-то ею было. На ней рваное коричневое платье, ноги босые.
— Тише, всё прошло. — Дьяволица прижимает её к груди. — Твоя мама ушла стирать бельё. Скоро вернётся, не волнуйся.
— К реке? — Она снимает с себя червяка, только что показавшегося из её руки, и лениво его пережёвывает.
Дьяволица кивает.
— Хочешь подождать её, играя? Смотри, что я тебе принесла.
Она протягивает ей куклу, и девочка с радостью хватает её.
— Какая красивая! Я отведу её собирать цветы! — И исчезает в глубине кладбища.
Мама делает шаг, будто собираясь пойти за ней, но дьяволица загораживает ей дорогу, обнажая клыки и рыча. Их взгляды сталкиваются.
— Гуль, — замечает отец, изучая удаляющуюся фигуру. — Беспокойный дух.
Дьяволица кивает.
— Когда ей было шесть, её изнасиловали и оставили умирать в канаве. Ни прощания, ни могилы.
— И теперь она возвращается, чтобы мстить за тех, кто умер, как и она, — завершает отец.
Она снова кивает и бегло смотрит на него.
— Она спала долгое время. Но убийство Бет и волков на кладбище разбудило её.
— И мы усыпим её навсегда. — Мама сдвигает с плеча винтовку, но дьяволица хватает её за руку.
— Не трогай меня, диабла, — шипит мать, с отвращением отдёргивая руку и сплёвывая в сторону.
— Она неопасна, — спокойно отвечает та.
— Не похоже, что гули бывают неопасными.
— Да и видели мы другое, — вставляет Доме, массируя плечо, где у него разодраны защитные пластины.
Дьяволица пожимает плечами с равнодушием:
— Я же сказала вам не атаковать. — Потом становится серьёзнее, её взгляд пронизывает нас одного за другим. — Ей было шесть. Она умерла страшной смертью. Я не позволю вам убить её снова.
Её глаза задерживаются на отце.
— Я сама её успокою. Проблем не будет.
Отец едва заметно кивает. Дьяволица склоняет голову в знак признательности. Между ними словно заключён молчаливый договор.
— Это ты поставила ей надгробие? — спрашивает он.
Ну да, конечно. Любопытство не даёт ему покоя. Я всегда подозревал, что, если перед ним явится сам король ада, первым делом он не схватится за оружие, а достанет блокнот и засыплет его вопросами. Теперь я в этом уверен. И очень старается сдержаться, чтобы не расспросить её напрямую о том, как её можно убить и почему на неё не действует солнце.
Она кивает.
— Ей нужен был уголок, где она могла бы спать.
«И где, возможно, её настигнет покой», — думаю я, ведь именно эти слова высечены на её надгробии.
Тишина.
— Вы сами видели, какой сильной она может быть. Ищите добычу по своим силам, охотники. — Она уходит вслед за гулем, но перед этим, на последней секунде, оглядывается и бросает нам через плечо:
— Если кто-то её тронет, ответит передо мной. Второго предупреждения не будет.

Глава 27. Одиночество во взгляде

— Можно узнать, что это сейчас было? — Мама бьет отца кулаком в грудь, когда мы остаемся одни.
Он тяжело вздыхает и перехватывает ее руку, прижимая к своему сердцу.
— Ты же сама видела: это всего лишь ребенок…
— Это гуль, — резко обрывает она. — А мы не благотворительная организация, а охотники.
— Мы семья, — твердо отвечает отец. — И пока я не знаю, как ее убить.
Он кивает в сторону вампирши, которая склонилась над разлагающимся ребенком, разглядывая то, что та показывает ей своими полуистлевшими пальцами.
— Если цена за то, чтобы она не тронула моих близких, пока мы не будем готовы, — это позволить гниющему ребенку играть на кладбище, я готов ее заплатить.
Звучит уверенно и решительно, но между строк читается страх и бессилие. Отец, привыкший знать все, вдруг столкнулся с вопросом, на который у него нет ответа: как защитить свою семью.
— Не знаю почему, но она дает нам время. Если не злить ее, мы сможем этим воспользоваться. Когда придет момент.
В этих последних словах звучит обещание: он ей принесет голову вампирши, но сперва придется запастись терпением.
— Мы могли бы запереть ее и вбивать в грудь по осиновому колу каждый день. — Мамины глаза сверкают жаждой убийства, пока она смотрит на спину вампирши.
— О да, гениальная идея — держать у себя дома разъяренную вампиршу, которая умеет обходить наши защитные системы.
На данный момент они придерживаются теории, что, возможно, у нее есть способность манипулировать электрической сетью в хранилище. Я не собираюсь их в этом разубеждать.
Мама раздраженно фыркает, но возразить нечего.
— Оставь, Изабель, пожалуйста. — Отец притягивает ее к себе. — Ради детей.
Эй, мне, конечно, приятно, что они думают о моей потенциальной смерти, но давайте без этого «дети, дети», ладно?
Мама сжимает кулаки, стиснув зубы, но все же кивает. Отец целует ее в макушку.
— Спасибо.
— Но мы будем следить. — Она скрещивает руки на груди. — Если хоть одна из них доставит нам проблемы — я их прикончу.
Отец смеется. Думаю, он до сих пор влюблен в ее упрямство.
— Меня это устраивает.
Так что остаток ночи мы проводим в дозоре, держа их в поле зрения — мама еще и на прицеле винтовки. Но обе ведут себя абсолютно спокойно. Самая скучная охота в истории.
Ну хоть бы одна потусторонняя мразь попыталась меня убить или откусить что-нибудь жизненно важное!
Может, это и есть их коварный план — довести нас до самоубийства от скуки?
Отец обследует могилу, из которой выбралась гуль, и обнаруживает там гнездо червей. Доме тут же берется за лопату.
Прекрасно. Теперь работа охотников — это давить личинок и караулить гниющий детский труп, который увлеченно охотится на улиток. Альянс бы над нами просто ржал.

На вторую ночь веселее не становится. Пока отец с матерью дежурят на кладбище, мы с Доме отдыхаем. Ничего нового.
На третью — меняемся местами.
После нескольких часов скуки, во время которой самое захватывающее событие — это как гуль-девочка загрызает крысу за два укуса, мне уже не осталось мелодий, которые можно напевать, а Доме… Доме грызет провод.
Не в прямом смысле, хотя в его случае это вполне возможно. Просто у нас так говорят, когда кто-то умирает от скуки.
Наконец, он сдается, усаживается на надгробие, достает ноутбук и начинает делать свои компьютерные дела. Похоже, прямо сейчас он взламывает медицинские базы данных в поисках записей о странных ранах и болезнях.
Я устаю в тридцать пятый раз бросать гнилую палку Постре и решаю размять ноги. Мы с собакой бродим среди могил в тишине, ощущая на губах влажный холод ночного воздуха. Мне всегда нравилась ночь. Ее покой. Ощущение одиночества и отрешенности. Этот застывший момент времени, в котором, кажется, существуешь только ты.
Временами поглядывая в угол кладбища, где вампирша играет с гулем, я тихо пробираюсь к усыпальницам, проверяя двери и решетки в поисках малейшего следа недавнего присутствия.
Ничего.
Разочарованный, но не теряющий надежды, я отступаю… пока что.
На обратном пути мой взгляд цепляется за нечто странное. Среди теней выделяется пятно белого цвета.
Я подхожу ближе.
Хризантема. Ее лепестки, словно сотканные из лунного света, кажутся почти сияющими в темноте.
Я поднимаю цветок. Он свежий.
Возвращаю его на место и замечаю имя на надгробии:
Миллер.
В голове что-то щелкает.
Позолоченная табличка на двери элегантного кабинета.
«Мисс Миллер?» — вопрос, только что пробудившейся гуля.
Я снова смотрю на надпись:
Анжела Миллер
1935–1970
Пусть твой свет ведет нас во тьме.
Проверяю плиту. Бетон крепкий. Ее невозможно сдвинуть. Никаких трещин, никаких следов копания вокруг.
Мы с Постре делаем еще один круг, внимательно осматривая надгробия. Других Миллеров нет. Что странно. Обычно семьи хоронят вместе.
Возвращаемся, прежде чем Доме успеет запаниковать, хотя, учитывая, что он зарыт в свой ноутбук, вряд ли бы заметил мое отсутствие.
Наша вампирша и гуль нарисовали на земле классики и теперь весело прыгают, переговариваясь и смеясь.
Постре носится вокруг, радостно лает, заглядывает мне в глаза, прося разрешения присоединиться к игре.
Я наклоняюсь, чтобы погладить её, и качаю головой.
— Нет, девочка. Они не… подруги.
Бросаю взгляд через плечо, и наши глаза встречаются — мои и дьяволицы. Мы смотрим друг на друга несколько секунд.
«Анжела Миллер?»
Потом отвожу взгляд.
Снова качаю головой и выпрямляюсь.
— Не подруги.
Мы возвращаемся к Доме, который продолжает стучать по клавиатуре. Ну, я же говорил: ни капли беспокойства за своего младшего братишку, который, к слову, выше него на добрых два пальца — важная информация.
Постре устраивается клубочком на надгробии, а я ложусь рядом, кладя голову ей на бок. Полудремлю, наблюдая за мерцающими в вышине звёздами, как вдруг меня подбрасывает от возгласа брата:
— Пердеж ликантропа!
— Чего?! — Резко подскакиваю и хватаюсь за оружие.
— У меня зарядка садится.
— Ты серьёзно? — Я сверлю его взглядом, пытаясь унять сердцебиение.
— Да, блин. — Он выглядит раздражённым.
Я закатываю глаза.
— А ну, дуй домой.
— Чего?
— Да. — Киваю в сторону. — Они за всю ночь ни черта не сделали, да и рассвет уже скоро. Постре и я разберёмся. — Похлопываю по боку своей девочки.
— Ты уверен?
Киваю.
— Вали заниматься своими техно-задротскими делами. Мы тут особо не загружены.
— Супер. — Он не теряет ни секунды, сразу собирает вещи и поднимается на ноги. — Спасибо, компай. Если что… — Он дотрагивается до пейджера, и я понимающе киваю. — Заберу мотоцикл, так что, если понадоблюсь — буду на месте в мгновение ока.
— Давай. — Я лениво машу ему рукой.
Дьяволица слышит, как он уходит, и поднимает на меня взгляд. Мы снова смотрим друг на друга. Девочка вновь отвлекает её.
Я наблюдаю за ними, пока они играют, и наши взгляды время от времени пересекаются. Она делает так каждую ночь, когда просыпается? Развлекает её, чтобы та не натворила бед? Сколько лет она уже бродит среди могил?
Ни луна, ни молчание мне не отвечают. Но я знаю, что ночь отходит, потому что гуль возвращается в своё логово.
— Эй, дьяволица.
Я догоняю её на машине, пока она уходит одна в лес, что окружает кладбище. Величественная фигура в черно-серебряном, как в моём сне.
Я опускаю стекло, и она ждёт, пока я поравняюсь с ней.
Вспоминаю слова той добродушной блондинки: «Эта девочка слишком одинока».
И, освещённая лунным светом, среди деревьев, я вижу её — уставшую, ожесточённую и, да, одинокую. Это одиночество древнее, оно отпечатывается во взгляде и закаляет душу. Если она вообще её имеет.
Это поэтому она трахается с таким ублюдком, как я?
Потому что с моей стороны всё очевидно: я без ума от неё, поэтому и ищу. Но почему она позволяет себя находить? Учитывая, что я вовсе не донжуан, чтобы добиваться её внимания.
— Симпатичный нос, — с насмешкой говорит она, когда я торможу рядом.
— Ага, спасибо тебе за это. — Я касаюсь его пальцами: опухший, фиолетовый, с парой белых хирургических скоб. — Если моя красота тебя пугала, могла бы просто сказать.
— Мне ты так даже больше нравишься. — Она ухмыляется, и её клыки сверкают, когда она наклоняется ближе. Похоже, пытается меня запугать.
Ну, и надо признать, немного у неё это получается.
Я прочищаю горло и нервно тереблю пальцы.
— Я тут подумал, может, дашь мне свой номер?
Она приподнимает бровь.
Я сам удивлён. Моя мать сделает из моей мошонки саше, когда об этом узнает. А из моих яиц — шарики для пин-понга.
— Так мне не пришлось бы отвлекать тебя от работы, — заставляю себя продолжить.
Мы два дня не оставались наедине, и это вовсе не значит, что я скучал, да? Совсем не думал об этом, наблюдая за ней всю ночь. Просто… ну, на всякий случай… вдруг понадобится… когда-нибудь… потом…
— Ну, ты знаешь… — Я вожу пальцем по краю окна, глядя вниз. — На случай…
— Чрезвычайной ситуации? — предполагает она, на этот раз удивлённо приподнимая обе брови.
Мои уши в этот момент, вероятно, пылают алым, что, учитывая обстоятельства, должно их порядком напугать — всё-таки передо мной вампир.
— Да, вот именно! Чрезвычайной ситуации. Такой, которая требует вмешательства прокурора.
— Ага.
И тут до меня доходит.
— Эй… у тебя же есть телефон, да?
Не уверен, насколько эти современные игрушки распространены в загробном мире.
Её брови снова выгибаются, красноречиво выражая, какого высокого мнения она обо мне как об идиоте.
— Я самый важный человек в округе, — напоминает она. — У меня есть телефон.
Я включаю своего бандитского Хадсона, ни перед чем не пасует, наклоняюсь к ней через окно и ухмыляюсь:
— Ну так дай его.
Мой тон её забавляет. Я же говорил с первой же встречи — ей нравятся плохиши. И, вопреки всем ожиданиям, она действительно диктует номер. Причём делает это так быстро, что я еле успеваю записать, и, конечно, ей это только в удовольствие — наблюдать, как я торопливо печатаю.
— Спокойной ночи, охотник, — прощается она, закончив, и снова уходит в темноту.
Я быстро вбиваю сообщение, и она останавливается. Достаёт телефон — да-да, вот же он, в кармане на бедре её леггинсов — смотрит на экран, потом поворачивается ко мне и показывает дисплей.
— Это что ещё такое?
Я отправил ей эмодзи огоньки.
— Экстренный вызов? — И лучшая версия моего невинного взгляда. — Госпожа прокурор.

Глава 28. Наши судьбы в звездах

Я вздрагиваю, когда она внезапно появляется за окном, лицом к лицу, позволяя луне играть бликами на своих клыках.
— Знаешь, во что ты ввязываешься, охотник? — шипит она.
На заднем сиденье Постре, до этого дремавшая, настораживается и пытается протиснуться между передними креслами. Я кладу руку ей на голову, успокаивая, и делаю вид, что мои яйца не сжались до состояния невидимых частиц.
— Мы посреди леса, посреди ночи, — продолжает она. Подносит нос ближе к моему горлу, вдыхает запах. Лижет кожу там, где бешено пульсирует кровь. Медленно. Затем шепчет мне в ухо, касаясь его губами: — Я могла бы выпить тебя до капли.
Окей, это слегка возбуждает. Ладно, не слегка. Судя по всему, вся моя кровь уже принадлежит ей и сосредоточилась в одном-единственном месте.
— Да-да. — Я заставляю себя улыбнуться уверенно, показывая, что не ведусь на этот блеф. Потому что, ради своей грешной жизни, очень надеюсь, что это именно блеф. — Почему бы тебе не забраться сюда и не доказать, насколько ты плохая?
По крайней мере, мой Jipito напичкан серебром и оружием на случай, если что-то пойдет не так. Это самое безопасное место для подобных выходок. Намного безопаснее, чем её офис, честно говоря.
Она отступает с ухмылкой, оставляя мне пространство, и я вылезаю наружу. Открываю заднюю дверь, жестом велю Постре спускаться.
— Давай, красавица, время размяться.
Она выпрыгивает, но тут же замирает, учуяв за мной вампиршу. Настороженно принюхивается, уши торчком.
Та приседает и раскрывает ладони:
— Привет.
Говорит обычным голосом, не сюсюкая, как принято с животными. Просто ждет.
— Не обольщайся, — предупреждаю. — У неё изысканный вкус.
Но после пары кругов вокруг нее, с поднятой шерстью и приглушенным ворчанием, Постре, не встретив никакой реакции, осторожно нюхает её пальцы. Готовая в любой момент отскочить.
Вампирша терпеливо дает себя изучить, не двигаясь. Ничего подозрительного. Вскоре Постре позволяет ей себя погладить, а потом и вовсе довольно тявкает, когда та почесывает её за ухом.
Дьяволица улыбается с самодовольным видом.
Я закатываю глаза.
— Вкус у нее, оказывается, паршивый.
— Да, потому что терпит тебя в качестве хозяина.
— Напарника, — поправляю. — Мы — компаньоны по приключениям.
Она встает, а я хлопаю Постре по боку.
— Давай, беги.
Это единственная часть приключений, которую мы не делим. В общем, она меня знает. Такие у нас условия идеального брака.
— После вас, мадемуазель, — жестом приглашаю вампиршу обратно в машину. Лучше не поворачиваться к ней спиной, мало ли.
Когда я закрываю дверь за собой, наши тела уже тянутся друг к другу в темноте. Я кусаю её за шею, она стонет.
— Честно? От меня воняет, — заявляет она.
Возможно, потому что провела ночь, играя с мертвой девочкой.
Я быстро избавляю её от одежды — черные леггинсы и спортивная кофта. Опускаю стекло и без лишних церемоний выбрасываю вещи наружу.
Напрягаюсь, когда она тянется губами к моей груди, к шее. Отталкиваю и заваливаю её на сиденье, одной рукой сжимая горло, чтобы не дергалась, а сам беру инициативу.
Целую её грудь, скользя ладонями по животу. Когда оказываюсь сверху, мой член уже знает, чего хочет. Он жмется к её входу, влажнея от неё. Несколько мгновений я дразню её, скользя вверх-вниз, обещая то, что будет дальше.
Вхожу совсем чуть-чуть, лишь подразнить, и выдыхаю от наслаждения. Чувствую, как капли стекают туда, где она меня ждет. Больше сдерживаться невозможно. Натягиваю презерватив и медленно, мучительно вхожу, стиснув зубы, смакуя каждый завоеванный сантиметр.
Когда упираюсь в самое дно, чуть двигаю бедрами по кругу, ощущая, как мои яйца касаются её ягодиц. Затем, так же медленно выходя, в следующий раз резко вбиваюсь.
Она выгибается, прикрывает веки, её стон наполняет салон. Клыки сверкают в лунном свете, проникающем через лобовое стекло.
Я любуюсь её силуэтом в полумраке. На мгновение застываю. Затем мои ладони обхватывают её грудь, и она снова выгибается, издав стон, когда я сжимаю её соски.
С этого момента я теряю контроль. Беру её снова и снова, как будто живу только ради этого момента, ради её тела. Играю ритмом, заставляя её кончить дважды, сжимая меня внутри так, что мне приходится прикусывать губу, чтобы не последовать за ней. Но третий раз ломает меня. Я стону, вздрагивая от оргазма, чувствуя, как отдаю ей душу.
После остаюсь лежать, обессиленный.
— Видишь? Сегодня с защитой, — лениво поднимаю использованный презерватив, откидываясь назад. Я же говорил, что Jipito — та еще сокровищница.
Она смеется. В тесном пространстве машины её смех звучит… почти интимно. Почему-то теплее, чем в её офисе. И я думаю, как странно это — слышать, как она смеется. Не потому, что у неё особенный смех, а потому что он вообще есть. Потому что она смеется со мной. Почти по-человечески. Почти доступно.
— Защита от ядовитых пещер смерти?
— Я сказал это вслух?
— Боюсь, что да.
Чтобы сменить тему, я киваю на её клыки.
— Ты прибереги это для своего пистолета 26-го калибра, ладно? — До сих пор не завидую. Честно. И дело не в том, что я не пошел проверить, жив ли тот парнишка, после того как ушел ночью с вампиршей.
Она понимает намек. Я замечаю, что её клыки всегда показываются, когда мы оказываемся в постели.
Она пожимает плечами и отводит взгляд. Говорить не хочет.
И я вновь задаюсь вопросом, почему выбирает именно меня. Потому что со мной не нужно притворяться? Со мной можно не прятаться и не врать? Мы оба знаем, кто есть кто.
Или она все же сдерживается…
— Ты их кусаешь? Мужчин, с которыми спишь?
Она смотрит мне в глаза пару секунд. Потом снова пожимает плечами.
— Если они просят.
— Ну надо же, какая забота! — фыркаю я. Сомневаюсь, что кто-то в здравом уме согласился бы на такой «сервис».
Так значит, этот легавый тоже видел её клыки? Меня раздражает, что это уже не только наш секрет.
Он тоже попросил её укусить его? Что-то липкое и неприятное сжимается в животе.
Смотрю на неё. На её тело, на её клыки. Качаю головой, решая сменить тему. А заодно и мысли.
Засунув презерватив обратно в упаковку, натягиваю трусы и сдвигаю шторку панорамного люка. Над нами раскинулось ночное небо, розовеющее вдалеке от первых лучей рассвета.
— Не хочу тебя подставлять, но ты позвала меня в придорожный мотель. А я привёз тебя в отель на тысячу звёзд.
Она смеётся.
— Ладно, зачтём тебе мини-очко.
— Только одно? — возмущаюсь.
Игнорирует меня. Разворачивается, усаживаясь на краю заднего сиденья, спиной к водительскому, и запрокидывает голову, глядя в небо.
Клыки уже спрятаны. Она молчит, погружённая в свои мысли, а я смотрю на отражение звёзд в её тёмных глазах. Вспышки света очерчивают мягкие линии её тела, светлым ореолом выделяют тонкий пушок на коже. Мне интересно, сколько в ней от человека — и сколько из этого можно подделать.
— Как думаешь, наша судьба записана там, наверху? — спрашиваю, возможно, просто чтобы отвлечь себя от неё. Вспоминаю свои татуировки на груди — созвездия, посвящённые моей семье.
— Когда-то я так считала. Что моя судьба предопределена. Что у меня есть цель, и я её достигну.
— И что случилось?
Она молчит. Чёрт, она потрясающе красива.
— Я оказалась недостаточно хороша, — произносит шёпотом, когда я уже уверен, что она не ответит. — Я подвела. Пала. Мне говорили, что я лучшая… но я не была таковой. Я их разочаровала.
Она протягивает руку, кончиками пальцев скользит по моим татуировкам, останавливаясь на одной, что теперь украшает свежий синяк — подарок от её колена.
— Спасибо и за это тоже.
Улыбается моему сарказму.
— Amore, — читает она надпись готическим шрифтом.
— Это итальянский.
— Любовь. — Понимающе кивает. Приподнимает бровь с насмешливым выражением. — Неужели ты романтик?
— Нет. Я был подростком и в какой-то момент наивно поверил, что, возможно, я тоже смогу…
Найти своего Френка.
— …влюбиться, — заканчиваю я.
— В кого-то, кроме себя? — Она заносит мысленный клинок, и я принимаю удар с удовольствием. Улыбаюсь.
— В того, кто смог бы сравниться со мной.
Она тут же разражается хохотом.
— Ты переоцениваешь природу. Она не способна повторить такое невероятное количество тупости в одном теле.
Пожимаю плечами.
— Возможно, да. Вот почему я до сих пор здесь.
— И что случилось? — переспрашивает она.
— Ты не видишь? — показываю на ушибленный бок. — Ты разбила мне любовь.
И, может, в этих словах слишком много правды, но она лишь смеётся и наклоняется за нижним бельём.
— Кажется, есть мечты, которые не для всех, — говорю скорее себе, чем ей. — И туфли, что не подходят ни к одной колодке.
Как я.
Она открывает дверь, собираясь забрать остальную одежду, но я её останавливаю.
— Не надевай это.
Не раньше, чем это постираешь.
Роюсь в багажнике и вытаскиваю запасной комплект охотничьей одежды, который всегда вожу с собой.
— Держи.
Она сомневается, переводя взгляд с меня на предложенные вещи. Это считается подарком?
Принимает их молча. Одевается, выходит из машины. Я следую за ней и свищу Постре, которая тут же несётся ко мне и снова забирается на заднее сиденье.
Мы не прощаемся.
Я сажусь за руль, завожу двигатель. В зеркале вижу, как она остаётся позади. Она смотрит мне вслед, и я чувствую этот взгляд, пока деревья не скрывают её фигуру.
Сколько бы мои глаза ни искали её вдалеке — там только пустота.

Глава 29. Твой подопечный

Днём, после тренировки и до начала ночного патруля, я отправляюсь на поиски Доме — пусть развлечёт меня, как и положено старшему брату.
Сюрприз-сюрприз, нахожу его за компьютером. Валюсь на его кровать, а следом за мной устраивается Постре. Я лениво глажу её мягкую шерсть, уставившись в потолок, пока Доме наконец не удостаивает меня вниманием, сняв наушники:
— Ну, что за дела?
Я пожимаю плечами.
— Просто задумался.
Его брови опасно сближаются.
— Ты вообще умеешь это делать?
Игнорирую его колкость и продолжаю рассеянно перебирать шерсть Постре, глядя в пустоту.
— Компай, — зову его спустя полминуты.
— Мм?
— Как думаешь, почему кто-то выбирает тебя?
Он резко поворачивается ко мне, на его лице — неприкрытое недоверие.
— Не говори мне, что ты влюбился. А то я уже заметил, что ты ведёшь себя странно… Тебе плохо? Вызвать врача?
— Нет, тупица. — Цокаю языком. — Я про выбор в сексуальном плане.
— А, ну это уже больше похоже на тебя.
— Представь, кто-то, у кого есть куча других вариантов, кто, возможно, даже не особо меня жалует, потому что я, в общем-то, и не старался понравиться... Почему этот кто-то всё равно…
Не то чтобы я задаю этот вопрос, чтобы получить преимущество перед одним качком-полицейским, по поводу которого я, разумеется, совершенно не испытываю ни капли неуверенности… Просто так уж вышло, что рядом с братом я всю жизнь чувствовал себя не в своей весовой категории. Вон у него рубашки размера XXL, чтобы влезли его руки-базуки и грудные мышцы, которыми можно колоть орехи.
— Ну, — Доме шумно выдыхает. — Мы принимаем то, что, как нам кажется, заслуживаем. Если ты считаешь, что достоин только презрения… Даже на подсознательном уровне. Если не считаешь себя достойным любви… Именно поэтому такие придурки, как ты, и пользуются успехом.
Я смотрю на него в ожидании пояснений. Кажется, я не до конца уловил мысль. Он снова шумно вздыхает.
— Из-за низкой самооценки, — объясняет. — И потому что у некоторых женщин материнский комплекс. В твоём случае это особенно актуально.
— Ага, конечно. И дело вообще не в том, что я чёртов бог в постели, да? — защищаюсь я.
— Ты сам спросил. Если тебе больше нравятся твои собственные ответы… — Он собирается снова надеть наушники.
— Ладно-ладно. — Останавливаю его. — Давай, продолжай.
Третий тяжёлый вздох.
— Так вот… Я не могу сказать, почему кто-то выбирает именно тебя. Но в моём случае я бы выбрал человека, с которым мог бы быть собой на все сто. Того, кто не заставляет меня чувствовать себя странным из-за моих странностей, тупым из-за моей тупости. Кто не делает меня плохим или виноватым за мои недостатки. Кто даёт мне эту свободу и спокойствие — быть собой, зная, что меня не осудят и не отвергнут, а в твоём случае — не перестанут желать, даже когда узнают всё дерьмо. Всё грязное и сломанное. — Он лениво тыкает в клавиатуру, не особо что-то там делая. — Притворяться — утомительно.
— Эй. — Я приподнимаюсь на локте, чтобы заглянуть в его лицо. — Для компьютерного зануды ты неплохо складываешь слова.
Он усмехается краем губ, без радости.
— Быть занудой даёт много времени на разговоры с собственными мыслями, полагаю.
Он снова начинает раскачиваться в кресле, взгляд уходит куда-то вдаль. Я знаю, что он что-то обдумывает, поэтому молча жду. Доме работает лучше без давления — ему просто нужно чувствовать, что я рядом, когда он будет готов говорить.
— Вот поэтому я на свободе, — выдает он наконец.
— Потому что ты зануда?
— Потому что я Охотник среди обычных людей. Я не хочу врать, понимаешь? Не хочу скрывать, кто я такой. Но я и не хочу тащить в этот мир теней человека, которого бы любил, и становиться причиной его кошмаров. Наша жизнь… не так-то просто её принять.
Опять это чувство — что, если бы у него был выбор, он бы отказался от этой жизни. И ещё я понимаю, что он одинок. Это одна из причин, почему быть Охотником ему не по душе. Он считает, что это его вина.
— Когда я влюблюсь, это будет другой Охотник, — заключает он. Вот только таких здесь не пруд пруди.
— Значит, мы выбираем тех, с кем можем быть собой? — хочу убедиться я.
Доме пожимает плечами.
— Я не понимаю, почему мы, Охотники, такие одинокие, всё время работаем в одиночку. — В его голосе слышится недовольство. — Это странно. Обычно наши куда более стайные…
— Френк! — В дом влетает мама с криками. — Иди посмотри, чем занимается твой подопечный!

Полчаса ходьбы от нашего дома, на окраине одинокой и мрачной просёлочной дороги, затерянной среди лесов, стоит старый деревянный столб. К нему на ржавых цепях прикреплён металлический знак, на котором под слоем мха и коррозии едва угадывается название — Мэйтаун.
А на нём — девушка. Насаженная на кол.
Мама нашла её во время пробежки, и теперь мы здесь все в сборе.
Кровь не капает. Она уже давно вытекла, когда её прибивали сюда. На шее — отметина, не оставляющая сомнений.
— Чёрт… — срывается у меня.
Отец качает головой:
— Слишком очевидно, — бормочет. — Какой смысл делать это вот так?
Мама вспыхивает:
— Да потому что это в их природе! Они — создания тьмы! Безжалостные убийцы! Им не нужны причины.
— Они ещё и умны, — вставляет он. — А это… это неумно.
— Демонстрация силы! Вот что это такое! Потому что мы позволяем ей делать, что хочет.
— Это рядом с нашим домом, — размышляет Доме. — И она хотел, чтобы мы уехали. Поэтому тело на знаке, указывающем на выезд из города? Это приглашение убраться? Или угроза?
— Это просьба, чтобы я вогнала ей кол в сердце, — подытоживает мама, с щелчком досылая патрон в патронник. — И в этот раз ты меня не остановишь. — Она обводит отца обвиняющим взглядом. — Это мы позволили этому случиться.
Он молча кивает. Мы все поднимаем головы. Октябрь уже вступил в свои права. Скоро наступит тьма.
И когда она придёт, мы будем готовы.

На этот раз сомнений нет: тело было укушено, обескровлено и убито вампиром.
Я вспоминаю, как злился в лесу, когда считал её виновной в убийстве оборотней. Хотел бы я снова почувствовать ту ярость. Она была бы куда лучше, чем это глухое, свинцовое разочарование, сковывающее грудь. Это похоже на усталость, которая въелась в суставы и не отпускает.
Потому что я знал. Всегда знал. И всё же…
Я помню её взгляд, освещённый звёздами.
И хочу спросить — почему?
Я не должен.
Мне не должно быть больно.
Но, наверное, так лучше. Положить этому конец раз и навсегда.
Вот почему моё лицо застывает в спокойной решимости, заглушая удары сердца, когда мы вступаем на кладбище в сумерках. Я выдвигаюсь вперёд, в то время как она ждёт пробуждения своей подопечной. В руках у меня оголённое лезвие халаджи.
Наши взгляды встречаются. Она читает ответ в моих глазах, в пустоте моего выражения, прежде чем её взгляд скользит к моему оружию, затем — к моей семье, окружившей её кольцом.
Она сжимает челюсти, её глаза прищуриваются с недоверием. Это единственная эмоция, которую она позволяет себе проявить. Безразличие того, кто знал, что этот момент настанет.
Предательство.
С её стороны или с нашей?
Но способна ли она испытывать что-то, кроме равнодушия? Она ведь чудовище, лишённое сердца.
— Вы уже нашли способ меня убить?
В её голосе слышится усталость.
— Найдём, — отвечает мама. — А если нет, я с удовольствием буду вонзать в тебя серебряный кол каждый день своей жизни.
— У каждого свои хобби. — Она пожимает плечами и принимает оборонительную стойку, её спина упирается в могильную плиту Вероники Шэллоу.
— Кстати, маленький монстр идёт за тобой, — замечает мама с явным удовлетворением.
Она шипит в ответ, оскалив клыки.
Мама взводит курок.
— Надо было подумать об этом, прежде чем оставить нам труп девушки в качестве подарка. Труп за труп.
Выстрел.
Вампирша уворачивается. А за ней — Доме, бросающийся вперёд с парой ножей-когтей. Она пропускает его мимо себя, смещается в сторону и ловко отталкивает его ногой, увеличивая дистанцию. Затем резко разворачивается к маме.
— Труп девушки?
— Не притворяйся невинной.
Мама бросается вперёд, выставляя перед собой кастеты с лезвиями. Сегодня ей явно хочется настоящего экшена. Они сходятся в яростном столкновении: атака, уклонение, глухие удары, сдавленные рычания.
Близость схватки и присутствие Доме, присоединившегося к драке, лишают папу возможности воспользоваться арбалетом.
А я…
Я стою на месте.
Я должен убить её. Я хочу смотреть ей в глаза, когда вонзаю лезвие в сердце. Чтобы она увидела, что натворила. Чтобы столкнулась с осколками мечты, которую отняла у меня.
Как будто это её хоть каплю тронет.
Я должен быть тем, кто это сделает.
Но я не двигаюсь.
Бой развивается стремительно. Мама рассекла ей щёку. Вампирша ловко захватывает её, выкручивая руку в таком угле, что малейшее движение грозит вывихом. Затем она делает шаг назад, используя маму как щит. Её клыки опасно близки к горлу.
Она бросает взгляд на могилу Вероники. Земля начинает дрожать. Времени у неё мало, и это видно по её глазам — она не собирается играть в поддавки.
— Где? — обращается она к отцу, вонзая в него взгляд, в то время как её жертва находится в одном движении от вывиха и в другом — от укуса.
— На дорожном знаке при выезде с трассы.
— У леса?
Отец кивает.
Выражение его лица меняется. Он закрывает глаза на какую-то долю секунды и шепчет что-то себе под нос. Мама дёргается, но она тут же её осаживает, вырывая у неё болезненный стон.
Когда снова поднимает на нас взгляд, в её зрачках вспыхивает решимость.
— Вы хотите охотиться на вампира?

Глава 30. Призраки прошлого

— Ты можешь запечатать его, хранитель? — Вампирша оборачивается к отцу, закрыв дверь усыпальницы, где только что оставила Рони развлекаться принесённой ей деревянной игрушкой.
— Разве она не безобидна? — с усмешкой уточняет мама.
— Пока ей не скучно.
Отец жестом просит её отойти, кладёт ладонь на камень, и все мы невольно замираем в ожидании. Он накладывает печать — тот самый запирающий оберег, который делает побег существам тьмы куда сложнее.
Мама уже утвердила условия сделки: Доме остаётся здесь, присматривая за гулякой-заложницей, а мы отправляемся на поиски ещё одного вампира, которому, по всей видимости, срочно требуется наше внимание. Если Доме услышит что-то подозрительное в наушнике или кто-то из нас подаст сигнал — он без лишних церемоний прикончит её.
Очевидно, это лучший способ, который мама смогла придумать, чтобы сначала избавиться от демонической девчонки, а уже потом вернуться к своим любимым разборкам с вампиршей. Она убеждена, что нас ведут в ловушку.
— Вы позволите мне с ним поговорить, — уточняет та свои условия. — Когда закончу, он ваш.
— И с чего бы нам соглашаться? — Маме явно не нравится идея ждать.
— Потому что вы используете меня как приманку. Это же ваш стиль, верно? — В её хищной улыбке звучит явный вызов. Затем она снова становится серьёзной. — Он появится, если увидит меня. Сосредоточит на мне внимание, а вы сможете занять позиции и проверить, пришёл ли он один. — Она смотрит на отца. — Взвесьте свои силы, Охотники, потому что я вмешиваться не стану.
— И это должно быть для нас проблемой? — с иронией переспрашивает мама.
Дьяволица её игнорирует и снова обращается к отцу:
— Ждите, пока я не уйду. Что будет потом, меня не касается.

Разумеется, никто не предлагает подвезти её в нашей машине. Но ей, похоже, всё равно: когда мы трогаемся с места, она одним прыжком взлетает на подножку, заставляя нас чуть не схватиться за сердце. Так и висит, цепляясь за крышу, пока мы не подъезжаем к точке встречи. Затем снова спрыгивает и, даже не оглянувшись, уходит вперёд. Через секунду её уже не видно.
Мы оставляем машину и продолжаем путь пешком, стараясь не издавать ни звука. Я оставил Доме под присмотром Постре — не хочу, чтобы он оставался один. Она лучше всех чувствует внезапные угрозы.
Так что в итоге нас трое, ночь, лес... и почти наверняка засада.
Мы замираем на расстоянии от дорожного столба, скрытые в кустах. Отец, мастер заклинаний на латыни и библиотек, достаёт новенький планшет. На карте вспыхивает геометка, и тут же в наушниках раздаётся голос:
— Ну-ну-ну. Только посмотрите, кто к нам пожаловал. — Мужской, незнакомый. Гладкий, с хищными нотками. — Сколько лет, сколько зим.
— Уильям. — Этот голос мы знаем. Я — даже лучше, чем хотелось бы признавать перед родителями. — Думаю, это ты меня звал.
— Ты прицепил на неё маячок, когда дотронулся! — шепчу я, восхищаясь хитростью отца. Теперь его недавний жест — дружеский хлопок по плечу — обретает куда больший смысл.
Отец кивает и достаёт бинокль с ночным видением. Я делаю то же самое, пока мама зорко следит за окружающей местностью, готовая пресечь любую неожиданность.
Через линзы вижу двоих, хоть наша позиция и не даёт полного обзора. От неё мне видна в основном спина. От него — длинное тёмное пальто в старомодном стиле и часть лица. Он складывает руки на груди с выражением притворной невинности.
— О, так ты получила моё послание? А я уже думал, что придётся проявить изобретательность, чтобы вытащить тебя наружу.
«Вытащить?»
Я обмениваюсь взглядом с мамой. Откуда? Она, вроде, и не особенно скрывалась.
А ещё замечаю, что он стоит в шаге от столба, отмечающего границу городка. В шаге за пределами Мэйтауна.
— Знал, что моя девочка тебе понравится, — продолжает он. — Двадцать с лишним лет. — Кладёт ладони вместе, словно в молитве. — Такая молодая… Полная мечтаний… Возможно, даже была рождена, чтобы стать лучшей в чём-то, ты не думаешь? Лучшей среди своих. Гордостью. Может, тебе эта история что-то напоминает.
— Чего ты хочешь? — Она не тратит время на игры.
А он, напротив, даёт понять, что времени у него навалом — ведь когда ты бессмертный вампир, спешить некуда. Лениво пожимает плечами.
— О. — Разглядывает свои ногти. — Джеки почувствовала сбой в твоём сигнале. Как будто, ну... — Он снова улыбается и пожимает плечами. — Ты умерла.
Так, стоп. Это же мы устроили этот «сбой», да? И кто вообще такая Джеки? Звучит как панибратская версия Джека.
Он изображает страдальческую гримасу. Его преувеличенные жесты действуют на нервы.
— Она очень расстроилась. А я ей сказал: плохая ведьма не умирает. — Он широко улыбается и наклоняет голову, будто собирается поведать ей секрет. — По крайней мере, не дважды, верно, моя бедная девочка?
Она молчит, а он цокает языком.
— Как жаль. — Вздыхает. — В общем. Она послала меня убедиться, что всё в порядке и что ты всё ещё... ей принадлежишь. — Луна отражается в его клыках, когда он скалится. — Ты её любимая шлюшка.
Так. Эта ваша Джеки уже официально в моём списке на экстренный кол в сердце. По очевидным причинам, конечно.
— А ты её мальчик на побегушках, — язвит дьяволица, нарушая молчание. — Каково это — быть нисшим в пищевой цепи?
У театрального вампира тут же пропадает желание веселиться. Он напрягается, делает угрожающий шаг вперёд, оскаливаясь.
— Я свободен. А ты — рабыня. Не забывай.
— Не похоже.
— Я просто следую собственной выгоде. Не путай.
— И не сомневаюсь.
Они молча сверлят друг друга взглядами. Позади слышу, как мама переступает с ноги на ногу. Её оружие жаждет работы.
А вот отец, представляю, сейчас счастлив, как зомби в мясной лавке, наблюдая за повадками двух столь скользких существ тьмы. Нам не так часто удаётся понаблюдать за ними до того, как начнётся стрельба, рубка и обезглавливание.
Уильям раскидывает руки, обводя взглядом местность.
— Именно здесь мы и попрощались, помнишь?
Она не отвечает, и это, похоже, его раздражает — в голосе появляется обвиняющая нотка:
— Или, точнее… — его руки падают вниз, — там, куда ты меня вышвырнула. — Он делает шаг вперёд. — Грязный приёмчик.
Дьяволица напрягается, готовая выпустить когти. Он пытается избавиться от следов враждебности, улыбаясь ей.
— Любой бы ожидал, что ты относишься ко мне с чуть большим уважением. Мы же были друзьями. — Ещё шаг, и голос его становится доверительным: — Больше, чем друзья.
От его похотливого тона я сжимаю зубы. Пальцы крепче обхватывают колышек на ремне.
Чёртова Дьяволица… В конце концов, она, похоже, даже хуже меня. Можно было бы сказать, что мы созданы друг для друга, но это была бы ложь. Потому что она — чудовище, а я её охотник.
— Мы всё ещё могли бы ими быть…
Он приближается. Я не уверен, готов ли видеть, как они набрасываются друг на друга. Теперь уже я напрягаюсь. И когда, интересно, нам можно вмешаться?
Стоит ему пересечь границу, отмеченную столбом, как раздаётся треск. Он тут же отступает с болезненной гримасой, встряхивая руку, будто обжёгся.
— Как видишь, тебе тут не рады. — Дьяволица сохраняет ледяное спокойствие, и я мысленно аплодирую ей за то, что она продлила мне жизнь, не сцепившись с этим типом прямо у меня на глазах.
Он огрызается, обнажая клыки. Она отвечает тем же. Глядят друг на друга с боевым настроем.
— Джеки слишком тебя разбаловала. Позволяет тебе ходить тут с видом королевы, а ты всего лишь её сучка.
— Если это всё, что ты хотел сказать… — Она поворачивается, собираясь уйти.
И тут я замечаю: её рука выходит за границу. Уильям пользуется моментом, хватает её и рывком притягивает к себе. Дьяволица извивается, бросается в атаку, но вдруг застывает, словно ударилась о невидимую стену. Он самодовольно улыбается и достаёт из-под плаща медальон.
— Подарочек от Джеки.
Он подносит его поближе, пока она еще рычит, сжимающая пальцы в когти, готовые вспороть ему кожу, но вместо этого валится на колени с придушенным стоном.
— Да, может, это научит тебя манерам.
Его лапа взметается и оставляет след на её лице.
— На коленях ты выглядишь куда лучше.
Он хватает её за волосы, запрокидывает голову и вонзает клыки в шею.
Когда я прихожу в себя, уже бегу сквозь деревья. Перепрыгиваю канаву и загоняю в лоб Уильяму один из клинков своего халади. Он с хриплым карканьем отпускает добычу. Серебро прожигает его кожу, а зрачки наполняются бешеной ненавистью.
Я выдергиваю оружие, и густая, тягучая кровь капает ему на лицо. Нет, эта рана его не убьет. К счастью. Я хочу растянуть удовольствие.
Он обнажает зубы в злобном оскале и бросается на меня. Вот это я понимаю — настоящий вампир, атакуя, выставляет клыки, как и положено по учебнику. И что сказать про его кожу? Бледная, серовато-желтая, словно старая моль, облезлая и уродливая. Честно, не понимаю, чем он её зацепил.
Я ловко ухожу с его траектории, а лезвие моего халади делает точный выпад к горлу. Он реагирует вовремя, но всё равно получает удар между лопатками. Раздается чарующий треск серебра, прожигающего плоть, а за ним — его дьявольский вопль.
Я резким рывком выдергиваю клинок и ставлю его, между нами, когда он вновь бросается вперед с неестественной скоростью. Рукоять упирается ему в горло, я отталкиваю его, пытаясь не дать зубам сомкнуться на мне. Сжимаю челюсти, напрягаю мышцы и не двигаюсь с места.
А Дьяволица... Дьяволицы уже нет.
Она предупреждала: вмешиваться не будет.
Гремит выстрел. Вампир резко оборачивается и видит мою мать, стоящую на обочине с пистолетом в руках. Правда, она не стреляет — боится задеть меня.
За ней появляется отец.
Вампир шипит и пятится назад. Упирается в меня. Я ему улыбаюсь.
Его глаза судорожно ищут выход.
— Победа! — Он вцепляется в медальон на груди. — Победа!
— И поражение тоже, — отвечаю я из вежливости. Пусть уж не говорит с пустотой. И бросаюсь в атаку.
Он огрызается, но вместо драки сворачивает назад и несется в лес. Я следую за ним.
— Хадсон! — зовет меня мать.
Я не останавливаюсь. Может, я не самый умный в семье, но точно самый быстрый.
Бегу за этим серым пятном, пока оно мечется между деревьями. Две раны от серебра — и никакой трюк с исчезновением ему не поможет. Молниеносный рывок — да, но долго он его не продержит. Хотя всё равно поймать таких не так просто.
Я ускоряюсь, заставляю ноги работать на пределе. Когда уже кажется, что он ускользнет, в последний момент мне удается вцепиться в край его плаща. Мы оба летим вперед.
Кувыркаемся на земле. Он скидывает плащ, в который я всё еще вцепился, и набрасывает его на меня. Всё погружается во тьму.
Я срываю его, наготове, жду удара. Сердце колотится в горле. Опускаюсь на колени в листве, всматриваюсь в деревья. Пусто.
И вдруг — шипение.
За секунду до атаки я вижу его злобные глаза, сверкающие в темноте, и клыки, несущиеся ко мне.
Успеваю вскинуть халади. От удара падаю на спину, он сверху, пасть рядом с моим горлом. Мы боремся. Я бью его коленом, и нам удается поменяться местами. В тот же момент он выбивает клинок из моей руки и отбрасывает его в сторону.
Я не раздумываю и дважды бью его в челюсть, пока не чувствую, как хрустят костяшки пальцев.
Он хватает меня за горло, словно тиски. В лёгких мгновенно заканчивается воздух, а меня впечатывает в землю. Боль проходит по всему позвоночнику.
Он зависает надо мной, ухмыляется.
Наклоняется, чтобы вонзить зубы в шею.
И я загоняю кол в его грудь.
Наконец-то, вампир, который двигается так, как я и ждал.
Он расширяет глаза, отшатывается. Я хватаю его за плечи и загоняю кол глубже. Как я люблю.
Его отвратительная, густая, разлагающаяся кровь течёт по моему сжатому кулаку.
Он дёргается в конвульсиях, а я сбрасываю его в сторону.
Он лежит, глядя в небо, а звёзды безмолвно осуждают нас из-за верхушек деревьев.
В этот момент появляются родители. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как он рассыпается в пепел.
Мы разом выдыхаем.
Еще один такой вампир, устойчивый к колам, и я бы, пожалуй, нервничал.
Я нервно смеюсь, откидываю голову назад и, всё ещё стоя на коленях, раскидываю руки, впитывая в себя ночную прохладу. Восстанавливаю дыхание.
Мать помогает мне подняться. Берёт меня за подбородок, поворачивает лицо в одну и другую сторону, осматривая.
На шее — ни следа.
Только тогда она отбрасывает потные пряди с моего лба и улыбается с гордостью.
— Отличная работа.
Я сжимаю её локти и отвечаю ей улыбкой. Она не из тех, кто раздаёт объятия, так что этот момент, когда мы просто смотрим друг на друга, значит многое.
Потом она отпускает меня, наклоняется и поднимает медальон, который носил вампир. Поднимает его вверх, торжествуя.
— Это сработает против Дьяволицы.

Глава 31. Новый шип

— Эй, Дьяволица. У меня есть кое-что для тебя.
Только что принял душ после ликвидации одного из наших лучших клиентов. Адреналин всё ещё бурлит в крови. Уж поверьте, не каждый день выпадает шанс загнать вампира. Тем более — в одиночку.
Как только медальон оказался у нас, мама решила выследить Дьяволицу с помощью жучка, который ей подкинул отец. Надеялась, что поймаем её врасплох или хотя бы узнаем, где она прячется. Но, к её разочарованию, мы нашли передатчик валяющимся возле того самого столба, из-за которого всё и началось. Это означало только одно — Дьяволица давно обо всём догадалась и избавилась от устройства сразу после того, как закончила с нами свои дела.
Сейчас самое разумное — держаться подальше от маминого дурного настроения.
— Сегодня я не в настроении, охотник.
— Обещаю, тебе понравится. 😊 Это не мой член
На всякий случай сразу поясняю. Хотя, как мы знаем, она бы не отказалась. Вероятно, это единственная причина, по которой семейство Мюррей-Веласкес всё ещё живо, несмотря на то, как мы её бесили. Ха! И пусть потом Доме смеётся.
Моя единственная рабочая извилина сейчас — главный оплот выживания семьи. И, между прочим, трудится она не покладая сил, из тени, чтобы спасти наши задницы. Я всегда знал, что когда-нибудь это принесёт мне пользу, поэтому и развивал свои лучшие качества с особым рвением.
Стоит мне представить, как Дьяволица поднимает бровь и называет меня идиотом, я решаю прекратить внутренний монолог.
Мы встречаемся в том же отеле, что и в прошлый раз. Я беру тот же номер и поднимаюсь наверх. Она появляется среди ветвей дерева под окном. Мы смотрим друг на друга через стекло.
Охотник и добыча.
Но кто есть кто в этой игре?
Луна становится свидетельницей того, как я отодвигаю стеклянную створку и протягиваю ей руку.
— Добро пожаловать.
Она принимает её, я помогаю ей забраться внутрь. Несколько секунд мы просто разглядываем друг друга. На левой стороне её челюсти — бледные полоски шрамов от серебряных клинков моей матери. Справа — свежая, кровавая полоса от когтей её напарника. Дикая воительница, помеченная битвой.
— Значит, ты и твой дружок… — Я оставляю фразу в воздухе.
— Что? — Она приподнимает бровь, дразня меня, заставляя продолжить.
— Были… любовниками. — Слова застревают в горле.
— Похоже, у меня талант выбирать козлов.
Она подмигивает, ухмыляясь. Настоящая чертовка.
— Эй, эй, не сравнивай меня с ним.
— О, хочешь, чтобы я сравнила тебя с копом? — Она делает невинное лицо. — Пожалуй, ты не дотягиваешь до его уровня, верно? Я видела, он тебе приглянулся.
Я качаю головой, не веря своим ушам.
— Мне не нравится эта игра.
Она смеётся, а потом надувает губы, изображая жалость.
— Не откапывай могилы, которые не сможешь закопать, охотник.
Я фыркаю, отворачиваюсь. Уши горят от злости.
И всё же вопрос продолжает звучать в голове: почему я? Что заставило её выбрать именно меня? Меня — вместо всех остальных?
Я прочищаю горло, нервно теребя пальцы.
— А что насчёт этого… Джека?
Теперь уже она отводит взгляд. Сжимает челюсти.
— Ты сказал, у тебя есть причина, по которой я должна была прийти.
— Да.
Я раскрываю ладонь, показывая золотое кольцо, которое достал из кучи пепла — всего, что осталось от моего сегодняшнего клиента.
Она тянется за ним, но затем, словно одумавшись, медлит. Глаза её блестят в неверии.
Наконец она берёт кольцо, надевает на кончик указательного пальца и медленно крутит его. Секунды тянутся, пока она осознаёт реальность.
Потом на её лице появляется улыбка.
— Значит, он…?
Я засучиваю рукав и с гордостью показываю ей розу на своём предплечье, там, где плёнка прикрывает новый шип. Он чуть больше остальных — добыча того стоит.
Ее зрачки пробегают по доказательству моего триумфа с почти хищным удовольствием, от которого у меня внутри что-то приятно сжимается. Щекочущее тепло уходит прямо вниз, когда ее подушечки пальцев скользят по коже, повторяя линии вытатуированного стебля.
Он закрывает глаза, сжимает кольцо в кулаке. Вздыхает… а затем смеётся.
Открывает окно и швыряет его в ночь.
— Пошёл ты в ад!
Закрывает створку, на лице – выражение довольного облегчения.
— Ну спасибо, что хотя бы спросила, хочу ли я оставить его себе, прежде чем…
— Ой, заткнись.
Она хватает меня за воротник и с напором целует. Я замираю от неожиданности, затем пытаюсь отстраниться. Открываю рот, собираясь сказать что-то о её клыках и о том, что лучше бы ей держать их подальше от меня, но она беззаботно отмахивается, словно от назойливой мухи, и снова тянет меня за футболку.
— Перестань быть идиотом.
А после этого чудесного признания в любви снова вцепляется в мои губы, запуская пальцы в мои волосы.
— Сегодня ты заслужил узнать, как всё делается по-настоящему.
Кажется, я сопротивляюсь не дольше пары секунд, прежде чем сдавленно выдыхаю, теряя всякое напряжение, и сдаюсь ей.
Я успел забыть. Забыл ту ночь в баре, когда понял, что наши судьбы не были созданы, чтобы выживать вместе. Ночь, когда её кожа пылала под моими пальцами.
Я забыл, что Дьяволица чертовски хорошо целуется. Что её прикосновения и вкус возбуждают меня до судорог. Что это — как глоток расплавленного огня, от которого кровь стучит в висках, пока весь я не сгораю дотла.
Я рычу и прижимаю её к стене, впиваясь пальцами в её волосы. Мы жадно целуемся, будто наши губы стремятся рассказать друг другу всю историю мира — с её страстями, её войнами, её катастрофами.
Я отстраняюсь, чтобы на мгновение взглянуть на неё. Свет луны и далёких фонарей очерчивает линии её лица, высвечивая шрамы, что делают её сегодня похожей на опасную тигрицу. Её губы влажно поблёскивают, и я не могу удержаться, снова захватывая их своими, сгорая от жара внутри.
Чёрт. Я ведь и правда был идиотом, отказываясь от этого.
Я прижимаюсь к ней, медленно двигая бёдрами. Её тихий стон отзывается во мне сладким эхом, будоража кровь. Мне мало. Я хочу слышать её стоны всю ночь.
Она расстёгивает мой ремень. Мои ладони скользят под её футболку, лаская кожу, сминая ткань, пока не сдирают её вовсе. Она делает то же самое с моей. Я с наслаждением играю с её грудью, осыпая поцелуями шею, пока её пальцы ловко расстёгивают мои джинсы. Я избавляюсь от них, одновременно ведя её к кровати, не отрываясь от её губ.
Я собираюсь повалить её, но она останавливает меня, упираясь ладонью в мою грудь, а затем, усмехнувшись, усаживается сверху.
— Я же сказала, сегодня я тебе покажу, как это делается.
Я смеюсь и закатываю глаза. Ну да, ну да. Никто не может превзойти мастера. Но если ей так хочется попробовать…
Я поднимаю руки, показывая, что полностью в её власти, а затем переплетаю пальцы за головой, наблюдая за ней с весёлым ожиданием.
Она избавляет меня от трусов, последнего барьера, между нами. Её пальцы обхватывают мой член, скользят, играют, заставляя дразняще вздрогнуть. Её язык прокладывает путь от моих пресса и груди к подбородку, к шее… к уху, вызывая мурашки на коже.
— Я сотру с твоего лица эту самодовольную ухмылку, — шепчет она.
Я уже собираюсь фыркнуть, но смех застревает у меня в горле, когда её клыки прохладно касаются мочки моего уха. Я застываю. Она медленно ведёт их по моей шее, а затем меняет на лёгкое прикосновение носа и снова — языка. Угроза всё ещё висит в воздухе, и у меня сжимается всё внутри от смеси страха и желания. Я должен был бы оттолкнуть её, но эта игра заводит меня слишком сильно.
Мои пальцы скользят вверх по её бедру, находят узкую полоску ткани, пробираются под неё. Она дрожит, едва слышно всхлипывает, прижимаясь губами к моей шее. Я чувствую, как она становится ещё влажнее, и это возбуждает меня ещё сильнее. Я двигаюсь в том же ритме, что и её рука.
Её губы замирают возле моей яремной вены. Её рот приоткрыт, дыхание горячее и прерывистое. Она жаждет этого, я чувствую. И, на мгновение, я закрываю глаза, позволяя этому случиться.
Но ничего не происходит.
Я открываю глаза. Она отстранилась. Сбрасывает с себя нижнее бельё и усаживается на меня сверху.
Я не уверен, был ли я когда-либо настолько твёрдым. Одного её прикосновения достаточно, чтобы моё тело вздрогнуло, ожидая.
Прикусив губу и не отводя от меня тёмного, вызывающего взгляда, она медленно опускается вниз, принимая меня внутри себя. Я стискиваю простыню, сжав кулаки, а мышцы напрягаются, пока я не выдерживаю и не подаюсь навстречу, жадно жаждая её, отчаянно нуждаясь в ней.
Когда, между нами, не остаётся ни миллиметра пустоты, она замирает. Сжимает мышцы, вырывая из меня низкий, хриплый стон. Улыбается мне краем губ, и я понимаю, что этой ночью она собирается пытать меня, получая от этого удовольствие.
Она берет свои скомканные кружевные трусики и засовывает мне в рот.
— Чтобы тебя не услышало половина Майтауна, охотник.
И если боги существуют, я клянусь, что они замирают, глядя вниз, когда она начинает двигаться. Потому что, если кто-то и превратил секс в искусство, культ и религию — так это Дьяволица.
Чёрт. Надо было позволить ей делать со мной всё, что угодно, ещё с первого дня.
На её третьем оргазме я кончаю так, будто это впервые в моей жизни. Безумно.
Она усмехается, вытягивает из моих губ трусики, позволяя мне наконец вдохнуть.
Я всё ещё ощущаю приятные разряды в теле, когда прикусываю губу и сжимаю её бёдра, удерживая её крепче.
— В следующий раз, когда захочешь трахнуть кого-то ещё, вспомни, что ты вся моя, — пробормотал я, опьянённый удовольствием. Конечно, я вовсе не зол из-за списка её любовников, что мы сегодня узнали.
Она смеётся, шлёпает меня по щеке и складывает губы бантиком, делая вид, что мне сочувствует.
— Так ты ещё и собственник. Ну, хочешь добавить к списку ещё какую-нибудь добродетель?
Я не в состоянии выдать внятный ответ, так что только издаю слабый, бессмысленный звук капитуляции.
Она снова смеется и, оставаясь внутри меня, продолжает двигаться. Кажется, в итоге ненасытной тут оказался вовсе не я.
Сначала я ничего особенного не чувствую, но она умудряется вновь довести меня до состояния боевой готовности и подарить себе еще два оргазма за мой счет, прежде чем я кончаю во второй раз.
Теперь, будучи окончательно удовлетворенной, она ложится рядом с моим измученным телом. Ее пальцы лениво блуждают по татуировкам на моей груди, вздымающейся с каждым тяжелым вдохом. Я ловлю ее руку и сплетаю наши пальцы.
— Слушай, Дьяволица, ты прямо кобылица 33-го уровня, да?
Думаю, она поняла намек, потому что весело фыркает. Кладет голову мне на плечо, и мы просто молчим. За окном начинается дождь, первые лучи солнца лениво пробиваются сквозь стекло.
Я усмехаюсь и крепче прижимаю ее к себе. Мои слова тонут в ее груди, когда я впиваюсь в нее зубами:
— Так сколько бывших мне нужно отловить в неделю, чтобы ты так меня трахала?
Ее смех сотрясает наши тела.
Клыки спрятаны, и я ловлю ее взгляд перед тем, как поцеловать. И между поцелуями, между прикосновениями, мой верный товарищ, отважный солдат, вновь выстраивается в строй.
Я держу ее крепко, позволяя себе медленный, вдумчивый ритм. Наши лица близко, губы соприкасаются, рука все еще сжимает ее ладонь.
Иногда я чувствую странное покалывание, иногда не чувствую почти ничего. Возбуждение то приходит, то уходит, но я все же дарю ей спокойный оргазм — долгий, выдохнутый со стоном, с запрокинутой головой и закрытыми глазами. И, хоть и немного, но мой член все же успевает оставить в ней свое присутствие.
И да, может, я действительно чертов собственник, как она говорит, но меня чертовски заводит мысль, что она остается пропитанной мной.
Я выдыхаю, выходя из нее, и мысленно хлопаю себя по плечу за достойное выступление. Сегодня он сражался, как настоящий воин в своем самом трудном бою.
Мы остаемся так — кожа к коже, в рассветных сумерках. Шепчем друг другу прикосновениями, медленными, ленивыми. Ловлю ее взгляд, в нем два темных омута, в которые невозможно не прыгнуть.
— Как тебя зовут? — спрашиваю тихо, уткнувшись в ее губы, потеревшись носом о ее нос.
Тишина. Только мое дыхание.
Она касается моих губ — легкий, почти невесомый поцелуй, едва уловимое слово на выдохе:
— Колетт.
«Колетт» — слово разливается эхом по венам. Я все еще держу ее за руку и чуть крепче сжимаю пальцы. «Колетт».
Я закрываю глаза и целую кончик ее носа. Улыбаюсь. «Колетт».
Моя губы беззвучно рисуют каждую букву, рот плотно сжат, как будто я не хочу, чтобы это имя ускользнуло. Пока еще нет. Я смакую его, ощущаю его послевкусие.
«Колетт». Оно звучит, как смех, отдающийся в стенах строгого кабинета. Как созвездия, отраженные в зрачках, в темноте, когда мы лежим обнаженные под луной.
— Но… Разве тот другой не называл тебя «Викторией»? — вспоминаю я.
Она отрицательно фыркает и перекидывает мяч обратно:
— А ты?
Ее вопрос заставляет меня открыть глаза.
Она смотрит, ждет.
Но слова застревают у меня в горле.
Щекотка и созвездия испаряются, сменяясь двумя окровавленными клыками. Когтями, рвущими плоть. Горлом моей матери, зажатым между челюстями. Запахом паленой кожи, когда серебро касается ее тела. Лицом, которое исцеляется прямо у меня на глазах, исчезает вместе с остатками прошлого.
С тем, чем она когда-то могла быть.
Сном из серебра и тьмы.
Осколками ярости и одиночества.
Я прочищаю горло и приподнимаюсь, создавая, между нами, расстояние.
— Х, — бросаю я сухо.
Поворачиваюсь, чтобы не видеть, как ее зрачки сужаются от осознания. Как она едва заметно кивает, принимая удар.
Она молча одевается и открывает окно. Поток грозового воздуха врывается в комнату, шумит в кронах деревьев, проходит сквозь нас.
— Спокойной ночи, охотник.
Звук дождя заполняет ее отсутствие, когда она исчезает за окном.
Запах мокрой земли вплетается в ее аромат — терпкая черная вишня, оставленная в складках простыней, и на моей коже.
Я сжимаю и разжимаю пальцы. Пустые.
«Колетт».
Ее близость оплачена недоверием.
Я позволяю себе поднять взгляд, следить за горизонтом за окном, как будто та сломанная девочка, спрятавшаяся под маской Дьяволицы, все еще могла бы увидеть в моих глазах:
Что дело не в ней.
А во мне.
Что я больше не сомневаюсь в ней.
Я сомневаюсь в себе.
Потому что, на один короткий миг…
Я позволил бы ей это сделать.
Потому что, на один короткий миг…
Я хотел, чтобы она это сделала.
Вонзила в меня свои клыки.

Глава 32. Хочу тебя увидеть

После того как мы обратили вампира в пепел, наша охотничья жажда слегка утихла, и настроение у всех стало спокойнее.
Хотя с микролокатором вышла осечка, мама более чем довольна, тем, что теперь у нас в руках медальон, который, кажется, ослабляет или, по крайней мере, нейтрализует Дьяволицу. Папа с головой ушёл в его изучение в лаборатории. Говорит, это магия крови — что-то похожее на ту, с помощью которой вампирша изгнала Уильяма со своих территорий.
Пока что наша главная угроза продолжает ночами развлекаться с гулем и демонстративно нас игнорирует, несмотря на то, что мы постоянно ошиваемся поблизости. Поэтому мы переключились на вылазки в соседние деревушки, выслеживая следы нечистой активности. Учитывая, что совсем рядом Мейтуон — эпицентр зловещей энергии, давно подчинённый существу, с которым осмелится сразиться разве что полный безумец, и которое, к тому же, терпеть не может непрошеных гостей, логично, что всякая нечисть стекается к этим местам.
Проходят ночи, проходят дни, а курсор на экране всё так же мигает в ожидании сообщения, которое я так и не решаюсь написать. В итоге каждый раз просто закрываю пустой чат и прячу телефон обратно в карман.
Потому что я хочу увидеть её. И не хочу.
Потому что её имя горит у меня на языке, а страх — во всём теле.
И вот, в одну из ночей, когда мы с папой в очередной раз загоняем в бутылку джинна, обожавшего превращать желания своих жертв в их худшие кошмары, я, измотанный, но довольный проделанной работой, отправляюсь на кладбище вместе с Доме. Пока папа начерчивал круги вызова и заключения, бормоча латинские заклинания, я отвлекал джинна, вынуждая его тратить энергию. Наверное, поэтому я и дал слабину — опасная смесь усталости и эйфории затуманила мне мозги.
Они играют в классики. Стоит мне сделать шаг вперёд, как Доме шикнет на меня:
— Хадсон, ты куда? — шепчет он с упрёком, чтобы не привлечь их внимания. — Мы просто наблюдаем, помнишь?
Я отмахиваюсь и продолжаю идти.
Заметив меня, они замирают. Гуль рычит и прячется за свою няньку, сверля меня единственным глазом. Я опускаюсь перед ней на корточки и изо всех сил сдерживаю рвотный позыв от её жуткого запаха.
— Можно мне тоже поиграть? — Я улыбаюсь и протягиваю ей цветок, сорванный по пути.
Она изучает его с подозрением. Я сохраняю дружелюбное выражение лица. Гуль бросает взгляд на Дьяволицу, словно спрашивая разрешения. Та чуть кивает, и девочка, поколебавшись, выходит из укрытия и берёт цветок.
Взамен она кладёт в мою ладонь кусок челюсти. Очень надеюсь, что этот фрагмент давно мёртв и не является недостающей частью её собственного лица.
Похоже, теперь мой ход. Я поворачиваюсь к линиям, прочерченным на земле, бросаю кость и начинаю прыгать. Доме за моей спиной закатывает глаза и, усевшись на надгробие, открывает ноутбук.
Сперва воздух, между нами, напряжён, но постепенно мы втягиваемся в игру. В какой-то момент я теряю равновесие и падаю лицом в землю. Это выглядит настолько нелепо, что даже гуль прыскает от смеха.
Почувствовав веселье, Постре подскакивает ко мне, радостно виляя хвостом, и принимается с энтузиазмом облизывать мне лицо. Гуль отшатывается, когда пёс обнюхивает её, обнажает гнилые зубы, и Постре в страхе убегает.
Но через некоторое время она возвращается и кладёт перед ней кусок берцовой кости — ту самую, которую оторвала у неё при их первой встрече и, видимо, с тех пор держала где-то зарытой. Гуль поднимает её, стряхивает землю и вставляет обратно с хрустящим щелчком. Затем улыбается и похлопывает Постре по голове:
— Пёсик.
Пёс счастливо тявкает и, виляя хвостом, отправляется вместе с ней рыскать в поисках добычи.
Я и Дьяволица переглядываемся — смесь недоумения и смеха. Я приближаюсь к ней. Она наклоняется, чтобы поднять челюсть, но мои пальцы ловко находят её руку первыми.
Она удивлённо смотрит на меня, затем её взгляд устремляется за мою спину — к моему брату. Я нарочно оставил его позади, чтобы он нас не видел. Да и не нужно проверять — он наверняка уткнулся в экран.
Я провожу пальцами по её ладони. Кажется, я скучал по этому прикосновению.
— Колетт.
Её имя наконец-то слетает с моих губ. Долгий, едва слышный шёпот. Как молитва. Её глаза скользят по моему рту, будто пытаются разгадать тайну моего внезапного порыва.
— Колетт. — Я сжимаю её пальцы. Улыбаюсь. — Я хочу тебя увидеть.
Она кивает.
И хотя мне кажется, что она не должна так легко соглашаться на встречи с такими мудаками, как я — теми, кто мечется между страхом и желанием, — моя улыбка лишь ширится. Потому что я чувствую себя счастливчиком.

Мы встречаемся в лесу на рассвете. Нам не нужно искать друг друга — между нами натянута невидимая нить, магнитное притяжение, указывающее путь.
Я вижу, как она выходит из-за деревьев, освещённая первыми золотыми лучами солнца. И она видит меня.
Мы не говорим ни слова.
Наши тела знают, чего хотят.
Я прижимаю её к себе и целую. Это так просто. Как будто мои губы помнят наизусть каждую извилистую тропу, ведущую к её губам.
Я скучал по её прикосновениям. По её вкусу. И мне хочется верить, что она тоже скучала, по-моему.
Поэтому мы отдаёмся друг другу прямо здесь, на опавших листьях, влажных от росы. И я думаю — возможно, секс был придуман именно для нас? Чтобы существовал способ утолить этот огонь, вспыхивающий, стоит нам оказаться рядом?
После она остаётся лежать на земле — холод её не тревожит, в этом её преимущество. Я впервые вижу её с распущенными волосами. Они свободно спадают волнами, обрамляя её плечи, шею, лицо. Я запускаю в них пальцы, как зачарованный.
И когда я засыпаю, вернувшись домой, перед моими глазами всё ещё стоит этот образ: она, окружённая осенью и рассветом, с распущенными волосами.
Погружаться в сон так же сладко, как падать в её объятия. Ведь в моём воображении она улыбается. И я улыбаюсь в ответ.

Глава 33. Очевидные причины

— Вчера вечером Хадсон развлекался с гулем.
Я поздно завтракаю, сидя у кухонного острова, когда Доме сдаёт меня прямо с дивана. Из-за него я давлюсь, и молоко вылетает у меня через нос. Высмаркиваюсь в салфетку, выплёвывая кусочки хлопьев — серьёзно, отвратительно, — и сверлю его взглядом. Большое спасибо, ага? Ради такого стоило родиться не единственным ребёнком. Старшие братья — это форменное проклятье.
Рядом со мной отец даже не поднимает глаз от книги. Рядом с ним остывшая чашка кофе.
— С гулем или… с её стражницей?
Я фыркаю. Ну да, конечно, теперь что — мне нельзя просто так поиграть с мёртвой девочкой, которая разит тленом, без всяких иных мотивов, кроме желания приятно провести время в хорошей компании?
Ненавижу, когда меня читают, как открытую книгу.
Шлепок матери по затылку оказывается внезапным. Отлично, второй раз за утро нюхаю шоколадные хлопья.
Не обращая никакого внимания на то, что я захлёбываюсь кашлем — что, к слову, была бы крайне нелепая смерть после жизни, посвящённой охоте на монстров, — мама грозится мне пальцем и торжественно обещает долгую и мучительную казнь.
Если только меня раньше не убьёт засохшая каша в носоглотке.
— Даже не думай приближаться к Дьяволице. Ты меня слышишь, Хадсон Армандо?
— Да неееет же, твою ж...
И хотя я всё ещё не отдышался, всё-таки быстро наклоняюсь над миской и делаю глоток, скрывая улыбку, которая сама собой расползается по лицу. Уши предательски горят.
— Я же взрослый, ответственный человек.
Доме ржёт так сильно, что сам начинает задыхаться. Ну вот, теперь нас Пате́ко* (*Пуэрториканское выражение, означающее «умереть».) заберёт в могилу за ручку. Видите? Таковы последствия необдуманных доносов.
— А ты-то чего? — От души запускаю в него мандаринкой. Исключительно ради его же блага, чтобы прочистить дыхательные пути. — И вообще, Постре тоже играла с гулем. Они вместе где-то копались.
Ответа нет. В этой семье никто не сомневается в здравом смысле Постре.
— Это просто проклятая девочка, которой нужны друзья, чтобы не скучать, — подвожу итог.
Мама рычит:
— Нежити не положено ничего, кроме смерти. Это максимум нашей милости.
Я сглатываю и киваю, вглядываясь в светлые прожилки мраморной столешницы. Это то, кем мы являемся. Это то, кто я есть. Так ведь?
Но привкус во рту остаётся горьким, даже несмотря на старания шоколадных хлопьев.
Пока мой язык втайне не произносит её имя.
Колетт.
Тайна, о которой знаю только я.
И мне приходится закусить щёку изнутри, чтобы не растянуться в дурацкой улыбке прямо при всей семье.
С этого дня у нас появляется что-то вроде распорядка. В перерывах между работой в приюте для животных я с семьёй отслеживаю и уничтожаю нечисть в окрестных городах. А по возвращении, если есть время, заглядываю на кладбище, чтобы поиграть с Рони, которая, как оказалось, и правда просто девочка, которой нужны друзья. Постре ходит со мной и забавляет её своими выходками — у них с гулем какое-то животное, инстинктивное понимание. А Колетт плетёт ей венки из цветов, чтобы хоть как-то приглушить запах гнили.
Я время от времени перекидываюсь с ней мимолётными улыбками, и иногда наши руки будто случайно соприкасаются.
А потом мы встречаемся. Глубокой ночью или днём. Перед патрулированием или сразу после. Или вообще всё время, без усталости, без меры. Потому что, когда этот голод удовлетворён, он не проходит — он разрастается, как гидра: чем больше голов отрубаешь, тем больше вырастает.
Моё тело требует Дьяволицу.
И время от времени, когда мы остаёмся наедине, я шепчу её имя, смакуя каждый звук. Просто потому, что могу. Потому что это забавно и приятно. Потому что меня завораживает эта доля интимности.
И, видимо, выгляжу при этом круглым идиотом, потому что она смеётся.
— И сколько же ты уже сжёг девичьих сердец? — кидает мне однажды Доме, когда мы сталкиваемся в коридоре после того, как я возвращаюсь домой довольный. — Таким темпом ты весь город спалшь.
Я снимаю кожаную куртку и облизываю зубы, ухмыляясь:
— Всего одно.
Доме присвистывает.
— Уважаю. Хорошо держится. — Потом прищуривается. — Надеюсь, она хотя бы совершеннолетняя?
Я закатываю глаза. А потом не выдерживаю и прыскаю со смеху, потому что, ха, ещё бы. Проблема в том, что она старше меня на пару веков, а то и больше. Я расправляюсь и самодовольно киваю:
— Наконец-то нашёл женщину, которая хочет от меня ровно того же, чего и я.
— Ещё женщин?
— Секса. — Я закатываю глаза, будто слушаю божественную симфонию. Слово звучит сладко, как музыка. — В любое время суток.
И это действительно так великолепно, как звучит.
— Чувак, ты просто обязан на ней жениться.
Я смеюсь.
— Это бы разрушило всю концепцию.
— Какую ещё концепцию?
— Что мы оба хотим только секса.
— Ага, потому что в браке как раз выбираешь человека, который хочет от тебя чего-то другого, — он качает головой и уходит в ванную. — Ну, по крайней мере, теперь мне не придётся переживать, что ты опять дрочишь на одно из моих чистых полотенец.
И хлопает дверью.
Постре выходит мне навстречу, когда я возвращаюсь. Мы остаёмся одни, и она смотрит на меня. Я цокаю языком.
— Не смотри так. Он не понимает, — объясняю ей. — Я не собираюсь на ней жениться.
По вполне очевидным причинам. Которые начинаются с «клыки» и заканчиваются на «осиновый кол».

Глава 34. Черта, которую нельзя пересекать

— Колетт. Колетт.
Её имя стало мантрой. Она смеётся.
Без новых кровавых смертей Рони не чувствует прилива сил, так что в последнее время выбирается из своей могилы всего на несколько часов. Сегодня мы довольно быстро разделались с делами.
В соседнем городке намечается вечеринка с латинскими танцами; я предложил устроить там пожар — в переносном смысле, разумеется, — и забрал её из какой-то глуши. Ведь я до сих пор не сказал ей, как меня зовут, а она не призналась, где скрывается.
Она надела белый топ с узлом, открывающий грудь и живот, а вместо привычной узкой юбки — лёгкую, короткую, струящуюся. С тех пор, как она села в машину, я не могу перестать скользить взглядом по её ногам, едва заметным под тонкими чулками. Моя рука снова и снова невольно сжимает её бедро.
Её пучок сегодня ниже обычного, небрежнее, несколько прядей выбились и мягко обрамляют лицо.
Она чертовски горячая в этом расслабленном образе, и я не могу оторваться от неё. Настолько, что она велит мне следить за дорогой, иначе не возьмёт на себя ответственность за мою смерть. Хотя, конечно, виновата будет целиком и полностью она.
В итоге мы делаем техническую остановку в нашем «постоянном» отеле. Ну а что — безопасность превыше всего. Водитель обязан быть ответственным.
Я беру её за руку, едва мы выходим из машины, притягиваю к себе и целую, даже не дожидаясь лифта.
— Колетт. Колетт, — снова повторяю её имя, срываясь на шёпот, пока наши губы неразлучны.
Она смеётся.
— Ты его затрёшь.
Я обхватываю её сзади, позволяя ощутить свою эрекцию.
— Хочешь знать, что ты сотрёшь у меня? — шепчу ей в ухо, прежде чем прижаться губами к её шее.
Она вздрагивает, тихо постанывая, потому что эта коварная женщина не надела лифчик, а её соски отчётливо проступают под тканью топа, угрожая моему душевному равновесию.
Я сжимаю их сквозь ткань, и она прижимается ко мне, когда её пронзает дрожь.
Ну, сдержанность явно переоценена.
Я скольжу ладонью между её ягодиц.
— Можно? — снова шепчу ей, обводя языком мочку уха. Отчаянно. Жадно.
Она прикусывает губу и кивает.
Я приваливаюсь к стене, слегка сгибая колени, притягиваю её крепче за талию, спускаю чулки ровно настолько, чтобы позволить себе лишнее.
— Ах… Колетт… — шепчу ей в шею, погружаясь в неё, чувствуя, как её тело раскрывается навстречу, тёплое, влажное. И тут же взрываюсь, не в силах остановить рвущийся наружу жар.
Любой мог бы подумать, что со временем я научусь контролировать этот момент, но нет.
Она опять смеётся. До тех пор, пока моя рука не пробирается под её топ, не сжимает грудь, а затем не скользит вверх, чтобы обхватить её шею, пока я проникаю глубже, ощущая её ягодицы прижатыми ко мне.
Теперь смеяться перестала, да?
Я обвожу пальцами её клитор, зная, что ей это нравится.
Она начинает дрожать, и я прикусываю кожу у основания её шеи.
— Вот так, Дьяволица.
Лифт останавливается раньше нашего этажа. Двери открываются, и мои руки тут же размыкаются, приобретая невинный вид.
Входит сотрудник техобслуживания, и мы, возможно, выдавливаем из себя самые фальшивые улыбки в истории.
Мы выпрямляемся, но всё ещё остаёмся прижаты друг к другу. Я всё ещё в ней. Юбка надёжно скрывает это от посторонних глаз.
Наш попутчик, не обращая на нас внимания, утыкается в телефон.
Колетт впивается мне ногтями в руку, когда я снова, едва заметно, двигаюсь внутри неё.
Я сдерживаю смешок и, не отводя взгляда от незваного спутника, продолжаю. Ситуация меня заводит и забавляет одновременно. Хотя… скорее, заводит. Намного больше, чем забавляет.
Поэтому, когда лифт снова останавливается, я тут же хватаю её за талию, прижимаю к зеркалу и, глядя на наше отражение, позволяю себе наконец сорваться. Быстро. Грубо.
Буквально на пару секунд.
— Всё вылилось в тебя, — выдыхаю, запрокидывая голову.
Она снова смеётся.
— Новый рекорд, охотник?
Сегодня мне точно не похвастаться выносливостью.
— Ты просто слишком хороша.
И факт, что я снова чувствую её влажность, только подтверждает это… Теперь, когда угроза гангрены окончательно снята.
Но, похоже, лифт был для меня слишком волнующим аттракционом, потому что, добравшись до номера, я понимаю, что мой лучший друг решил устроить забастовку.
Я стараюсь исправить ситуацию по проверенной методике, дважды доводя её до оргазма, но мой гордый инструмент всё равно отказывается сотрудничать.
Я чувствую себя идиотом, но Колетт лишь улыбается, целует меня в губы и тянет за руку.
— Пойдём танцевать.
Ведь именно ради этого мы сюда и приехали.

Ночь не могла сложиться лучше.
Музыка — огонь, атмосфера — потрясающая, а компания — лучшая из возможных. Это социальные танцы, так что мы часто меняем партнёров, чтобы учиться и просто веселиться с разными людьми, но в конце концов всегда возвращаемся друг к другу. Ближе, чем с кем-либо, потому что мой взгляд не отрывается от её глаз.
Колетт смеётся без остановки. Я кручу её, наблюдая, как взлетает подол юбки, и думаю: в какой момент она перестала быть Дьяволицей и превратилась в Колетт? Когда её рот стал извергать смех, а не клыки? Когда я перестал носить свои серебряные кольца, забросив их в самый дальний угол ящика, чтобы иметь возможность касаться её кожи в любое время, не обжигая её?
Эти вопросы кружатся вместе с нами под мягким светом клуба, среди аккордов сальсы, бачаты, кумбии и кизомбы.
Она явно не профи и не знает всех шагов, но двигается хорошо и быстро учится. В моих руках она расслаблена, доверчива, и это делает её лёгкой для ведения — я помогаю ей выглядеть эффектно, блистать. Она надувает губы, бросает мне дерзкие взгляды, кокетливо играет волосами, как те опытные танцовщицы, за которыми наблюдала.
Она заставляет меня смеяться. Заставляет её обожать. Заставляет чувствовать, что грудь полна счастья, потому что ей явно хорошо. А если ей хорошо, то и мне тоже. Мы дурачимся, подначиваем друг друга, находим тысячу поводов, чтобы прижиматься и касаться снова и снова.
Я думаю, что рядом со мной самая красивая девушка в этом зале. И мне даже не нужно смотреть на остальных, чтобы это понять. Я просто знаю. Я счастлив. Настоящий, безусловный, здесь и сейчас. С ней.
Когда вечер подходит к концу, мы забираемся на заднее сиденье моей машины, потому что не можем перестать касаться друг друга, целоваться, смеяться, как пьяные подростки.
Мои пальцы бесконечно запутываются в её волосах, которые за вечер успели полностью растрепаться, а мой взгляд снова и снова скользит по ней, будто пытаясь выгравировать в памяти каждую её черту, дюйм за дюймом.
Прежде чем я успеваю осознать, мы уже снимаем одежду. Вернее, она снимает её с меня. А я... я в восторге. Не знаю. Будто парю. Никогда не думал, что счастье может так ударять в голову.
— Хочешь? — спрашиваю я.
Она отрывается от моей груди и, глядя лукаво, кивает.
И я, в очередной раз благодаря за тонировку стёкол, позволяю ей расстегнуть мои джинсы, устроиться сверху и просто наслаждаюсь тем, как она наслаждается.
— А ты что? — спрашивает она, заметив, что я не двигаюсь.
Я пожимаю плечами и улыбаюсь.
— Сегодня всё для тебя. — Я даю ей карт-бланш. — Используй меня, как хочешь.
Я не в лучшей форме — ещё не отошёл от сцены в лифте и до сих пор слегка оглушён этим вихрем эмоций, но она умудряется довести меня до нужного состояния, чтобы у меня встал. Она двигается в моих объятиях, касается себя, забирая столько удовольствия, сколько захочет. А я просто смотрю. Смотрю. Смотрю.
Её полуприкрытые глаза, запрокинутая шея, выражение полного блаженства... Клыки, мелькнувшие, как всегда, когда она возбуждена.
— Хочешь меня укусить?
Она стонет, вгрызаясь в собственную губу. Затем наклоняется к моей шее, вдыхает запах моей кожи, скользит по ней носом, оставляет влажный поцелуй, облизывая меня.
— Каждый раз, — выдыхает с мучительным стоном, потом снова отстраняется, покусывая свои губы.
Чтобы не укусить меня.
В голове всплывают слова брата: мы выбираем того, с кем можем быть собой, не скрываясь.
— Делай.
Её глаза широко распахиваются. Она смотрит на меня, будто ослышалась.
— Давай, — подбадриваю я. — Хочу попробовать. Хочу видеть, как ты получаешь удовольствие.
Сегодня всё для неё. Я по-прежнему плыву в каком-то странном опьянении счастьем.
— Нет.
— Да. — Раз она остановилась, я начинаю двигаться, чтобы вернуть ритм. — Давай. Ты же говорила, что делаешь это только когда получаешь разрешение.
А сегодня я хочу дать ей всё.
— Но... — колеблется она.
— Ты ведь можешь укусить меня, не причинив вреда, да? Всего чуть-чуть. Я же не превращусь.
Мы оба знаем, как это работает: чтобы стать таким, как она, мне пришлось бы выпить её крови... и умереть. Но она всё равно качает головой.
— Иди сюда.
Я притягиваю её ближе, целую, запуская пальцы в её волосы, двигаюсь, чтобы снова подарить ей удовольствие. Её губы отвечают мне, наши рты растворяются друг в друге.
— Колетт... — стону я на ее губах.
Она заглядывает мне в глаза. Там сомнение.
Я трусь кончиком носа о её нос, а потом киваю.
— Сделай это.

Глава 35. Последствия

Клыки!
Я распахиваю глаза в испуге. Рядом со мной мгновенно настораживается Постре. Мы в моей постели, и в комнату уже щедро льётся солнечный свет.
В голове туман, будто я вчера напился. Но я давно усвоил, что охотнику нельзя позволять себе такие глупости. Вчера я был пьян… ею.
О, чёрт.
Чёрт. Чёрт. Чёрт.
Я резко вскакиваю, но тут же хватаюсь за стену, чтобы переждать головокружение. Когда оно проходит, подхожу к зеркалу и осматриваю шею.
Твою ж…
Они там.
Воспоминание, которое разбудило меня.
«Сделай это».
Она снова целует меня, нежно, с благоговением, прежде чем опуститься к линии моей челюсти. Я вскрикиваю, когда чувствую укол в шею. Её пальцы крепко держат меня, и когда её лицо вновь появляется перед моими глазами, в нём читается блаженство.
А на её губах моя кровь.
Расширенные, потемневшие зрачки.
Я провожу пальцем по её губам, и она улыбается, затем целует мои пальцы, ведёт их к своей груди и прижимает к себе, когда снова впивается в меня зубами, не прекращая двигаться сверху. И кончает с моей кровью во рту.
После этого я чувствовал себя разбитым. Мы просто лежали в обнимку на заднем сиденье машины, глядя на звёзды. Потом попрощались долгими поцелуями, которые никак не могли закончиться. Она отвезла нас с Джипито почти до самого дома, а дальше я уже сам докатился до гаража и постели.
Я опускаю лоб на холодное стекло зеркала. Вдох — и отражение размывается из-за моего дыхания.
Ну, хоть оно у меня ещё есть.
Какого чёрта я натворил?
Потому что среди крыльев архангела Михаила, охватывающих моё горло, среди татуировки святого воина, охотника, нашего проводника, виднеются два полузаживших следа. Метка предательства. То, что не укроется от глаз ни одного охотника. Метка вампира.
То, что я позволил сделать.
Я смотрю на Постре, терпеливо ждущую у меня за спиной. Она — единственная свидетельница моего позора. Вздыхаю и признаюсь ей:
— Это просто какая-то жопа.

Доме ржёт с моих шарфов, когда я выхожу из дома. Я бурчу что-то о простуде и о том, что при такой погоде ничего удивительного, при этом нарочито громко шмыгаю носом.
— Ага, если бы ты не разгуливал с голой жопой наперевес… — ухмыляется мой брат, закрывая за мной дверь.
Отец предлагает заварить мне один из своих чудодейственных травяных отваров.
Хорошо, что я не столкнулся с мамой. Клянусь, она чуяла мои страхи, будто я носил их на лбу, написанными крупными буквами.
Я завожу машину и уезжаю так быстро, как только могу. В следующий момент понимаю, что уже стою перед зданием.
Охранник меня терпеть не может. Это не мешает ему криво ухмыльнуться, открывая дверь.
— Прокурор сказал, что ты можешь пройти, — бурчит он, глядя на Постре, словно не решая, кто из нас вызывает у него больше раздражения.
Я моргаю. Даже не заметил, что она идёт за мной. Я на автопилоте. Не думаю. Не чувствую. Просто хочу покончить с этим.
Киваю и спешу внутрь.
Прежде чем осознать, я уже стою перед её кабинетом, откуда выходит светловолосая приветливая женщина с кипой бумаг.
— О, — улыбается она мне и, оставляя дверь приоткрытой, приглашает войти.
Подмигивает, проходя мимо, и по-дружески треплет Постре за уши. В другое время я бы улыбнулся в ответ, но не сейчас. Моё лицо застыло, эмоции замёрзли. Осталось только идти вперёд, вперёд.
— Эй, — Колетт удивлённо вскидывает глаза, когда замечает меня. Её лицо светлеет. Она подходит ближе и целует меня в губы. — И кого же ты привёл с собой?
Она приседает, гладит Постре за ушами, та радостно виляет хвостом.
Её улыбка озаряет лицо, делает его ещё прекраснее. Если она и так красива, то, когда улыбается… для этого состояния нужно придумать новую градацию красоты. Мысль бьёт меня по голове.
— Что-то случилось? — Её радость сменяется тревогой, когда она замечает, что я лишь натянуто кривлю губы.
«Да, Колетт. Конечно, случилось. Всё случилось».
Наверное, всё началось, когда я перестал видеть в ней Дьяволицу и начал видеть Колетт. Именно тогда баланс, который мы так тщательно берегли, рухнул.
— Вчера ты меня укусила. — Это не вопрос.
Она опускает взгляд, смущённая. Затем снова ищет мои глаза, словно цепляясь за них.
— Ты…
Ты сам попросил.
Ты сам разрешил.
Я не даю ей сказать этого. Режу слова напополам:
— Я знаю.
Я не хочу слышать. Я и так всё знаю. В этом-то и проблема.
— Я… — Она делает шаг ко мне. На её лице раскаяние, готовая сорваться с губ извинительная фраза.
Тянется ко мне рукой. Я отстраняюсь. Отвожу взгляд. Отступаю назад.
Я не могу её слушать. Не могу позволить ей прикоснуться.
Остаётся сказать лишь то, ради чего я пришёл. Единственное, что имеет значение.
Теперь я смотрю ей прямо в глаза. Жёстко, непреклонно:
— Не приближайся ко мне больше.
Она застывает, губы приоткрыты, взгляд полон боли. Потом опускает веки и, сжав губы, молча принимает мои слова. Когда снова поднимает глаза, её лицо уже безучастное, с насмешливой, напряжённой улыбкой.
— Разумеется, охотник.
Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга, словно в поединке. Сжимаю челюсти, сглатываю.
— Отлично.
И ухожу, засунув руки в карманы, с разорванной в клочья грудью.
Хуже всего, что это не должно было причинять боль.

Глава 36. Братья и колья

— Она тебя бросила?
Молчание.
Доме щёлкает пальцами у меня перед носом, выдёргивая из оцепенения.
— А?
Я моргаю, пытаясь вспомнить, что он только что сказал, и брат фыркает от смеха.
— Девчонка, с которой ты зависал. Она тебя бросила?
— А. — Я пожимаю плечами, мрачнея. Родители велели нам собраться в гостиной, и теперь мы ждём, когда они появятся. — Нет.
Он снова смеётся.
— Да ну? А ведёшь себя как потерянный. Неделю ходишь мрачнее тучи, ровно столько же не уходил в загул.
Я моргаю.
— Всего неделя прошла?
Брат смеётся в третий раз.
— Ну вот, сам признался, что был по уши втрескан.
Я лениво шлёпаю его по плечу.
— Да ни хрена.
Он ржёт ещё сильнее.
— Спокойнее, братишка. Ты всего-то двадцать восемь лет искал своё сердечко. Не такая уж трагедия.
Мама входит в комнату, и мы мгновенно затихаем, выпрямившись как паиньки. Братские секреты. Она прищуривается, изучая наши честные, ни в чём не повинные лица. Хотя мы, конечно, виноваты. И не раз.
Но разбирать это она не хочет — лишь молча усаживается в кресло.
— Мне нравилось видеть тебя счастливым, братишка, — тихо шепчет Доме, наклоняясь ко мне. Отец как раз проходит и садится, между нами, прерывая обзор матери. Доме сжимает мою коленку с понимающей ухмылкой.
— Я не…
Я не был счастлив.
Не больше, чем обычно.
Не из-за неё.
Это был просто секс. Жёсткий, опасный — поэтому так и зацепил.
Я не скучаю по ней. Это всего лишь ломка. То, что легко вылечить хорошей встряской. С другой. С любой.
Я хочу объяснить ему это, но он лишь выгибает бровь и усмехается своей «Ну да, конечно, рассказывай» ухмылкой старшего брата, чем нереально бесит.
Я сжимаю губы, и он опять тихонько хихикает. В этот момент отец начинает говорить.
Последнее время дует пронизывающий ветер. Днём он режет кожу, ночью бьёт в окна, не давая заснуть, свистит в кошмарах. Деревья падают, крыши слетают, случаются несчастные случаи, а по улицам находят замёрзших птиц.
Можно было бы решить, что это обычная зима для юга Пенсильвании, но что-то в этом холоде неправильное. Что-то тяжёлое нависло над городом, тёмное, злое. Оно шепчет в ухо, что смерть была бы проще, чем пережить ещё один день. Два человека уже покончили с собой.
Я думал, что это только у меня крыша едет, но моя семья тоже чувствует что-то неладное.
— Анзу, — говорит отец.
— Демон ветра, — мгновенно откликается Доме, этот чёртов зубрила. Чешет подбородок. — Сложный клиент.
Отец кивает.
— И это мы ещё не ощутили его силу по-настоящему. Он идёт сюда, привлечённый той темнотой, что поселилась в этом месте.
— Он питается подавленной яростью, болью разбитых сердец.
Я закатываю глаза, пока отец согласно кивает на этот напыщенный «Я выучил конспекты, но всё равно не стану любимым сыном» монолог Доме.
Я проще мыслю.
Достаю полуавтоматический нож, раскрываю и втыкаю в стол.
— И как его убить?

— Эй. — Доме останавливает меня, когда собрание заканчивается. — Я просто хотел сказать, что если вдруг захочешь выговориться…
Я фыркаю. Да когда же он отстанет? Со мной всё нормально. Одна девчонка ушла — другая придёт. Их, слава богу, ещё много осталось, грех зацикливаться.
— Нет.
— … или можем сходить куда-нибудь, потусить…
Вот это уже звучит лучше. Я поворачиваюсь к нему с улыбкой.
— Теперь мне нравится, что ты говоришь.
Доме смеётся.
— Не сомневался, брат.
— Вечер по-братски, — объявляю я и протягиваю кулак. Мы делаем наш старый школьный ритуал рукопожатия.

Разумеется, мы оказываемся в том же пабе, что и всегда. Где я её поцеловал, где её кожа горела, где я бесился от ревности, увидев её не одну, и где в итоге мы закончили танцами. Потому что в этой чертовой дыре больше просто некуда податься.
Когда вхожу и не нахожу её, вздыхаю с облегчением. Но в то же время чувствую, как кислый комок скручивает желудок.
И всю ночь ничего не могу с собой поделать — каждый раз, когда открывается дверь, поднимаю голову. Потом тут же опускаю её, как побитая собака. Не она. И это одновременно хорошо и плохо.
Если брат что-то замечает, он не подает вида. Я всегда подозревал, что он понимает гораздо больше, чем говорит.
— О, Вепа! — удивленно окликаю Мариам, когда она проходит мимо с подносом. Забыл, что она тут работает.
— Привет, — кивает она, возвращаясь после того, как разносит напитки.
— Это мой брат, — представляю я.
— Мариам. Рада познакомиться. — Она протягивает ему руку. Если разница в цвете кожи её удивляет, она этого никак не показывает.
— Взаимно, — отвечает Доме.
И… после пары секунд неловких улыбок она решает закончить разговор:
— Ну… — и, особо не прощаясь, уходит работать дальше.
— Слушай, — трогаю её за руку, — когда закончишь, если хочешь, подходи к нам.
Она смотрит на меня оценивающе, прежде чем ответить:
— Твоя кузина тоже будет?
Говорит негромко, и я уверен, что из-за музыки Доме не слышит.
Я качаю головой.
— Нет. Точно нет.
Её выражение лица смягчается, и она улыбается.
— Ладно. Тогда увидимся позже. — И подмигивает.
— Отлично.
Я тоже улыбаюсь, но, видимо, недостаточно искренне, потому что, когда ловлю взгляд брата, понимаю, что он меня насквозь читает.
— Ставлю на то, что это не она, — произносит он между делом, отпивая из бутылки.
Я сжимаю губы и делаю вид, что не слышал.
«Но могла бы быть», — отвечаю себе мысленно.
Должна быть.
Потому что с ней легко. Потому что она не пылает в моих руках. Потому что она не ставит под угрозу мою преданность и мой рассудок.
Она держит слово и, когда заканчивает смену, присоединяется к нам. Смеется с моим братом, разговор идёт легко, и мы от души веселимся, подначивая друг друга за дартсом.
Вечер проходит спокойно: наши родители отпустили нас без вопросов, ведь наш демон с ледяными пальцами пока не объявился. Нет клыков, нет рисков, нет предательства себя.
Доме решает, что пора домой.
— Ну… — бросаю взгляд на Мариам, которая делает вид, что не вмешивается, но явно ждет моего решения. — Я ещё немного останусь.
Брат кивает и пожимает мне руку на прощание, но при этом притягивает ближе и говорит прямо в ухо:
— Ты же знаешь, что клин клином не выбивают, да?
Я отворачиваюсь. Ненавижу, когда он заставляет меня чувствовать себя дураком.
— Это единственный способ, который мне известен.
Он улыбается с каким-то странным терпением и хлопает меня по плечу.
— Ну, удачи с этим.
Затем он кивает Мариам в знак прощания и оставляет нас одних.
Клин клином не выбивают.
Но сегодня ночью улыбка Мариам и тепло её тела помогают мне убедить себя, что мне этого хватает.

Глава 37. Ураган

Две ночи спустя мы стоим на кладбище, сражаясь с бешеным ледяным вихрем, матерящимся на всю округу.
Честно говоря, с этим анзу мы явно заигрались.
Мы знали, что он явится, и отец подготовил всё, чтобы попытаться сгустить его энергию, заставить его сделаться более телесным с помощью призывных ритуалов, потому что… ну, драться с ветром — удовольствие ниже среднего.
Мама, хоть и морщила нос, а скорее всего, еще долго будет ему это припоминать, всё же позволила отцу пойти договариваться с Дьяволицей. Я наблюдал за ними издалека, стиснув челюсти. Он просил её забрать гуля на эту ночь, чтобы мы могли использовать кладбище как поле битвы, щедро усыпанное защитными символами и пентаграммами, без посторонних злых существ, мешающих делу.
Она согласилась, и ни её, ни гуля нигде не видно. Похоже, наш демон её совершенно не интересует. После короткого разговора с отцом она лишь бросила на нас взгляд, отвернулась и ушла. Мы ей тоже не особо нужны.
И вот мы тут. Вся семейка Мюррей-Веласкес в сборе. Плюс Постре. Сражаемся с ледяными лезвиями, мчащимися на всех скоростях, и хлещущими нас ледяными потоками. Кажется, я видел в этом урагане пару глаз — ледяных, синих, беспощадных. Недосягаемых.
Нечему всадить оружие по самую рукоять. Не за что схватить. Нечего ранить или рассечь. Укутанный с головы до ног, я всё равно ощущаю, как воюю просто с воздухом, который пробирается под кожу, вырывает дыхание, а с ним — и всю волю к жизни.
Это не просто бесит. Это нечестно.
А, да, ещё у этой сволочи есть зубы. Осколки ледяных клыков вырастают, полосуют кожу — и исчезают.
Ну, не гад ли?
Неуязвимый. Неубиваемый.
Не знаю, в какой момент мы это осознаем. Кажется, все одновременно. Нам его не одолеть. Это выше наших сил.
Наши удары теряют ярость. Взгляды обмениваются поражением. Страхом.
Мы сами шагнули в пасть демона — и теперь он нас сожрёт.
И мы это знаем. Мы проиграем, но сделаем это вместе. Бежать — не вариант. Я, Доме и мама поняли это сразу.
Отец — нет.
Наверное, считает, что это его ответственность. Наверное, я бы сделал то же самое на его месте, если бы нашёл своего Френка, если бы у меня была жена и дети.
Он хочет выиграть нам время. Шанс сбежать.
Вступает в круг призыва и начинает повторять заклинания с удвоенной силой. Он использует гэльский — этот язык сильнее в разговоре с ледяными демонами, чем латынь просто потому, что ближе. Его голос звучит твердо, его выражение решительно, но мы знаем его слишком хорошо. Видим, как напряжены его плечи, как скрипят стиснутые зубы, как капли пота скатываются по виску, хотя вокруг мороз.
В руках у него — морозильная камера, подключённая к генератору в машине.
Да, весь антураж древнего мага пошёл насмарку. Но это был лучший контейнер для анзу, до которого мы додумались. Он должен напоминать существо по природе, чтобы оно само потянулось внутрь.
Мы все напрягаемся, увидев, как отец подносит морозильник. Он держит его высоко, не прекращая читать заклинания, словно в его руках — спасение мира, но… мы не ослабили демона достаточно. Мы должны были вымотать его перед этим моментом.
Отец торопится.
Он его отвлекает.
Он жертвует собой.
И это срабатывает мгновенно.
Демон слышит зов и издаёт яростный рев, который вспарывает нам барабанные перепонки. Он собирается в ледяную воронку, режет мне лицо осколками льда там, где маска не закрывает кожу, и швыряет на землю потоком пронизывающего холода.
Постре несётся ко мне, лает, касается моего лица ледяным носом. Я моргаю, стряхивая кристаллы льда с ресниц, и вижу сквозь метель — как снежная лапа обрушивается на отца.
— Папа! — кричу, вскакивая.
Я вижу кровь, вижу глубокие раны.
Но он всё ещё стоит. Держит морозильник, его губы не замолкают.
Мама тоже кричит и бросается на демона. Мы все бросаемся.
Но не можем пробиться. Мы лишь царапаем его штормовой след, едва пробиваясь вперёд.
Отец начинает качаться. Теряет слишком много крови.
Мы бьём ещё яростнее — но бесполезно. Ветер с ледяными лезвиями швыряет нас прочь, не оставляя ничего, на что можно напасть. Пули мамы бесполезны. Мои клинки тоже.
Я осознаю, что плачу.
Слёзы сына, который не готов хоронить отца, каким бы привычным ни было для него осознание, что рано или поздно хоронить придётся себя самого.
Я должен достать ядро анзу. Сейчас.
Должен…
И тут меня осеняет.
Отец падает на землю. Демон нависает над ним, смакуя победу, а нас, жалких мух, отмахивает порывами ветра.
Я стою за его спиной. Двигаюсь так быстро, как могу. Когда ветер сжимает меня в стальном кулаке, встаю, врываюсь в землю, опускаю голову, чтобы защитить лицо, и поднимаю халаджи.
Выдыхаю — резко, с силой всех эмоций, которые я держал взаперти, позволяя им наконец разорвать меня.
Я думаю о Колетт.
О её улыбке, её глазах, полных звёзд, о её лёгкости в движениях, о шутках, о её смехе на танцполе.
А потом — о её холодном взгляде, о сжатых кулаках, о том, как она молча кивнула, когда я сказал, что больше не хочу её видеть.
О том, как она просто приняла это.
Осколки мечты из серебра и черноты, рассыпающиеся в пепел.
Горечь её образа на моём языке.
Пустота, которую оставили наши воспоминания.
Вокруг меня вихрится снег, заставляя закрыть глаза.
Я открываю их — и демон уже передо мной.
Голодный.
Он жаждет «боли разбитых сердец».
Ну, братец, как видишь, я тоже умею учиться. Или хотя бы случайно запоминать твои конспекты.
И я вонзаю клинок в его ледяное сердце.

Глава 38. Ритуал

Ну, или пытаюсь.
Потому что демон не так уж и глуп. Он материализовался прямо передо мной, с жестокой улыбкой из ледяных сосулек, его грудь почти касается моего оружия — точно, как я рассчитывал. Но его ледяная рука сжимает мою, удерживает.
Я напрягаюсь, пытаюсь надавить, но его смертельный холод перекрывает мне кровь, угрожая отнять всю руку. Сжимаю зубы, направляя последние силы в лезвие. Еще чуть-чуть. Еще один дюйм. Словно толкаю целую ледяную глыбу.
На долю секунды я замечаю серебристую вспышку внутри его прозрачного тела. Затем демон вздрагивает, откидывается назад, и его хватка ослабевает. Теперь уже без препятствий мой халаджи вонзается в его грудь до самого эфеса.
И анзу взрывается.
А потом всё происходит слишком быстро.
Отец, собрав последние силы, читает заклятие, чтобы остановить кровь. Благодаря этому мы успеваем прижечь раны нитратом серебра, работая с точностью и хладнокровием людей, которым с детства приходилось каждую ночь бороться за свою жизнь. Затем, так как я самый быстрый за рулем, мчусь в больницу, и там его, наконец, зашивают.
Когда маме сообщают, что отец вне опасности, она смотрит на меня с гордостью, хвалит за то, что я убил анзу. Доме тоже гордится, обнимает меня крепко, как в детстве. Это новый взгляд для меня. Сколько лет я сам смотрел на него так же, мечтая хоть немного ему соответствовать. И вот теперь — наоборот. От этого внутри что-то сжимается.
Теперь на моем предплечье новая отметина. Крупнее остальных. Мама играла с линиями, чтобы придать ей особый оттенок — ледяной. Это не просто шип, это сосулька, чтобы я никогда не забыл свою победу. Целую неделю она будет ходить, расправив плечи, с улыбкой, на которой написано: Это мой сын. Она уже рассказала обо всем Альянсу, и мне приходят формальные поздравления. Еще и за того вампира, с которым я справился в одиночку. Ну раз уж хвастаться — то по полной программе.
Но когда я смотрю на этот шип, я не могу улыбнуться. Я знаю, почему он здесь. И из-за кого. Это не знак триумфа, а напоминание о потере. Доказательство, что я оставил окно открытым, и холод пробрался прямо в сердце.
Надо было его получше утеплить. Просто я никогда не думал, что оно может простудиться.
И всё же, разглядывая татуировку, я вспоминаю ту серебряную вспышку, что настигла анзу раньше моего лезвия. Именно она его сломила. В той буре ничего не было видно. Я подумал, что это Доме, но нет. Он бы упомянул. Отец был на земле, мама с ним. Кто-то спас нас. Меня.
А почести достались мне.
Я чувствую себя самозванцем.
Замечаю, как отец всё чаще смотрит на меня, когда я становлюсь тише, пассивнее. Его светлые глаза умеют читать то, о чём он сам предпочитает молчать. И от этого взгляда меня бросает в дрожь.
Мы берём несколько дней на восстановление — физическое и моральное. Отец, которому предписан строгий покой, заполняет это время, роясь в своих бесконечных древних кодексах. Ему всегда мало. Всегда остаётся еще одна тайна, которую надо разгадать.
Через несколько ночей он выходит на первую после ранения проверку территории, и я иду с ним. Выйти на воздух, почувствовать в пальцах вес оружия, подставить лицо лунному свету. Охотнику это необходимо, как воздух.
Мы оказываемся на кладбище. Думаю, это тоже своего рода необходимость. Запах гранита и кипарисов. Шёпот смерти.
А потом отец направляется к Дьяволице, и я понимаю, что, возможно, наш путь был не таким уж случайным.
Я держусь в стороне, стою, опустив взгляд, черчу носком сапога круги в пыли. Делаю вид, что мне всё равно. Но слушаю.
— Я нашёл ритуал, который освободит её, — говорит отец.
Оба поворачиваются к девочке-гулю.
После долгого перерыва Постре встречает её радостным лаем, виляет хвостом, обнюхивает, облизывает лицо. Та издаёт что-то вроде смеха и уходит с собакой, выслеживать мелких грызунов.
Колетт сжимает губы, сглатывает.
— Она будет страдать?
— Не должна. Это мирный ритуал. Призыв к покою, к вечному сну.
Она смотрит на гуля. Несколько секунд. Потом кивает.
— Когда?
— В новолуние.
— Значит, через два дня.
— Да.
Колетт делает глубокий вдох — хотя в нём нет необходимости — и снова кивает.
— Хорошо.
Отец чуть склоняет голову и уходит.
Я пытаюсь сдержаться, но всё же поднимаю взгляд. И холод проходит по моей спине, когда наши глаза встречаются.
Её взгляд — тёмный, бездонный. Полный боли.
Я понимаю, что, возможно, она вот-вот потеряет единственное, что напоминает ей о дружбе.
Мы с отцом уходим, я свищу Постре, чтобы следовала за нами.
Но её одиночество и боль остаются у меня в груди.

Две ночи спустя, как и было обещано, мы снова здесь: отец, Постре и я. Опять на кладбище, среди ладана, рун и начертанных в земле знаков. Не спрашивайте, я не разбираюсь, но покорно следовал указаниям отца, помогая ему готовить всё с заката.
Я сижу на корточках, устанавливая последнюю свечу на вершине нарисованного на земле многоугольника, когда чувствую, как сжимается живот — будто перед падением на американских горках, — а по спине разливается приятное покалывание, волосы на затылке встают дыбом. Поднимаю взгляд. Бах. Даже направлять его не нужно. Он сам тянется, как магнит. Как выстрел.
Вот она. Колетт, Дьяволица среди могил. И я понимаю: даже будь я слеп и глух, всё равно бы её нашёл. Потому что чувствую её внутри. Как компас, направляющий мои чувства.
Её глаза встречаются с моими, прямые, как стрела. Кажется, она тоже ощущает эту связь, от которой не сбежать. Две стороны одной монеты, бесконечно вращающейся в воздухе. Охотник и жертва, преследующие друг друга, не зная, кто есть кто.
Да, наверное, это заклятие держит нас в плену.
Я говорю себе: она вовсе не так красива, а я не такой дурак, когда она выходит из-за надгробий, а позади неё угасающий свет солнца истекает кровью. Распущенные волосы, венок из белых цветов, легкие волны ниспадают на соблазнительные линии её обнажённых ключиц. Простое белое платье, лёгкий ветер играет его подолом, скользя по её ногам.
У нас белый — цвет траура. Мы носим чёрное всю жизнь, но белое — для прощания. Свет, чтобы забрать страдания. Свет, чтобы вести души, посвятившие себя битве во тьме. Свет, чтобы отличаться от них, нелюдей, наших врагов и палачей.
Она не должна носить белое. Мы никогда не будем на одной стороне.
Я сжимаю кулаки и отвожу взгляд.
Она прекрасна, но это из-за проклятия.
Я скучаю по ней, но это из-за проклятия.
Я её ненавижу, но это — только моя вина.
Потому что это другая ненависть, не та, что испытывает мать, ненависть охотника к вампиру. Эта ненависть царапает и рвёт. Жгучая боль в груди, крик, застрявший в горле. Я хочу подойти, но стоит сделать шаг — я сгорю и забуду, кто я.
Когда она приближается, я отступаю к отцу. Он уже сидит на земле, скрестив ноги, перед ним раскрытая книга. Он и Дьяволица обмениваются взглядами. Кивок. Всё готово.
Мы ждем, пока земля разверзнется и Рони поднимется на поверхность. Разложившаяся, гниющая, тело, от которого смерть отвернулась.
С бесконечной нежностью Колетт вплетает ей в остатки волос цветы, надевает новое красивое платье — цвета охры, с оборками, — поверх её истлевших лохмотьев. Рони в восторге, кружится, смеётся, глядя, как летит подол. Потом бежит за своей левой рукой, которая отвалилась при выходе, и снова приделывает её к запястью.
Я подхожу. У меня тоже есть подарок. Плюшевый пёсик. Похож на Постре. Протягиваю его и заглядываю ей в единственный глаз с улыбкой. Мы слишком много играли по ночам, чтобы я не привязался к ней.
Настоящая Постре крутится вокруг, виляя хвостом, лижет Рони в лицо. Или прощается.
Потом мы оба делаем шаг назад и смотрим на отца. Он кивает. Пора.
— Нужно, чтобы она оставалась в центре, — предупреждает он Дьяволицу.
Я щёлкаю языком. Не самая простая задача. Наша малышка-нелюдь вечно неугомонна. Но Колетт согласно кивает.
— Я её удержу.
Берёт её за руку, бережно ведёт.
— Пойдём, расскажу тебе сказку. — Она усаживается и обнимает девочку, заключая её между скрещённых ног.
— Мы не знаем, как это повлияет на тебя, — говорит отец.
— Заклинание, чтобы найти покой? — вскидывает бровь Колетт.
Отец молча кивает.
— Возможно...
Колетт усмехается уголком губ.
— Пусть будет так.
Отец склоняет голову, принимая её решение, а у меня в животе неприятно тянет. Не предвкушение, не выброс адреналина. Нет, это сродни спазму. Тяжёлому, давящему, полному страха.
А если Колетт уйдёт? Если тоже...
«Мы выполнили бы свою работу», — шепчет голос. Голос, которому я должен верить.
Но моя нога не слушается. Делает шаг вперёд, будто пытаясь остановить это.
Я заставляю вторую ногу остаться на месте и замерзаю у края круга, наблюдая. Она не смотрит в ответ ни разу. Вся её концентрация на Рони. Она удерживает её в плену истории, нашёптываемой голосом, полным магии и тайн, пока отец начинает свои песнопения, призывая стихии.
Иногда Колетт поднимает глаза к небу, смотрит на созвездия, и я, не слыша её слов, представляю, что она рассказывает о девочке, мечтавшей о звёздах. Девочке в чёрном и серебре, которая танцевала под луной, думая, что её судьба — там, наверху, зовёт её. Пока не упала.
Поднимается потусторонний ветер, шевелит мои волосы, швыряет пыль в глаза. Листва кружится, земля поднимается в воздух. Верхушки деревьев гнутся. Птицы вспархивают прочь. Постре скулит, а Колетт сильнее прижимает к себе Рони.
Когда ветер стихает, воцаряется тишина. Отец замолкает. Всё кончено.
Я задерживаю дыхание, моргаю, смахивая последние песчинки, мешающие видеть.
Фигуры в центре круга застыли. Сердце бешено колотится, рвётся наружу, вперёд, к ним.
Я делаю этот второй шаг, пересекая черту.
Колетт шевелится, и я замираю. Вдыхаю. И только тогда осознаю, что не дышал.
Она смотрит вниз. Рони лежит у неё в руках, её голова покоится на груди, веки сомкнуты. Спокойная. В мире. Спящая, с венком на голове и золотым платьем.
Колетт склоняет голову. Одна-единственная кровавая слеза скатывается по её щеке.
— Найди свою маму, Рони. Теперь ты свободна.
Она стирает слезу, разглядывает её на пальце. Алую. Касается клыков, закрывает глаза, и под веками проскальзывают ещё две.
Но быстро берёт себя в руки. Стирает следы, поднимается, крепко обнимая тело Рони. Подходит к её могиле, а я хватаю одну из лопат, что принесли, и присоединяюсь.
Мы не произносим ни слова. Даже когда отец тоже помогает, даже когда Постре роет лапами, выбрасывая комья земли.
Когда яма готова, Колетт осторожно укладывает Рони. Девочка свернулась калачиком.
С улыбкой обнимает своего плюшевого пса. Похожего на Постре.

Глава 39. Добро и зло танцуют вместе

— Папа. — Я привлекаю его внимание, помогая собирать ритуальные принадлежности.
— Ммм?
— У стражей не самая лучшая репутация в Альянсе, да? Ну, то есть, вас зовут, когда вы нужны, но...
— Но не любят?
Я киваю, наматывая на руку верёвку, которую мы использовали вместо циркуля.
— Видишь ли, существует множество историй.
— О чём?
— Обо всём на свете. Человеческая память туманна, а воображение богато. Мы заполняем им пустоты прошлого. — Он закрывает сундук с восковыми свечами. — Но я говорил о происхождении стражей. Искателям нужно было сравнять силы со своими врагами.
— Так что боги поделились с вами своими знаниями, — повторяю я то, что рассказывала мне тётя Росита во время одной из наших игр. — Заклинания света, совершенно чуждые тёмной магии нежити.
— Мы используем руны, кости, свечи и вызываем силы в кладбищах. Разве это так уж далеко ушло?
Я замолкаю, не зная, что ответить. Его улыбка напоминает мне ту, что он дарил, когда я был ребёнком, терпеливо раскрывая передо мной мир. Мне стоило бы спрашивать больше. Я слишком мало понимаю.
— Это официальная версия, — продолжает он наконец. — Боги избрали нас, род стражей. Достойных охотников.
— Но есть и другие версии?
— Они всегда есть.
— И что они говорят? — Я заканчиваю с верёвкой и смотрю на него с жадным любопытством. Он снова улыбается.
— Что мы украли магию. У нежити. Стражи, отчаявшись удержать добычу, проникли в их ряды, чтобы завладеть их секретами.
— «Проникли» — это значит…?
— Установили связи. Дружбу, близость...
— «Близость» — это...?
Папа забавно приподнимает свои рыжеватые брови. Его взгляд говорит: «Да, именно это. Наконец-то ты думаешь в нужном направлении».
И я не смотрю в сторону Дьяволицы, которая всё ещё стоит на коленях у могилы Рони. Не смотрю, не смотрю, не смотрю. Только вот, конечно, смотрю. Быстро, украдкой, совсем невинно. Уши вспыхивают, и я молюсь, чтобы папа этого не заметил, пока он продолжает:
— А тут вступает в силу ещё одна версия.
— Какая?
— Смешанная кровь. Охотники-люди, обладающие способностями, доступными лишь нежити. И это имеет смысл.
На случай, если он всё-таки увидел, как я смотрел и краснел, я нарочито морщусь, изображая брезгливость и недоумение:
— Но это же мерзко, правда? Ну, я имею в виду, кто вообще...
И нервный смешок.
Чёрт. Мне кажется, у меня снова красные уши.
Прямо актёр от бога.
Если лжеца можно поймать, потому что у него короткие ноги, то меня можно поймать, потому что я спотыкаюсь о собственный... Ну, в общем, сами понимаете.
— Мерзко, — подтверждаю я на всякий случай.
Вот иуда, ничего не скажешь. Сначала предаю свою семью, а теперь отрекаюсь от Колетт.
— Не все нежити — сгнившие трупы. Некоторые выглядят вполне... по-человечески. Ведьмы, колдуны, суккубы, младшие демоны, джинны...
Слово «вампиры» зависает, между нами, так и не будучи произнесённым.
«Не смотри на неё, Хадсон».
Но я смотрю. Гляжу на Дьяволицу, склонившуюся под тяжестью боли под звёздным небом. В белом платье, с распущенными волосами. Человечная. Как когда танцует и смеётся. Человечная? Так ли, как каждый раз спрашивают мои глаза, встречаясь с её взглядом?
Папа прочищает горло, и я поспешно моргаю, снова концентрируясь на нём. Уши горят.
— Так или иначе, для многих в Альянсе мы запятнаны тенью нежити. Мы слишком похожи на них.
— Вас презирают?
— Иногда. — Он закидывает на плечо рюкзак с вещами. — Как думаешь, почему мы не охотимся вместе с семьёй твоей матери?
— Им ты не нравишься? — Мы идём к машине.
— Они никогда не принимали мой союз с Изабель. Они приверженцы старых традиций, закалённые искатели. Не одобряют заклинания, предпочитая оружие и то, что можно контролировать.
— Но... Когда ты использовал магию, чтобы залечить раны и не истечь кровью... Или вот сегодня, когда помог гулю обрести покой... Если то, что ты делаешь, — это добро, разве имеет значение, откуда у тебя сила? Или есть ли в тебе кровь нежети? Разве не важнее что-то другое?
Папа открывает багажник и тяжело кладёт туда рюкзак.
— Ты говоришь о вампирше?
— Что? Нет. Конечно нет. — Я отступаю на шаг, поднимая руки и издавая тот самый смешок «великого актёра», который не может быть более жалким. Затем снова подхожу ближе и говорю заговорщицки тише: — А почему? Ты думаешь, что…?
Папа вздыхает, потирает челюсть, затем оглядывается через плечо — туда, где осталась Колетт у могилы девочки, умершей столетия назад.
— Думаю, у неё было много шансов убить нас и очень мало — помочь. Но она не воспользовалась первыми и использовала все вторые.
Он показывает то, что держал в тайне. Кинжал. Под светом фар он сверкает.
— Лучшая серебряная работа, — хвалит он. Клинок покрыт рунами. — Великолепно зачарован против тёмных сил. В нём чувствуется огромная мощь.
Я узнаю его. Это тот самый кинжал, который упал к моим ногам, когда взорвался анзу. Оружие, которое сумело его поразить и позволило мне закончить с ним. Тогда я пробежал мимо него, спеша к отцу. Когда через пару ночей попытался найти его, он исчез. Я думал, что вообразил его. Но вот он.
— Ты тоже его видел, — осознаю я.
Папа кивает.
— И пришёл за ним.
Он снова кивает. Вот почему я его не нашёл. И вот почему мама чуть не сошла с ума, когда узнала, что её муж отправился на прогулку после того, как чуть не умер. Но такова уж жизнь с потомком горцев — слишком много благородного самопожертвования и слишком мало инстинкта самосохранения.
— Кто-то спас нас от анзу, — заключает он.
Я снова смотрю на Колетт.
— Ты думаешь, это была она…?
Папа пожимает плечами.
— Если у нас есть ангел-хранитель, он не спешит показываться.
— А вдруг это Дьяволица? — предлагаю я с усмешкой. Кандидатов у нас немного.
— Возможно.
Он не добавляет ничего больше — не любитель догадок. Но у него отменное чувство справедливости, и я понимаю, почему мы здесь: помощь за помощь. Он подозревает, что Колетт могла спасти его семью, и теперь пришёл предложить мир Рони. Вот почему он так углубился в свои книги.
— Она защитила меня от гипорагны, — внезапно признаюсь я. — У реки.
Я задираю футболку, показывая шрам, оставленный её ядовитым жалом. Папа кивает.
— Верю. — И бросает на Колетт последний взгляд.
Я смотрю на него и понимаю. Улыбаюсь.
— Она тебе нравится.
Низкий, раскатистый смешок.
— Не говори об этом своей матери. — Он качает головой.
Впервые подозреваемый — не я.
— Значит, ты не считаешь её… плохой?
— Я страж, Хадсон. Некоторые утверждают, что чёрная магия течёт в моих жилах. Единственное, что я знаю, — я могу остановить человеческое сердце, просто произнеся несколько слов.
— Но ты этого не сделал. — В моей уверенности есть стальной оттенок, но она даёт трещину, когда папа молчит, слишком серьёзный.
Его взгляд встречает мой. Он кажется далёким, утонувшим в воспоминаниях, и я осознаю, сколько всего не знаю о своём отце. О том, кем он был до меня. Как и я, он рос в тёмных и холодных коридорах Института Альянса. Только я — в Пуэрто-Рико, с родителями и семьёй мамы, а он — в Штатах, сирота, одинокий, без знакомых лиц рядом. Страж, которого презирали и боялись. Готовый убивать.
Моё сердце стучит в ожидании, пока его губы наконец размыкаются:
— Однажды я был близок к этому.
Я выдыхаю. С облегчением. Почти.
— Если у меня больше сил для зла, чем у других, делает ли это меня плохим? Или, напротив, я ещё лучше, потому что отказываюсь от него? Может, я хороший лишь иногда? — Он разводит руками, не ожидая ответа. — Иногда границы размыты, — заключает он. — Добро и зло танцуют вместе. Их шаги переплетены в хрупком равновесии. Оступиться можно в любую сторону.
Я перевариваю его слова в молчании. Мой взгляд снова сам собой ищет её.
— И в конце концов… — Я сглатываю. — В конце концов нам придётся её убить?
Папа становится серьёзным и делает медленный вдох.
— Не знаю. Это зависит от множества факторов. — Он чешет затылок и с глухим стуком закрывает багажник. — Например, от того, смогу ли я найти способ.
Я уже собираюсь сесть в машину, но потом передумываю.
— Пройдусь пешком, — объявляю. — Разомнусь.
Папа кивает, словно и так знал. Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида.
— Будь осторожен, Хадсон.
Он поворачивается ко мне и протягивает кинжал. Я думаю о том, почему у вампирши оказалось зачарованное серебряное оружие против тьмы. И почему теперь оно у меня. Сжимаю челюсти, прежде чем принять его, и поспешно киваю.
Открываю дверь, чтобы Постре мог выбраться и пойти со мной.
— Кстати, папа. — Я заглядываю в салон через заднюю дверь. — Доме тяжелее, чем он позволяет себе жаловаться. Ему нужно знать, что он не один.
Теперь его очередь задумчиво кивнуть.

Глава 40. Разбитые сердца

Гравий поскрипывает под моими шагами, когда я возвращаюсь назад. Колетт всё ещё стоит на коленях, глядя в пустоту. По её щекам тянутся следы крови, там, где слёзы уже высохли.
Она даже не смотрит на меня, когда я сажусь рядом, но гладит голову Постре, который трётся о неё в приветствии. Как всегда, ему удаётся завоевать больше симпатий, чем мне.
— Как ты? — спрашиваю тихо.
— А это имеет значение?
Теперь она всё же бросает на меня взгляд — насмешливый, полный презрения. Он завершает смысл её слов:
«Тебе вообще не всё равно?»
«Чёрт возьми, Колетт, мне не всё равно. Даже больше, чем должно быть».
Но вместо этого я лишь пожимаю плечами и делаю вид, что мне безразлично.
— Вы были вместе долгое время.
— Да. Но я ведь монстр, помнишь, охотник? Злая, бесчувственная, презренная…
— Ты не такая. — В моём голосе нет ни тени сомнения.
— Откуда тебе знать?
Я смотрю на её руки, сложенные на коленях. На каждой — чёрная руна. Узнаю их: Альянс использует такие на официальных похоронах. Это символы покоя и вечного сна.
Внезапно понимаю всё. Её спокойное, даже покорное выражение, когда отец предупредил, что и её может коснуться смерть. Её одежда — не только траурная, но и погребальная. Как она тут же коснулась клыков, будто проверяя, на месте ли они, и тень поражения, что скользнула по её лицу. Затем она закрыла глаза, и из них потекли кровавые слёзы — те, что проливают вампиры, когда их боль настоящая, глубокая.
Я вспоминаю её в своём доме, в ту ночь, когда она воскресла, а я позволил ей уйти. Как она пыталась утолить жажду водой.
«Иногда… я просыпаюсь и… на мгновение… забываю. Как будто всё это было просто кошмаром».
Сейчас она плачет не только по Рони. Но и по себе. Потому что ничего не вышло. Как тогда, с той водой. Потому что девочка, мечтавшая о звёздах, шагнула в ад и до сих пор не выбралась.
Колетт хочет умереть.
Понимание обрушивается на меня, оставляя во рту привкус желчи.
Я прикрываю её ладонь своей. На тыльной стороне моей левой руки — татуировка: Ab imo pectore. «Из глубин сердца». Один из моих наставников по боевому искусству всегда повторял: в каждом выстреле, в каждом ударе нужно задействовать всю душу, стрелять из самого центра себя. Эта рука — продолжение моего тела, корни которого уходят в самое сердце.
Но теперь, глядя, как слова мягко ложатся на её пальцы, я спрашиваю себя: а может, «Из глубин сердца» означает нечто большее? Может, эта рука может быть чем-то большим, чем просто оружием?
— Ты не такая, — повторяю я. Монстр, презренное создание. Я понимаю, что её уверенность в обратном — единственная причина, по которой она позволила мне вести себя с ней так, как я вел. Мы принимаем ту любовь, которую, как нам кажется, заслуживаем. Разве не это сказал мне брат? А Колетт не оставила себе ни капли.
Её глаза встречаются с моими.
— Жаль, — произносит она. «Жаль, что я не монстр». Поднимается на ноги, двумя резкими движениями стряхивая с себя пыль. — Тогда тебе было бы проще меня ненавидеть.
Она уходит, и я тут же вскакиваю, догоняя её. Хватаю за руку.
— Колетт, я не…
— Что? — Она резко разворачивается, вырываясь. — Ты не что, охотник?
В её взгляде трещины, и я замираю, утопая в них.
— Ты не ненавидишь меня? — с издёвкой вскидывает бровь.
Я молчу, потому что это сложно. Потому что да, но нет. Потому что я позволил ей укусить себя. Потому что это нельзя повторить. Потому что рядом с ней всё становится неясным, всё, что я знал о себе, расплывается.
Её губы кривятся в насмешке. Она снова отворачивается.
— Подожди.
Я вновь удерживаю её за руку, и она в ответ обнажает клыки, низко рыча прямо мне в лицо.
Любого бы это напугало. Но я остаюсь спокойным.
Она снова скалится, угрожающе оскалив губы, но я даже не вздрагиваю.
— Ты меня не пугаешь.
Потому что пугает меня не она. Пугает то, кем я становлюсь рядом с ней.
Её лицо дробится на осколки. Плечи опадают.
— А следовало бы, — шепчет она, и, лишённая всякой силы, разражается слезами. Алые капли катятся по её щекам.
Я притягиваю её к себе, прижимаю к груди.
— Следовало бы, — повторяет она сквозь всхлипы, пытаясь вырваться, но слабо, без особого желания.
Я держу её, пока она дрожит. Пока не утихнет буря. Пока она не поймёт, что не обязана справляться в одиночку, сжимая боль внутри.
Не собирался, но вдыхаю её запах. В нём слишком много воспоминаний. Я сглатываю, закрываю глаза. Потому что, возможно, мне тоже нужен этот объятие. Потому что ощущение её тела, прижатого ко мне, развязывает узлы, о существовании которых я и не подозревал.
Чёрт, со мной явно что-то не так.
Поэтому, когда она наконец отстраняется, вытирает глаза и смотрит мне в лицо, я сжимаю губы и просто прижимаю долгий, осторожный поцелуй к её макушке, вместо того чтобы искать её рот.
Заставляю себя сделать шаг назад. Отвожу взгляд.
— Ладно, — заключаю, сжав кулаки. Уклоняюсь. Если я уже помог ей настолько, насколько мог…
Но не выдерживаю и ещё раз на неё смотрю.
Рука сама тянется вперёд, ложится ей на щёку. Большим пальцем провожу по её скулам. Ab imo pectore. «Из глубин сердца» на её холодной коже.
— Я приду завтра, ладно? — обещаю. — В то же время. Чтобы ты не оставалась одна с пустотой после Рони. Мы можем просто поговорить.
Она кивает и чуть улыбается. Благодарно.
Я отвечаю тем же. Так мы и прощаемся.
Может… мы сможем быть друзьями.
Как только остаюсь один, пишу Мариам. Говорю, что хочу её видеть. Что скучаю.
Она отвечает смущённым смайликом и воздушным поцелуем.
В груди что-то кольнуло.
Я убеждаю себя, что не вру. Не совсем. Мои чувства реальны. Без сомнений, я правда скучаю.
Просто, возможно, не по тому человеку.

Глава 41. На десерт… ты

Я держу слово, и на следующую ночь сижу с Постре и Колетт у могилы Рони. Смотрим перед собой, молча, под аккомпанемент сверчков и бриза, который струится между деревьями. Земля неподвижна. Ничего.
— Как ты её встретила? — любопытствую. Долго сидеть тихо и спокойно — это явно не мой талант. Бросаю Постре палку, чтобы её отвлечь.
Колетт усмехается краем губ, не глядя на меня.
— Я попыталась её убить.
Киваю.
— Да, так обычно и начинаются лучшие отношения.
— Ты так думаешь, охотник? — Теперь она всё же поворачивается, и в её взгляде играющая насмешка.
Я смеюсь.
— Виновен.
Следующий взгляд, который мы обмениваемся, уже другой — теплый, чуть доверительный, почти близкий. Я улыбаюсь. Колетт тоже. Но вскоре отводит взгляд и вздыхает.
— Я узнала, что здесь завёлся гуль, и пришла его уничтожить. Но когда её нашла, поняла, что ей просто не хватало тепла. Со временем я сложила её историю по кусочкам.
Она тонет в своих воспоминаниях, а я — в её лице.
— Хадсон, — вдруг говорю.
— Что? — Она моргает, сбитая с толку.
— Хадсон, — повторяю. — Меня зовут Хадсон.
Ой. Совсем забыл про Армандо. Что ж, внезапная и глупая оплошность.
Она улыбается и кивает, принимая доверие, ещё одна стена рушится.
Чтобы разрядить момент, киваю в сторону моей девочки.
— А это «Постре».
Колетт кивает, пробуя слово на языке.
— Это значит «десерт» по-испански, — поясняю. Она-то говорит по-английски. — У неё латинская кровь, как у меня.
— Ага, ну, я бы сказала, что у неё кровь бельгийской овчарки. Но тебе, папито, виднее.
Она утрированно скручивает мексиканский акцент, и я смеюсь.
— Ужасно.
— Я знаю.
Ну хоть что-то у неё выходит плохо.
— И почему «Постре»?
Услышав своё имя, собака подходит ближе, и Колетт чешет её за ушами.
— О, потому что это одно из величайших наслаждений в жизни.
Она весело смотрит на меня. Мой энтузиазм был искренним и остаётся таким, пока я несу свою пламенную речь:
— Видишь ли, еда — это необходимость. Ты можешь получать от неё больше или меньше удовольствия, но в итоге — это просто потребность. Для выживания. А вот десерт… Ах, десерт! — Я закатываю глаза в блаженстве и широко жестикулирую. — Десерт — это каприз. Это когда ты украшаешь жизнь просто потому, что можешь. Вишенка на торте. Как та последняя кончина, когда у тебя уже ни сил, ни запаса… чистая прихоть.
— Ага, поняла. То есть, когда какая-нибудь тварь ночи вас сожрёт, она скажет: «Сожрать охотника — это необходимость, тупо выживание. Но собака… Ах, собака! Это уже чистое удовольствие. Как последний оргазм — и прямо на лицо». — Она драматично вскидывает руки. — «Это был… десерт».
— Я этого не говорил… — Я смотрю на неё сражённо. Всё моё вдохновение в миг испаряется. Вдруг имя уже не кажется мне такой блестящей идеей. — Ладно, ты только что всё испортила.
И эта ведьма смеётся. Чёртова Дьяволица.
— Больше не буду с тобой любезен, — заявляю и поднимаюсь на ноги. — Вперёд, пошли бегать. Ты, конечно, такая же мёртвая и бесчувственная, как твоё чёрствое сердце, но у меня уже всё от холода сжалось.
— Ну да, а мы знаем, какое важное сопровождение они составляют твоему любимому органу.
— Именно.
Я начинаю бежать. Постре радостно лает и бросается за мной. Колетт снова в своём чёрном спортивном костюме, как и на всех её визитах на кладбище, и вскоре догоняет нас. Она прибавляет темп и криво усмехается мне в лицо.
Прежде чем я осознаю, мы уже бежим по-настоящему, подначивая друг друга, вынуждая ускоряться.
Она жуткая конкурентка… но я — ещё хуже.
В итоге мы добегаем до вершины холма, возвышающегося над кладбищем, без дыхания, но довольные. Обмениваемся весёлыми взглядами и смеёмся.
— Ты тоже устаёшь? — спрашиваю, тяжело дыша.
— От тебя? Безусловно. Но я хорошо делаю вид. Из вежливости, понимаешь. — Она подмигивает.
Я же говорил: вредина до мозга костей.
И, наверное, именно это меня в ней привлекает.
Потому что, с адреналином в крови и допамином на пределе, я вдруг осознаю, что стою перед ней, глядя вызывающе.
— Да что ты говоришь? Ну-ка…
Я расправляю плечи, и, когда она собирается меня оттолкнуть за нарушение личного пространства, хватаю её и целую.
Целую, потому что она мне нравится именно такой — растрёпанной и счастливой. Потому что я хочу этого до дрожи. Потому что у меня нет самоконтроля — и мне не нужен.
Она замирает, удивлённая. А потом её губы отвечают, и, на несколько секунд, пока наши рты знакомятся, а языки переплетаются, мир становится идеальным. Разряд удовольствия пробегает по телу, пробуждая каждый нервный рецептор. Да, включая мой единственный мозговой, который сразу вскакивает по стойке смирно.
Святая Дева, эти поцелуи — врата в ад.
— Чёрт, Колетт… — стону в её губы, притягивая её ближе, чувствуя, как она прижимается к моей эрекции.
Вот он, мой десерт. Сладкий каприз. Последний оргазм.
Но тут она отстраняется.
Я усмехаюсь в пол-лица, думая, что она просто играет, но замечаю её серьёзное выражение и пустой взгляд.
Моя улыбка меркнет. Она видит, что я собираюсь просить её остаться, но не даёт мне заговорить, хмурясь и делая ещё шаг назад.
— Мне надоело, что ты мечешься туда-сюда, охотник. Разберись уже.
— Я… — Никаких оправданий. Нечем крыть. Я сдаюсь и опускаю руки. — Ты права. Прости. Я идиот.
Дьяволица улыбается с лёгким недоверием, но лицо её смягчается.
— Эта ситуация меня сбивает с толку, — признаю.
Она кивает.
— Понимаю.
— Спасибо.
Я искренне улыбаюсь. Она закатывает глаза, пытаясь устоять, но уголки губ всё-таки чуть дрогнули.
Делаю шаг вперёд, снова сокращая дистанцию.
— Так… это значит…?
Я поднимаю брови, лукаво.
Она смеётся и щёлкает меня пальцем в грудь, точно в сосок.
— Нет.
— Ай, — жалуюсь.
Я хватаю её за руку, делая жалобное лицо. Она смеётся, но тут же снова выскальзывает.
— Кстати, Хадсон.
— Да? — Я смотрю на неё с надеждой.
— Ты ведь понимаешь, что твоё имя было в тех отчётах, которые ты мне принёс?
Я замираю.
— Ты знала с самого начала?
Она ухмыляется как самая настоящая Дьяволица.
— Не знаю, о чём ты, Хадсон… Армандо.
И хохочет, уходя.
Я никогда не винил мать… но кто-то должен был остановить её у крещенской купели. Мы все знаем, что она не всегда обдумывает свои решения.
— Эй, Дьяволица! — кричу ей вслед. Колетт оборачивается. — Завтра в это же время?
Она не отвечает, но улыбается.

Глава 42. Это было «да»

Я знал, что эта улыбка означала «да».
Ладно, я не был до конца уверен, и поэтому пришёл сюда весь на нервах, размышляя, не веду ли себя как идиот. Постре время от времени бросала на меня изучающие взгляды — мол, «Ты чего нервничаешь, бро? Опасности я не чую», — а затем лизала мне руку или бодалась в бедро, напоминая, что я не один.
Когда же, после нескольких тревожных кругов — ведь я пришёл раньше времени, — она наконец появилась, я улыбнулся. Сердце у меня радостно подскочило, и я понял, что всё это стоило того. И сомнения, и ожидание, и поиски. Или, скорее, позволить ей найти меня.
Не переставая улыбаться, я пошёл ей навстречу. Мои пальцы сами собой переплелись с её, случайно, ненароком. Большим пальцем я нежно провёл по тыльной стороне её ладони.
— Ты пришла.
Она тоже улыбнулась, пожала плечами, будто невзначай. И я посмотрел на неё… Чёрт. Надо бы задуматься, когда именно я перешёл от «Хочу прижать её к стене, пока от меня ничего не останется» к этому странному, оглушающему чувству нежности, которое накатывает так, что хочется обнять её крепко-крепко, уткнуться носом в волосы, вдохнуть её запах, поцеловать в макушку… а потом всё-таки прижать к стене, разумеется. Потому что такой девушке рядом со мной грозит только один исход. Но сначала обнять. Убедиться, что она улыбается. С заботой. С…
Я резко разжал пальцы и откашлялся, отворачиваясь.
Сосредоточься, сосредоточься, сосредоточься.
Она ничего не заметила, потому что в этот момент наклонилась, чтобы погладить Постре, почесала её за ушами. Хотя я снова стал серьёзным, глядя на них двоих, я не удержался от улыбки.
«Мои девочки», — мелькнула у меня в голове неожиданная мысль.
И тут же я снова стал серьёзным. Нет. Не мои. Ни в каком смысле. Дьяволица не…
Она подняла голову, всё ещё сидя на корточках, и улыбнулась мне. В её глазах отражались звёзды. И на меня обрушилась целая вселенная.
Я снова отвёл взгляд, словно трус. Сглотнул.
Я должен бежать. Но не хочу.
— Побежим? — предложил я, так и не взглянув на неё.
Она кивнула, и мы двинулись рысью. Я был рассеян, смотрел в землю, и она воспользовалась этим, чтобы толкнуть меня с тропы, едва мы вошли в лес, окружавший кладбище. Я моргнул, сбитый с толку, пытаясь прийти в себя. Она засмеялась и показала мне язык.
— С такой скоростью тебя тут же съедят черви, — съязвила она и помчалась дальше, с Постре рядом, потому что эта гордая задира всегда хочет быть первой.
Я рассмеялся и рванул за ней.
Она не собиралась облегчать мне задачу: стоило мне нагнать её, как она ускорялась. Я тоже. Мы перегоняли друг друга, высматривали моменты для рывка, заманивали в ловушку ложной беспечностью, а потом снова мчались вперёд.
Так мы добрались до поляны у реки, где тёмные воды разливались под туманной луной. Я снова оказался без дыхания, но под завязку заряженный адреналином, дофамином, тестостероном и всеми прочими гормонами, от которых у человека сносит крышу.
И я притянул Колетт к себе.
Потому что эта проклятая нежность никуда не исчезла… но желание взять своё побеждало.
Побеждало с разгромным счётом.
Потому что наблюдать, как эта попка мелькает передо мной во время бега, было преступлением против моего естества. И её смех, и её тело, обтянутое спортивной одеждой, и её грудь, так и просящаяся в мои руки. И её запах, её тепло…
Я наклонился к её губам, остановившись всего в миллиметре.
Нужно держать себя в руках, нужно…
Она просила меня прекратить эти игры.
Я обещал себе не предавать семью.
Наши взгляды сцепились.
Мы смотрели на губы друг друга.
Никто не двигался, воздух сгустился.
Я всмотрелся в её лицо. Чёрт, она заслуживает большего. Заслуживает того, кто будет засыпать её постель розами, кто будет держать её за руку на людях, гордясь этим.
А потом я попытался вспомнить, что она такое. Её клыки. Капли крови, стекающие по её подбородку. Но с каждым разом этот образ становился всё более расплывчатым. Всё труднее было разделять вещи на чёрное и белое.
«Добро и зло слишком часто танцуют вместе».
Любовь и ненависть тоже.
Но я не хочу думать о любви. Не с ней. Я не могу себе этого позволить.
Я отпустил её. Отступил на шаг, сжав зубы.
— Чёрт возьми! — Взъерошил волосы, чувствуя раздражение.— Это какой-то рис с жопой.
— Что?
— Ты — моя пицца или картошка, Колетт.
— Что? — повторила она, с каждым мгновением выглядя всё более потерянной.
— Да, моя пицца или картошка, и этим ты меня убиваешь.
Она приподняла бровь, совершенно озадаченная.
— Это из одной испанской группы, — пояснил я.— Видео на Ютубе, несколько чуваков в гараже, поют песню. Хотя теперь они, кажется, обновились и собираются на Евровидение. В песне они разговаривают с матерью, которая спрашивает, что они хотят на ужин: пиццу или картошку. А поскольку оба варианта — чертовски вкусные, выбрать невозможно! — Как всегда, когда я говорил о еде, я размахивал руками, чувствуя вдруг необыкновенное родство с этими бедолагами, вынужденными принимать судьбоносное решение.— И этот выбор их убивает. Так же, как ты убиваешь меня, Колетт. — Я взъерошил волосы сильнее и воскликнул, окончательно отчаявшись: — Потому что всё, чего я хочу, это сожрать тебя!
Мы замерли, глядя друг на друга.
— Это последняя строчка песни, — уточнил я.
— То есть… — Она нахмурилась.— Они хотят сожрать свою мать?
— Что?! Нет! — Я посмотрел на неё так, будто у неё поехала крыша.
— Но ведь они с ней разговаривают…
— Чёрт, Колетт, сосредоточься! Я про тебя! Я хочу сожрать тебя! Потому что ты моя пицца или картошка. — Внезапно я осознал глубинный смысл этой, казалось бы, шуточной песни, которую мы с Доме когда-то слушали, угорая от смеха.— Ты — обе сразу.
— Пицца… и картошка, — задумчиво повторила она.
— Именно. Вместе. Невозможно устоять. Ты убиваешь меня, чёрт возьми. Ты ведь знаешь, что я никогда не шучу насчёт еды?
— Ох, так это был самый изысканный комплимент, который ты мог мне сделать.
Я хлопнул в ладоши.
— Вот именно!
— Да, другие мужчины дарят цветы, а ты сравниваешь меня с… пиццей.
— Хочешь цветы? — Я делаю шаг вперёд, решительно беря её за руку. — Могу принести тебе цветы.
— Нет, я…
— Все, какие только захочешь, — настаиваю, потому что, видимо, я совсем потерял голову от желания угодить ей. Откровение, которое я услышал в той песне, снесло меня с ног. Я наклоняю голову, задумавшись. — Никогда ещё никому цветы не приносил. — И теперь, чёрт возьми, хочу это сделать! — Разве что если кто-то не умирал. — Вспоминаю тётю Розиту в больнице. — И потом эта стерва не умерла. — Потому что до сих пор живёт, радует народ, вытаскивает деньги из парней, играя с ними в карты.
Колетт убирает мои руки и прячет лицо в ладонях, смеясь.
— Хадсон…
— Святой кол, как я обожаю, как звучит моё имя на твоих губах.
Вот видите? Вот почему я полный идиот. Потому что стоило сказать это гораздо раньше.
Её глаза впиваются в мои. Губы чуть приоткрыты, как будто просят маленького укуса. Если я ещё сомневался, всё это испарилось.
— Ладно, с цветами прошли. — Я опускаюсь на одно колено перед ней. — Клянусь всеми святыми клятвами Альянса, Колетт, я с ума по тебе схожу. Хочу тебя прямо сейчас. Здесь. Не хочешь цветов, и я понял, что еда тоже не работает, но… — Я улыбаюсь ей с искоркой в глазах, втирая нос в её промежность. — Я могу тебя съесть. — Я приподнимаю брови. — Ну, что скажешь, моя пицца или картошка фри? — Снова втыкаю нос и стону в ответ. — Знаю, что тебе нравится. — Улыбаюсь наивной улыбкой, с лицом полным фальшивой невинности. — Ужин для примирения?
Я прохожу языком по губам, и Колетт смотрит на меня так ошарашенно, что не может сдержать смех. Это хорошо. В моём опыте смех всегда на пользу. Это значит: «Давай, придурок, ты с каждым разом меня раздеваешь».
— Ты потрясающий.
— Знаю, — принимаю комплимент с улыбкой. — А мой ротик ещё круче.
— Только не как твое мастерство с метафорами для соблазнения, да?
Она не отстраняется, поэтому я, с твёрдой рукой, провожу по её промежности и стимулирую её большим пальцем. Знаю, что выиграл, когда она слегка зажмуривает глаза и откидывает голову назад.
Я снова улыбаюсь, набирая себе балл… и потому что мне нравится, когда ей приятно. Я продолжаю свои манипуляции, понижая голос до самого соблазнительного:
— Ну, что, тогда… что теперь? Просто так. Без обязательств. Для тебя. Первый шаг к тому, чтобы ты продолжала думать, что я полный дебил, но твой дебил.
Я отстраняюсь немного, ожидая её ответа. Чёрт, я так возбужден. Если она скажет нет, я буду мастурбировать до потери пульса, думая об этом.
— Маленькая услуга между друзьями, — говорю, как бы подытоживая. Ведь, как я говорил, я хотел быть её другом, правда? Видите, я стараюсь.
Я смотрю на неё с вопросом в глазах. Она смотрит на меня.
— Друзья? — Поднимает бровь.
— Лучшие, — говорю с уверенностью.
Она кусает губу, раздумывая. Потом, очень медленно и с какой-то робостью, кивает.
— Да! — Восклицаю я, и в ту же секунду толкаю её к ближайшему дереву. — Сделаю с тобой чудеса, дьяволица!
Она смеётся, глядя на мой энтузиазм и на то, как я быстро снимаю с неё брюки и нижнее бельё, оставляя туфли, чтобы не пришлось босиком стоять на земле. Я провожу по её телу тыльной стороной руки, и… ммм. Я ощущаю, какая она вся влажная. Я прикусываю губы и молюсь всем богам, чтобы они меня услышали.
— Не знаю, как ты это делаешь, дьяволица, но мне это нравится.
Я перестаю юлить, потому что есть дела поважнее для моего рта. И в этот раз не для того, чтобы молоть чушь.
Я вонзаюсь в неё с головой, прося её половые губы раскрыться передо мной, и отдаюсь полностью этому удовольствию. Она дрожит, стонет и цепляется за ствол дерева, который служит ей опорой. Видите? Я — потрясающий друг.
Я отстраняюсь чуть-чуть, чтобы громко выразить, как тоже наслаждаюсь этим:
— Чёрт, ты — моё любимое лакомство.
— Ну, сейчас я немного запуталась в этом, — она прорычала, сжимая зубы, потому что я вернулся к своим делам. — Разве не должно быть что-то вроде десерта? — Она испускает стон. — Ты сказал, что это лучше, чем еда.
— Ладно, да, ты — десерт, — быстро отвечаю, чтобы вернуться к своему делу.
— Но десерт лучше пиццы и картошки фри? — Она ахает с удовольствием, а её ногти царапают кору. — Я не хочу снижать свою категорию.
— Ну, тогда это будет мороженое из пиццы и картошки.
Её ноги начинают трястись, она хватает меня за волосы, прося не останавливаться.
— Ладно, — она задыхается. — Мороженое из пиццы и картошки.
И, клянусь, это самое странное, что мне когда-либо говорила девушка, перед тем как кончить мне в рот.
Я всё ещё прижимаюсь к её телу, пропитавшись ею, когда не могу удержаться и начинаю смеяться. Смотрю на неё, и она тоже. Она смеётся по-настоящему, с тем смехом, который сотрясает тебя до костей и не оставляет места для всякой элегантности. Наши глаза встречаются, и мы гогочем, как сговорившиеся. Потому что несмотря на то, что это самая абсурдная беседа, которая могла произойти в такой ситуации, в ней есть смысл, и она — только наша.
Я встаю, провожу рукой по губам, чтобы вытереть их, а потом крепко хватаю её за волосы и целую, просто потому что хочу. Потому что мне хочется утонуть в её губах, прижимая её между деревом и своим телом.
Я отстраняюсь, чтобы перевести дыхание, и обвожу её лицо пальцами, расчесывая волосы, которые выбились из её причёски. Думаю, я мог бы не уставать смотреть на неё никогда. Каждый раз я нахожу что-то новое, чтобы добавить к её красоте. Какую-то деталь, которую знал, но теперь она требует всей моего внимания. Я хочу изучить её глубже, понять, а потом вписать её обратно в карту её линий, моих самых любимых, чтобы провести по ним все свои тропы.
— Где ты родилась? — неожиданно спрашиваю её. Просто так.
Она немного тянет с ответом, как будто сомневается, как будто ей трудно вернуться в прошлое. Возможно, оно кажется ей слишком далёким. Поэтому её признание звучит почти как подарок, когда она наконец шепчет:
— В Оттаве.
Это имеет смысл, не так уж и далеко.
— Ты канадка?
Она кивает, и я вздрагиваю. Целую её в шею, заставляя её извиваться от щекотки, прижимаюсь к её телу, чтобы запереть.
— О, детка, ты не представляешь, как это меня заводит, — стону, прижимаясь к её коже.
Она выпускает лёгкий смешок, пытаясь прикинуться невинной хорошей девочкой.
— А ты говоришь на французском? — Я кусаю её мочку уха, не отрываясь от неё.
Теперь её очередь облизывать мой шею, вызывая у меня дрожь, а потом она мурлычет мне в ухо:
— Oui.
Я целую её в губы, а мои руки сжимают её задницу.
— Каждое новое открытие о тебе заводит меня ещё сильнее, чёрт, — ворчу, теряя голову.
Как будто она понимает мои кулинарные метафоры, и как секс может быть не только веселым, но и по-настоящему диким. Думаю, это называется «союз душ». Когда ты знаешь, что другой человек пойдёт с тобой в любую игру, какой бы безумной она ни казалась для других. Когда создаётся пространство, где можно быть собой, без осуждений и упрёков.
— Хадсон.
— Ммм?
— Думаю, это физически невозможно — возбудить тебя больше, чем я уже это сделала.
Я бы сказал, что она сильно о себе возомнила, если бы не тот факт, что моя эрекция буквально упирается ей в живот, умоляя выплеснуться внутри неё.
— Это было бы не очень полезно для твоего здоровья, — добавляет она, описывая движением бедра, как её тело теряется в танце с моим, почти доведя меня до конца.
Как всегда, думаю, она права, потому что, возможно, один из моих яичек вот-вот лопнет. А может, и оба.
Да и спорить с этим не буду.
— Так что исцели меня, — прошу я, засыпая её шею поцелуями.
Она остаётся неподвижной, как будто размышляет. Я отстраняюсь и рву волосы, пытаясь взять себя в руки.
— Ладно, ладно. Я сказал, что после мы ничего не будем делать. — Отступаю с поднятыми руками, стараясь не смотреть на неё, потому что если я посмотрю… — Я человек слова.
Вот почему я никогда не обещаю ни любви, ни того, что буду повторять.
— Давай, иди сюда.
Теперь её руки и губы зовут меня.
— Ты понимаешь, что если у тебя всегда так много желания, как у меня, то, наверное, ты больна, да? — говорю я, целуя её в губы. — Очень больна.
Знаю, что она поднимет бровь за секунду до того, как сделает это.
— А ты что, здоров?
— Я это осознал. — Я пожимаю плечами, прижимая её к себе, чтобы поцеловать снова. — Но не переживай, я принимаю тебя такой, какая ты есть. С твоими болезненными сексуальными желаниями, несмотря на то, как мне тяжело это переживать, да?
Диагноз поставлен, лекарства нет, и нам остаётся только сдаться в объятия болезни. Мы целуемся, ласкаем друг друга, одежда мешает, и, когда я осознаю, что происходит, я уже пробираюсь в её тело, поднимая её за задницу, чтобы она обвила меня ногами, прижалась к нашему верному опору — дереву, у которого мы не спрашивали разрешения участвовать в этом действии.
Я стону от чистого удовольствия, чувствуя, как её тёплые и влажные стенки принимают меня. Я сжимаю зубы, прижимая лоб к её лбу.
— Боже, благослови Канаду, — рычу. — Татуировку с её флагом себе набью.
— Не уверена, что у тебя есть место.
— Найдём.
Она этого точно заслуживает.

Глава 43. Не мертвые - мертвые

Я ещё не набил себе татуировку с флагом. Пока. Но мне не нужно было этого делать, чтобы она не выходила у меня из головы весь день. Я начинаю сходить с ума. Потому что мы уже шли по этому пути раньше, и я знаю, чем он заканчивается. Меня запутали, нас обоих слишком многое на кону, и мама нас обоих убивает.
Это не может повториться. Не должно.
Психоз какой-то. Я тереблю лицо больше, чем надо, после тренировки, умываюсь. Смотрю в зеркало, и вижу, как в моих глазах отражаются смущение и страх. Закрываю глаза и тяжело вздыхаю. Вот так-то, как я и говорил: жопа.
Прекрасная жопа, кот которой схожу с ума. Потому что она — как взрыв звёзд, её улыбка, когда она приподнимает бровь, как никто в этом мире. Да, этот движение бровей управляет целыми созвездиями, может напугать титанов небесных.
Да, я начинаю нести чушь. Поэтому, чтобы напомнить себе, что это всего лишь жопа, как и все остальные, я встречаюсь с Мариам вечером. Чтобы напомнить, что я никому не принадлежу. Я — тот, кем всегда был: засранец, который идёт по жизни, ищет только своё удовольствие и кормит эго, поднимая планку.
«Вот он я», — говорю себе, когда заставляю её стонать, как музыкант, который годами работает над совершенствованием своего инструмента.
Но музыка не доходит до моих ушей, потому что поцелуи Мариам на вкус, не как пицца или картошка. Или мороженое. Хотя она приятная, милая и без заморочек, я не хочу ей объяснять, что значит эта вся кулинарная чушь. Не могу.
Вот и прощаюсь с ней с натянутой улыбкой и коротким поцелуем, когда она спрашивает, хочу ли я остаться на ужин.
В нашу привычную пору я на кладбище.

Колетт улыбается, увидев меня. Потом как-то удивлённо моргает, заметив, что я держу в руке.
— Как и обещал, — говорю я, протягивая ей букет хризантем, который собрал. Они скромные и маленькие, и это почти единственные цветы, что растут в эти холодные месяцы, предвестники зимы. Эти конкретно имеют мягкий розоватый оттенок, который обрамляет их бледность. Мне они кажутся красивыми и нежными. Как Колетт, когда она улыбается и говорит о своём прошлом, когда я забываю о клыках и тьме, что её окружает.
Вот почему мне не стоило приносить ей цветы.
Наверное, уже поздно, потому что она принимает их с той же осторожной робостью, с какой я их ей вручил.
— Спасибо, — шепчет она, вглядываясь в меня, не зная, какую эмоцию показать, как будто ей нужно разгадать меня сначала, найти тот элемент, что отсутствует, между нами, чтобы собрать этот пазл, который мы так и не можем сложить.
Я прокашливаюсь, потому что её взгляд заставляет меня нервничать… или потому что я чувствую себя глупо, что принес ей цветы, или потому что я тоже не знаю, что нам не хватает. Лучше бы, чтобы это была какая-то деталь, что не приведёт нас к взрыву. Если это вообще возможно, когда мы — как огонь и бензин. Осуждены сгореть.
Я отворачиваюсь к Постре, чтобы разрядить напряжение.
— Смотри, она тоже принесла тебе подарок. — И снова кашляю.
Я заставил свою подругу держать на балансе на носу открытку, которая привлекла моё внимание в витрине книжного магазина, когда я шёл домой этой ночью. Она была виновата в том, что я принёс цветы. На ней воздушные шарики и большая надпись «Поздравляю!» с пустым местом для дополнения, что я и должен был заполнить. Колетт наклоняется, чтобы поднять её. Потом она её читает и приподнимает не одну, а обе брови.
— «Поздравляю! Ты не умираешь»?
Мой правый ноготь нервно теребит землю, стоя на левой ноге.
— Да, за цветы. Потому что я их тебе принёс, но ты не умираешь. — Поднимаю большие пальцы вверх. — Это важно.
Одна из её бровей взлетает вверх.
— Хадсон… я не знаю, это хуже или лучше, чем когда ты принес мне еду.
Конечно. Потому что она — не-мёртвая, не может умереть, потому что, ну, технически она уже мертва. Застряла на этой земле.
— Ладно. Давай забудем про открытку.
Я забираю её и мну в комок, который прячу в кармане брюк. Надо было бы, чтобы Постре заполнила её за меня. У нее бы лучше получилось.
Колетт смеётся и смотрит на меня с жалостью.
— Не удивляюсь, что ты это не часто делаешь.
— Да. — Я киваю, краснея.
Потом чувствую, как её рука нежно касается моего лица. Так как я смотрел в землю, не заметил, как она подошла. Поднимаю глаза и вижу её улыбку, прежде чем она встаёт на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щёку.
— Мне нравятся цветы. Спасибо.
Может, это из-за ночи вокруг нас и тишины, которую нарушают сверчки, но её близость, её поцелуй и слова оставляют после себя вкус интимности, сродства… в этот момент я бы отдал за неё свою жизнь. И это, чёрт возьми, не может быть хорошим знаком.
Я кладу свою руку на её, чтобы она не убирала её с моего лица, потому что мне нравится чувствовать её на своей коже. Целую её ладонь, и мои веки закрываются, чтобы вдыхать её запах вишни. Когда открываю глаза, и вижу ее взгляд, моё сердце, которое я отметил для себя созвездиями своей семьи, вздрагивает. Я чувствую, как оно сжимается, и мне больно.
Её взгляд ломает меня и тут же собирает заново, но остаётся внутри. Глубоко.
И звучат слова моего брата: «Ты потратил двадцать восемь лет, чтобы найти своё сердце».
«Да не переживай», — добавил он.
А вот хрена.
Потому что Колетт не умирает, но я, чёрт возьми, немного умираю.
Вот почему я притягиваю её к себе, беря её лицо в обе руки.
— Чёрт, Колетт, — стону, прежде чем прикоснуться к её губам, чтобы не утонуть в этом море, которое меня качает на волнах.
— Ты в порядке? — Она отодвигает мои волосы, чтобы изучить меня, озабоченная тем, что моя усталость проникла в её поцелуи.
— Нет. — Я качаю головой, прикусив губу. Слезинка предает меня. — Я не в порядке.
Голос предательски ломается, и она вытирает мои слёзы.
Конечно, я не в порядке. Я охренел. Потому что я понимаю. Потому что мне ясно. Может быть, я знал это давно, но только сейчас могу себе это признать. Или, точнее, мне уже некуда убегать и не осталось оправданий для себя.
— Колетт, — шепчу, смотря ей в глаза, — ты моя Ф...
Удар лёгкого ветра качает деревья вокруг, в воздухе закружились листья, и мы с ней оба ощущаем это одновременно. След от Мариам на моей коже и в волосах; привкус её кондиционера с бананом и ванильного крема для рук.
Я ощущаю это чётко, и понимаю, что она тоже, потому что, сделав шаг назад, её взгляд тускнеет. Она вдыхает, и её развитый нос хищника улавливает всё остальное: прикосновения и поцелуи.
Она отворачивает взгляд, сжимает челюсти и кулаки.
— Колетт. — Я подхожу к ней, открываю рот, чтобы произнести первое извинение, которое приходит мне в голову.
Но она не даёт мне шанса. Её глаза встречают меня с жестокой решимостью.
— Побежим?
Она кладёт цветы на ближайшую могилу и, не дождавшись меня, резко устремляется вперёд.
Я следую за ней.
Она не на секунду мне не поддается. Сегодня ни шуток, ни улыбок, ни игривых взглядов. Сегодня она заставляет меня потеть до последней капли, с глазами, устремлёнными вперёд, и выражением, сосредоточенным только на том, чтобы двигаться дальше.
Я задыхаюсь, ноги пылают от напряжения, но она всё равно вырывает у меня пару метров, прежде чем остановиться у привычной цели. Когда я догоняю её, пытаюсь улыбнуться, задыхаясь. Чёрт возьми, кажется, сейчас блевану. Она отталкивает меня.
— Если бы я хотела тебя поймать, ты бы уже был мёртв, охотник.
— К счастью, мне обычно нравится, когда ты меня ловишь, — пытаюсь пошутить с самым дерзким выражением лица, которое я могу позволить себе в этот момент.
Её лицо мрачнее ещё сильнее. И вот, наконец, она взрывается, как давно уже должна была:
— Пошёл в жопу, Хадсон.
— О, это тоже можно сделать, если тебе нравится. Мы этого ещё не пробовали.
Моя улыбка встречает новый толчок с её стороны, как будто она решительно хочет вытолкнуть меня из своей жизни. Она вырывает из себя ругательство, полное чистого раздражения.
— Ты…! Ты…
Она рычит и поворачивается спиной, готовясь уйти.
— Что, Колетт? — требую я, преследуя её, потому что мне осточертело, что она молчит и уходит, вместо того чтобы сказать мне в лицо всё, что я заслуживаю. — Давай, скажи мне! — Я стучу себе по груди, чтобы показать, что я здесь, готов выслушать её. — За бороды Мерлина, первого стража, рассердись на меня наконец!
Наверное, я тоже злюсь. На себя. На неё. На эту ситуацию. На то, что я хочу её и не хочу, и на то, как я облажался теперь, когда наконец это осознал.
— Скажи мне, чёрт возьми, что я заслуживаю, вместо того чтобы позволять мне обращаться с тобой, как с грязью!
Потому что, чёрт возьми, тысяча девушек, намного хуже её, прочитали мне мораль за гораздо меньшее, и её недостаток самоуважения выводит меня из себя. Она должна знать, что стоит гораздо больше, чем какой-то урод, как я. Она должна любить себя так, как я люблю…
Я тяну её за руку, и вдруг оказываюсь на земле, сжёвывая пыль. Она сделала идеальный захват.
Я смотрю на неё с земли, чувствуя боль. И в этот момент, увидев её, очерченную на фоне луны в тёмной тренировочной одежде с хвостом, я понимаю. Карусель изображений проносится в голове, как молнии:
Я сражаюсь с гипорагном, с копьём в руках.
Принимаю смерть с твёрдой решимостью.
Двух оборотней казнят за их преступления.
Её стиль боя, её уклонения и игра с оружием. Её хитрость, её удары ногами, её тренированные рефлексы и выпрямленная стойка.
«Мир тебе» на могиле Рони.
Руны смерти и прощания в её руках.
Серебряный кинжал против демона.
— Ты — охотница.
На мгновение даже ветер замирает после моих слов.
— Ты была частью Альянса, — настаиваю я. Вдруг это так очевидно… — Ты была одна из нас.
Она застывает, едва поворачивая ко мне лицо. Затем медленно, её взгляд сливается с тьмой.
— Нет. — Тишина. — Я была лучшей.
Я поднимаюсь, стряхивая с себя грязь. Она вонзает каждое слово, как нож в ночь:
— Лучшее оружие Альянса, Хадсон. Его главное обещание. Его гордость. Самое яркое будущее.
Теперь в её голосе есть ярость. Она стоит от меня на расстоянии вытянутой руки, её кулаки сжаты. Она трясётся.
— Вычищать тварей тьмы с лица Земли было смыслом всей моей жизни. Я собиралась выйти замуж за другого охотника, почти так же хорошего, как я. Мы бы завели детей и готовили новых воинов, сильных, умных и храбрых, для нашей благородной миссии. Чтили бы мой род, мой народ, мою семью. — Кровавые слёзы начинают скользить по её лицу. Голос становится ниже. — Мстить за смерть матери, истребляя одну за другой тех тварей, которых я всегда ненавидела. Пока не уничтожу всех.
— И что же произошло?
Она смеётся с горечью.
— Что произошло? Посмотри на меня!
Она сжимает кулаки, закрывает глаза и с яростью, с отчаянием, начинает тереть лицо, как будто хочет стереть все воспоминания. Потом снова говорит:
— Я облажалась. Джекки оказалась лучше меня. Она меня победила. — Каждое её слово будто вытаскивается из груди, как колья, вонзающиеся в тело. — Но она не убила меня. Сказала, что я слишком красивая, чтобы умирать. — Она смеётся, но смех без радости. — Она сделала меня своей. Превратила меня. — Выдыхает. — Это была её месть. Её гениальный ход. Мы охотились на её стаю прислужников. В Париже. Настоящая охота. Война. Мы проникли в сердце её стаи. Я убила многих её людей. Старых вампиров, могущественных, на её службе. А Джекки поймала меня. Лучшее оружие Альянса, превратившуюся в её худшего врага. — Она пинает камень с яростью. — Пятно на моём роду. Позор моего народа. Стыд для всех них, потому что они не смогли меня поймать.
Она смотрит на меня, и я проглатываю комок в горле. Её взгляд не нуждается в клыках, чтобы быть ужасным.
— Я их убила, Хадсон. Своих. Это была месть Джекки. — Она отворачивается, смотрит вдаль. — И моё вечное наказание.
— Вот почему ты хочешь умереть, — вырывается у меня шёпот. Горло сжато.
Её улыбка становится жестокой.
— И даже для этого ты не пригодился, охотник.
— Но я послужил тебе в качестве наказания, не так ли?
— Как? — Она моргает.
— Катализатор всего этого презрения, что ты чувствуешь к самой себе. — В моём голосе есть осуждение.
Она, похоже, не знает, что ответить, и я объясняю:
— Мой брат всегда говорил, что мы принимаем любовь, которую считаем достойной, что мы позволяем себе быть так же обращёнными, как думаем, что должны быть. Если я тебе понравился, то только потому, что ты считала, что презрение — это всё, что ты заслуживаешь. Вот почему ты позволила мне возвращаться снова и снова. Вот почему ты приняла наше странное соглашение. Потому что…
— Потому что никто никогда не сможет меня полюбить? — завершает она, когда я замолкаю. Её улыбка высокомерна. Бровь вздернута с явной презрительностью. — Спокойно, я это приняла много лет назад. Ты мне ничего нового не открываешь, охотник.
— Нет, Колетт. — Я пытаюсь схватить её за руки, но она отбрасывает мои пальцы. — Не говори так. Это не правда.
Мне самому интересно, почему, если речь о ней, моя душа разрывается. Почему её холодность, с которой она говорит о себе, ломает меня пополам. Почему осознание того, через что она прошла, вызывает у меня яростную боль в животе.
— Не изображай из себя хорошего, Хадсон. Это тебе не идёт. Ты прекрасно знаешь, что я представляю и что мне положено. Вот почему я тебя выбрала.
— Нет. — Я встаю прямо перед ней, потому что она снова пытается убежать. — Это тебе не идёт. Скажи, что это не правда.
— Что именно?
Я бы предпочёл, чтобы она была зла, чтобы кричала, чтобы каждое слово можно было бы списать на пыл момента. Потому что та ледяная горечь, с которой она говорит, сжигает меня, эта стена спокойного контроля, которую она ставит, между нами.
— Что ты так не думаешь. — Чёрт, глаза начинают слезиться, и мне хочется что-то разбить. — Что я не был для тебя этим — просто мешком дерьма, о который можно было вытереться.
— Нет, Хадсон. — Она улыбается без малейшего тепла, без радости. — Ты был лёгким сексом. Без необходимости прятаться хоть раз. Контролировать клыки, выдумывать себе жизнь и личность... Как и Уильям.
Наши взгляды встречаются. На этот раз они словно пересекаются на безжизненном, замёрзшем пустыре. Никаких звёзд, чтобы принять меня, только бездонная пустота. Упоминание о её бывшем вампире тоже не радует меня. Особенно если меня с ним сравнивают. С этим отвратительным кровососом, который так радовался, когда его пепел стал пеплом.
— Правда, Колетт? Давай, не издевайся. — Потому что я надеюсь, что был намного большим. Я не могу быть таким ничтожным, когда она для меня — всё; столько всего, что я готов был предать свою семью и всё, что я есть.
Она продолжает, снова раня меня в самое сердце:
— Разве это не было тем же для тебя? Не нужно было лгать, не нужно было притворяться в любви, которую ты никогда не сможешь почувствовать...
Я молчу. Она поворачивается и смотрит на меня через плечо:
— Помнишь, что сказал мне? «Не подходи ко мне». Ну, теперь я говорю то же самое. Посмотрим, сможешь ли ты хоть раз быть мужчиной своего слова и выполнить его.
И в этот раз она уходит всерьёз.
Видишь? Наверное, вот почему я никогда не дарю цветы. Это плохая инвестиция.

Глава 44. Наследие, которое тебе принадлежит

Этой ночью я сплю на грани между нулём и ничем. Но, несмотря на это, просыпаюсь с ясным решением. Стою в библиотеке отца, перед столом, на котором он сверяет информацию из разных кодексов.
— У меня есть вердикт.
Он снимает своими гигантскими руками эти очки XS, которые носит для чтения — да, всегда вам говорил: они смешные, — щурится и после пары морганий направляет на меня всё своё внимание.
— Что касается линии, разделяющей добро и зло. Что из нас важнее: то, что мы есть, или то, что мы делаем с этим? — Я делаю шаг вперёд, поднимаю плечи. — Я хочу быть задротом-физиком.
Бам. Произнесено с полной уверенностью.
Когда тишина затягивается, а он не реагирует так, как я ожидал, я понимаю, что, наверное, мне нужно объясниться:
— Я хочу помогать. Как ты. Как ты помогал Рони. Как можно было бы помочь ещё... Может быть... — Я распахиваю руки, стараясь добавить силы своим словам. — Я хочу защищать своих, как ты нас защищал. Как тогда, когда ты спас нашу семью с помощью тех заклинаний, которые не дали тебе истечь кровью. Я хочу видеть между белым и чёрным. Ходить в серой зоне. Потому что только там скрыта суть человеческого.
Я выдыхаю весь воздух, которым надувал лёгкие, и смотрю ему в глаза.
— Я хочу, чтобы ты меня научил быть стражем. — На случай, если «задрот-физик» не было достаточно ясным.
Отец встаёт. Он единственный, кто заставляет меня поднять подбородок, чтобы смотреть ему в лицо. И вот я вижу его удовлетворённую улыбку под рыжей бородой. Он сжимает моё плечо, и я ощущаю гордость, исходящую от его жеста и взгляда; меня это немного ошеломляет. Я не привык к такому.
Я сжимаюсь, снова ощущая себя маленьким ребёнком. При нём я всегда так себя чувствую. Кажется, что я больше ребёнок, чем мужчина.
— Если я готов, — бормочу, опуская голову. Я знаю, что это не для всех. Вдруг я слишком далеко зашёл? Может, я перешёл черту. 
В конце концов, я всего лишь ещё мальчишка, который умеет думать одной извилиной. Что я делаю, прося его об этом? Может, я даже его обидел. Он — серьёзный, внимательный, всю жизнь посвятил учебе… Как я могу хоть как-то с ним сравниваться?
— Хадсон. — Он выводит меня из раздумий, снова сжимая моё плечо.
Я снова поднимаю взгляд, боясь увидеть его гнев. Но его выражение лица остаётся тёплым и приветливым.
— Ты готов.
— Из-за того, что я твой сын? — сомневаюсь. — Потому что, если это так, думаю, Доме как раз и унаследовал всю эту генетическую мощь. Он гораздо более одарён. Он терпелив и умён, в отличие от меня. И ответственный. И…
Отец перебивает меня:
— Потому что ты вызвал анзу.
«Привлечён болью разбитых сердец», вспоминаю слова моего брата.
— Что? — я захлёбываюсь собственным дыханием и начинаю кашлять. Сначала потому, что мой отец, похоже, знает о том, что моё сердце было разбито, и, что ещё более тревожно, по ком. И второе — мы, кажется, предполагаем, что я стал причиной того, что эта ледяная буря с зубами и плохим характером пришла сюда и чуть не превратила нас в лёд.
Но отец улыбается.
— Я знаю, что ты его вызвал. Ты спас мне жизнь.
— А! — Я киваю, облегчённо вздыхая.
Да, это правда, я сделал это в бою. Я сосредоточился на всей своей боли, и… разве это не было вызовом? Но та же боль, которая привела его сюда. Особенно если не только я страдал, верно? Если боль этой вампирши с властью тоже могла бы его привлечь...
Нет.
Не хочу думать о Колетт. И о том, больно ли ей. О том, что наша совместная боль может быть настолько сильной, чтобы вызвать демона льда, который мог бы уничтожить мою семью и весь город.
Отец делает шаг ко мне и кладёт обе руки мне на плечи.
— И потому что ты чувствуешь силы тьмы.
Я моргаю.
— Разве это не делают все охотники?
Он улыбается загадочной улыбкой.
— Ты их привлекаешь. Ты очарован ими.
И да: я снова думаю о Колетт. О том, что...
— Это пульсирует в тебе.
Я отворачиваюсь и хрипло кашляю.
Мои уши стали красными, и я молюсь, чтобы отец говорил в общем, а не о какой-то определённой Дьяволице. Её присутствие так ясно в моей голове, что я почти верю, что оно может читаться снаружи, что оно звучит в каждом моём молчании.
Но он, похоже, не замечает. Он разворачивается и начинает копаться на своих полках, чтобы достать четыре тяжёлых тома, которые с грохотом кладёт на стол.
— Начнём?
Он выглядит как ребёнок, который только что получил подарок... Правда, ребёнок в два метра роста с сильными руками, покрытыми рыжим волосом и веснушками. Это вызывает у меня улыбку.
— Это делает тебя счастливым, да?
Отец смотрит мне в глаза.
— Меня делает счастливым, что ты счастлив, Хадсон. Что мои дети счастливы. Неважно, что для этого потребуется.
Наверное, это и есть смысл отцовства.
После того как я провёл с ним больше времени, чем когда-либо за всю свою жизнь, копаясь в книгах — да, это должно уже считаться каким-то магистерским курсом по задротству или что-то в этом роде — я встречаюсь с Мариам для того, чего я никогда не делаю с женщинами: поговорить.
А под «поговорить» я имею в виду то, чего я никогда не делаю: сказать ей, что я не хочу продолжать встречаться в стиле «давай встретимся без одежды». Потому что это неправильно, потому что моё сердце и моя кожа думают о другой.
А вот третье, что я никогда не делаю, — это давать объяснения. Обычно я позволяю счастливой даме самой решить, что она больше не хочет меня видеть, или просто уходит.
Мариам понимает. Ещё больше, когда я говорю ей, что эта другая девушка всё равно не будет со мной, так что в итоге мы оба остаёмся на том же месте.
— Это… Хадсон, не твоя двоюродная сестра, правда? — спрашивает она, тут же поправляясь. — Я хочу сказать, что очевидно, что это она. Но она не твоя двоюродная сестра, да? Не по-настоящему.
На её лице появляется такая забавная гримаса отвращения, что я не могу не засмеяться.
— Нет, Мариам, это не моя двоюродная сестра.
— Слава Богу.
Она вздыхает с облегчением, и в этот момент я чувствую лёгкую боль в своём гордости. Я-то решил порвать то, что у нас было, а её единственная забота — не окажемся ли мы с ней кровными родственниками, из-за чего она не сможет больше наслаждаться этим телом. Ну, никогда не пойму женщин.
Но, по-настоящему, я рад, что она приняла это спокойно. Она хорошая девушка, и то, что мы разделили, было приятным.
Затем она предлагает мне утешительные объятия, и я, признаться, рад этому.
Хотя это не спасает меня от холодного и одинокого возвращения домой. Серьёзно, как люди обходятся без секса? Они мазохисты или что?
Когда я прихожу домой, Доме снова что-то жрёт в кухне, как третий раз подряд. Да, его телосложение быка, который якобы зависим от анаболиков, требует несколько перекусов в день, желательно с кучей арахисового масла.
Я тоже мажу себе на кусок хлеба хорошую порцию того, что он оставил открытым, и сажусь рядом с ним. Вздыхаю.
— Полный отстой.
— Арахисовое масло?
Он смотрит на меня с таким ужасом, как будто оскорбил его саму суть, и я клянусь, что боюсь за свою физическую целостность. Похоже, он только что закончил тренироваться, потому что его торс с накачанными мышцами и без рубашки напоминает мне вышку НБА.
Что касается зависти — никакой. По-настоящему. Не то чтобы за все эти годы я мечтал быть большим шкафом из красного дерева, как мой брат, вместо того чтобы быть бледной книжной полкой.
— Нет, не арахисовое масло. Оно, обычное.
— Ага. — Он вздыхает с облегчением и снова расслабляется. Да, несмотря на разницу в цвете кожи… мы братья. Еда всегда на первом месте. Он делает здоровенный укус в свой бутерброд. — Так что же?
Я снова вздыхаю.
— Это всё про любовь.
Доме чуть не задыхается от смеха.
Ну, заслужил. Смеяться над бедами своего младшего брата...
Когда он успокаивается, он улыбается мне, как акула, с очень белыми и очень злыми зубами, заляпанными арахисовой пастой.
— Так ты влюбился, да...
— И это не дало ни хрена. Влюбляться — это полная фигня, — утверждаю я. — Это вообще не имеет смысла.
Он снова смеётся и хлопает меня по спине.
— Добро пожаловать в мир смертных, братишка.
Я показываю ему тот палец, который мама грозилась нам отрезать и покормить им зомби — буквально — если мы снова будем использовать его, чтобы продемонстрировать свои эмоции. Он смеётся ещё громче.
— Это из-за того, что ты возишься с папой? Смотришь, может ли быть обратный эффект от заклинания?
— Серьёзно, кто в здравом уме захочет испытывать это?
Доме качает головой и улыбается про себя.
— Кто может выбрать?
Я фыркаю и без энтузиазма нападаю на арахисовую пасту ложкой. Доме, наверное, видит, что я не в лучшем состоянии, потому что даже не ругает меня за то, что я засунул её обратно в его банку.
— А почему ты такой довольный?
Его улыбка становится шире.
— Я буду частью экспедиции в Европу с другими молодыми охотниками со всего мира, чтобы обмениваться знаниями, пока мы разрываем всякую нечисть. Папа мне устроил.
Потому что «Меня делает счастливым, что мои дети счастливы, независимо от того, что это будет значить», как раз-таки временное разделение с одним из них. Я улыбаюсь. Он выглядит реально воодушевлённым этим. И я осознаю, как сильно ему нужно было прекратить чувствовать себя одиноким, влиться в большую команду и встретить новых людей, хотя он никогда и не жаловался.
Теперь я хлопаю его по спине, рискуя вывихнуть себе палец.
— Рад за тебя, братишка.
И за то, что папа это сказал.
Затем я задумываюсь:
— Хотя это значит, что теперь нас будет меньше для того, чтобы поделить ярость мамы, когда она злится.
Широкая улыбка с арахисовой пастой снова появляется.
— Удачи с этим, брат.

Глава 45. Проблемы с запахом смерти

Да, вы угадали: папа счастлив, Доме счастлив, а я, наконец, начинаю взрослеть — или что-то там с этим взрослым состоянием, когда начинаешь делать всё правильно, не подключая батареи к чужому порту для зарядки — и вот тут-то начинаются проблемы. Потому что кто-то там наверху явно решает, что пора сбалансировать весы.
Проблемы с запахом смерти.
С этими глазами, которые всё видят через экраны и интернет-соединение, Доме несколько дней следит за возможной угрозой мертвяков в соседних деревнях. Уже вечер, и он продолжает превращаться в жабу, хотя теперь это не шестой перекус, а ужин, когда он отбрасывает в сторону поджаренную кукурузу, которой питался, пока просматривал свой планшет, и подает сигнал тревоги:
— Зомби, зомби! — Он вытирает рот и руки и увеличивает то, что он там видит на экране. — В Маунт-Джой. — Быстро нажимает на клавиши, чтобы проверить. — Десять минут на машине отсюда. Какой-то идиот стримит это в прямом эфире через свой телефон. Какой низкий уровень инстинкта самосохранения, болван.
Больше ничего не нужно; мы выезжаем.
Не должно быть приятно, но… как я люблю экшн!
Менее чем за время, которое занимает вой волка, мы полностью экипированы и в машинах. Они трое едут в машине с папой, а я с Постре следую за ними в своём Jipito; второй автомобиль всегда кстати для неожиданных вылазок. Не то чтобы зомби были особыми интеллектуалами, но их появление может быть направлено какой-то более хитрой и мощной тварью, которая может прятаться в тенях; так что я с Постре присоединюсь позже, в зависимости от того, как всё пойдет. Папа устанавливает свои гаджеты для определения темных энергий, пока мама рулит.
А я… ну, я не сдержался и написал Колетт:
Выходим на зомби
Маунт-Джой
Не знаю, зачем это делаю. Постре тоже, похоже, задаётся этим вопросом, глядя на меня, когда я швыряю свой телефон на сиденье пассажира, где она сидит. Она смотрит то на меня, то на экран телефона.
— Ну давай, скажи мне что-то? — отвечаю я. — Ты же охотница, да?
Или, может, мне просто так хочется найти повод вновь выйти на связь с ней, не гнаться за ней, не за её задницей, не за её улыбкой, которая порой такая сладкая, что проникает внутрь, а иногда такая жестокая, что сжигает и уничтожает.
— В общем, скорее всего, она меня заблокировала, — заканчиваю я разговор.
А Постре, которая, к слову, весьма сдержанна, не настаивает.
— Кстати, нам надо серьезно поговорить о твоём имени. Когда будет время.
Понимаю, что эта вся дневная рутина с восемнадцатью часами сна и едой в оставшиеся шесть оставляет ей мало времени для таких важнейших решений.
У перекрёстка дорог стоит маленькая церковь Cross Road — потому что американцы не заморачиваются с названиями, — огороженная кладбищем среди деревьев, ведущих к сельскохозяйственным угодьям.
Мама ставит внедорожник на стоянку, и они с Доме идут к троице зомби, которые роются в могилах в поисках ужина. Мы с Постре направляем наш Jipito к краю поля, в заднюю часть. По словам папы, возможно, там есть ещё кто-то, но мощных существ не обнаружено.
Последние уличные фонари остаются далеко позади, так что я надеваю фонарь на голову и включаю его свет, когда мы выходим. В воздухе — гудение, постоянная вибрация. Думаю, это какой-то мотор. Мы выглядываем из-за деревьев и видим трактор, который остался включённым посреди поля.
Чёрт, мне придётся выйти в открытое поле. Я подготавливаю пистолет. Когда оружие готово, а слух остро настроен, я двигаюсь в сторону трактора, с Постре, которая прикрывает меня сзади. Мы идём быстро и тихо, используя защиту деревьев, пока не оказывается, что дальше идти нельзя.
Зато трактор дарит мне прекрасную картину из кишок, крови и телефона на земле, который всё ещё транслирует в прямом эфире. А его владелец? Тот, кто снимал прибытие зомби вместо того, чтобы убегать.
Я следую за следами, пока не нахожу его тело несколько метров дальше, спрятанное за кучей земли, и зомби, который уплетает его заживо. Прежде чем я успеваю подойти ближе, серебряная пуля пронизывает его голову. Чтобы наверняка, я прячу пистолет и вынимаю халади, одним махом отсекаю ему шею.
Затем оборачиваюсь к Доме.
— Ты меня забрызгал, — ворчу я, глядя на мозги зомби, прилипшие к моим ботинкам, пока прячу оружие.
Он пожимает плечами.
— Ты слишком близко подходишь. Тебе больше нравится резать, чем стрелять.
Он смеётся, слегка пинает уже мёртвого зомби ногой, проверяя, что тот больше не шевелится. Теперь придётся сжигать его.
Я смотрю на фермера. Он тоже подлежит сжиганию. Пусть не решит вдруг воскреснуть в том виде, в каком его поглотила смерть.
Доме вытаскивает запасную бутылку с бензином и поливает оба тела.
— Ты такой старомодный…
Два зомби выпрыгивают на нас с холма. Доме стоит спиной, они прыгают на него, и он рычит, когда один из них вонзает зубы в его руку. Я стреляю в другого — чтобы потом мой брат не говорил, что я медленно действую с пистолетом — и мне приходится резко развернуться, чтобы увернуться от третьего, который выскочил из-за деревьев. Я пинаю его в поясницу, когда он проходит мимо, и срываю ему шкуру с затылка.
Слышу, как Доме продолжает бороться, но прежде, чем я успеваю подойти, появляются ещё двое, и Постре бросается на первого, выставив вперёд зубы и когти.
— Зомби-засада у начала полей! — предупреждаю по рации родителей, одновременно снова открывая огонь. — Доме и я.
Если мой брат пришёл сюда меня поддержать, значит, они уже справились с теми, что были у дороги, и теперь только проверяют, нет ли ещё кого-то.
— Чёрт, — бурчу я, заметив уголком глаза ещё троих, которые пытаются окружить меня сзади.
Я разворачиваюсь, доверяя, что Постре справится с её задачей. Они уже слишком близко, и я снова меняю пистолет на халади, потому что Доме прав: резать у меня выходит лучше, чем целиться. А на таком расстоянии это быстрее и эффективнее.
Отражаю удары и сношу головы, окружённый звуками Постре и брата, который делает то же самое.
Мама появляется первой, мчится на нас с автоматом на плече, но не может стрелять, пока мы так близко, поэтому она достаёт свои длинные ножи.
— Сзади, Хадсон! — кричит она мне.
Зомби, с которым я сражаюсь, не позволяет мне повернуться несмотря на то, что я вижу краем глаза, как его напарник прыгает на меня сзади, снова с холма, намереваясь вцепиться в шею или плечи своими гнилыми зубами.
Серебряное копьё вонзается ему в лоб, прежде чем он успевает меня схватить. Руки, которые его держат, принадлежат Колетт, одетой, как одна из нас, с оружейным поясом и собранными волосами. Она вынимает копьё и проталкивает его мне через плечо, на волосок от моей яремной вены, за которой цеплялся зомби. Я признаю, что у меня аж яички поджались.
Слишком медленно, — ворчит она.
Я улыбаюсь.
Ей, а не какому-нибудь зомби. Улыбка быстрая, мимолётная, и она не отвечает мне на неё, прежде чем мы не встанем спинами друг к другу, готовые встретиться с остальными.
И мне больше не нужно оглядываться. Я и так знаю, что она здесь. Я ощущаю её движения. Мы идеально синхронизируется, чтобы прикрывать друг друга и подставлять спину, сражаясь, как одно целое. Как если бы мы делали это всю жизнь.
Как я и сказал: мне не нужно её видеть; она живёт внутри меня.
Две стороны одной медали. Это то папа имел в виду, когда говорил о моей связи с тьмой? Это объяснение этой притягательности, что нас связывает? Поэтому я снова неизбежно возвращаюсь к ней? Или, может, это я её вызываю? Как с демоном.
Единственное, что я точно знаю — сегодня она пришла ко мне. И я рад, что это так. Потому что их было слишком много. И потому что бороться с ней заставляет меня выкладываться как никогда. И наслаждаться, как если бы это было в первый раз.
Я чувствую в венах, что я рожден для этого. Мы оба. Вместе.
Папа появляется за спиной у мамы, и все мы заканчиваем с этим зомби-батальоном — неожиданно многолюдным — с тяжёлым дыханием, покрытые внутренностями и победоносные.
Или… не совсем так, когда Доме валится на землю, выглядя так, как будто ему совсем не хорошо. Он смотрит на рану на руке, затем резко поднимает лицо. Его глаза ищут мои, полные страха. Его выражение искажено.

Глава 46. Выбор

— Братишка! — я прыгаю к нему и проверяю то, что его ужасает.
Кожа вокруг укуса на его трицепсе гниёт, превращаясь в мёртвую плоть. Превращая его.
Не все зомби передают вирус, чтобы превратить тебя, но, если среди них есть такой, который может заразить, это объясняет, почему их возникло так много.
— Отрежьте это, — умоляет Доме, предлагая нам свою руку. — Пожалуйста.
Пока не заражён весь его организм, пока вирус не пошёл по кровеносным сосудам… если ещё не слишком поздно.
Мама подходит с ножом в руках. Слёзы катятся по лицу моего брата, и он дрожит. Он хочет казаться стойким, но не может сдержать губы, которые скатываются в стон.
У меня пульсируют виски.
Его рука. Правая рука. Та, что держит оружие и прицеливается. Рука охотника, который больше не будет таким, как раньше. Охотника, который ещё час назад радовался, что сможет присоединиться к другим молодым людям на приключения в Европе. Храброго воина, полного мечт и будущего, который теперь станет инвалидом.
Колетт садится рядом со мной, тоже на колени, и будит меня, щёлкая пальцами мне у лица.
— Перевяжи его, чтобы кровь не пошла вверх, — приказывает она.
Пока я достаю жгут, который все мы носим в нашем боевом снаряжении, и накладываю его на руку брата, вижу, как она обнажает клыки и втыкает их в вену на его локте.
Мама кричит, как если бы её саму укусил зомби. Рвущийся крик матери, видящей, как причиняют боль её сыну.
Она достаёт амулет, который мы забрали у другого вампира, и с которым она не расставалась, как одержимая, и прикладывает его к лицу брата.
— Отойди от моего сына, Дьяволица!
Колетт бросает на неё взгляд, не показывая никаких эмоций, и продолжает сосать. Потом она отходит и выплёвывает с отвращением чёрную, густую и вонючую кровь, прежде чем снова вонзить клыки в его вену.
— Отступи! — рычит мама, слёзы текут по её лицу, и она подносит амулет ещё ближе, но это не помогает.
Она поднимает серебряный нож. Папа хватает её за локоть.
— Изабель, думаю, она помогает.
Она замирает, и мы все трое смотрим, как Колетт выплёвывает ещё одну порцию мерзкой крови.
Рвотные спазмы сотрясают её, и она встает на четвереньки, чтобы отрыгнуть. С лицом, полным недомогания, но с решительным взглядом, она вытирает уголки губ и снова вонзает клыки в Доме.
Я осматриваю его рану. Края всё ещё гнилые, но уже не расползаются. Она смогла остановить процесс.
Колетт подносит свое запястье ко мне, отступая чуть-чуть, чтобы выплюнуть и отдать команду:
— Вампирская кровь поможет ему восстановиться.
Она снова вонзает клыки, и я встречаю её взгляд, прежде чем достать кинжал. Она зарычала, когда я порезал её вены серебряным лезвием. Кровь намного бледнее, чем у нас, и с меньшей вязкостью, и я позволяю ей капать на рану брата. Наверное, она обжигает, потому что он стонет и корчится, почти теряя сознание.
Но, видимо, я решил довериться.
Именно поэтому я заставляю Колетт снова отпустить запястье, чтобы она продолжала лить кровь прямо на рану Доме.
Она близка к потере сознания, когда снова отходит, чтобы вырвать. Большая часть выходит с кровью.
— Думаю, инфекции больше нет, — пыхтит она, дрожа от рвотных спазмов.
Она не врала: кожа и мясо начинают восстанавливаться.
— Я проверю, не попала ли кровь в основное кровообращение.
Слабыми движениями она ползёт, и мама напрягается, а папа крепче её держит, когда она кусает его в область шеи и плеча.
— Чисто, — говорит она после того, как несколько секунд попила.
И она опускается на землю. Дрожит, её снова трясёт от рвоты. Тем не менее, она протягивает мне своё запястье, теперь почти возле лица брата.
— Пусть он пьёт, — говорит она, слабо. — Моя кровь окончательно его исцелит и поборет любую инфекцию.
Я пытаюсь подчиниться, но брат сжимает губы и отворачивает лицо.
— Ты меня не превратишь! — злится он.
— Не превратишься, если не собираешься вскоре умереть, — рычит она в ответ.
Они обмениваются взглядами. Доме, наконец, открывает рот, и я поддерживаю ему голову и помогаю пить.
Когда он заканчивает, Колетт встает и отходит, опираясь на дерево с головокружением.
Только когда она уже ушла, мама падает на колени рядом с Доме и начинает внимательно его осматривать. Он крепко сжимает её руку, давая понять, что с ним всё в порядке.
Так как я всё ещё держу его на коленях, папа бежит к машине, которая стоит ближе, за аптечкой. Мы всегда оставляем машины открытыми во время охоты, чтобы быстро получить нужные вещи.
Вернувшись, он очищает рану Доме, которая теперь выглядит намного лучше, и перевязывает её.
Мама встаёт и подходит к Дьяволице, с выражением смешанных эмоций, которые трудно понять. Я задерживаю дыхание.
— Ты спасла моего сына? — спрашивает она, между недоверием и сомнением.
Колетт просто смотрит на неё. Ничего не говорит; мама рычит.
— На, — она кидает ей амулет. — Всё равно не работает.
С этим жестом, вместо благодарности, она поворачивается и возвращается к нам, помогая Доме подняться. Мы идём к папиной машине, поддерживая его на плечах, пока он двигается медленно.
Колетт бросает на нас взгляд от дерева, на которое она опирается, вероятно, притворяясь более стойкой, чем на самом деле, потому что, если бы это было не так, она бы давно исчезла из нашего поля зрения. Она не любит показывать слабость.
— Моя кровь поможет тебе вылечиться, но постарайся не умереть, пока твоё тело её не очистит, если не хочешь оказаться по ту сторону этой жизни. — Она улыбается, но в её улыбке нет радости. — Нормально, если через пару дней будет повышенная температура. Может, будут галлюцинации. Может, захочешь крови, и, возможно, почувствуешь связь со мной, но ты не превращаешься, и скоро это пройдёт.
Доме кивает и глотает слюну.
— Не сдохну через пару дней. Принято. Постараюсь сопротивляться искушению. — Затем у него напрягается челюсть. Он кивает и говорит очень тихо: — Спасибо.
Колетт кидает нам амулет.
— Он работает, — её тело дрожит от лёгкого тремора. Рвота, которую она успевает сдержать, заставляет её сделать паузу. — Я бы остановилась, если бы попыталась напасть на вас. Он заколдован кровью вампира, который меня создал, и не позволяет мне вредить его владельцу. Оставьте его.
Папа наклоняется, чтобы поднять амулет, и Колетт кивает.
— На случай, если когда-нибудь вам придётся защищаться от меня.
Сказав всё, что хотела, она скользит спиной по стволу дерева и опускается на землю, обнимая колени и пряча голову между ними, как ребёнок, потерявшийся в темноте. Моя семья уже пошла вперёд, но я остаюсь на месте, наблюдая за ней.
— Иди, Хадсон, — ворчит мама, толкнув меня слегка в спину. — Пошли.
Я стою, нерешительный. Колетт едва поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. Её авторитарный взгляд говорит мне, что мне пора идти к своим.
Думаю, она не до конца понимает, насколько она права.
— Хадсон, — снова настаивает мама.
Они остановились и ждут меня.
Я смотрю на них. Они смотрят на меня. Потом я снова смотрю на неё. На то, как мама надувает ноздри, граничащие с гневом и полным разочарованием.
Шагаю вперёд, к своей семье.
Но тут до меня доходит стон Постре. Она подошла к Колетт и касается её лица носом, уши опущены, спрашивает, всё ли у неё в порядке. Она устало улыбается ей и гладит по голове.
Я сжимаю кулаки и снова смотрю на свою семью. Молча прошу прощения.
— Увидимся дома.
И разворачиваюсь, чтобы вернуться к Колетт.
Не оглядываясь, беру её на руки и несу к машине. То, что она позволяет это, говорит о том, как слаба она сейчас.
— Что ты делаешь? — она одёргивает меня, потухшая, прижавшаяся ко мне. — Иди к своей семье, оставь меня.
Я игнорирую её. Этот мальчишка вырос и больше не нуждается в том, чтобы мама говорила ему, что делать.
Я аккуратно усаживаю её на переднее сиденье и, прежде чем закрыть дверь, убираю прядь волос с её лица, смотрю на неё, убеждаясь, что всё в порядке, и, не в силах удержаться, дарю ей медленный и тёплый поцелуй в лоб.
— Спасибо, что спасла моего брата, — шепчу, прижимаясь к её коже, вдыхая её запах. Из глаз вырвалась слеза, выражающая страх, который я так долго сдерживал, и радость от того, что теперь могу отпустить. — Спасибо.
— Я не сделала это ради тебя.
Я улыбаюсь и снова целую её.
— Знаю, — говорю без всяких недомолвок и прямолинейно, потому что не думаю, что будет лучше время для этого, чем просто сейчас, когда чувства на поверхности. — Вот почему я тебя люблю.

Глава 47. Ого, вампир с домом

— Куда тебя отвезти? — Сажусь за руль, открываю заднюю дверь для Постре, чтобы она устроилась на заднем сиденье.
Не знаю, нужна ли Колетт такая забота, но на всякий случай включаю обогрев и накрываю её пледом, который держу в багажнике, надеясь, что он поможет ей перестать дрожать.
Она не отвечает, и я начинаю маневрировать, чтобы вывести машину на дорогу.
— Домой, — наконец, с угрожающим тоном отвечает она.
Я едва не вывихиваю себе шею, так резко поворачиваюсь, чтобы взглянуть на неё.
— У тебя есть дом?
Колетт щурит глаза, превращая взгляд в два огненных прореза.
— А у тебя? Потому что про мозги тут даже говорить нечего.
— Прости, просто…
— Ты реально думал, что я храню всю свою одежду, обувь, компьютер… в гробу на кладбище? Что я трачу время, когда не занимаюсь с тобой сексом, на то, чтобы валяться в деревянной коробке на одного?
Она фыркает, как будто само собой разумеется, что я тупой, и решает, что смотреть в окно выгоднее, чем на меня. Я решаю держать рот на замке. Молчу, чтобы не накосячить.
Когда мы въезжаем в Мейтаун, она направляет меня к уютному району с маленькими домиками, белыми стенами и черными двухскатными крышами, окружёнными газонами.
— Вот здесь.
Я паркуюсь возле дома № 24.
Высаживаю Постре, и оба идём за ней, когда она проходит через деревянную калитку, огораживающую сад. Мы следуем за ней по каменной дорожке и поднимаемся по трём ступеням на веранду. Когда она открывает входную дверь, я сдерживаю дыхание — вот она, её личная территория, то место, которое я до этого даже не знал, как сильно хочу увидеть.
К счастью, она не выгоняет нас, и, хотя не приглашает войти, мы с Постре проходим в дом без всяких стеснений. Пока она не передумает.
После маленького холла мы сразу попадаем в гостиную-столовую. Стены обшиты серой древесиной цвета перламутра, мебель — простая, массивная, а тяжёлые тёмные шторы закрывают окна. Всё здесь мягкое и спокойное, цвета без излишеств. Я также замечаю ванную, кухню и лестницу, ведущую наверх — наверное, там спальня и кабинет. Дом небольшой, но уютный и элегантный.
Колетт уютно устроилась на диване. Немного дрожит, и я беру плед, с пуфика, накрываю её, и в этот момент Постре решает запрыгнуть на диван с радостным лаем и свернуться клубочком рядом с ней. Колетт улыбнулась полузакрытыми глазами и перебрасывает через нее руку.
— Тебе что-нибудь принести? — сомневаюсь.
— В холодильнике.
Я подхожу к холодильнику и открываю его… а там нет ни пива, ни фахитас, ни шоколада. Только аккуратно разложенные пакеты с кровью, как в больнице, с ярлыками и всем остальным.
Ну да, чего я ожидал? Пончиков и пирогов?
Хотя, может быть, если бы моя девушка была зомби, в холодильнике был бы и труп. Выбор, в принципе, не так уж плох.
Правда, я всегда думал, что волчица могла бы угостить меня хорошей порцией сырого поросёнка, которого мы могли бы потом обжарить.
Ладно, всё равно. Я быстро хватаю три пакета, прижимаю их к груди, не особо на них смотря, и пытаюсь убедить себя, что это просто пакетики с сыром.
— Вижу, что кто-то оставил отделение скорой помощи без запаса, — говорю, чтобы разрядить свою неловкость, возвращаясь в гостиную.
— Я — прокурор округа. У меня есть связи. — Она пожимает плечами. — Можешь разогреть их в микроволновке, пожалуйста?
Я зажмуриваю глаза и снова вдыхаю. Ну да, логично. Я делаю, как она попросила, и затем стою, на той дистанции, которую позволяет длина моих рук, когда подношу один из пакетов и наблюдаю, как она вонзает в него зубы и начинает пить.
Постре абсолютно не беспокоит, чем её кормят, пока она продолжает спокойно лежать у неё на коленях; я стараюсь изо всех сил оставаться равнодушным. Потому что я выбираю это. Я выбираю её. И я должен быть достойным.
— Так… ты не кусаешь людей? — смотрю на свои ноги, покачиваясь на них.
— Иногда.
— Ага. — Ещё одно покачивание.
— В сексе или если ты — урод, который слишком меня бесит. Но я не убиваю. — Она вытирает уголки губ и отодвигает почти пустой пакет, чтобы взглянуть на меня. — Я делала это какое-то время. Охотилась на плохих. Насильников, воров, убийц… Если я охотилась на тёмных существ, почему бы мне не охотиться и на них? Люди способны причинить такой же, а то и больший вред.
— Понимаю.
— Потом я поняла, что не имею права судить и решила бороться с ними в рамках закона. Вот почему я выбрала эту работу.
— Может, мы тоже не вправе судить. — Думаю о Рони и о самой Колетт; о том, что говорил мой отец о близости зла и добра.
— К сожалению, для нежити нет ни суда, ни присяжных, да? — её глаза становятся острыми. — Поэтому я тоже начала различать тех, кого на кого охотилась, и тех, на кого нет.
— Поэтому ты и спросила того мужчину-волка.
Она кивает и снова пьёт, прежде чем заговорить.
— Если бы он сказал, что это было случайно, что только что стал превращённым и ещё не научился контролировать себя, что раскаивается…
— Ты бы его простила?
— И помогла бы ему адаптироваться. Стать хозяином себе, если бы ему это было нужно. — Она делает глоток, потом её взгляд снова встречается с моим. — Я тоже убивала невинных, Хадсон. Я тоже думала, что обречена быть убийцей. И была ею.
Я сжимаю веки и массирую переносицу, переваривая это. Хотя сейчас у меня скрутило живот, мне приятно, что она это мне рассказывает. Мне нужно знать всё. Осознавать, что эта её сторона тоже существует. И я благодарен ей за то, что она даёт мне шанс понять и принять. Без лжи и без скрытых деталей.
— Может быть, и я когда-то ошибался, — наконец говорю. — Может, я убил кого-то, кто этого не заслуживал. — Теперь я знаю, потому что: — Я бы убил тебя.
Я становлюсь на колени, чтобы быть на её уровне. Убираю прядь волос с её лица и оставляю руку там, поглаживая её. Цвет лица вернулся, и она выглядит гораздо здоровее. Я улыбаюсь.
— Рад, что этого не случилось, Колетт. Рад, что мне выпала возможность узнать, кто ты.
— Я монстр, Хадсон.
— Нет. Ты — человек. Я видела твою человечность. Снова и снова. И ты сложный и несовершенный, как все мы. С прошлым, с ошибками и с обстоятельствами, которые не облегчали твою жизнь. И, может быть, когда-то я и должен был тебя поймать. Но я остаюсь с тем, кто ты сейчас. С тем, что ты построила из карт, которые тебе выпали.
Колетт качает головой. Отводит взгляд, и красная слеза скатывается по её щеке. Я осторожно вытираю её.
— Тебя отвергли? — Мой вопрос возвращает её внимание ко мне. — Люди, которых ты любила, на которых рассчитывала. Твоя семья, твои товарищи. — Вспоминаю того мужчину, с которым она говорила, что собиралась пожениться, но оставляю это без слов, не хочу даже упоминать его. — Когда ты превратилась.
Думаю о Доме, что был меньше часа назад, о его страхе стать тем, что мы ненавидим больше всего, о его руке, протянутой в поисках спасения.
— Конечно, отвернулись, Хадсон. — В её голосе звучит злость, но, боюсь, не на них. — Что они могли сделать? Я бы поступила так же на их месте. Я — то, что я есть, Хадсон.
Ещё слёзы крови скользят из её глаз, и я стираю их руками, оставляя на своей коже багровые следы.
— Они охотились за тобой, — понимаю. Как она может верить, что не заслуживает любви, если её отняли так резко?
— Это была их миссия.
Телефон вибрирует в кармане. Звонит мама. Я выключаю его и сразу получаю от неё сообщение с вопросом, где я.
Игнорирую. Потому что Колетт ищет мой взгляд, как будто ей нужно, чтобы наши глаза слились в одно целое, как будто она просит меня о защите и утешении. Я обнимаю её, прижимая к себе. Поглаживаю её волосы и целую в голову, пока она плачет.
Мой мобильный снова звонит, и, во второй раз, я делаю нечто, что может стоить мне лишения яиц — выключаю звонок от мамы.
Ответ не заставляет себя долго ждать:
Приходи домой СЕЙЧАСЖЕ.
Или я сама приеду за тобой.
Тяжело вздыхаю.
Колетт отстраняется и сама вытирает слёзы.
— Тебе надо идти.
Я удерживаю её руку в своей.
— Я проверю, как там мой брат, успокою семью и вернусь, ладно? — Когда она ничего не говорит, настаиваю. — Всё в порядке? Я не оставлю тебя.
Не после того, как увидел её такой уязвимой.
— Смотри, Постре останется с тобой. — Мне приходит идея. Я глажу голову своей подружке и обращаюсь к собаке. — Ты её защитишь, да?
Колетт улыбается и не возражает. Думаю, это хороший знак, и она собирается открыть мне дверь, понимая, что я взломаю её, если Постре внутри, и она не пустит меня. Так же, как я надеюсь, что она понимает, какое доверие я показываю, оставляя её здесь.
— Дай мне ещё одну, пожалуйста, — указывает она на пакеты с кровью. — A-отрицательную. — Улыбается, как ребёнок, увидевший конфеты. — Это моя любимая.
— Я — A-отрицательный.
Её улыбка становится ещё более озорной, когда она оценивает меня взглядом с головы до ног и проводит языком по зубам, как в игре.
— Знаю.
Чёрт, не должен был этого говорить, но меня это немного возбуждает. Ну, процесс взросления, которым я так горжусь, проходит волнами. Постепенно.
Я качаю головой, тяжело вздыхаю и улыбаюсь ей в ответ, осматривая её с ног до головы.
— Нам с тобой плохо удаётся не видеть друг друга, да?
Потому что я бы прямо сейчас с ней переспал.
Но я не хочу, чтобы мама застала меня в разгаре страстной игры, когда она приедет сжигать дом до основания, если я не появлюсь в своём менее чем через три секунды. Так что, с тяжёлым сердцем — и не только — я прощаюсь с ней поцелуем в лоб.
— Я вернусь, — обещаю, закрывая дверь. — Не оставлю тебя.

Глава 48. И кто, чёрт возьми, этот тип?

Я иду прямо к брату. Он в ванной, чистит зубы. Рука перебинтована, и выглядит он намного лучше, вроде даже что-то поужинал, потому что цвет лица значительно улучшился.
— Как ты, братишка?
Доме обтирает лицо, проводит полотенцем по коже и вздыхает с облегчением.
— Хорошо. На самом деле, хорошо.
Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах следы страха. Глаза начинают увлажняться, и мы оба одновременно бросаемся в объятия, как настоящие мужики. Мы не скоординировались, и столкнулись, как два снаряда, пытающихся друг друга сбить, но нам всё равно. Мы крепко держим друг друга, и я чувствую слёзы брата на своём плече.
— Всё нормально, — шепчет он, полное облегчение в голосе.
Отстраняемся и снова смотрим друг на друга.
— Ты её предупредил? — спрашивает он.
Наверное, это было бы не так очевидно, если бы мы не сражались, как мы сражались, с абсолютной слаженностью.
Я киваю. Он тоже. Отводит взгляд, задумывается, а потом снова смотрит на меня.
— Спасибо.
— Хадсон Армандо!
Мама заставляет меня вздрогнуть. Она явно не в восторге. И когда я говорю «не в восторге», я имею в виду, что её зрачки метят огнём, а руки уже стоят на бедрах, готовые разорвать меня на части.
— Я пойду спать. Устал, как собака. — Доме хлопает меня по спине. — Удачи, — шепчет и уходит в свою комнату, предатель. Минус сто очков как старшему брату. Как можно оставить меня с риском неминуемой смерти так спокойно?
Мама ждёт, пока мы не останемся вдвоём в коридоре, и тогда её нервы не выдерживают:
— Сколько ещё надо времени, чтобы загнать гадину в могилу?! — Она ударяет меня по груди.
Я беру её руку и спокойно говорю:
— Мама, я знаю, что ночь была трудной для всех, и ты переживаешь, но мы в порядке, ладно? Мы все живы. И это благодаря той самой гадине, которая спасла твоего сына.
Она вырывает руку и сжимает зубы и кулаки.
— Это ничего не меняет! — шипит она. — Эта чёртова Дьяволица...
— Ты бы еего убила? — перебиваю её. — Если бы Доме превратился.
Мама распахивает глаза. Я думаю о семье Колетт. Они гонятся за ней, пытаются её поймать. Неужели мы бы поступили так?
— Хадсон, зомби — это существо без воли и разума. — В её глазах появляются слёзы, но она не позволяет им политься, сдерживается. — Мы бы должны были это сделать ради твоего брата, ради его памяти и чести, уничтожить это... — она сжимает губы, сдерживая всхлип — изуродованное и проклятое подобие его. — Она втягивает нос и сжимает кулаки. — Он уже не был бы моим сыном.
— А если бы он был вампиром?
Мама замолкает, а я продолжаю давить:
— Если бы этой ночью или завтра Доме умер, и кровь вампира всё ещё была бы в нём, и он вернулся бы, превращённый в вампира, мы бы на него охотились?
Она отворачивает взгляд. По тому, как напряжены её скулы, я понимаю, что она буквально прокусывает свои щеки изнутри. Так сильно, что могу поспорить — она себе прокусила их до крови.
— Ты бы его убила? — настаиваю.
Она заставляет себя встретиться со мной взглядом, полным ярости, и выносит свой приговор:
— Он уже не был бы моим сыном, — повторяет она.
Я отступаю назад, как будто мне дали пощёчину.
— Хадсон. — Она пытается взять меня за лицо руками, но я отстраняюсь, отбиваясь от её прикосновений. — Он не был бы твоим братом. Это было бы просто существо без души, раб своей жажды. Доменико не захотел бы такого.
Я качаю головой. Теперь мои глаза наполняются слезами.
— А если бы в нём была человечность, мама? Если бы он всё ещё был им, но с клыками?
— Это невозможно, Хадсон! — Она взрывается яростью, топая ногой по полу. — Вампир — это испорченный, погибший. Служитель смерти, существующий лишь для убийства и пыток. В них нет ничего, кроме чистого зла.
— Колетт не такая...
— Колетт?! — Мама округляет глаза от удивления и гнева. Два шага вперёд, и её выражение лица становится настолько зловещим, что мне уже хочется зажмуриться. Видимо, она согласна со мной, что это слишком личная информация, чтобы просто так делиться с человеком, который, как предполагается, должен был бы убить тебя. — С какого чёрта у неё есть имя?
Я закрываю глаза и сжимаю челюсти, перекрещиваю руки.
— Назови меня пророком, но думаю, с того момента, как она родилась. — Пожимаю плечами. — В общем, странности бывают у людей.
Мама грозит мне пальцем, сжимая губы в ухмылке, словно она только что загремела в тюрьму за убийство и теперь готовится встретить меня на судебном процессе.
— Не морочь мне голову, Хадсон Армандо. Клянусь святой Деве Пресвятой Провиденции, что…
Папин громкий кашель прерывает её речь.
— У нас гости.
Он отходит в сторону, показывая старика. На руках два кольца с печатью Альянса, строгий костюм, дорогие часы и блестящие, только что отполированные туфли.
Он держится прямо, его лицо строгое — видно, что его тело тренировано, а дух крепок. Особенно ярко это читается в его взгляде, который меня исследует, как будто хочет вырвать все мои секреты.
Хотя на вид ему около семидесяти, я бы сказал, что он гораздо старше — в районе девяноста. Охотники стареют красиво. Особенно те, кто в активной службе; это сразу видно по тому, как в его глазах сверкает жажда мести. И инстинктивно его пальцы несколько раз сжимаются около пояса, как будто он ищет оружие.
— Это господин…
— Достаточно просто Питер, — прерывает он отца, делая шаг вперёд и предлагая мне руку. — Ты, наверное, тот парень, который убил анзу. Про тебя ходят слухи. Для такого молодого, как ты, это кажется немалой победой… — его глаза вновь скользят по мне через стекло золотых очков. Чувствую, как он меня оценивает, и не нравится ему то, что он видит. — Молодого.
Он не решается назвать меня «татуированным громилой» в лицо.
Я отвечаю самой напряжённой и малоприятной улыбкой.
— Спасибо.
Он поворачивается к чёрной узкой сумке, которую принёс с собой.
— Думаю, ты сможешь использовать свою силу, чтобы помочь этому старику добраться до его комнаты.
Это больше похоже на приказ, чем на просьбу, несмотря на его попытку смягчить слова.
Я обменяюсь взглядом с папой, и он кивает. Тогда я сдерживаю вдох и снова улыбаюсь, как если бы меня кто-то укусил за яйца.
— Конечно.
Беру его сумку и веду его в гостевую комнату. Наш дом принадлежит Альянсу, и всё, что принадлежит Альянсу, доступно всем охотникам. Мы никогда не отказываем в приюте или помощи. Плюс он явно из тех, кто в Альянсе на высоком уровне.
Если вы думаете, что это может быть инфильтрированный зомби… Защитные системы на территории сожгли бы его. Никакое темное существо не может войти сюда самостоятельно.
Так что это просто старый охотник, который приехал выедать мне мозги. Он не ожидал встретить меня. Ну что ж, извините, старик.
Хотя в чём-то он прав: я не убивал анзу один. Я бы не смог.
— Демон льда… Сложная добыча, да? — настаивает он, шагая за мной. — И не только это… Слышал, ты так же убил вампира. Одного из крупных. Старого и могущественного.
Я оставляю его багаж в комнате и поворачиваюсь, чтобы сказать ему, что если на этом всё, он может засунуть голову себе в задницу и насладиться своим отдыхом в нашей роскошной гостевой комнате, предназначенной для самых почитаемых гостей.
Он подходит ко мне и снова вонзает свои маленькие охотничьи глаза, пытаясь выцарапать ответы на вопросы, которых ещё не задал.
— Странно, что такой вампир ходит один. Разве он не был… с кем-то?
Я расправляю плечи.
— Если бы у него была компания, она тоже была бы мертва, сэр.
— Конечно. Конечно. — Он скользит взглядом по шипам на моей руке. Не нужно ничего говорить, чтобы понять, что их для него мало. — Ты усердный мальчишка.
Если его «мальчишка» и было подколом, то я это понял. Это был удар по яйцам коленом.
Он отходит, давая мне немного передохнуть и выдохнуть воздух.
— Судя по отчётам, вы были заняты с самого момента прибытия.
— Охотник никогда не жалуется на лишнюю работу, — говорю я, на всякий случай добавляя, чтобы не обидеть.
— Конечно. Но умный охотник, — его глаза вонзаются в мои, давая понять, что в его взгляде сомнение, что я им являюсь, — всегда задаёт вопросы. И, судя по тому, как долго вы были без прикрытия, и по тому, как срочно понадобились ваши услуги, этот город был слишком тихим. Или слишком молчаливым. Заткнутым.
— Понял. Хорошей ночи, сэр… Питер, — я тоже умею использовать такой подозрительный тон.
Он перекрывает мне путь, прежде чем я успеваю подойти к двери.
— Не будь дерзким, мальчишка. — Его зрачки снова цепляются за мои, как ядовитые шипы, вонзаясь в меня — он снова пытается вонзить свой яд, чтобы вырвать ответы, которые ещё не задавал. — Ты точно уверен, что он был один?
— Кто?
— Уильям.
Я задерживаю дыхание. Мы оба смотрим друг на друга… потому что оба знаем. Имя вампира, которого я убил; детали, на которые мы обычно не обращаем внимания, когда охотимся.
Вопрос в том, понимаем ли мы оба, кого он на самом деле искал. Имя, что висит в воздухе. Это и есть тот вопрос, который наши глаза требуют ответить, переплетаясь в молчании.
Я разрываю зрительный контакт и обхожу его.
— Спокойной ночи.

— И кто, чёрт возьми, этот тип? — требую от отца, заглянув в его библиотеку, куда я зашёл сразу после того, как разместил нашего постояльца.
— Он прислан Альянсом.
— Мне он не нравится.
Обожаю быть с отцом откровенным. Не нужно обхаживать его словами или мудрить.
Он смотрит на меня спокойно, обдумывая, прежде чем признать:
— Мне тоже.
Его поддержка приносит облегчение. Отец никогда не ошибается, хотя всегда находит время, чтобы взвесить всё, прежде чем высказаться или действовать.
— Не внушает доверия, — продолжаю я.
Отец улыбается.
— Инстинкт стража никогда не подводит.
Вау. Он только что назвал меня «стражем». Теперь у нас есть что-то общее. И он полностью доверяет моим ощущениям, даже если они противоречат тому, что говорит Альянс. Горжусь и благодарен, что я — его сын.
— Доме поправится, правда?
— Да. Я его осмотрел. — На самом деле, я поймал его, когда он забирал свои вещи. — Всё прошло эффективно и вовремя. Нам повезло. — Он закрывает глаза и тяжело вздыхает. — Хотя, боюсь, называть это «везением» — значит обесценивать помощь, которую мы получили.
Он отвлекается, смотря на амулет, лежащий на столе. Я тоже на него поглядываю, заинтересованный. Вспоминаю его слова: «Оставьте это. На случай, если однажды придётся защищаться от меня».
— Это не имеет смысла, — произношу я вслух. — Кто бы нам дал медальон, чтобы защищаться от самого себя? Разве недостаточно просто не нападать, если этого не хочется? Или не предоставлять защиту, если это действительно необходимо?
Я знаю, что отец уже думал об этом, потому что у него есть готовый ответ:
— Тот, кто не владеет своей волей.
Я нахмуриваюсь. Что это чёрт возьми значит?
Не успеваю спросить, потому что его взгляд загорается.
— Это даёт мне подсказку…
Он поворачивается к полкам, начинает возиться с книгами, тихо бормоча что-то себе под нос, и я понимаю, что теперь его точно не стоит беспокоить. Когда его охватывает идея, лучше не пытаться его остановить.
Я вздыхаю и закатываю глаза.
— Спокойной ночи, папа, — говорю я, стоя у двери.
— Ммм. — Это всё, что я получаю в ответ. Но по какой-то причине, видя его поглощённого миром слов, такого гиганта, я не могу не улыбнуться, тронутый.
— Люблю тебя, папа.

Глава 49. Третий лишний

Я быстро принимаю душ и меняю одежду, как полагается после того, как погуляешь по окрестностям, убивая зомби. Моя комната холодная и одинокая без Постре. И без Колетт. Потому что я точно знаю, где хочу быть прямо сейчас.
Прислушиваюсь. Нет никаких признаков движения, кроме как моего отца, читающего в своей библиотеке. Быстро наполняю спортивную сумку всем необходимым и, стараясь не делать шума, выхожу из дома, как если бы под ногтями был стекло. Мчусь к своему джипу, включаю передачу, не теряя ни секунды. Прежде чем мама успеет схватить меня каким-нибудь удушающим приёмом. Я знаю, что позже мне придётся всё объяснять, но сейчас я просто чувствую усталость и мне нужна тишина.
Тишина, которую ощущаю в груди, когда звоню в её дверь, и Колетт открывает.
— Как мои любимые девочки?
Постре выходит за ней, и я глажу её, прежде чем сосредоточиться на Колетт, всё ещё стоящей у двери. На ней светлый пижамный комплект и розовый сатиновый халат с кружевами. Она пахнет шампунем, свежими простынями и тем её незабываемым запахом — вишни и мягкой кожи.
Моё сердце пропускает удар, когда я встречаю её чёрные глаза. Я не могу устоять, прижимаюсь к ней, обнимаю её лицо ладонью, нежно касаюсь щёки и шеи. Знаю, что нам нужно поговорить и многое ей рассказать. Но сейчас мне просто нужно смотреть на неё. На неё и на эти нежные, сладкие губы, которые я, кажется, не целовал целую вечность.
Моё тело тает от Колетт, от её аромата, вкуса, близости.
Я наклоняюсь, чтобы поцеловать её, едва касаюсь губ, прежде чем прижать лоб к её лбу и обнять её.
— Скажи, что хочешь, чтобы я остался, — прошу я шёпотом, потому что в этот момент нет никого, кроме нас двоих.
— Останься, — отвечает она в том же тоне. Жаждущем, интимном.
И все мои атомы взрываются, сливаясь с её, когда я целую её, запутав пальцы в её влажных волосах, холодных и свежих, как зимние ночи. Ночи, которые мы проводим, будучи охотниками.
Я толкаю её внутрь дома и закрываю дверь ногой. Не отпуская её, не теряя ни секунды.
В зале она встаёт на цыпочки, обвивает руки вокруг моей шеи, потерявшись в моих поцелуях. Я прижимаю её попку, которая мне так нравится, пока наши языки танцуют танец огня.
Мои руки скользят под её пижамные штаны, и я стону, ощущая её голую кожу. Чёрт! Я прижимаю её сильнее, и моя эрекция упирается ей в живот, а её грудь твёрдая и прилипает ко мне. Рычу, вонзая пальцы в её зад, прежде чем проводить ими по её телу вверх, пока не добираюсь до груди. Я кусаю её губы, когда беру её соски в рот, и снова рычу, когда мну их пальцами, чувствуя, как они становятся твёрдыми и чувствительными.
— Чёрт, Колетт, ты сводишь меня с ума.
Она тянет меня к себе, продолжая целовать, и её тело сжимается вокруг моего, тянется ко мне. Так что, думаю, я тоже её сводил с ума. Я ухмыляюсь про себя, и моя левая рука опускается снова, чтобы проникнуть под её штаны и ласкать её медленными, игривыми кругами.
Она вздыхает, откидывая голову назад, глаза закрыты. Я использую момент, чтобы лизнуть её шею, горло и края уха, в то время как она стонет, прижимаясь ко мне, увлажняя мои пальцы.
— Если я поднимусь туда, найдётся кровать? — Я указываю подбородком на лестницу — Потому что если там окажется гроб, будет тесно для всего, что я хочу с тобой сделать.
Колетт смеётся и кокетливо пожимает плечами.
— Узнай сам, охотник.
Я поднимаю её за зад, заставляя прижаться ко мне, и шагаю вверх по ступенькам, пока не нахожу спальню… и да! Там есть кровать. Большая, не совсем двуспальная, с розовым одеялом и парой игрушек, что меня довольно сильно удивляет.
— Не скажи мне, что теперь ты хорошая девочка, Колетт, — подшучиваю, прежде чем опуститься на колени и нежно положить её под себя на кровать. Я закрыл дверь, чтобы Постре не последовала за нами; у нас есть свой кодекс.
Я вдавливаю руку в её открытие, двигая ею вверх-вниз, очень медленно, пока не вырву у неё стон разочарования, а её кулаки не начнут мять одеяло.
Я улыбаюсь и вытаскиваю руку. Она смотрит на меня злым взглядом, и я с наслаждением облизываю след влажности, который она оставила на моей коже.
— Мне кажется, ты не такая хорошая девочка, как ты говоришь.
Я снимаю её штаны и спускаюсь, чтобы устроить лицо между её ног. Прокачиваю носом по её волоскам.
— Ммм, ты тоже вкусно пахнешь, Дьяволица.
Если она что-то хочет сказать, её слова исчезают в моих губах, когда я начинаю её целовать, захватывая каждую частичку её. Если её желание «попить моей крови» хотя бы наполовину так же сильно, как моё желание поглотить её… стоит признать её сдержанность почти героической.
Она извивается, задыхается, просит не останавливаться, а я продолжаю терзать её языком, поглощая каждую каплю удовольствия. Она выдыхает, и я наслаждаюсь её оргазмом.
Я выпрямляюсь, улыбаясь, и, вытирая руку, целую её тело, двигаясь вверх, пока не возвращаюсь к её губам. Ласково касаюсь их, сопровождая её поцелуями, пока её дрожь не прекращается.
— Привет, — говорю, когда она открывает глаза.
— Привет. — Она улыбается мне.
Мы целуемся нежно, и я снимаю с неё халат и майку, чтобы ласкать её, как мне нравится, руками и губами. Потом я снимаю свою одежду.
Если она немного расслабилась, то мой «дружок» снова встал, как только я приблизил его к ней. На грани взрыва, не в силах больше сдерживаться, я вхожу в неё, ощущая, как всё вокруг влажное. Она стонет, принимая меня между своими ногами. Я вздыхаю от удовольствия. Она мягкая и тёплая, и…
— Чёрт, мне кажется, я сейчас кончу.
Колетт смеётся и двигает бедрами, чтобы наслаждаться мной.
— Иди сюда.
Я покрываю её своим телом, полностью поглощая её под своим весом, она вся моя, и я медленно, очень медленно занимаюсь с ней любовью, вдвигаясь в неё с медленными движениями, чувствуя, как капли страсти ускользают внутрь неё, заполняя каждый уголок, пока я сам не таю в её теле, в каждом прикосновении, которое вызывает у меня тысячи разрядов чистого удовольствия.
С нашими лицами так близко, что мы не перестаём смотреть друг другу в глаза, наши дыхания переплетаются, чувствуем каждый сантиметр тел, прикасаясь друг к другу. Я переплетаю свои пальцы с её. Целую её в улыбку и снова теряюсь в её взгляде.
— Я тебя люблю, Колетт.
В принципе, я уже говорил это раньше.
— Хадсон…
Она отворачивается, затем качает головой. После паузы решает пошутить:
— Знаешь, если ты трахаешь, это не считается, да?
— Ну, ты и я никогда не играли по правилам, Дьяволица.
Я кусаю её губы и ускоряю ритм, увеличиваю интенсивность, отдаваясь тому, чего требуют мои желания. Она царапает мне спину, и мы оба кончаем одновременно.
Колетт прижимает меня к себе, гладит мои плечи и волосы в приятной тишине, которая остаётся, между нами, пока мы отдыхаем друг на друге. Этот момент может длиться минуты или часы.
Пока её прикосновения не становятся более игривыми. Я ещё не вышел из неё, но ей хватает немного подвинуть бедра и напрячь мышцы, призывая моего друга к действию. Она улыбается, когда я медленно отхожу, а затем снова вхожу. Она заставляет нас повернуться, садится сверху, держась руками за мою грудь, с взьерошенными волосами и тем взглядом решимости и озорства, который мне так нравится. Теперь она наслаждается мной как хочет.
Она садится на меня, ласкает себя, наслаждается тем, как я на неё смотрю, распуская волосы и сжимая грудь, не прекращая провоцировать меня взглядом, а я становлюсь всё твёрже, пока она не несколько раз не кончает.
Пока я, наконец, не возвращаюсь к жизни и не переживаю невероятный оргазм, в котором она кончает вместе со мной.
Я стону, когда она отходит и укладывается рядом, прижимаясь ко мне. Я держу своего усталого, вялого друга и думаю, что он, наверное, немного уменьшился.
— Чёрт, ты убила мистера Игнасио.
Колетт поднимает брови.
— Мистер Игнасио?
— Не говорил? Думаю, вам с ним уже не нужно знакомиться, но…
— Хадсон. — Она смотрит на меня очень серьёзно. — Ты зовешь член Игнасио?
— Нет, нет, прости. — Я поднимаю палец, прося уважения. — Мистер Игнасио.
Колетт опирается на локоть, чтобы поддержать голову, и оценивающе смотрит на меня сверху вниз, а затем снова, проверяя, не шучу ли я.
— Так звали моего инструктора по боевым искусствам в институте Альянса. В его честь. Великий человек.
— Серьёзно? — Она хлопает ресницами, пытаясь скрыть удивление, а брови почти исчезают за линией волос.
— Да. Ну… Он был лысый и невысокий. Но очень сильный и подтянутый. Всегда так тянулся, чтобы казаться немного выше… И у него был только один глаз, потому что ведьма в молодости ослепила его … — Я указываю на свой член. — В общем, сходства очевидны.
Поскольку, кажется, я её не убедил, продолжаю:
— Он всегда говорил о том, как важно точно попадать в цель. И идти вперёд твёрдо, не отклоняясь от пути. А потом он умер.
— Не принес цветов.
— Верно. А я его очень уважал и любил, так что…
— Ты назвал свой орган в честь этого великого человека?
— Ты угадала, мисс.
— Ага. И… ты думаешь, он был бы рад твоему… э-э, мемориалу?
— Ну, не могу отрицать, что это был упорный воин, — гордо говорю я.
— И ещё слепой и лысый, да.
— Видишь? Ты начинаешь понимать.
Она кивает и делает паузу, обрабатывая услышанное. Через некоторое время смеётся.
— Ты никогда не перестанешь меня удивлять, Хадсон Армандо.
— О, надеюсь, что нет. — Я нападаю на неё с щекоткой в наказание за то, что она использует моё полное имя.
— Скажи, что у него тоже было второе имя, пожалуйста, — просит она, смеясь.
— Нет, — отвечаю я с серьёзным видом. — Просто «мистер Игнасио». Ему и так хватает солидности.
— Ты прав, он действительно слишком мелкий, чтобы иметь два имени.
— Попробуешь…
Я продолжаю щекотать её. Я тоже знаю, как найти её слабое место. Она извивается и кричит, пойманная между моим телом и матрасом.
— Думаю, мой наставник был бы очень горд тем, как я использую мистера Игнасио, чтобы многократно проткнуть такую дьяволицу, как ты, не так ли? Он посвятил свою жизнь этому. А теперь может продолжить благодаря мне.
Я ловлю её запястья и прижимаю их к подушке, чтобы зафиксировать. Мы смотрим друг другу в глаза, и… ну, мы не можем устоять, чтобы не поцеловать друг друга. Я же сказал «проткнуть», так что, в память о моём выдающемся наставнике, мистер Игнасио снова готов вступить в бой. Колетт широко открывает глаза, удивлённая.
Я переворачиваю её, чтобы она оказалась спиной ко мне, зафиксированная между моим телом и кроватью, и разделяю её ноги, вводя руку, прежде чем почувствовать, как её влагалище принимает мой твёрдый член.
— Видишь? Не стоит смеяться над ним, Дьяволица.
Она смотрит на меня, кусает губу, принимая на себя игривое выражение, следуя за моими движениями.
— Я бы не осмелилась. — И поднимает зад, чтобы мои ощущения были более ощутимыми.
— Поздно, — шепчу я в на ухо и вхожу в неё.

Глава 50. Вот теперь мы точно убили мистера Игнасио. Снова. И без цветов

Я обнимаю Колетт, совершенно вымотанный, и закрываю глаза.
— Думаю, всё. — Я тяжело дышу. — Ты высосала из меня всё, что можно, без того чтобы выпить мне кровь.
Она смеётся, и я укладываю её на себя в позе ложечки, осторожно убирая её волосы с лица.
— Предупреждаю, я неумеха в это. — Признаюсь с лёгким стыдом.
Потому что в постели я бог, но вот что касается игр после… в этом я полный новичок.
— В спать? — подшучивает она надо мной.
— Во влюблённости.
Ну что, раз уж мы играем в храбрецов, давайте уж по полной.
Она молчит и задерживает дыхание, хотя, думаю, оно ей и не нужно.
Но мне некогда разбираться, потому что мысль о том, чтобы спать с кем-то, напоминает мне…
— Подожди.
Я быстро встаю и открываю дверь.
— Мы закончили, детка, — кричу в коридор, на всякий случай, если Пострe захочет войти. — Она не любит спать одна. — Поясняю Колетт, когда возвращаюсь и устраиваюсь рядом с ней снова. — Ты не против, если она присоединится?
Знаю, что она — избранная, когда она улыбается.
— Зная тебя, не удивлюсь, если ты решишь, что двух девочек в постели недостаточно.
Я смеюсь, а потом серьёзнею.
— Кстати, я оставил… То есть, ты — одна.
Колетт кивает и прижимается ко мне.
— Я хочу, чтобы ты была единственной. — Я подчеркиваю это.
Она поворачивается и целует меня в губы. Переспрашиваю:
— Ты точно не против, да?
Она усмехается и встаёт, чтобы снова устроиться рядом. Я закрываю глаза, чувствуя себя удовлетворённым и измотанным, но…
— Слушай, а ты спишь вообще?
Её смех отдаётся у меня в груди.
— Если бы мне не дышали в шею… я бы попыталась. — Объясняет она, усмехаясь, после того как подкинула мне этот колкий комментарий. — Сплю мало. Где-то четыре часа, чтобы подзарядиться, хотя могу и без них пару дней пройти. Но обычно я это делаю днём, не ночью. Ночью я активнее.
— Да-да, и так понятно. Мистер Игнасио, земля ему пухом, подтвердит.
— Я чувствую усталость днём, когда солнце в зените. Не выхожу, когда оно такое яркое.
— Конечно, лучше сидеть в офисе.
Я её не вижу, но точно знаю, что она закатывает глаза, чтобы подчеркнуть, как я её смешу.
— Поэтому ты выбрала это место? — Спрашиваю я. — На севере. Не думаю, что тут бывает много солнечных дней.
— В числе прочих причин.
Я молчу, понимая, что она не собирается делиться остальными.
— Так ты что, спишь днём? — Возвращаюсь к теме её сна. — Ты прямо латиноамериканская девочка, Дьяволица.
Она взрывается смехом.
— Мне нравится план, — продолжает она. — Трахаться всю ночь и спать в обнимку в полдень.
— Придётся повысить гонорары мистеру Игнасио.
— Без сомнений.

Проснуться, обнимая Колетт, а она, в свою очередь, обнимает Пострe, — это просто чудо. И не потому, что, после нескольких милых поцелуев, мы идём в душ, и Колетт говорит, что «официально представит свои уважения мистеру Игнасио», а затем дарит мне потрясающий минет, пока горячая вода струится по нашим телам. Конечно, это тоже помогает.
Она смотрит на меня снизу с игривой и победной улыбкой, а я, откинувшись на стену душа, отрываю взгляд и тяжело дышу:
— Почему мы так долго тянули с этим?
Колетт бросает на меня взгляд «я всё прощаю».
— Напоминаю, в начале ты не хотел даже целовать меня. А уж до твоего сокровища страшно было дотрагиваться.
— Ты права, я идиот. — Я поднимаю её за подмышки, чтобы снова поставить на ноги.
Я смотрю на неё и вдруг думаю, что, наверное, собираюсь предложить ей выйти за меня.
На что она ответит, что, после минета, это не считается.
Но мой живот громко урчит, забегая вперёд.
— Не живут одними сексом, знаешь ли, — подшучивает Колетт и хватает меня за руку, потянув на завтрак. После того как мы одеваемся, конечно. А то представьте себе, каково было бы без одежды. Ну, не стоит идти по улице и травмировать людей.
К счастью, сегодня воскресенье, и ей не нужно идти на работу.
Знаете, что мне кажется охренительно прекрасным? Мои пальцы переплетены с её. Мы идём по улице, я смотрю на неё и понимаю, что у меня есть самое красивое на свете, потому что её улыбка сияет ярче, чем когда-либо. И что все люди могут это увидеть. Я её, и она моя. Горжусь собой, полный и удовлетворённый.
Она ведёт меня к ресторану, но на пороге останавливается и выглядит обеспокоенной.
— Хадсон!
— Что такое? — Испугался я.
Она сжимает моё лицо, впиваясь в меня взглядом.
— Ты уже решил, что будешь заказывать? — Она кладёт руку на грудь с надрывным, чрезмерно театральным вздохом. — Пицца или картошка? О, нет! Это убивает меня!
Она кричит в небо, а я тяну её в сторону, чтобы остановить этот спектакль, но не могу перестать смеяться. Я прижимаю её к себе и целую в нос.
— Лучше тебя съем. Ведь мы уже решили, что ты круче обеих.
— Мороженное из пиццы и картошки? — Она поднимает брови с ноткой насмешки.
— Точно. — Целую её, а потом наслаждаюсь вкусом её губ. — Умм. Лучшее мороженое в мире. — После этого я вдыхаю и добавляю: — Если только не выбрать A-отричательную, конечно.
Колетт замолкает, и я задерживаю дыхание.
Постепенно. Очень медленно. Она улыбается.
Потом раздаётся её смех, и она смотрит на меня благодарно. За то, что смог пошутить над этим. За то, что как-то нормализовал её суть. За то, что показал, что я принимаю её.
Она целует меня в щёку и тянет меня внутрь заведения, прокомментировав:
— Видишь? Мне это намного легче, чем тебе.

Я чувствую себя ещё более приподнятым, когда мы возвращаемся домой, уже сытые до отвала.
— Я тебе говорю, было настолько вкусно, что пальцы можно было бы съесть, — повторяю, входя в её дом. — Клянусь.
Колетт закатывает глаза, снимая пальто.
— Да-да, ты уже говорил это раз сто. — Она сбрасывает шарф на вешалку. — Серьёзно, как тебе может так нравится еда?
— Я — телец, мамочка, — подмигиваю ей, гордо обгоняя по пути в кухню, где отодвигаю её железистую диету и кладу в холодильник заказанную еду, чтобы, если останусь подольше, была еда.
Потому что, оказывается, моя девушка — (девушка?) — не хранит еды в холодильнике. И если вы не читаете это с раздражением, то вы сделали ошибку.
— И что это меняет?
— Да то, что я — знак земли, привязанный к земным удовольствиям. Мы почитаем еду и делаем секс искусством. Лучший знак в постели. — Подмигиваю ей. — Чувствуй себя счастливым.
Она делает скептический жест, вся такая чёртова крутая.
— Ты знаешь, что гороскоп нельзя подгонять под себя, да?
— Да ладно. Серьёзно. Проверь.
Она бросает на меня вызов взглядом и достаёт телефон.
— Лучший знак зодиака в постели, — объявляет она вслух, вбивая в поисковик.
Кликает на ссылку, и её зрачки быстро бегают по экрану.
Я улыбаюсь, уверенный в себе.
Колетт поднимает глаза, чтобы взглянуть на меня с таким вердиктом, который я уже праздную в душе…
— Скорпион.
— Что? — Моё победоносное выражение лица исчезает.
— Скорпион, — она показывает мне экран.
— Нет, этого не может быть. Пересмотри ещё раз.
Она опять закатывает глаза и подчиняется.
— Скорпион, — повторяет она, будто это приговор.
— Что? Ты что, прикалываешься?
Я достаю свой телефон и сажусь на диван, готовый докопаться до истины.
— Серьёзно, Хадсон?
— Да, это личное, — отвечаю, не отрывая глаз от экрана, борясь за свою гордость.
Колетт тяжело вздыхает и садится рядом, готовая ждать.
Я рычу, перечитывая статью за статьей.
— Твой Wi-Fi глючит, — заключаю я.
Она щёлкает языком.
— Конечно. Или ты — знак неудачников.
Я фыркаю и сжимаю руки, лежа на спинке с надутыми щеками.
— Чёртовы скорпионы.
Колетт улыбается.
— Да, но, серьёзно, — продолжаю я. — Этого не может быть. — И снова поднимаю телефон, не собираясь сдаваться. — Кто лучше в постели: телец или скорпион? — говорю, заявляя свой новый запрос. — О, вот: «Скорпион — лучший любовник среди всех знаков зодиака, а телец уверенно занимает второе место. Оба страстны, преданы и ненасытны. Так как их созвездия расположены напротив друг друга на небесах, их встреча — это взрыв и магнитизм. Лучший союз в постели, безусловно. Искры полетят… если, конечно, они смогут преодолеть свою врождённую вражду».
Я потираю подбородок, задумчиво.
— Значит, мне нужно было попробовать с какой-нибудь скорпионшей… Чёрт! Вся моя жизнь с теми и другими, и вот теперь я узнаю это, когда уже поздно, потому что я только тебя хочу, и…
Колетт сдерживает смех рядом.
— Что? — отвечаю я с вызовом. — Теперь уже не получится…
Её взгляд с дерзкой усмешкой, когда она обводит языком зубы, заставляет меня замолчать.
Не может быть.
Я смотрю на неё подозрительно.
— Ты…? — её улыбка не оставляет мне сомнений. Я показываю пальцем на неё. — Ты что, скорпион?
— Скорпион? — Она рассматривает ногти, затем кокетливо поднимает ресницы и вглядывается в меня. — Очевидно. Мы ведь выяснили, что это лучший знак, правда?
— Ладно, — встаю и поднимаю её на плечо. Она издаёт испуганный крик, когда я начинаю забираться на лестницу. — Пошли трахаться. Нужно проверить это научно. Нельзя так утверждать без доказательств.
— Ты всерьёз думаешь, что нам с тобой нужно ещё больше доказательств?
— Да. — Уже шагаю по лестнице с ней на плечах. — Потому что раньше я не знал, что ты предатель-скорпион, хотя тебе уж точно не хватает яда. А теперь проверим этот «космический матч» по-научному. Все предыдущие разы — просто трахались ради трахания. Теперь у нас миссия. Репутация «Твой гороскоп точка ком» зависит от нас.
Когда я кладу её на кровать, она смеётся. Она берёт моё лицо в свои руки и целует меня. Потом смотрит мне в глаза.
— Ты идиот.
— О, спасибо.
— Но ты прав: ты мой любимый идиот.
— Я знал.
И снова целуемся.
Я падаю на неё на матрас. Да, мистер Игнасио ответил на её вызов. Я смотрю на Колетт, прося разрешения, потому что… ну, вы понимаете, уже несколько раз подряд за последние часы.
— Ну что, теперь мы признали, что оба больные, да?
— Да. — Я киваю, абсолютно уверенный.
— Ну так и решено. — Она срывает с меня футболку одним движением. — Больному нужно дать его лекарство.

Глава 51. И вот, вдруг… нас стало много

— Куда ты идёшь? — жалуюсь, когда она освобождается из моих объятий и встает с кровати.
Секс был дикий. Ну, надо было постараться, чтобы «Твой гороскоп точка ком» остался доволен. Намного более дикий и необузданный, чем вчера.
Колетт возвращается с маркером в руке.
— Я собираюсь вручить медаль мистеру Игнасио, — открывает фломастер и начинает рисовать на моём члене. — Он её заслужил.
— Ах, вот наконец-то кто-то оценил, как следует.
— За второе место.
И эта сука рисует большую цифру два в центре круга.
— Эй! — возмущаюсь.
— Извини, — она улыбается мне с притворной невинностью. — Первое место только для скорпионов. Но, эй, ты хорошо постарался. Главное — участие, не так ли? Всегда должны быть и неудачники.
Я фыркаю.
— С тобой рядом я, похоже, больше не выиграю ни в чём, да?
— Очевидно.
Я снова фыркаю, принимая поражение, и притягиваю её к себе, чтобы она упала мне на грудь, обнимаю её крепко.
— Ладно. Но только потому, что вместе мы действительно лучшие.
Она целует меня, а её внимание уже переключается на мою шею. Она трогает два красных пятна. Там, где она меня укусила. Там, где я предложил и настаивал, обещая, что в этот раз будет иначе. Потому что я хотел увидеть её наслаждение. Потому что я хочу от неё всего.
— Всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает она, с тенью вины в глазах.
Я ловлю её руку и целую её пальцы.
— Лучше, чем когда-либо.
Три поцелуя — и я её убеждаю.
— Ну, тогда… нам стоит уже одеться и притвориться хотя бы немного нормальными людьми, не одержимыми пороком и похотью. Как тебе?
— Порок и похоть? С какого века ты?
И я спрашиваю её совершенно серьёзно.
— Ты бы удивился, — отвечает она, бросая мне мою одежду. — Пошли. У меня тут отчёты на проверку.
В гостиной она надевает очки, садясь за ноутбук.
— У вампиров тоже есть очки? — спрашиваю я, любопытствуя.
— Это не диоптрические очки, а с фильтром для света. Он меня раздражает, слишком яркий, — объясняет она, уже полностью сосредоточенная на наборе текста.
Я киваю, это имеет смысл. Мой взгляд скользит по огромной картине, которая висит на стене. На белом фоне, защищённые стеклом, сохнут сотни розовых лепестков, образующих спирали. Некоторые кажутся очень старыми, пергаментными и коричневыми, другие свежие, их цвет ещё живой, а между ними — целая палитра состояний.
И вот я понимаю:
— Это твои шипы.
— Что? — Отрывает взгляд от экрана.
Я показываю на картину, затем на татуировку на своём плече, тоже розу.
— Это твои шипы. Твои охоты. Ты продолжала их считать.
Потому что она — охотница и никогда ею не переставала быть.
Она опускает голову.
— Самые важные не здесь.
Те, кого она любила и убила.
Вдруг её охватывает грусть, и я ощущаю, как она отдаляется от меня. Я хватаю её за руку, пытаясь вернуть её к себе, но в её глазах я вижу пустоту, тёмную и бездонную.
Мне приходит в голову ещё один вопрос:
— Ты была влюблена в него? — Я понимаю, что не должен ревновать к какому-то парню, который, возможно, уже помер века назад, но… — В мужчину, за которого ты собиралась выйти замуж?
И хорошо, что я слушал её, когда она говорила, что надо одеться, потому что прежде чем она успеет ответить, Постре громко лает, кто-то ломает замок, и дверь в дом распахивается от удара.
— Хадсон!!
Мама врывается, с самым недовольным выражением лица, с автоматом в руках, а в её взгляде — убийственная ярость.
Она резко останавливается, увидев нас. Моя рука всё ещё держит руку Колетт, и вся ситуация явно читается. По расслабленным позам наших тел, по этой уютной и интимной атмосфере.
Не то чтобы я воткнул мистера Игнасио ей по полной, хотя, признаюсь, мне бы так больше понравилось, но ситуация очевидна.
Мама опускает оружие, и разочарование накатывает на её лицо.
— Скажи, что это не правда, — она умоляюще смотрит на наши соединённые руки.
Колетт отпускает меня и отворачивается.
— Брат! — появляется Дом, с оружием наготове. Его лицо освещает облегчение, как только он меня видит. — Братишка!
Потом он смотрит на Колетт, и удивление захватывает его. Папа — последний, кто появляется на пороге.
— У меня было видение, — объясняет Дом. — Я видел… я тебя видел… — он указывает на Колетт подбородком. — Почувствовал её жажду, и ты лежал, а она бросалась на тебя…
— Чёрт возьми. — Я провожу руками по волосам и поворачиваюсь к Колетт. — Как, мой брат это видел?!
Когда мы тут научно проверяли «Твой гороскоп точка ком»?
— Он выпил мою кровь… — пожимает плечами она. — Ментальная связь была возможностью.
Я закрываю лицо руками, и в моей памяти проходят лучшие моменты. Дикие.
— Ты был… как бы внутри её головы? — спрашиваю я у Дома.
Он сомневается.
— Да, что-то вроде того. — Он подходит ко мне. — Я думал, ты в опасности. Я её видел… Вас видел…
Колетт молчит, но её гримаса, когда она отворачивается и щёлкает языком, говорит всё за неё, и я краснею до самых кончиков волос.
Мой брат делает отвращённый жест.
— Чёрт! — Отступает, трясёт головой, пытаясь вытряхнуть из головы некоторые образы. — Чёрт! — зажмуривает глаза. — Полейте мне глаза хлоркой, пожалуйста. И в мозг тоже. Лоботомию, умоляю!
Чувствуя напряжение в воздухе, Постре спрыгивает с дивана и бежит к нему, весело виляет хвостом, раскидывая лапы, как будто говорит: «Братишка, не переживай, тут всё нормально. Эти двое просто всю ночь и утро трахались, но, эй, Хад мне принёс бургер с картошкой, хотя без пиццы».
Мама направляет оружие на меня.
— Начинай объясняться, Хадсон.
Фу, она даже не сказала: «Армандо». Всё серьёзно.
— Ну… ну… — Я жестом показываю успокоиться и бросаю быстрый взгляд на Колетт.
Большая ошибка. Потому что я даю маме идеальную панораму моей шеи.
— Она тебя укусила! — Поднимает оружие и целится в неё.
— Нет! Ну… да. — Я начинаю путаться с руками, которые не знают, куда деть. — Но это было по моей просьбе. Я сам ей разрешил. Всё в порядке, мам. Я сам попросил.
Дуло оружия направляется на меня, и я чувствую, как мои яйца становятся мизерными.
— Ты проклят? — Делает шаг, палец на курке. — Скажи, что ты проклят!
— Нет, чёрт возьми, мама, убери это! Ты же меня убьёшь!
— Может быть, и сделаю!
Колетт встаёт. Наверное, на случай, если мама в меня выстрелит.
Мама на секунду отворачивает оружие.
— Ты стой там. — Мечет в меня взгляд и снова направляет оружие на меня, ещё раз покачав его. — Ты пил с неё?
— Нет, мама. Я не превращусь, ладно? Это был всего лишь маленький укус. — Поднимаю руки в жесте мира. — Можно уже, пожалуйста, убрать это, мать твою?
Папа шагает вперёд и кладёт руку на её плечо.
— Изабель… — просит он. — Давайте все немного успокоимся.
Мама ворчит, но в конце концов нехотя опускает оружие. В этот момент я бы поцеловал папу в яйца. Потому что у него огромные яйца, и он спасает мои.
— Ладно… — Думаю, теперь моя очередь. — Раз уж все здесь… — Я оглядываю свою семью и свою вампиршу. Мы ещё не обсудили это, но, похоже, нам с ней придётся пожениться, потому что, если не так, мне, наверное, придётся стать лысым и с голосом, который поднимется ещё на октаву выше на всю жизнь. Я хлопаю в ладоши. — Ну, так вот, представляю вам…
— Колетт.
Появляется мистер Питер, на сей раз опережая меня. Я смотрю на него и фыркаю.
— Чёрт, кого же ещё не хватало, — ворчу себе под нос.
Ну да, добро пожаловать на семейную встречу. Конечно, красавчик.
Он не отрывает глаз от Колетт. А она — от него. Она моргает, ошарашенная, затем закрывает рот руками, шагнув вперёд.
— Колетт. — Мистер Питер снова произносит её имя и достаёт пистолет, чтобы прицелиться в неё. Ну да, мы все прям такие спокойные сегодня утром.
Она замирает на месте. Они удерживают взгляд друг друга. Колетт опускает руки и расправляет их по бокам.
— Я не буду с тобой сражаться.
Так, что-то здесь происходит, и мы, видимо, не в курсе. Немного контекста, пожалуйста.
Но ни контекста, ни хрена. Мистер Питер нажимает на курок, и серебряная пуля пробивает Колетт грудь. Её тело вздрагивает от удара. Она отклоняется назад и прикрывает рану рукой. Кровь начинает сочиться, окрашивая её джемпер в красный.
Проходит несколько секунд, в которых никто не дышит, и она поднимает голову, глядя на него — больно, усталой, но живой.
— Ты же знаешь, что это не сработает.
— Ну, тогда я буду продолжать пытаться, пока не сработает. — И целится ей в голову.
— Эй! Всё, хватит! — Я выбиваю у него оружие, ударив по запястью, и ногой отбрасываю его, когда он падает на землю.
— Наглый сопляк!
Он пытается ударить меня, но я отталкиваю его. Он сталкивается со стеной, и с неё падает картина, ударяя его по голове. Стекло разбивается, и осколки падают на него.
— Папа!
Колетт бежит к мистеру Питеру с тревогой на лице.
— Папа? — повторяет Доме.
— Папа? — повторяю и я.
— Папа! — настаивает она, игнорируя нас, потому что эта беседа — самая умная и самая не повторяющаяся за всю историю.
«Отлично, Хадсон. Ты только что напал на своего тестя. Учитывая это и маму, решившую разнести тебя на куски, твои первые серьёзные отношения стартуют просто на ура. Очевидно, что это тебе даётся, как по маслу».
Колетт пытается помочь ему, но он отстраняется и стряхивает с себя осколки стекла.
— Не тронь меня, тварь! — рычит он. — Клянусь, я затащу тебя в ад, даже если это будет последнее, что я сделаю! Ты забрала у меня всё!
Она отступает с жестом, который должен был бы успокоить его. В её глазах — разрывающая боль.
— Папа…
— Ты не моя дочь! — ревёт он. — Ты всего лишь обитаешь в её теле. — Достает серебряный нож и целится в неё. — Я не успокоюсь, пока не дам ей тот покой, который она заслуживает. — Слеза катится по его глубоким морщинам. — Моя бедная девочка…
— Это я! — вскрикивает Колетт. — Я здесь! — Она бьет себя в грудь и делает шаг вперёд. — Посмотри на меня! Посмотри на меня!
Они встречаются взглядами, в тишине. Питер так крепко держит нож, что его рука начинает дрожать.
Колетт вздыхает, стараясь успокоиться.
— Если я не твоя дочь, почему я выбрала тот город, где родилась мама? Почему я каждый день ношу ей цветы на могилу?
Я вспоминаю это. Свежие цветы на могиле: Анджела Миллер.
«Пусть твой свет ведет нас через тьму», гласит надпись на могиле.
Семья охотницы, молящаяся о её защите из того мира.
— Мою жену убила арпия, — с ненавистью произносит Питер. — Существо вроде тебя.
— Да. Когда мне было семь. И той ночью, когда мне исполнилось шестнадцать, я сбежала и вернулась только через две недели, с её головой. — утверждает Колетт. — Я отомстила за маму и принесла тебе убийцу к ногам! Ты гордился мной… И всё равно наказал, за то, что не послушалась, что действовала по своему усмотрению. Ты бил меня на глазах у всей академии, которой ты командовал. В Оттаве. Дома. В единственном доме, который я знала. И я приняла это с гордостью. Ни слезы, ни вздоха. А потом я плакала одна в своей комнате, вытирая кровавые следы. Но мне было все равно. Я гордилась этими ранами, потому что они были символом того, что я достигла.
Вот как воспитывает Питер. Настоящий отец. С публичными порками. При нём моя мама с её автоматом начинает казаться милейшим существом.
Кровавые слёзы — единственные, которые может пролить вампир — выступают в глазах Колетт, и она торопится вытереть их. Но он видит их. Видит и крепче сжимает нож.
— Ты проклята.
Но Колетт не останавливается:
— Я тренировалась сильнее всех! Я старалась больше всех! Чтобы заполнить ту пустоту, которая осталась с момента смерти мамы. Чтобы исцелить твою боль. Чтобы наконец-то ты стал смотреть на меня, а не на неё. Чтобы в твоих глазах была гордость, а не печаль, когда ты сталкиваешься со мной. Я была лучшей! Твоей лучшей ученицей, твоим лучшим солдатом. Твоей единственной дочерью, даже если ты был больше генералом, чем отцом.
Она делает шаг вперёд и вытирает ещё одну слезу.
— Я обещала себе этому мужчине, которого ты выбрал для меня, что отдам тебе своё будущее, свою жизнь, своё тело, целое поколение лучших воинов. Я ловила всех монстров, которых ты мне велел, и даже больше. — Она указывает на картину с лепестками роз. — Я продолжаю это делать! Пусть ты меня признаешь, я по-прежнему остаюсь той охотницей, которой ты меня научил быть. Я защищала этот город и его окрестности годами. Для мамы. Куда бы я ни шла, я ищу, преследую и ловлю. Я продолжаю это делать ради тебя! Потому что это единственный способ жить. Всё ради тебя!
— Есть кое-что, что ты могла бы сделать для меня, — Питер делает шаг вперёд с ножом, в его голосе нет ни капли сострадания. — Умереть. Освободить душу моей дочери, чтобы она могла наконец-то покоиться с миром.
Чёрт, похоже, я не один в этой комнате, кто сейчас хочет вогнать кулак Питеру прямо между глаз, чтобы, может, он хоть немного задумался. Но, конечно, ждать его благословения, чтобы поиметь его дочь без тормозов, это всё-таки влечёт за собой определённые трудности.
Колетт закрывает глаза. Когда она снова открывает их, её слова звучат, как будто из самых глубин её души, сломленной и усталой.
— Я пыталась. Клянусь, я пыталась. — Она смотрит на него, и её взгляд как будто сквозь годы. — Я сама вонзала в грудь кол. Один раз, два… десять. Я подожгла себя. Отсекла голову, и моё тело вернуло её. Каждый раз, когда я пыталась, Джекки выдумывал для меня всё более страшные наказания. Она собирала меня, ждала, пока я заживу, а потом снова начинал меня пытать за то, что я осмелилась не подчиняться. За то, что разрушила ее любимую игрушку. И я терпела. И снова пыталась. Я прыгнула в Сену и провела тридцать семь дней с тридцатью семью ночами, закованная в цепях под водой. Одна, в ожидании. И думала о тебе. О том, что, возможно, ты найдёшь моё тело, когда продолжишь меня искать, и возьмешь его в свои руки с гордостью, прежде чем похоронить. — Она делает паузу и тяжело вздыхает. — Но это не сработало. Ничего не сработало. — Она касается раненной груди, которая уже не кровоточит. — Прости, что не смогла умереть ради тебя, папа. Потому что ты знаешь, я всегда была готова. Отдать тебе свою смерть, как я отдала свою жизнь. Прости, что Джекки не убила меня той ночью, когда погибли многие из наших. Прости, что я стала твоим разочарованием.
Она поворачивается спиной и смотрит на картину с лепестками.
— Не важно, вампир я или нет, правда? — Она бросает взгляд через плечо. Душа как порванная тряпка в её глазах и голос, сдавленный отчаянием. — Я никогда не буду достаточно хороша для тебя. Я никогда не буду достаточно для тебя.
Питер не отвечает. Он уже долго стоит, дрожа, лицо покраснело, вены на лбу вздулись от напряжения. Мужчине явно нужно сесть и выпить пару чашек успокоительного. Чтобы хоть как-то переварить всё это.
Колетт смотрит на него с жалостью.
— Посмотри на себя, папа. Ты слишком много лет тянул этот груз. Ты стареешь. Я должна заботиться о тебе. Держать твою руку каждое утро и гулять с тобой на закате. Не спрашивать каждый день, не сдохнешь ли ты уже, пока мы играем в кошки-мышки.
Она тяжело вздыхает и решается подойти к нему.
— Папа…
Мистер Питер даёт сбой. Он пытается отступить, атаковать, отскочить и говорить одновременно, но все, что ему удается — это заикаться, бормоча что-то бессмысленное, с каким-то странным, неестественным движением. В конце концов нож выпадает из его руки, и он хватается за грудь с гримасой боли. Он прижимает грудь, его глаза просят помощи, и он ищет опору, когда начинает падать.
— Папа! — Колетт ловит его до того, как он коснется пола, и укладывает его голову себе на колени. — Инфаркт! У него инфаркт!
Она начинает делать ему сердечно-легочную реанимацию, пытаясь заставить его сердце продолжить биться, и смотрит на меня.
— Скорая!
— Да, конечно!
Я достаю телефон, пока она продолжает манипуляции.
— Папа, папа… Пожалуйста, — умоляет она, и вдруг начинает рыдать.
Она на секунду замирает, прижимает ухо к его груди. И вот так, лежа на нём, закрывает глаза и всхлипывает.
— Если я не твоя дочь… почему я всё равно тебя люблю?

Глава 52. Никогда не смогу тебя полюбить

После того как Колетт попросила мою толстовку, чтобы накрыть её джемпер, запачканный кровью, прежде чем приедут медики, она садится в скорую с отцом, и они исчезают по направлению к больнице.
Я смотрю на свою семью и хлопаю в ладоши.
— Ну… кажется, представления откладываются.
Не то чтобы я этому рад, знаете ли.
Сломанная дверь, пуля в грудь и скорая помощь… Можно сказать, что наш «Приезжай, познакомься с моей семьей» не прошел так уж плохо.
Через пару часов, когда нас наконец-то пропускают, мистер Питер подключён к аппаратам, лежит в постели с кислородной маской. Колетт держится на почтительном расстоянии, с потерянным взглядом.
Папа стучит по дверному косяку, слегка постукивая костяшками пальцев, и первым входит в палату. Мы следуем за ним. Потому что мы, Мюррей-Веласкес, всегда идём толпой. Хотя все же Постре оставили в машине.
— Как он? — интересуется наш патриарх.
— Нормально, спасибо. Врачи говорят, что без проблем восстановится. Это был просто нервный срыв. — Глаза Колетт скользят по каждому морщинистому изгибу лица её отца. Она тяжело вздыхает и говорит себе под нос: — Он так стар…
Потом она вспоминает о нашем присутствии и оборачивается к нам.
— А ты? — спрашивает она моего брата.
Доме поднимает большой палец.
— Всё в порядке.
За исключением того, что ему привиделся интимный сон с участием его младшего брата, который мы больше никогда не будем вспоминать. Никогда.
Мама остаётся топтаться у двери, барабаня пальцами по бедру от нервозности, так что я прохожу вперед. В комнате становится тихо, и все взгляды устремляются на нас. Я сглатываю, немного смущённый, и подхожу к Колетт.
— Цветы? — Она смотрит на букет с забавной улыбкой.
— Знаешь, чтобы не умер. Мои цветы — это точно.
Колетт смеётся, и я, наконец, добираюсь до неё, чтобы прижать её к себе. Слышу, как мама затаила дыхание. Но когда Колетт обнимает меня в ответ, я кладу подбородок на её голову, закрываю глаза, и всё, что происходит за пределами этого момента, исчезает.
Целую её в волосы, пытаясь передать поддержку и заботу.
— Я не знала, что твой отец жив.
— Я тоже не была уверена. С тех пор, как я его в последний раз видела, прошло много времени. Я думала, что это очевидно: это же родной город мамы. Думаю, что, хотя я и пряталась, он всё равно надеялся, что когда-нибудь я его найду. Что не буду…
— Я думал, ты намного старше, если честно. Пару веков как минимум. Надо бы тебе крем для лица сменить, а то этот не помогает.
Мне удаётся её рассмешить.
— Да, это… — вмешивается Доме, откашливаясь, и мы оба отстраняемся друг от друга. — Когда ты родилась?
— В 63-м. 1963.
Доме свистит и кидает взгляд на наших родителей. Они тоже не юные.
— Меня превратили в 26 лет.
— Чёрт, это было в 89-м. Всего два года до моего рождения. — Доме быстро проводит расчёты и начинает стучать по клавишам на своём ноутбуке, сидя на подлокотнике дивана, как типичный человек, который тащит компьютер в больницу и ещё умудряется работать — вот у него наглости! — и продолжает: — Значит, охотница, да?… Ахах! Вот она, Колетт Миллер.
Он показывает экран, и Колетт подходит поближе, заинтригованная.
— О, не может быть. — Она смеётся.
Я подглядываю. Это старое видео с большим шумом и чёрными полосами.
— Это я! — Она с энтузиазмом указывает на себя.
На ней кимоно, она эффектно двигается на татами, сражаясь с партнёром.
Доме гордо кивает.
— Архивы Альянса, офис в Оттаве.
— О, Боже, а это… — она трогает другую студентку с нежностью и снова смеётся. — И вот здесь Рокс и Нико!
— Ох, это должно было быть больно, — хвалит мой брат её последний удар. — Ты была очень хороша, да?
— Я была лучшая.
Она делает высокомерное лицо, и Доме поднимает руки в жесте мира, прежде чем снова показать ей другое видео, а потом фотографию на выпускной доске.
— О, вау. Ты закончила в 19 лет?
Колетт гордо выпрямляется. Для охотников нормально заканчивать учебу в 21–23 года.
Я не могу оторвать глаз от них: она и мой брат сидят вместе, совершенно спокойно, как будто это их обычная жизнь, они копаются в прошлом. Мне нравится. Видеть их такими расслабленными, как в какой-то повседневной сцене, и думать, что это возможно — что это может быть моим будущим. Колетт и моя семья.
— Эй… а что с твоей прической и плечиками? — подшучиваю.
Она толкает меня в плечо.
— Молчи уже, миллениал. Вы вообще не понимаете в моде.
— Нормально, что ваше поколение пристрастилось к наркотикам; тяжело пережить то, что я сейчас вижу.
— Колетт? — Голос её отца, слабый и беспомощный, прерывает нас, его взгляд всё ещё не может сфокусироваться.
Он встаёт, но не двигается, нерешительный.
— Колетт? — снова зовёт он, поднимая руку с датчиком пульса.
— Я… я здесь, — осторожно отвечает она.
Его зрачки наконец-то находят её, и он улыбается, облегчённо.
— Моя девочка. — Он делает жест, чтобы она подошла. Она подходит, всё ещё сомневаясь. Кажется, мы все затаили дыхание, ожидая.
— Я здесь, папа. — Она нежно берёт его протянутую руку и прижимает её к груди.
Он закрывает глаза.
— Мне снилась кошмар… — Он медленно открывает глаза и оглядывается. — А мама? Анджела? Анджела?
Колетт берёт его лицо в ладони, чтобы он сосредоточился на ней и перестал пытаться встать, чтобы посмотреть через дверь.
— Она пошла гулять с бабушкой. Скоро вернётся.
Мистер Питер расслабляется и легко похлопывает её по руке.
— Хорошо, хорошо. — Вздыхает, и кажется, что он снова хочет заснуть, но снова открывает глаза и смотрит на неё с любовью. — Моя девочка… Смотри, какая ты большая. — Он поднимает дрожащие пальцы, и она наклоняется, чтобы он мог погладить её лицо, сдерживая слёзы. — Такая красивая, как твоя мама. Ты всегда была её светом. И всей моей яростью. — Наверное, его губы чувствуют себя очень странно и неуклюже, когда он пытается улыбнуться. Должно быть, такое хорошее обезболивающее, что ему вкололи. — Я так горжусь тобой, моя маленькая серебряная ножка.
Колетт рыдает, вытирает слёзы, не давая им упасть, и прижимает его руку к своему лицу после того, как поцеловала ладонь.
— Извини, папа.
— За что?
Она замолкает, и он снова улыбается ей. Неуклюже гладит её волосы.
— Моя девочка… Ты всегда была моей самой большой радостью.
Зевает, моргает, и его рука перестаёт её гладить, когда он закрывает глаза, а его голова наклоняется вбок — он заснул.
Колетт отходит с каким-то звуком, напоминающим смесь всхлипа и вздоха, и прячет лицо в руках. Она отворачивается, чтобы поплакать. Когда она приходит в себя, она очищает лицо и целует лоб отца, не спеша, но с чувством.
Затем она отстраняется и принимает твёрдое выражение лица. Воин, готовый к бою. Подходит к двери и смотрит на нас оттуда.
— Присматривайте за моим отцом, пожалуйста. И убедите его, что он уже стар для этого.
— Эй, подожди! Куда ты пошла? — Я вздрагиваю, подскакивая.
Её глаза смотрят на меня с жалостью.
— Исчезнуть. Как всегда.
— Что? Нет!
— Хадсон. — Её голос пытается остановить меня, когда я уже двигаюсь к ней. Она качает головой, и её взгляд уходит к моим — так, что я понимаю, что её решение принято. — Это твоя семья. А мне в ней места нет. — Её внимание переключается на отца, и она шепчет. — И в моей тоже.
— Это не правда! — Я хватаю её за руку и поворачиваюсь к ним, прося их поддержки. — Скажите ей.
Доме смотрит на наших родителей. Они молчат, и у него появляется такое выражение лица, как будто у него в животе что-то застряло, и он не знает, что с этим делать — то ли в туалет бежать, то ли вырвать. Ни того, ни другого.
— Хадсон… — Колетт пытается освободиться. Я не отпускаю её, и её глаза молят меня отпустить. — Я просто поставлю вас в опасность.
— Чепуха! Ты на правильной стороне, Колетт. Ты нас всегда выручала!
— Это не отменяет того, что я делала ужасные вещи. — Я пытаюсь её перебить, но она останавливает меня жестом. — И буду делать их снова. Если Джекки попросит. И вы будете первыми.
Джекки. Снова это имя, между нами.
— Что, чёрт возьми, это значит? — Я уже не то, что ревную, а просто не понимаю, как она может заявлять, что готова забыть о том, кто она и кто мы для неё, ради этого типа. — То есть, серьёзно? — Я тут с мамой рискую всем, а она мне такое несёт. — Да брось, не придуривайся, Колетт.
Она сходит с ума от разочарования и смотрит на моего отца с мольбой.
— Объясни ему, — просит она.
Я смотрю на них поочередно.
— Что мне объяснить?
— Ты понимаешь, о чём она говорит, правда? — Она пытается удостовериться, и папа кивает.
— О чём? — Я схожу с ума.
Колетт сжимает губы.
— Что я не свободна. — Она смотрит на меня и с грустью улыбается. — Всю жизнь меня тренировали быть оружием, и этим я стала. — Она делает шаг ко мне и убирает прядь волос с моего лба. Несколько секунд смотрит мне в глаза. Затем закрывает свои. — Вот почему я никогда не смогу тебя полюбить.
Она целует меня в губы.
Когда я хочу что-то сказать, её уже нет. Передо мной остаётся лишь её пустота.
«Никогда не смогу тебя полюбить».
Это больнее, чем пуля.

Глава 53. Нет выхода

— Подсказку мне дал амулет, — объясняет мой отец, сидя рядом с мамой на диване, а Доме — на подлокотнике с другого конца, и я — посередине больничной комнаты с видом потерянного. — Колетт — вампир викториус.
— Другой вампир назвал её «Викторией», — вспоминаю я.
Отец кивает.
— И также сказал, что она — рабыня.
— А что такое викториус? — нетерпеливо спрашивает мама, и я начинаю подозревать, что её интерес к объяснению всё ещё связан с тем, как её убить.
— Есть одна легенда.
— Как всегда, — насмехается Доме.
— Да, и мы совершаем ошибку, недооценив её, считая, что это всего лишь миф.
— Ладно, давай, расскажи эту сказочку, — просит мой брат, солидаризируясь с моей нуждой в ответах.
— Вампиры — существа умные и амбициозные, и им не нравится, когда мы охотимся на них.
— Ого, какие придирчивые, — усмехается Доме. — Они даже не превратились в зомби, а ты ещё их трогаешь.
— А какой у них главный уязвимый момент?
— Серебро? — предлагаю я.
— Колышки, — отвечает ботаник.
— Солнце, — без колебаний исправляет мама. — Они становятся растениями в светлое время суток, полностью уязвимы.
Любой может подойти к их гробу и проткнуть им сердце.
— Поэтому самые могущественные вампиры обычно держат армии зомби, чтобы их защищали, — добавляет Доме.
— Ну да, зомби, они не особо умные и не соображают, когда светло, — продолжает отец. — Поэтому они придумали другого рода стражей, таких, что сочетают в себе преимущества и вампиров, и людей. Существ, которые могли бы спокойно передвигаться днём и отражаться в зеркалах.
— Потому что нарциссы они тоже те ещё, — вставляет Доме. — А вот это гибридное существо… они с людьми переспали? — Он бросает мне игривый взгляд. — Не так уж и безумно, правда, старик?
Мама ворчит, и я поддерживаю её. Брат поднимает руки в знак невиновности.
— Слишком рано для шуток, да? — Он смеётся сам с собой, потом снова смотрит на меня и качает головой. — Ну, было же понятно, что с тем ритмом, который вы вели, она не могла быть человеком.
Я устраиваю ему взгляд, полный ярости. Вот как он дождался, когда потенциально смертельная вампирша уйдёт, чтобы начать свои язвительные замечания.
— Гибридизация с людьми — это то объяснение, которое пытались дать для её происхождения. Или колдовство, да, — меняет тему отец. — Но я не думаю, что это так.
Все молчим, заинтригованные.
— Это слишком просто. Если бы любой вампир мог создать своего викториуса, мы бы уже привыкли к их существованию, потому что их было бы намного больше. Но книги упоминают лишь пару случаев, и то, всегда связаны они с вампирами великой силы и древности.
— Так что? — спрашиваю я.
Отец улыбается.
— Думаю, их не создали добровольно, что они не нашли своё идеальное оружие, а что это было следствием ошибки.
— Ошибки? — удивляется Доме.
— Половинчатая трансформация. Результат попытки превратить слишком сильную волю. Воителя, который сам собой владеет. Одного из нас. Человека, уже обладающего тем контролем над тенями, которого другие смертные не имеют. Тот, кто сопротивляется трансформации и остаётся где-то между двумя мирами.
— Это бы имело смысл в случае с… нею, — рассуждает брат. Потому что шутить о её сексуальности — это одно, а вот называть её по имени — это уже перебор.
Отец кивает.
— Охотница, которую трудно подчинить. Сражение титанов. Вот почему только вампиры с большой силой могут добиться этого феномена. Возможно, попытка трансформации кого-то столь сильного вампиром средней руки заканчивается неудачей, и человек просто умирает.
— Не говоря уж о том, что не каждый вампир охотится на одного из наших, — хвастается Доме.
— Их называют викториусами, потому что они символизируют победу вампиров над их ограничениями. Над солнцем и охотниками. Их окончательное оружие.
— Такое существо почти как бог, — снова вставляет брат.
— Как дьявол, — фырчит мама.
— Да. И вселенной нравится поддерживать баланс, — продолжает отец, напоминающий мне тётю Роситу. — Не бывает света без тени. Существо с великой силой, ограниченной великой слабостью: его волей. Той, что восстала против естественного течения событий и создала нечто, что не должно было существовать. Оно связано с волей создателя. Викториус обязан подчиняться ему всегда. И остаётся живым, пока тот жив, потому что единственный способ убить их — это убить их создателя. Это хотя бы удалось задокументировать.
— Тот, кто отказался подчиниться, стал идеальным рабом… Всеобъемлющая поэтическая справедливость, — замечает Доме.
— Подожди, подожди. То есть… — Я пытаюсь собрать все кусочки головоломки в своей голове. — Колетт обязана подчиняться тому типу, да?
— Даже если это против её воли.
— Но, если мы его убьём… она тоже умрёт?
Отец кивает. По выражению его лица я вижу, что он понимает, что я чувствую сейчас.
Я провожу рукой по волосам, беспокойно растрёпываю их.
— Чёрт. Это не… это не… — я делаю несколько беспорядочных кругов. Затем мои глаза ищут его, умоляя найти решение. — Это игра, в которую невозможно выиграть. Нет выхода.
Отец качает головой и вздыхает.
— Колетт никогда не будет свободной. Не без того, чтобы не рассыпаться в пепел.
— Вот поэтому ей лучше держаться от нас подальше, — заключает мама, не отрывая взгляда от меня, уверенная, что я понял это. — Злая она или нет, она не хозяйка своей жизни.
Меня охватывает чувство предательства, когда отец кивает, соглашаясь с ней.
— Её поступки могут перестать ей принадлежать в любой момент, и мы не можем этого предсказать или контролировать.
Я смотрю на них. На всех троих. Доме опускает взгляд в пол. И я понимаю их. Правда. Даже Колетт на их стороне.
Всё просто: психопат-вампир может приказывать ей делать всё, что захочет, а мы не можем его убить, не убив её тоже.
Значит, всё просто: Колетт уходит, и я не должен ей в этом мешать. Ради всех.
Но сила внутри меня отказывается отказаться от того, чего я искал всю свою жизнь, не осознавая этого.
— Чёрт возьми!

Глава 54. Ну вот мы все и собрались

— Колетт!
Когда я врываюсь в её дом, уже наступает вечер, и гостиная залита оранжевым светом уличных фонарей, а небо потухло, как усталый зевок. Она поворачивается ко мне с сумкой, почти полной, но с пятнами засохшей крови, которые пересекают её щеки и глаза, следы какой-то невыразимой печали по всему лицу. На ней всё ещё моя толстовка.
— Хадсон… — Её взгляд рушится. От боли, страха, сомнений. Губы подрагивают. — Дурак.
Но она бросается ко мне, и я прижимаю её к себе.
— Колетт. — Я глажу её волосы, когда она всхлипывает.
— Хадсон!
Конечно, моя семья пришла следом. Я же вам говорил, что у семьи Мюрреев-Веласкес всё всегда вместе, и, разумеется, самый важный момент моей жизни не стал исключением.
Но я их игнорирую, сосредоточившись на ней.
— Колетт, — шепчу ей, — ты мой Френк.
Она поднимает лицо, чтобы посмотреть на меня. Я держу её за подбородок и вытираю слёзы большими пальцами.
— Пожалуйста, останься со мной. Мы найдём способ.
Потому что да, все эти речи о том, что «я никогда не смогу тебя любить», но такая умная и сильная женщина, как она, не могла бы терпеть такого идиота, как я, без малейшего чувства.
— Смотри, я тебе принес… — Показываю ей её серебряный кинжал, тот, с рунами, который она использовала против анзу, и который я всё никак не возвращал ей. — Чтобы ты помнила, кто ты есть. Потому что вот она, Колетт. Охотница с головы до ног. Ты не совершенна, как и все мы, но мир становится лучше, когда ты в нём. И там, прямо там, я тоже хочу быть.
Ладно, может, в моей голове это звучало лучше, потому что Колетт напрягается, делает шаг назад и смотрит на меня с чистым ужасом.
Я слышу лай Постре — видимо, родители снова оставили её в машине, следуя за моим такси. Лай глубокий, долгий, как предупреждение, которое заставляет мои волосы встать дыбом.
Фонари начинают мигать. В воздухе раздаётся щелчок, и выбивают предохранители.
Колетт смотрит на нас с паническим выражением, бледная, съёженная, как будто сама сжалась в себе.
— Она здесь, — шепчет она, без голоса. — Вам нужно уходить. — И вдруг как будто оживает. — Быстро!
Доме шагнул вперёд, чтобы схватить меня за руку и потянуть к выходу.
Но времени не хватает.
Мы успели отступить лишь на несколько шагов, когда звонкий и нарочито сладкий, почти игривый голос наполнил каждый угол дома, как если бы он полз от самых фундамента и забивал весь воздух, которым мы дышим.
— Коолеетт… — Тонкий, медовый, липкий, как стекающая по стенам жидкость. — Коолеетт…
Фонари снова начинают мигать. Холодный, влажный ветер создаёт сквозняк.
Смех. Детский и пронзительный. Неестественный.
Все двери захлопываются одновременно.
Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Колетт, но она уже вся сосредоточена на пороге кухни.
— Жаклин.
Помните, как Колетт дала мне маленький шлепок по губам, когда я решил, что она — секретарша, и спрашивал про её начальника? Ну вот, я тоже получаю от жизни урок за то, что верил, что тот самый «крутой» вампир был каким-то Джеком.
Потому что, когда она произносит имя почти с почтением, к нам выходит девочка лет двенадцати, с кожей такой бледной и хрупкой, как старинный пергамент, и улыбается. Улыбка такая, что при двух клыках кажется, будто она вся в остриё.
— Моя Колетитта.
Она ростом не больше метра пятидесяти. Волосы огненно-рыжие, спутанные, как после бурного дня. Ноги босые, в пышном, порванном и изодранном платье, будто она с ним не церемонилась. Она выглядит измождённой и чуждой этому месту. Линия декольте запачкана кровью, след, что стекает от уголков её губ, и который она даже не попыталась стереть. В руках она крепко держит потрёпанного плюшевого медведя, грязного и с одним глазом.
— Колетитта… — Она смеётся и подпрыгивает, подходя ближе. Танцует вокруг неё, поднимая юбки платья, ожидая комплиментов. — Радостно меня видеть? Прошло так много времени. — Берёт её за руку и трется ею. Потом делает гримасу. — Ты никогда не навещаешь меня. — Её лицо внезапно искажает злоба, и она скручивает руку Колетт. — Ты обещала вернуться! — Вцепляется в неё ногтями, прокалывая кожу до крови. — Ты так переживала, что Уильям тебя заколебал, что ты нуждалась в одиночестве… Ты была так грустна… — Снова гримасничает и лижет её раны. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Хочу, чтобы ты была довольна. — И вдруг, как будто ей пришла озорная мысль, она улыбается. — Я прислала тебе мою армию зомби, чтобы ты знала, что я иду. Получила их? — Она хлопает в ладоши и заставляет своего медведя танцевать в воздухе. — Зомби такие прикольные, правда?
— Да, Джекки. Они классные.
Девочка вытягивает язык, выражая отвращение.
— «Да, Джекки» — она подражает ей. — Ты всегда одно и то же говоришь: «да, Джекки», «нет, Джекки».
Она топает ногой, и её злость усиливает хватку на шее медведя, угрожая оторвать ему голову.
— Я не ребёнок! Я прожила гораздо больше, чем ты. Смотри на меня! — Она распахивает юбки своего платья, кокетничая. Я замечаю, что она ярко накрашена, как тот, кто украл мамину косметику, впервые, кто не может увидеть себя в зеркале, судя по тому, как у неё помада расплывается за пределы губ. — Я нарядилась для нашей встречи. Видишь, как я похожа на тебя? Ты любишь меня, Колетт? — её голос звучит как просьба.
Колетт аккуратно убирает волосы с её лица.
— Конечно, я тебя люблю, Джекки.
Девочка отмахивается её рукой.
— НЕ ПРАВДА! — Она топает ногой, и фонари на улице взрываются. Сигнализация в машине начинает орать. — Ты не вернулась! Я отпустила тебя, чтобы ты соскучилась, чтобы захотела вернуться! — Она начинает рыдать. — Уильям меня предупредил. Он тоже был обманут. Он думал, что ты его любишь, но это было ложью.
Колетт открывает рот.
— Замолчи! — приказывает она, и вдруг она становится тихой. Джекки усмехается, зло. — На колени!
И Колетт подчиняется.
Девочка смотрит на неё, качая головой, щёлкает языком.
— Колеттитта, Колеттитта… — Она проводит пальцем по её лицу, а потом царапает его сверху вниз. — Я дала тебе всё! — Улыбается и проводит языком по своим клыкам. — Ты так хорошо… — Снова лижет и целует её раны. — Ты была так хороша, когда умирала… Я должна была тебя спасти. Ты была слишком красива, чтобы отдать себя смерти. Как принцесса из сказки. Из тех, что мне когда-то рассказывали. Принцессы всегда хорошие и милые. С ними так приятно быть. А ты… ты сделала нечто потрясающее. Мы сделали это вместе. — Берёт её руки и прижимает их к груди, к медведю, которого она сжимает в локте. — Викториус. Моё самое совершенное создание. Моя рабыня. Чтобы больше не быть одной. Ты должна была стать моей лучшей подругой, Колетт. Моим доверенной лицом и моей стражницей. Всегда связанной со мной. Чтобы тени ушли. Чтобы рассказывать мне те истории, которые заставляли меня смеяться. Чтобы прогонять монстров, которые говорят, говорят и говорят. — Она закрывает уши, зажмуривая глаза. Потом её лицо становится злобным. — А Уильям? Где он? Я велела ему узнать, скучаешь ли ты по мне. Он остался с тобой? Ты его предпочитаешь? — Поворачивается в ярости. — Уильям?! Иди сюда!
Поворачиваясь, она замечает нас. Наверное, она знала о нашем присутствии с самого начала, потому что вампиры слышат наш пульс и чувствуют запах нашей крови. Но впервые, с момента её появления, мы не стали для неё такими неважными, чтобы она нас игнорировала.
Её безумные глаза изучают нас.
Колетт делает шаг вперёд.
— Это наши человеческие слуги. Я привела их для тебя.
Джекки поворачивается к ней, довольная.
— Для меня? — Она улыбается и кружится в своём платье.
Это оправдание срабатывает, потому что, к нашему сожалению, мы пришли прямо из больницы, куда несли цветы, а не оружие, пытаясь хотя бы раз показаться нормальными.
Мы все застыли, едва ли не затаив дыхание, когда она подошла к нам и начала прыгать вокруг, наблюдая. Доме поворачивает голову в её сторону. Я не вижу своих родителей, но решаю поступить так же, чтобы не разозлить её, как и Колетт.
Она смотрит на моего брата и аплодирует.
— Как экзотично! — Похвалила Колетт её выбор, улыбаясь. Подходит и проводит пальцем по тёмной коже, смеясь. — Грязный раб. — Поругала его, ущипнув.
Затем её глаза наполняются жадностью, и я чуть повернулся, чтобы заметить, что она изучает мою мать.
— Она умеет расчесывать волосы, не дергая? — Смешливо подходит к ней, подпрыгивая.
Это была плохая идея.
Мы все напряглись. Я видел это краем глаза. Блеск серебра. Нож, который мама вынимает из своего пиджака, направляя прямо в грудь девочке. Она целится в её сердце, чтобы пробить его и превратить в пепел.
И она бы справилась…
Если бы не я. Я переместился быстро и схватил её запястье.
— Нет!
Я остановил нож всего в сантиметре от цели.
Потому что убить её — значит убить Колетт. А я не могу. Не могу.
Мама смотрит на меня, преданная и непонимающая. Мои глаза умоляюще просят прощения.
— Прости меня. — Я качаю головой. — Прости.
Но я не могу.
Оружие падает на пол, и его серебряное лезвие зазвучало, отскакивая от пола, разрывая тишину, пронизывая её.
Джекки широко раскрывает глаза.
— Охотники! — Презрение и ярость искажают её лицо, превращая его в нечто ужасное. Она отходит и указывает на нас. — Убейте их.
Она не повышает голос. Не угрожает. Просто говорит, как будто уверена, что её приказы будут выполнены, как у того, кто привык, что всеподчиняются.
Я продал нас. Всю свою семью.
Колетт застывает. Джекки смотрит на неё.
— Убей их всех. По одному. — Улыбается. — Как ты поступила со своими друзьями. С твоими товарищами. Те, кто был с тобой… — Её улыбка становится шире и острее. — Помню того парня…, он не смог противостоять тебе. Он умолял тебя на коленях вспомнить, кто ты есть… Но ты никогда его не любила, да, Колетт? Ты только хотела быть дочерью своего отца, а я забрала это у тебя. Думаю, когда-то у меня тоже был отец. Но я уже не помню.
Она смеётся и топает ногами по полу.
— Убей их! Убей их!
Доме достаёт пистолет, прицеливается, и пуля пронзает лоб Джекки. Голова Джекки откидывается назад, шея принимает ненормальный угол. Она хватает себя за голову и снова возвращает её в исходное положение. Из чёрной дыры в её лбу не выходит ни крови, ни жизни. Там только смерть.
Она шипит, её клыки и когти выскакивают наружу. Лицо — это адская маска, которая впервые отражает, насколько стара она, чудовище, которое живёт в этом маленьком теле.
Но ей не нужно сражаться.
— Не давай им меня повредить, Виктория! — требует она. — Защити меня!
Доме снова наводит оружие, и Колетт появляется перед ним, использовав своё тело как щит. Мой брат сжимает зубы и мотает головой, сомневаясь.
— Уйди, — просит он её.
— Не могу. — В напряжении её лба и жёсткости челюсти слышится её внутренняя борьба.
Доме перезаряжает оружие, Колетт кивает, и мой брат отвечает тем же жестом, соглашаясь. Потому что он тоже молил, лежа на полу, чтобы ему отрезали руку, прежде чем он стал чудовищем, которым ненавидел бы себя. Потому что он понимает молчаливую просьбу Колетт:
Убить девочку. Сначала обезвредить её. Попрощаться с обеими. Не позволить ей стать тем чудовищем, которым она бы ненавидела стать.
Он делает вид, что снова собирается выстрелить, и Колетт вытягивает вперёд своё тело, чтобы снова стать щитом. Тогда он наклоняется, поворачивается и сбивает её с ног ударом по ногам. Используя её падение, он пытается выстрелить в Джекки. Но девочка исчезает и появляется через полметра. Пуля летит мимо. Её звук отдается эхом.
— Виктория! — рычит он. — Сделай это лучше!
Прежде чем он успевает снова прицелиться, Колетт хватает его и сбивает с ног. Они борются, и мои родители, вооружённые тем, что осталось от их запасных оружий, вступают в бой.
— Уничтожь их, уничтожь их. — Джекки смеётся презрительно и яростно одновременно, разрывая игрушечного медведя когтями, наслаждаясь, вынимая его набивку. — Пусть от них ничего не останется.
Пока Доме и мама сражаются с Колетт в бою, который не имеет ничего общего с дружбой, папа пытается обездвижить девочку, вызывая теллурические линии, и одновременно разворачивает топор, целясь в её шею.
И, возможно, чудовище — это я, потому что я не готов заплатить такую цену.
Моя халада сталкивается с оружием отца. Скрежет металла ужасает. Металл против металла. Отец против сына. Абсолютное предательство.
Я смотрю ему в глаза с выражением безнадёжности, прося прощения.
У меня нет времени на большее. Я отворачиваюсь, и Джекки вонзает свои когти мне в тело. Я кричу и смотрю на неё, когда она прыгает ко мне. Отталкиваю её рукоятью халада, удерживая её на расстоянии, чтобы она не смогла достать меня своими клыками. Отталкиваю ногой в живот.
Как если бы я сам получил удар, усиленный в сто раз, — Колетт ревёт от боли. Приказ был ясен: не дать им повредить Джекки. И когда я моргаю, она уже стоит передо мной.
Она хватается за рукоять, пытаясь оттолкнуть её, сломать, оставить себе… Возможно, она сама не понимает, что делает, пока её разум борется с телом.
— Ты пахнешь, как он! — восклицает Джекки. — Охотник пахнет как ты! — Лампочки лопаются, и стекло падает на нас. — Ты хочешь его больше, чем меня?!
Джекки издаёт вопль, заставляя всех нас закрыть уши. Она царапает себе грудь, разрывая кожу и платье.
— Убей его! Убей его первым! — Ещё один удар ногой, сопровождаемый криком. — Сейчас!
Колетт открывает рот, как если бы её клыки тянули её ко мне. Она издаёт нечеловеческий вопль и плачет кровью. Она вырывает у меня халада, отбросив его в сторону, и её руки тянутся ко мне. Она дрожит, когда её пальцы обвивают мою глотку и начинают сжимать. Она кричит, как будто сошла с ума.
С диким ревом моя мама вонзает халада в её грудь и тащит с собой, пока не вонзает его в стену. Может, она её не убьёт, но безусловно останавливает. Она оставляет её там, вынимает кол и направляется к Джекки, которая, как и большинство вампиров, быстра в атаке, но неуклюжа в защите.
— Умри, дьявол! — ругается она на испанском, прежде чем вонзить его со всей яростью в сердце Джекки.
Но сегодня не её день.
Потому что пуля точно попадает в кол, разрушают его, прежде чем он достигает своей цели.
Мы все поворачиваемся.
Мистер Миллер появляется в дверях. Он держит пистолет и опирается на стену, задыхаясь.
Он тоже просит прощения у моей мамы взглядом.
— Мне нужно больше времени с моей дочерью. — И теперь его глаза просят прощения у неё, с абсолютным благоговением, и они затуманены слезами. — Мне нужно извиниться. — Он падает на колени. — За все свои ошибки.
— Папа!
Колетт вырывает халада и направляется к нему. Прежде чем она успевает его достать, розовая тень сбивает его с ног. На полу Джекки поднимается над ним и разрывает ему лицо своими когтями.
— Папа!
— Стой! — приказывает Джекки, и Колетт замирает. Удовлетворённая результатом, она снова обращается к мужчине. — Это не твоя дочь! Это моя, моя, моя! И я тебе это докажу! — Она снова поворачивается к Колетт. — Убей их уже! И начни с него! — Она указывает на меня, прежде чем снова сосредоточиться на Питере. — Ты не умрёшь. Ты всё увидишь. Так же, как ты видел, как я забрала её у тебя. А потом будешь страдать все годы, что у тебя есть. — Тихо добавляет. — И она тоже.
Колетт снова поворачивается ко мне, шаг вперёд, шаг назад, рычит, обнажая клыки. Она бьёт себя по голове, тянет волосы. Царапает грудь, плачет кровью.
— Хадсон!
Мама бросает мне защитный медальон. Как только Колетт появляется передо мной с искажённым лицом, мрачным и немым, я держу медальон перед её лицом, в то время как её когти пытаются схватить меня. Она падает на колени с ещё одним криком. Приказ против приказа.
Она рыдает, пока кровь продолжает литься из её глаз. Царапает себя, сжимает виски, кричит.
— Убей его, я приказываю!
Я тоже опускаюсь на колени, чтобы быть на её уровне, и убираю её руки с лица. Мои крепко заключают её пальцы, как будто хочу ей что-то передать. От сердца к сердцу. Потому что настоящий Игнасио всегда говорил мне, что эти руки были созданы для того, чтобы охотиться, целиться и убивать. Но, может быть, они созданы для чего-то большего: чтобы держать, защищать. Чтобы укрывать, чтобы любить. Из самого глубины моего сердца.
— Колетт. — Я ищу её глаза, потерянные, мучительные, хочу, чтобы она смотрела только на меня, чтобы отключилась от всего остального. Она смотрит на меня, умоляюще. Её ногти, те, которые ей приказали вонзить в меня, втыкаются в меня, борясь, чтобы нанести мне вред. Я выдерживаю.
— Колетт, ты — мой Френк. И я тебя люблю. Я думал, что не могу любить, что это не для меня. А на самом деле я просто ждал тебя. Или, может, ты ждала меня. В течение этих лет, пока я не был готов родиться, чтобы хотя бы немного повзрослеть. Извини, что я так долго. И поэтому я благодарен тебе за то, что ты есть, потому что именно ты позволила нам встретиться в том времени, когда мы можем существовать вместе. Потому что я люблю твои клыки, твою диету, богатую железом, и твою лёгкую аллергию на серебро.
Я добиваюсь, чтобы она усмехнулась, хоть внутри её всё ещё разрывается, а тело дрожит, застрявшее между желанием атаковать и не делать этого.
Жаклин снова кричит, и все падают на пол, зажимая уши, когда окна взрываются. Я продолжаю сосредотачиваться только на ней.
— Я знаю, что эгоист, но все обстоятельства, через которые ты прошла, привели тебя сюда, ко мне. И я рад этому. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова себя ненавидела. Прими, что ты влюбилась в идиота и прими себя. — Она сжимает зубы и выпускает новый вопль. Я прижимаю её лицо к своему груди и продолжаю шептать ей: — И надеюсь, что, наконец, в своей жизни ты сможешь принадлежать только себе.
— Хадсон... — она стонет, устала.
Её рука ложится на мою талию и касается кинжала, который я ношу на поясе. Её кинжал.
— Ты — лучшая охотница, которую я когда-либо знал, Колетт. Но ты ещё лучше, как человек. Потому что у тебя есть сила быть такой.
Её кожа обжигается от росписей, которые украшают кинжал, когда она тянет за рукоять, чтобы извлечь оружие.
— Убей его! — продолжает требовать Жаклин.
Колетт поднимает кинжал передо мной. Её рука дрожит, сопротивляется, но траектория ясна.
Я смотрю ей в глаза и улыбаюсь. Потому что, возможно, именно так, глядя в её глаза и с одной из её рук, всё закончится. По какой-то причине это не кажется таким уж плохим концом. Потому что, по крайней мере, я понял, что не сломлен, что я тоже способен на любовь.
Колетт вдыхает, выдыхает и сдается. Напряжение уходит с её тела. Взгляд успокаивается.
— Хадсон... — шепчет она, и её рука движется.
Быстро. Точно. Летально.
Но в последний момент она исчезает и появляется перед Жаклин. И зачарованный серебряный кинжал вонзается в её сердце.
Она стонет, удивленная. Колетт кричит, пронзительный, раздирающий крик, как если бы её пробили насквозь.
Жаклин шатко отступает назад и хватается за рукоять, недоумевая. Мясо трещит. Чёрное отверстие начинает распространяться по её груди. Тянется густой, тяжёлый воздух, как от могилы, открывающейся после веков, и она исчезает, превращаясь в пепел.
— Нет!! — Теперь я кричу.
Колетт неуверенно шагает, когда её ноги подводят её. Она касается груди, на которой появляется багровое пятно.
— Я свободна.
И она улыбается, прежде чем упасть.

Глава 55. Умереть

Я держу её, чтобы она не ударилась о землю. Сажусь и обнимаю её.
— Колетт…
Я начинаю плакать, как ребёнок.
Она слабо улыбается и касается моего лица. На её лице появляется болезненная гримаса, она тянется к груди.
— Колетт, что ты наделала? — Я качаю её, убаюкивая, прижимая к себе.
Мне не хватает воздуха, я цепляюсь за её тело. Подо мной — только пустота. И я падаю, падаю, падаю.
— Хадсон.
Я оставляю немного пространства, чтобы взглянуть на неё.
— Что?
— Я запуталась. Разве это не было твоей «пиццей или картошкой»?… Почему теперь я твой отец?
Я высмаркиваюсь и пытаюсь взять себя в руки, чтобы хоть что-то сказать:
— Нет, мой отец — это не ты. Ты — мой Френк.
— И Френк не твой отец?
— Нет-о-о! Да... Подожди, ладно. Френк — мой отец. Он действительно мой отец. Но Френк — это ты, потому что ты значишь для меня вот что.
Она поднимает одну бровь. Похоже, она вообще ничего не поняла.
— Слушай, я всегда был больше похож на свою мать, — объясняю я. — Она была жёсткая, одинокая, говорила, что никогда никого не полюбит. Пока он не появился. И они влюбились, и это было именно то, что ей нужно было. Это была та самая дырка, в которую попала её шпилька, или как там это говорится. Каблук подошел к туфельке.
— То есть я твоя туфелька?
Я киваю с полной серьёзностью.
— Да.
— Странная и не подходящая?
— Точно. — И снова теряю контроль и начинаю плакать. — Но вот теперь, вместе, мы имеем смысл.
Руки Колетт неловко ласкают моё лицо, пытаясь вытереть слёзы.
— Я знаю, тебе нравится вставлять вещи в дырки, но если говорить о том, кто тут более жёсткий... тогда я бы сказала, что твоя мать — это я, а ты — мой Френк.
— Ладно. — Я соглашаюсь, чтобы она осталась со мной. Целую её в губы и рыдаю у неё на устах. — Ладно. Как скажешь.
Мы улыбаемся друг другу, поглощённые взглядом. Минуту. Две...
— Эй, а почему ты не умираешь?
Говорю это, как есть.
— Ого, не становись таким романтичным, пожалуйста.
— Нет, серьёзно.
Колетт тоже открывает глаза, удивлённая, резко осознавая, что я прав.
Наши руки, всё ещё вместе, движутся к её груди, где пятно крови уже высохло.
Мы одновременно поворачиваемся к моему отцу.
— Почему она не умирает?
Он трет лоб, задумавшись.
— Потому что она разрушила своё проклятие, — вмешивается мама. Она смотрит на Колетт, и я почти уверен, что в её голосе и взгляде есть что-то похожее на восхищение. — Викториус не может повернуться против своего создателя. Он не может ему навредить. Она разрушила свою служебную зависимость, ту самую связь, которая их связывала, именно тогда, когда вонзила нож, перед тем как убить его и уйти с ним.
Теперь папа смотрит на маму с гордостью, восхищённый её выводами. Он подходит, чтобы обнять её за плечи и поцеловать в макушку. Затем он оглядывает нас.
— Битва титанов наконец-то имеет победителя. Самую сильную волю. — Он кивает, задумчиво. — Викториус со всеми его преимуществами, но свободный. Викториус, способный создавать таких, как он, без хозяина, которому служить.
Я моргаю, переваривая всё это. Она укладывается у меня на коленях и закрывает глаза, всё ещё усталая, но крепко цепляясь за эти слова, повторяя их в голове: свободная. Я вижу, как она улыбается, прижавшись к себе.
— Хадсон, — шепчет она, всё ещё с закрытыми глазами.
— Что?
— Ты полный неудачник в метафорах, особенно в романтических.

Эпилог. Необычная семья

Отличный ублюдок. Тот самый змей, пожиратель детей, ради которого я вонзаю свой Jipito в пешеходный переход, едва не сбив его.
Три часа ночи, улицы пусты. Он отходит в сторону, его язык шипит, скользя между губами. Я опускаю стекло, и мой латинский реггетон с Пуэрто-Рико заполняет ночь.
— Эй, приятель, — зову его. — У меня есть две подружки, которые хотят с тобой познакомиться.
Я указываю на заднюю часть машины и опускаю затемнённое стекло второго ряда.
Я научил их двигаться в такт. Так что мои две девочки смотрят на него, поднимая головы вверх и вниз под музыку, в своих солнечных очках. Очень серьёзные. Одна — бельгийская овчарка малинуа, а другая — прекрасная Дьяволица.
— Но что...?
Его мозги разбрызгиваются вокруг нас.
— Мама! — жалуюсь я на женщину, которая только что выстрелила ему в спину, отряхивая остатки, которые мне забрызгали. — Ты мне ткань обивки испортила.
Она не реагирует.
— Слишком медленно выстрелила.
— На главную авеню!
Голос мистера Миллера звучит в наших наушниках. Доме обновил его по части гаджетов, и теперь он командует нами, окружённый экранами и ночным видением, с комфортного сиденья в задней части внедорожника моего отца.
Я вдыхаю ночной воздух, и мои инстинкты стражника становятся острее. Улыбаюсь. Да, я чувствую, что нас ждёт хорошая охота.
Я касаюсь медальона из палисандра, который вырезал сам, чтобы лучше усиливать заклинания и призывы. Он лежит у меня на груди, где созвездие Льва от мамы, Дева от Доме и Козерог от папы окружают новое созвездие, невидимое прежде: соединение Тельца и Скорпиона, переплетённые друг с другом, образующие бессмертный круг. Именно там, когда мы все будем готовы, исчезнет мой пульс. Тогда начнётся другое приключение; я не оставлю свою любимую Дьяволицу одну.
Не потому, что нужно, а потому что она говорит, что мои романтические метафоры — полная хрень, и так, вместе, на вечность, мне не нужно будет использовать их, чтобы кого-то покорить.
Пока что я улыбаюсь своей матери.
— Посмотрим, кто теперь будет медленным. — И я жму на газ.
Мы видим цель: ещё змей-гуманоидов, идущих на охоту.
Прежде чем я успеваю тормозить, Колетт выскакивает через окно. Она приземляется на асфальт с акробатическим переворотом и встаёт, готовая к бою.
Я и Пастор — следующие, с лаем и отборным оружием наготове. Потом идут все остальные. Мама с пулемётом, папа с арбалетом, Доме с новыми роботизированными оружиями на стадии тестирования. Питер управляет дронами, которые кружат в воздухе, чтобы не было неожиданных сюрпризов.
Откуда взялся тот китаец, который с таким темпом размахивает ножами?
Не смотрите на меня. Его привёз мой брат из своей поездки по Европе, и он настаивает, что он филиппинец.
Что мне ещё сказать? Он мало говорит, хорошо дерётся, а Доме явно доволен.
Мы все обменялись взглядами, улыбаемся друг другу, гордясь своей командой. Мы хватаем оружие и, с криком, устремляемся в бой, пока моя лучшая подборка музыки не гремит из моего Jipito, чьи окна я оставил опущенными.
Клинки, выстрелы и кишки под ритмы музыки моей родины. Ах, сладкие семейные традиции.
Есть такие семьи, которые играют в Монополию, другие — орут на телевизор, болея за свою команду, а ещё есть те, кто жарит барбекю по воскресеньям. Мы, Мюррей-Веласкес-Миллер-какая бы не была фамилия у китайский охотник на монстров, семья.
А наша уже не кажется такой одинокой работой.
Не когда в разгаре борьбы моя спина встречает спину моей партнёрши по танцу. Мы сражаемся плечом к плечу, прикрывая друг друга, слаженно действуя.
Одним ударом я сношу голову одного из рептилоидов и поворачиваюсь к ней.
— Эй, Дьяволица.
Она стреляет мне такой взгляд, что готова убить, пока расправляется с другим змеем. Она воспринимает свои новенькие татуировки всерьёз, и её не волнуют отвлечения.
— Что?
Я посылаю ей взгляд, полный соблазна.
— Ты свободна сегодня вечером? Не знаю, чего мне хочется — пиццы или картошки... или смеси того и другого.
Она фыркает и приподнимает бровь, мол, «тупой» и затем, с наилучшим выражением злости, вонзает нож в шею приближающегося слизня.
Я улыбаюсь. Она у меня на крючке. По-настоящему.
Ну, вы уже поняли: она — мой Френк.

Благодарности

Если вы читали мои предыдущие книги, то знаете, что этот роман сильно отличается от того, что я писала раньше. Я начала его 22 июля 2022 года и завершила 12 марта 2023 года. Это был период в моей жизни, странный, запутанный и сложный, когда мне хотелось написать что-то свежее и весёлое. Такой тип книги, которая становится убежищем, в страницах которого можно отключиться и хорошо провести время. Вот и всё. Думаю, мы не осознаём, какой ценностью обладают такие истории, какой магией скрыто в том, чтобы вызвать у нас улыбку.
Это и было моим стремлением — подарить вам, а заодно и себе, такие моменты. Плюс я решила бросить себе вызов — создать мужского героя в первом лице, который звучал бы по-настоящему, как парень. Без сглаживания.
Надеюсь, мне это удалось: что Хадсон звучал как Хадсон и, главное, что вы смеялись. Если это так, значит, роман выполнил свою задачу.
Мяня саму он заставил смеяться у клавиатуры. Так что, хоть это и нечасто бывает, моё первое спасибо — самой этой истории. Нашему любимому идиоту и его одной извилине.
Спасибо за то, что подарили мне убежище для отдыха и за смех.
А теперь, моё второе огромное СПАСИБО: моей сестре. За прогулки, во время которых мы обсуждали этот роман, смеясь, и за то, что она подарила мне лучший поворот сюжета в истории поворотов. Именно ей я и посвящаю эту книгу.
«Ну, наконец-то», — говорит она.
Но те, кто следит за моими книгами, уже знают: я всегда посвящаю каждое слово ей. Потому что она — моя вторая половина в этой жизни.
Группа, упомянутая в книге — та, что исполняет песню про пиццу или картошку, из которой Хадсон черпает всю свою метафорическую гениальность — принадлежит одной из её ещё не опубликованных книг. Когда вы увидите её книгу с группой, которая поедет на Евровидение… вот это будет она.
И, прежде чем закончить, немного сплетен.
Читателей всегда очень интересует, основываются ли персонажи на самой писательнице или её знакомых. Обычно это не мой случай, но признаюсь, что считаю Хадсона и Дьяволицу самыми похожими на меня героями, которых я когда-либо создавала. Да, оба одновременно. Он — своей татуированной натурой и поисками, которые он сам не осознаёт. А она — своей жёсткой стремящейся к совершенству натурой, бесконечной конкуренцией с самой собой, что приводит её к мысли «я никогда не буду достаточно хороша», к убеждению, что она не заслуживает любви, если не принесёт себя в жертву.
Мы над этим работаем.
Сказав всё это, теперь — самое большое СПАСИБО. Вам.
Потому что этот роман, как я уже сказала, сильно отличается от того, что я писала раньше, и если он здесь, это потому, что вы не оставляли меня в покое, пока не сделали его реальностью. Вы показали, как сильно вы его хотели.
Спасибо, что всегда поддерживаете меня в каждом новом приключении, и спасибо Эстер, моему редактору, за то, что полюбила эту историю так же, как и вы, и решилась на то, чтобы её опубликовать.
Я искренне надеюсь, что оправдала ваши ожидания.
Как я всегда говорю, вы — те, кто придаёт смысл моей страсти и усилиям.
За ещё многие разделённые слова, безмерное спасибо.