Хейзел Райли - Игра Богов: Сошествие в Аид

Переведено специально для группы
˜”*°•†Мир фэнтези†•°*”˜ http://Wfbooks.ru
Оригинальное название: Game of Gods: Discesa agli Infer
Автор: Хейзел Райли / Hazel Riley
Серии: Game of Gods #1 / Игра Богов #1
Перевод: nasya29
Редактор: nasya29

Аннотация
Богатые и блистательно умные, братья Лайвли — Хайдес (Аид), Аполлон, Гермес, Афродита и Афина — самые популярные в кампусе: к ним никто не осмеливается подойти, но их знают и наблюдают издалека. Каждую пятницу вечером они устраивают то, что уже прозвали «Играми богов» — там противнику не дают ни капли пощады. Победить их невозможно.
Когда Хейвен приезжает в кампус первокурсницей, она не может отвести от них взгляд — и немного боится, — пока однажды Хайдес не замечает её…
Вспыхнувшая между ними любовь неудержима, но очень скоро оборачивается настоящим сошествием в Аид. Игры в Йеле — лишь крошечная часть того, что они скрывают; ставки невероятно высоки, и Хейвен ещё не знает, что главная фигура в этой партии — именно она.
Незабываемая любовь и история, насыщенная мифологией: Игра Богов — первый том серии, набравшей миллионы прочтений на Wattpad.

Оглавление
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Глава 31
Глава 32
Глава 33
Глава 34
Глава 35
Глава 36
Глава 37
Глава 38
Эпилог
Дополнение
Дополнение 2

Глава 1

Братья
Всех богов Олимпа пригласили на свадьбу Фетиды и Пелея.
Всех — кроме Эриды, богини раздора. Взбешённая обидой, она решила отомстить: явилась на пир и бросила среди гостей золотое яблоко с надписью: «Самой прекрасной».
Сразу же Гера, Афродита и Афина сцепились в споре и обратились к Зевсу: пусть он решит, кому достанется плод.
Зевс отказался выносить вердикт и переложил неблагодарную задачу на смертного — троянского принца Париса. Юноша выбрал Афродиту, тем самым закрепив её славу богини легендарной красоты.

Существует два типа людей: те, кто видит стакан наполовину полным, и те, кто видит его наполовину пустым.
А я предпочитаю стоять ровно посередине.
Я смотрю на стакан таким, какой он есть: просто стакан воды. Мне всё равно, не хватает ли в нём половины или половина уже есть: вода там всё равно есть.
Если бы я должна была описать свою жизнь, я бы сравнила её с наполовину полным стаканом.
Один родитель.
Один банковский счёт, который приходится делить с братом.
Мозг достаточно умный, чтобы меня приняли в Йель, но не настолько выдающийся, чтобы им восхищались.
Один глаз голубой. Один карий.
Когда не думаешь о том, чего тебе не хватает или что у тебя есть, остаётся только факт: у тебя есть хоть что-то. И за это стоит быть благодарной.
В то же время, имея лишь минимум, приходится работать вдвое больше, чтобы этого минимума хватило.
У тебя даже нет времени завидовать тем, у кого стакан полный, — ты слишком занята тем, чтобы убедиться: в твоём есть хотя бы немного воды.
— Хейвен!
Я резко оборачиваюсь, вздрогнув. Ко мне идёт мой брат, за ним двое парней и девушка, которых я раньше не видела. Передо мной стоят две чемоданные сумки, а за плечами — восьмикилограммовый рюкзак.
— Эй, — выдыхаю я в приветствии.
Я и мой брат Ньют — живое воплощение стакана наполовину пустого и наполовину полного. Всё, чего нет у меня, есть у него. И наоборот.
Метр девяносто — он. Метр шестьдесят — я.
Губы ярко-красные от природы — я. Бледные и тонкие — он.
Его блестящий талант в математике против моей ненависти к цифрам.
Ему везёт в любви, мне — в игре.
Он родился в разгар весны, я — в середине осени.
— У тебя встреча для первокурсников в актовом зале? — спрашивает девушка, что идёт рядом с ним. У неё кудрявые, сильно растрёпанные волосы, смуглая кожа, ростом она чуть ниже моего брата, фигура тонкая. Лицо врезается в память глубокими кругами под глазами и скучающим выражением.
Я киваю и проверяю время на телефоне.
— Наверное, мне пора. Ньют, можешь отнести вещи в комнату?
Не успевает он ответить, как один из его друзей отталкивает его в сторону и подбегает ко мне.
— Я помогу! — слишком воодушевлённо восклицает он. — Меня зовут Лиам.
Я с сомнением наблюдаю, как он хватает мои чемоданы и просит повесить на себя рюкзак. На нём худи с гербом Йеля.
— Привет, Лиам, спасибо.
— Мы будем жить в одной комнате, — сообщает девушка, чьё имя я всё ещё не знаю. — Надеюсь, это тебя устраивает. Если нет… жаль, менять нельзя.
Ньют вздыхает:
— Это Джек.
Джек сразу замечает моё удивление.
— Джек — это сокращение от Жаклин Джонс, — поясняет Ньют.
Я уже собираюсь обратиться к последнему парню, о котором пока ничего не знаю, но взгляд снова падает на Лиама. Его тело трясёт, глаза зажмурены от напряжения — он изо всех сил пытается удержать мои вещи.
— Лиам, ты можешь поставить их на пол, — подсказывает Ньют.
— Нет, я должен произвести хорошее впечатление на твою сестру.
— С какой стати?
— Она клёвая.
Ньют скрещивает руки на груди.
— Что ты сказал про мою сестру, прости?
Лиам дёргается.
— Ничего, ничего. — И тут же, повернувшись к другому парню, шепчет, видимо уверенный, что мы не слышим: — Правда ведь, она секси?
Я начинаю понимать, почему он никогда не знакомил меня со своими друзьями в Йеле. На его месте я бы тоже не гордилась ими.
Пока Лиам препирается с приятелем, Джек резко хватает меня под руку и тащит к воротам кампуса.
— Хочешь совет, сестра Ньюта? Лиам — как вирус. Если слушаешь его дольше пяти секунд, рискуешь подцепить. Надо прививаться.
Я прыскаю со смеху.
— И что мне делать, чтобы не заразиться?
— Обычно, когда он начинает говорить, я начинаю повторять алфавит, наоборот. Потом по-французски, по-итальянски и по-испански.
— Вау, — говорю. — Ты знаешь столько языков?
Она пожимает плечами.
— Нет. Я выучила только алфавит, чтобы не слышать Лиама.
На этот раз я уже не сдерживаюсь и тихо смеюсь. Джек улыбается, но её выражение остаётся отстранённым. Она будто вечно злится на весь мир, и я её немного понимаю.
Мы пересекаем сад, забитый студентами: они носятся туда-сюда с коробками и сумками. Стоит тёплый сентябрьский день, и куртка начинает меня раздражать. Джек больше не разговаривает со мной, и у входа в здание просто «сдаёт» меня. Она засовывает руки в карманы выцветшего джинсового комбинезона и уставляется в свои чёрные Converse.
— Дальше идёшь прямо, потом налево, потом направо, дважды налево и до конца коридора. Там найдёшь актовый зал.
Я ничего не поняла, но ведь я студентка Йеля — поэтому делаю вид, что всё ясно, и благодарю. К счастью, Джек исчезает ещё до того, как я захожу внутрь и признаю самой себе, что не имею ни малейшего понятия, куда идти.
У входа меня встречают парень и девушка.
— Привет, — здоровается она. — Я Лиззи. Скажи имя, чтобы я выдала тебе бейдж первокурсника?
— Хейвен Коэн.
Она пишет чёрным маркером на белом прямоугольнике с синей полоской в цвет университета и со знаком Йеля, потом прикрепляет его мне на грудь, ближе к плечу, и улыбается.
— До скорого, Хейвен.
Я опускаю взгляд и тяжело вздыхаю. Она снова написала моё имя неправильно. Со мной это всегда. Все думают, что оно пишется «Heaven», как «Рай».
Вокруг такой хаос, что у меня кружится голова. Я должна бы вычислить, кто здесь такой же первокурсник, как я, и проследовать за ним в актовый зал, но в толпе это невозможно. В итоге решаю ориентироваться сама.
Иду по коридору и поворачиваю направо. Выхожу к широкой мраморной лестнице с золотистыми перилами. Поднимаю глаза — и невольно ахаю: насколько же высоко она уходит. Начинаю подниматься, уже чувствуя уныние.
— Ты ошибаешься, — раздаётся мужской голос у меня за спиной.
Я оборачиваюсь, хватаясь за сердце. У подножия лестницы, привалившись к стене, стоит парень. Он смотрит прямо перед собой и перебрасывает в руке красное яблоко, словно это мяч, а не еда.
— Что, прости?
Его чёрные волосы при искусственном свете отливают синим. Прядь соскальзывает на лицо, пряча его ещё больше.
— Ты идёшь не туда. Актовый зал в другой стороне.
Я начинаю спускаться, но замечаю: чем ближе я к нему, тем сильнее он напрягается.
— Не покажешь, куда именно? — прошу.
— Нет.
Я раскрываю рот. Он ведь не обязан мне помогать, но хоть соврать и приправить отказ каплей вежливости можно было бы.
Он поднимает взгляд. В глазах пляшет насмешка. Он откусывает яблоко и жует, не отрываясь от меня. Невольно я делаю шаг ближе, чтобы рассмотреть его глаза. Серые. Но больше всего бросается в глаза шрам, пересекающий левую сторону лица: он начинается у виска, тянется вдоль челюсти и исчезает под подбородком.
Не знаю, то ли это моя болезненная любопытность, то ли сила его взгляда, от которого мозг отключается на секунду, — но губы сами формулируют вопрос, которого я ни за что не должна была задавать.
— Что у тебя на лице? — спрашиваю. И тут же жалею.
Он прищуривается. Я не уверена, удивлён ли он моей дерзостью или раздражён моей любопытностью.
— Два глаза, нос и рот. Как у тебя, — цедит он.
Я бы извинилась, но поздно: глупость уже сказана. Мне так неловко, что хочется развернуться и бежать. Но я ведь никогда не бегаю.
Я обхожу его осторожно, не поворачиваясь к нему спиной, и возвращаюсь к подножию лестницы. Он следит за каждым моим движением, и я чувствую себя добычей перед львом, готовым прыгнуть, стоит мне отвернуться.
Он снова откусывает яблоко, сок стекает по уголку губ. Он ловит каплю пальцем и слизывает.
— Ну, в любом случае, спасибо. Увидимся.
— Нет. Не думаю, — отвечает он.
Мне не удаётся скрыть мучительное выражение лица, когда он отрывается от стены и идёт ко мне. Его взгляд ни на секунду не задерживается на мне. Поравнявшись, он поднимает руку. Яблоко болтается у него в пальцах за черенок. Без всякого предупреждения он отпускает его, и я судорожно бросаю руки вперёд, чтобы поймать.
Я несколько секунд просто смотрю на плод, а потом меня накрывает осознание произошедшего.
— Да что за…
Когда я оборачиваюсь, его уже нет.
Мне хочется рвануть за ним, чтобы швырнуть яблоко обратно в лицо или, лучше, заставить проглотить. Но я и так опаздываю.
Я бросаю яблоко в первую попавшуюся урну и, к счастью, наталкиваюсь на Лиззи, ту самую девушку. Она сразу замечает, что что-то не так, но даже не задаёт вопросов.
— Пошли, я покажу, как попасть в актовый зал, — предлагает она.
— Я выгляжу настолько потерянной?
Она усмехается:
— У тебя вид человека, который вот-вот разревётся.
Ну да, первый день в одном из самых престижных колледжей США. Я ничего не понимаю. Никого не знаю. И какой-то чудик сунул мне в руки обглоданное яблоко. Конечно, я готова разреветься.
Очередное отличие между мной и Ньютом. Кто плачет от злости? Я. Кто плачет от грусти? Он. А значит, кто не умеет вести спор, не расплакавшись? Правильно — я. Это как раз тот редкий случай, когда я мечтала бы, чтобы мой стакан был полон.
У Лиззи длинные прямые рыжие волосы с пробором посередине, на левом виске заколка с бабочкой, а одежда будто из семидесятых. Она не сводит с меня глаз и держит меня под руку всю дорогу. Рассказывает, что учится на втором курсе астрономии, и подбадривает меня, обещая помочь, если что-то понадобится.
Я бы спросила у неё, кто этот сероглазый придурок, который шляется по лестницам Йеля, но сейчас есть дела поважнее. Да и, скорее всего, я больше никогда с ним не столкнусь.
Собрание для первокурсников оказывается смертельно скучным. Рядом со мной садится парень из Франции, от которого пахнет жасмином, но его английский настолько исковеркан акцентом, что я едва его понимаю.
Остальные студенты возбуждённо переговариваются, а я жалею, что не умею относиться ко всему так же легко. Для меня это не захватывающий старт элитного университетского пути. Это начало учёбы, ради которой у меня есть стипендия, и я не могу её профукать.
Ректор Йеля — женщина лет шестидесяти, с платиновым каре. Она встречает нас широченной материнской улыбкой и напоминает, какая нам выпала честь учиться здесь. Будто мы сами не знаем, что нас приняли в один из лучших частных университетов США.
— Йель — третье по древности высшее учебное заведение в стране и член Лиги плюща. Среди университетов мира он всегда славился своей школой права. Мы воспитали президентов и глав государств…
Она рассыпается в похвалах университету добрых пятнадцать минут, после чего француз рядом со мной говорит что-то невнятное, и я бормочу в ответ солидарное «Oui».
Теперь найти дорогу проще: все идут в одном направлении. Уже у входа я украдкой бросаю взгляд в сторону лестницы. Того парня с яблоком там нет.
Лиззи стоит у дверей и машет мне, поднимая большой палец. Я благодарно улыбаюсь и выхожу наружу.
Солнечные лучи бьют прямо в лицо, и я прикрываю глаза ладонью. Осматриваюсь — и понимаю: хотя я всего час как здесь и ужасно далеко от дома, мне уже нравится это место. Со временем я его полюблю. Сад кампуса утопает в кронах деревьев, густая тень ложится на траву. Тут и там студенты сидят на скамейках, а по газону прорезаны бетонные дорожки, соединяющие всё в сеть тропинок.
Ньют и Джек стоят неподалёку от входа и о чём-то разговаривают.
— Вот и моя сестрёнка! — встречает меня он ещё до того, как я подхожу ближе. — Ну как? С кем-нибудь познакомилась? Тебя не доставали? Тебе здесь нравится?
Джек закатывает глаза.
— Пошли со мной и оставь брата в покое. Это твой первый и последний день отдыха перед занятиями, ты должна его использовать.
Но Ньют первым идёт по дорожке. Джек шагает рядом со мной, и я этому рада.
— Ну, и как тебе? Уже с кем-нибудь познакомилась?
Я мну слова. Скверный вопрос.
— С французским студентом, с девушкой-второкурсницей, которая выглядит так, будто выпала из семидесятых… и с одним грубияном с серыми глазами, — бурчу я.
Случается что-то странное. Стоит мне договорить, Ньют замирает и бросает взгляд на Джека. Джек тоже останавливается, поднимает бровь и хмурит губы.
А потом оба снова двигаются, будто ничего не произошло.
— Эй, что это за обмен тайными знаками, в который меня не посвятили? — подозрительно спрашиваю я.
— Тебе показалось, Хейвен, — обрывает Ньют. И, прежде чем я успеваю возмутиться и надавить, он взмахивает рукой в театральном приветствии. Что-то тут не так.
— Лиам!
Лиам и какой-то парень сидят на траве. Теперь я замечаю: таких студентов здесь полно, все раскинулись кто где. У многих на груди бейджи первокурсников. И я поражаюсь, как люди умудряются так быстро обзаводиться друзьями.
Ньют взлохмачивает Лиаму волосы и сам падает на траву. Джек присаживается аккуратнее и начинает осматривать окрестности.
— Вообще-то, я Перси, — говорит второй парень.
В поле зрения появляется чья-то рука, я хватаюсь за неё. Друг Ньютa — тот самый, что до сих пор оставался безымянным, — брюнет с очень тёмными каштановыми волосами, карими глазами и тонкими губами. Он улыбается и протягивает мне пачку чипсов.
Лиам вырывает её у него, только чтобы снова протянуть мне.
— Чипсик, Хейвен?
Джек толкает меня локтем.
— Алфавит, наоборот. Запомни, — шепчет.
Лиам слышит, но вопросов не задаёт. Вместо этого продолжает сверлить меня взглядом.
— Ну как собрание, Хейвен?
Я пожимаю плечами.
— Нормально, думаю. Ты случайно не знаешь парня с серыми глазами и манерами полного хамла? Может, ещё и с красным яблоком в руке?
При моём вопросе Ньют и Перси меняют позу. Это почти незаметно, но я вижу: они вдруг чувствуют себя неловко и готовы сорваться куда подальше.
— Под это описание подходит только один, и его зовут… — начинает Лиам.
Брат тут же бьёт его по руке.
— Эй.
— Что?
— Чем меньше она знает, тем лучше. Хейвен слишком любопытная.
Ну всё, теперь меня начинает бесить. С чего такая таинственность? Это ведь обычный студент. Почему я не могу узнать имя парня, который использовал мои руки как мусорное ведро для своей яблочной огрызки?
Впрочем, Ньют не так уж неправ. Я хочу знать, кто он, чтобы найти и свести счёты. Я не агрессивная, но уж точно мстительная. Ньют — вторая половина стакана: всегда дружелюбный, мягкий, избегает конфликтов.
И именно в тот момент, когда я лихорадочно придумываю, как бы раздобыть побольше информации, я его вижу.
На этот раз он не один. Идёт по бетонной дорожке среди газона, за ним — ещё два парня и две девушки. Двигаются они так слаженно, что это почти пугает. Никого вокруг не замечают. Зато все замечают их.
Впереди шагает тот самый парень с яблоком. Подняв подбородок, с рукой в кармане чёрных джинсов.
Сразу за ним — две девушки. Одна — блондинка, волосы такие идеальные, что кажутся нереальными. Цвет глаз я не разглядела, но они явно светлые и раскосые. Другая — шатенка, волосы короче и прямые. В отличие от блондинки, у неё огромные глаза, и даже отсюда я вижу их янтарный оттенок. Кожа у неё бледная до призрачности.
В конце идут двое парней. Первое, что бросается в глаза, — копна золотистых кудрей у того, что пониже ростом. Это единственный из всей пятёрки, кто выглядит спокойным и не таким колючим. Рядом с ним — высокий парень с длинными каштановыми волосами, вечно недовольный, всё время перекидывает пробор то вправо, то влево. Двигается так грациозно, что будто шагает по подиуму.
— Вот он, тот самый, о ком я говорила, — шепчу, заворожённая.
— Мы поняли, Хейвен, — сухо откликается Ньют.
Никто из них не смотрит на группу, и при этом я ощущаю, что все изо всех сил стараются именно не смотреть.
— Перестань пялиться, Хейвен, — одёргивает меня Джек. Она нервничает, я вижу это по тому, как крутит на запястье чёрную резинку и держится слишком прямо.
Я её не слушаю. Блондинка откусывает красное яблоко. Рыжеволосый парень с кудрями что-то ей говорит; она протягивает ему фрукт, и он делает тоже укус.
Что за заскок у них на яблоках?
— Они что, владеют яблоневым садом?
Ньют ругается себе под нос и касается моего колена, чтобы привлечь внимание.
— Это братья и сёстры Лайвли, лучшие студенты Йеля. Впереди Хайдес. Блондинка — Афродита. Потом Афина. И наконец Гермес, кудрявый. А тот, что с длинными волосами, — Аполлон. Их семья просто помешана на греческой мифологии, ты, наверное, уже поняла. Сумасшедше богатые и ещё более умные. Каждый из них возглавляет университетский клуб, и никто не осмеливается с ними связываться.
Я не знаю, как реагировать. Давать всем своим детям имена греческих богов звучит дико. И всё же мне это нравится куда больше, чем я готова признаться вслух.
— И они…
Ньют прерывает меня. Щёлкает пальцами, заставляя встретиться с ним взглядом. Он серьёзен как никогда.
— Нет, никаких вопросов. Ты знаешь, кто они и как их зовут. Этого достаточно.
Я стараюсь спрятать болезненное любопытство, которое у меня вызвали эти пятеро.
— Почему? Не кажется, что ты перегибаешь?
Брат уже открывает рот, но его опережает Перси. Он краем глаза смотрит в их сторону, нахмурив лоб.
— Если только тебе не нравятся игры, Хейвен, лучше не задавать лишних вопросов о Лайвли.
Видно, что Перси меня совсем не знает. Иначе он бы не упоминал игры. Ньют, конечно же, закатывает глаза и бормочет:
— О, нет.
— Я люблю игры, — заявляю твёрдо. — И вообще мне всегда везло. Брат может подтвердить.
Это правда. Не понимаю как, но в играх мне катастрофически везёт. Настолько, что в какой-то момент люди перестали верить, что это случайность, и начали считать чистым мастерством. Никто не может быть настолько везучим, я и сама это признаю. В карты я не проигрывала ни разу. Настольные игры для меня просто шутка. Один-единственный раз я была в казино и выиграла пятьсот долларов, поставив пять — на одно-единственное число.
Я люблю игры. Люблю играть.
Ньют улыбается, но в этой улыбке нет и намёка на веселье.
— Да, но они играют нечестно, Хейвен.
— В смысле?
Джек выдёргивает травинку.
— Они играют, чтобы ты проиграла.
Я на секунду замираю. И это, по её мнению, звучит логично? Ни Ньют, ни Лиам, ни Перси не спорят.
— Каждый играет, чтобы выиграть, это нормально, — наконец говорю я.
Ньют усмехается и качает головой, будто я дура.
— Мы не сказали, что они играют, чтобы победить, как нормальные люди. Они играют, чтобы ты проиграла. Разница огромная.
Мне не хочется разжёвывать их нагнетающие загадки. Эта аура тайны и ужаса вокруг «братьев» кажется чересчур.
— Когда вы говорите «играют»… это настоящие игры или фигура речи?
— Не отвечай… — начинает Ньют.
Но Лиам выпаливает слишком быстро:
— Настоящие игры, Хейвен. Их называют «Играми Богов». И если тебе совсем не повезёт, тебя пригласят участвовать.
Я прикусываю губу, чтобы не спросить, что он имеет в виду. И только набираюсь смелости для последнего вопроса, как Гермес оборачивается в мою сторону. Кривит губы и подмигивает.

Глава 2

Яблоко раздора
Аида обычно не называли вслух: считалось, что стоит его назвать — и ты навлечёшь его гнев. Его имя, происхождение которого до конца не ясно, вызывало в воображении образ мрачного и невидимого бога.

Зажав телефон между ухом и плечом, я складываю на кровати чёрный свитер, готовясь уложить его в половину шкафа, которая мне досталась.
— Да, пап, пока всё хорошо.
Ну, если не считать того типа, что оставил мне в руках своё обглоданное яблоко.
На другом конце провода Кори Коэн облегчённо выдыхает:
— Я рад. Ты не представляешь, какое счастье для меня — видеть, как вы с братом начинаете такой важный университетский путь, несмотря на всё…
«Несмотря на всё» — это сокращённая форма для: «Несмотря на то, что мы по уши в долгах, денег у нас мало, и я звоню тебе в короткий перерыв между одной подработкой и другой».
Мы с Ньютом получили стипендии. Мне досталась полная, а его покрывает только половину. Остальное он закрыл студенческим кредитом.
Отец всегда делал для нас всё возможное. Но этого никогда не хватало. Воспитывать двоих детей одному, ещё и с долгами умершей жены, — задача не из лёгких. Если денег нам вечно не хватало, то отцовская любовь всегда была рядом.
— Хейвен, я не прошу тебя звонить мне каждый день, знаю, что в этом могу положиться на Ньюта…
Правда. Я рассеянная и непостоянная. Ньют — золотой сын, который никогда не подводит и всегда помнит, что нужно сделать.
— Я буду писать сообщения, чтобы ты знал, что у меня всё хорошо, пап, — заканчиваю его фразу с улыбкой, хотя он её не видит.
Когда он говорит, что любит меня, в комнату врывается Джек — всё с тем же скучающим видом.
— И я тебя тоже, пап. До скорого. — Глаза предательски щиплет. Я рада быть далеко от дома: теперь ему не придётся покупать продукты на двоих. Но и грустно, потому что я буду скучать по единственному родственнику, что у меня остался. Всегда были только мы трое: я, папа и Ньют.
Джек плюхается на свою кровать напротив моей, не произнеся ни слова.
— Слушай, Джек…
— Нет.
Я нахмуриваюсь, застыв с маглоном в руках между чемоданом и жалкой половиной шкафа, что досталась мне.
— Я вообще-то ничего не спросила.
Джек сидит на одеяле, забравшись на него в Converse*.
— Ты хотела спросить меня про Лайвли, я знаю.
* Converse — американская компания, производящая обувь с начала XX века и наиболее известная своими кедами Chuck Taylor All-Stars. Контролируется компанией Nike.
Я складываю свитер и кладу его к остальным вещам.
— А ты можешь меня винить? Что это за странная компания у них?
Её половина комнаты — сущий хаос. Видимо, она тоже приехала только сегодня. Она переворачивается на бок и опирается щекой о ладонь.
— Хейвен, на кого ты собираешься учиться?
Я на секунду сбита с толку резкой сменой темы.
— На юриста. А что?
— Тебе лучше думать о том, как учиться.
Сказано без злобы, совершенно ровно. Так же безжизненно, как и её лицо.
— Я умею одновременно думать о занятиях и пытаться выяснить пару фактов про группу студентов, пока складываю своё бельё, — парирую я.
Уголки её губ чуть поднимаются. Но ответить она не успевает: в дверь стучат. Джек открывает, и через пару секунд в нашу комнату вваливаются Перси и Лиам.
Лиам сразу устраивается на моей кровати и начинает пялиться на меня. Косится в чемодан, будто это его личная собственность.
— Хочешь, помогу разобрать вещи, Хейвен?
Я устало выдыхаю:
— Осталось только бельё. Всё остальное я уже разложила.
Он серьёзно кивает.
— Вот именно поэтому я и предложил.
Рука Перси внезапно тянется и дёргает Лиама за ухо, заставляя его встать и пересесть на пол, к кровати Джек. Он бросает мне виноватый взгляд.
— Он не извращенец, — оправдывается. — Просто думает, что так очарует девушек.
— То есть он просто идиот, — заключаю я.
Перси улыбается.
— Именно. Джек уже рассказала тебе про вакцину?
Я моргаю, соединяя факты не сразу. Лиам тоже вникает и старается понять.
— А, да. Вакцина против Лиама.
— Вакцина против Лиама? — эхом повторяет сам Лиам. Переводит взгляд на Джек. — Они вообще о чём?
Джек сидит с пустым выражением лица, лениво болтая ногой с края кровати.
— …D, C, B, A.
Пока я убираю оставшиеся вещи, старательно прикрывая своё бельё от взглядов Лиама, троица обсуждает что-то своё, чему я уже не прислушиваюсь. Голова всё ещё вертится вокруг вопроса, который я успела задать Джек до вторжения Перси и Лиама.
— Ребята, — начинаю я. — Можно я…
— Ньют нас убьёт, — перебивает меня Перси.
— Да брось! — восклицаю я, наклоняясь к нему. — Это всего лишь вопросы. И всё. Я же ничего делать не собираюсь. Что я могу? Подойти к ним с яблоком и швырнуть им в лицо?
Ньют знает меня слишком хорошо. Всю жизнь он называл меня лудоманкой*. Не знаю, что со мной не так, но меня патологически тянет ко всяким играм.
*Лудомания, или патологический гэмблинг, — это игровая зависимость, психическое расстройство, при котором человек теряет контроль над влечением к азартным играм
Джек, Лиам и Перси обмениваются взглядами. Умеют они вести немые разговоры, ничего не скажешь. Но, похоже, я всё же выиграла, потому что Джек тяжело вздыхает, скрещивает руки на груди.
— Что ты хочешь знать? — спрашивает Перси.
— Их родители случайно не зовут себя Зевс и Гера?
На меня тут же уставляются три пары глаз.
— Серьёзно? Это твой первый вопрос? — морщится Лиам.
Я пожимаю плечами. А что? В моей голове это логично. Перси всё же снимает вопрос:
— Нет. Их родители — Кронос и Рея. Как ты заметила, пятеро детей не носят имена богов, которые напрямую были родственниками. Аид входил в «великую тройку» вместе с Посейдоном и Зевсом.
Я задумываюсь и киваю. Об этом я как-то не подумала.
— А как вообще устроены их игры? Где они проходят? Как приглашают? И что можно выиграть?
Лиам кривится и переглядывается с Перси. Тот кивает: отвечать будет он.
— «Игры Богов» проходят каждую пятницу вечером, обычно после ужина. Говорят, место действия — их комнаты в общежитии, но это не точно. Поле игры каждый раз разное, и зависит от того, кто назначает вечер. Например, если в эту пятницу игры устраивает Афина, она рассылает приглашения, ведёт процесс и выбирает игру. У каждого Лайвли есть «свой» любимый формат.
Слишком много информации сразу. Я и растеряна, и заинтригована.
— То есть они сами решают, кого пригласить? По какому принципу?
— Приглашают в основном тех, кто их раздражает, кто задел или просто не понравился по пустякам, — объясняет Лиам. — Хайдес и Афина вспыхивают быстрее остальных. — Он делает паузу и добавляет: — Но она офигенно красивая.
Джек и Перси издают синхронные звуки отчаяния.
— А приглашение как выглядит? — продолжаю я, не обращая внимания на бред Лиама.
Повисает короткая пауза. Перси прочищает горло:
— Они используют шахматные фигуры.
— Шахматные фигуры? — переспрашиваю я с полусмешком. Но у всех троих лица предельно серьёзные, так что я тоже стараюсь посерьёзнеть.
Перси возится с телефоном и протягивает его мне.
— У них есть особенные фигуры из стекла. Под светом они переливаются, как калейдоскоп. У каждого из Лайвли есть своя фигура, по ней и понимаешь, кто тебя зовёт в игру.
На экране — фото шахматных фигур. Я бы сказала, что зря он мне их показывает, я и так в шахматах ас, но промолчу.
— У Афродиты — слон. У Гермеса — король. У Афины — ферзь. У Аполлона — конь. — Он листает дальше и останавливается на последнем.
Фигура Хайдеса — ладья. Не понимаю, правда, есть ли тут какой-то символизм или они выбрали случайно.
Я всё ещё смотрю на изображение ладьи, когда спрашиваю:
— То есть они прямо вручают её в руки?
Перси качает головой и гасит экран.
— Нет. Ты находишь её утром в пятницу у двери своей комнаты. Не спрашивай, откуда они знают, кто где живёт. К этому моменту мы все уже поняли: Лайвли могут раздобыть любую информацию.
Как вообще возможно, что никто не запрещает эти игры? Что никто не пожаловался университетскому совету? Я начинаю подозревать, что Йель всё прекрасно знает и просто закрывает глаза. Насколько же влиятельна их семья?
— Они чокнутые, — вырывается у меня шёпотом.
Ситуация тут же разряжается. Лиам хихикает:
— Вот это в точку.
У меня остаётся последний вопрос. Ну ладно, последний на сегодня, пока они не побежали жаловаться брату, какая я любопытная.
— Их игры сложные? Ну, вы хотя бы знаете, в чём они? Может, это покер? UNO? «Монополия»?
Джек встаёт с кровати. Она единственная так и не ответила ни на один мой вопрос. Выглядит раздражённой, хотя трудно сказать наверняка — эмоций на лице у неё почти никогда не видно.
— Никто ничего не знает. То есть знают только они и бедолаги, которых пригласили играть.
Я уже открываю рот, чтобы возразить.
Джек поднимает палец в мою сторону.
— Хватит, Хейвен. Выкинь их из головы. Поверь мне.
— С какой стати? — срываюсь я.
Перси поджимает губы.
— Ты помнишь, что мы тебе сказали? Они играют, чтобы ты проиграла.
Я смотрю на него в ожидании объяснения этой дикой фразы.
— А я уже ответила: это нелепо. Когда играешь, чтобы победить, автоматически заставляешь других проиграть.
Он качает головой, словно я никак не могу понять простейший принцип.
— Когда играешь, чтобы выиграть, ты сосредоточен на партии. Думаешь только о своих ходах — от начала до конца. У Лайвли в голове одно: унизить тебя и заставить пожалеть, что согласилась участвовать. Но если всё твоё внимание приковано к сопернику — это и есть игра на победу?
И этим простым рассуждением он заставляет меня замолчать.
В голове крутится один вопрос с тех пор, как Джек, Лиам и Перси рассказали мне о братьях Лайвли и их играх.
Хайдес и Афина — самые вспыльчивые. По словам друзей Ньюта, достаточно лишнего взгляда, чтобы они вскипели и достали из кармана шахматную фигуру. Боже, звучит же нелепо.
И всё же… возможно, я уже успела разозлить Хайдеса? Ладно, разозлить — нет. Но я его явно задела, когда спросила о шраме на лице. Не станет ли это моим билетом в Игры? И, главное… не слишком ли мне этого хочется?
Сегодня вторник. И хотя у меня впереди ещё три дня до ответа, нет сомнений: нетерпение будет пожирать меня заживо.
Утро. Восемь часов. Я выхожу из своей комнаты, номер 109, чтобы отправиться на первую пару. Джек ещё спала и храпела, когда я прикрыла за собой дверь.
Разворачиваю карту здания и ищу аудиторию. Проблема в том, что с моим отвратительным чувством направления я даже карту читать не умею. Навигаторы? Всегда были для меня загадкой. Особенно когда требуют «пройти ещё семьсот метров». А как я должна понимать, сколько это?
Я достаю из сумки леденец, снимаю фантик и засовываю в рот, позволяя себе последнюю попытку разобраться.
Коридоры гудят от потока студентов. Я натягиваю капюшон и стараюсь не привлекать внимание. Понятия не имею, кто здесь первокурсник, как я, но, кажется, только у меня в руках карта.
Ориентируюсь по указателям.
Ошибку понимаю сразу, когда захожу в крыло, где нет ни души. Звук моих шагов по полированному полу отдаётся гулким эхом.
— Ты снова ошибаешься.
Карта выпадает из рук и кружится в воздухе, пока не падает на пол. В паре метров стоит Хайдес — всё так же прислонившийся к стене, с опущенной головой. Но на этот раз без яблока.
— Что? — тяну я, выигрывая секунды. Леденец выскальзывает изо рта, но я ловлю его вовремя.
— В этом крыле Йеля нет аудиторий, — поясняет он.
— Отлично. Прекрасно.
Я наклоняюсь за картой, а он внимательно следит за каждым моим движением.
— Ты в курсе, что карты придуманы, чтобы находить нужные аудитории? — произносит он.
Я морщусь. Не хочу, чтобы он думал, будто я тупая. Уверена, я бы без проблем обыграла его в любой игре.
— Спасибо за совет. Постараюсь извлечь пользу.
Он чуть кивает, оставаясь неподвижным. И что, у него нет других дел, кроме как шататься по университету и подпирать стены, словно страдает?
— Почему ты всё время где-то шляешься? У тебя нет занятий? — спрашиваю я.
Две серые радужки пронзают меня насквозь.
— Сегодня у меня нет пар.
— Потому что ты слишком умный и можешь позволить себе прогуливать?
Он наклоняется вперёд так, будто его пробрал смех. Но смеётся он не на самом деле.
— Потому что мои занятия начинаются через два дня.
Оу. Это был очень плохой момент для меня. Хорошо ещё, что он почти не смотрит мне в глаза. Я кашляю, пытаясь сбросить с себя неловкость.
— Ладно.
Он не двигается. Я не понимаю, хочет ли продолжить этот странный разговор или ему просто нравится стоять, прислонившись к стене.
Я делаю шаг ближе, и это тут же приковывает к себе всё его внимание. Протягиваю руку:
— Я Хейвен.
Он смотрит на мою руку так долго, что она начинает неметь.
— Можешь не говорить. Ты и так знаешь, как меня зовут.
Не знаю, зачем, но в голове снова всплывает вопрос, который крутился у меня с вечера, и слова сами срываются с губ:
— Когда я спросила про твой шрам, я тебя разозлила? Ты подумал пригласить меня в ваши игры?
Я застаю его врасплох — вижу сразу. Он смотрит на меня, губы чуть приоткрыты, лоб нахмурен.
— Нет, на самом деле нет. Не думаю, что я бы вообще пригласил тебя играть со мной.
— Почему нет?
— Потому что ты мне не мешаешь.
— А как мне тебе помешать? — допытываюсь.
Уголок его рта чуть приподнимается, он качает головой.
— Если продолжишь задавать вопросы, у тебя это быстро получится.
— Почему ты бы не пригласил меня? В чём состоят твои игры? — пытаюсь ещё раз.
Его взгляд падает на леденец в моём рту и замирает.
— Я не играю с девушками.
Я жду объяснений, но он молчит.
— Сексист?
— Если бы мои игры были боксёрскими поединками, ты бы всё ещё хотела приглашение?
— Они такие?
— Я тебе этого не скажу.
— Даже если так, я всё равно хочу, — выпаливаю.
Его это нисколько не удивляет.
— Что-то мне подсказывает, ты считаешь себя отличным играком.
Я вскидываю подбородок, изображая уверенность, которой обычно во мне нет.
— Ты понятия не имеешь, на что я способна.
Он отлипает от стены с полуухмылкой. Шрам на щеке искажается, и во мне вспыхивает глупое желание узнать, откуда он у него.
— В таком случае тебе придётся разозлить кого-то из моих братьев, чтобы это доказать.
Мы так долго смотрим друг на друга, что я забываю о леденце во рту.
— Мне сказали, что самые обидчивые из вас — ты и Афина. Значит, придётся целиться в тебя.
Что-то меняется в его лице. Я готова поклясться, что вижу там тень грусти, но он прячет её мгновенно.
— Чушь. Я не обидчивый. Просто студентам этого места нравятся стереотипы.
Теперь я заинтригована. Он косвенно раскрывает что-то о себе.
— Например? Какие стереотипы тебе приписывают?
Он фыркает, глядя поверх моего плеча.
— То, что я весь в чёрном и зовут меня Хайдес, не значит, что я какая-то злобная мрачная дивa.
Раз уж он сам упомянул, я позволяю себе пару секунд рассмотреть его одежду. Чёрный свитер, такие же брюки.
— Ты же не можешь ожидать, что люди будут ассоциировать тебя с единорогами и радугой. Тебя зовут Хайдес — как бога смерти, а не Блум из «Винкс».
Я жду, что он рассмеётся над моим сравнением. Но вместо этого он злится.
— Хайдес был повелителем мёртвых. Он правил Аидом и следил, чтобы души, которым там место, не сбежали. Он никого не убивал.
Возможно, он прав. Я вытаскиваю леденец и держу его в воздухе.
— Но Персефону он похитил. К тому же она приходилась ему племянницей.
— Могу заверить, что ни одна моя племянница не сидит у меня в шкафу.
Я невольно улыбаюсь. Он замечает это, и мне на миг кажется, что он ответит тем же.
— И вообще, — продолжает он, — почитаешь любую книгу по греческой мифологии — увидишь, что там все со всеми спали. Редко встретишь «правильные» родственные связи.
Я прищуриваюсь.
— Ты хочешь сказать…
Он перебивает, раздражённо:
— Нет. Я не сплю со своими сёстрами.
— Тогда…
— И с братьями тоже, — уточняет.
Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Он отводит взгляд, будто сам скрывает улыбку.
Я уже собираюсь что-то сказать, когда со стороны доносится чужой голос, и я вздрагиваю.
— Хейвен? Что ты здесь делаешь? — удивляется Лиам. Потом замечает Хайдеса и бледнеет до мертвецкой бледности.
— Я заблудилась, — признаюсь.
Лиам подходит ближе, не сводя глаз с Хайдеса, и тот отвечает ему тем же.
— Я отведу тебя на пару, пойдём, — бросает Лиам.
Хайдес поднимает руку.
— Нет. Я ещё не договорил с ней.
Я вижу, как Лиам пытается расправить плечи и надуть грудь, будто уверен в себе.
— А я думаю, что договорил.
Хайдес приподнимает бровь.
— А я думаю, что нет, — произносит он таким хриплым шёпотом, что у меня бегут мурашки.
Лиам вздрагивает.
— Увидимся потом, Хейвен, пока, — лепечет и исчезает так же быстро, как появился.
Хотела бы сказать, что это не было смешно. Но это было смешно.
Я поворачиваюсь к Хайдесу:
— Ну и что ты хотел мне сказать?
Он пожимает плечами.
— Ничего. Хотел просто его позлить.
— А потом удивляешься, что люди здесь имеют о тебе неверное представление, — парирую я.
Он бросает на меня скучающий взгляд:
— Тебе пора на лекцию, Хейвен. — Произносит моё имя так, будто это оскорбление. А потом едва заметно усмехается.
Я не спрашиваю, почему, всё равно бы не ответил. Но одно я знаю точно: мне до жути хочется его раздражать и добиться приглашения в его игру.
Наверное, это последний шанс задать финальный вопрос:
— Что выигрывают в ваших играх?
— То, чего хотят все, — отвечает он.
— И чего же хотят все?
Он снова пожимает плечами, будто потерял интерес к разговору.
— А ты? Чего бы ты хотела, Хейвен?
Я делаю вид, что не расслышала, тяну время:
— Что?
— Чего ты больше всего желаешь в этом мире? — шепчет он, и в его глазах вспыхивает какая-то болезненная любознательность. Зачем ему знать мои самые потаённые желания?
Я перехватываю дыхание.
— Ты хочешь сказать, ты можешь дать мне всё, чего я захочу?
Он лишь кивает, не поясняя.
Не знаю почему, но я вдруг готова сказать правду — ту, которую обычно прячу даже от себя, чтобы не чувствовать вины за то, что у меня и так есть.
— Я бы хотела, чтобы стакан хоть раз оказался полным. Мне подойдёт любая капля, я умею утолить жажду даже крошечной дозой. Но иногда я хочу литры. Чтобы если вдруг часть прольётся, стекая по подбородку, я не чувствовала вины.
Среди всех эпитетов, которыми описывают Лайвли, слово «богатые» врезалось сильнее остальных. Если бы я могла выбрать деньги в качестве приза, я бы не колебалась. Нам с семьёй они нужны. Нет — не просто нужны. Они спасли бы нас. Ньют это знает. И всё равно он никогда не играл. Значит, их игры действительно настолько страшные? Хотя, может, дело не в играх, а в тех, кто их ведёт.
Они играют, чтобы ты проиграл.
Его кадык заметно дёргается. Я уже думаю, что он что-то скажет, но он лишь кивает вправо:
— Аудитории там.
Я даю последнюю затяжку леденцу и, подражая сцене с яблоком, зажимаю белый пал stick между пальцами, поднимаю — и отпускаю. Улыбаюсь, довольная, когда он тянется и ловит его.
Его серые глаза пронзают меня. Он открывает рот, чтобы что-то сказать.
Я отворачиваюсь:
— Увидимся, Господин Яблок.

Глава 3

Гранат
Аид предложил Персефоне фрукты, и она попробовала шесть зёрен граната. Девушка не знала, что этим навсегда обязала себя возвращаться в царство мёртвых на то же число месяцев каждый год.

— ХЕЙВЕН, на что ты уставилась?
Голос брата возвращает меня в реальность. Звуки, сперва приглушённые, снова обрушиваются в уши — шум йельской столовой на секунду выбивает меня из колеи.
— Смотрела… вокруг, — наконец отвечаю и торопливо отпиваю апельсиновый сок.
Столовая Йеля великолепна. Вдоль левой стены прямоугольного зала тянется длинная линия раздачи. Всё остальное пространство занято круглыми деревянными столами и металлическими стульями. Стены — белый бетон, кроме противоположной той, где еда и кассы: справа весь фасад из стекла. Панорамные окна заливают зал светом и открывают вид на сад колледжа.
Ньют щурится:
— Не верю.
Джек рядом со мной, устроившись с ногами на стуле, кивает:
— Я тоже.
Лиам говорит с набитым печёным картофелем ртом:
— А я верю. Тебе нравится, Хейвен? Здесь очень светло, правда?
Я натягиваю вежливую улыбку. Лиам странный. Уже два дня таскается за мной по кампусу, показывает, где аудитории и туалеты. Я узнала, что он тоже учится на юрфаке, и на секунду даже подумала сменить направление. Не из-за злости, клянусь, но если он ещё раз подкараулит меня у выхода с лекции, я вполне могу впечатать его головой в стену.
Ньют уходит в какие-то разговоры, на которые я не обращаю внимания, и я позволяю себе снова перевести взгляд на стол Хайдеса.
Он сидит в центре зала. Стол рассчитан мест на восемь, но заняты всего три, и никто больше не решается подсесть. С ним Аполлон и Гермес. Смотреть на них вместе — сразу понимаешь, какие они разные. Гермес с тенями на глазах и в ярко-розовых клёшах, из-под которых торчат лакированные чёрные ботинки. Аполлон с каштановыми волосами, собранными в растрёпанный хвост, и в голубой рубашке с птичьим принтом. Хайдес — в чёрной атласной рубашке.
Я барабаню пальцами по столешнице, раздражение нарастает с каждой секундой. Почему он не смотрит на меня? Я знаю, что он чувствует мой взгляд, и всё же не поворачивается. Так же ведь не должно быть.
Смотри на меня, смотри на меня, смотри, смотри…
— Так, — резко хлопает ладонями по столу Ньют. — Вы же рассказали ей про игры?
Джек опускает голову:
— Нет.
Лиам, прожёвывая, запивает кока-колой:
— Да.
Я вместе с Джек сверлю его взглядом.
— Лиам! — одёргиваю я.
— Ой. Простите. Это ведь секрет. — Он кладёт руку на плечо Ньюта. — Нет-нет, конечно, не рассказывал.
Ньют стряхивает его ладонь и поворачивается ко мне со своей вечной «старшобратской» важностью:
— Хейвен.
— Ньют, — передразниваю я. — Они мне рассказали только про игры и приглашения. Всё. Не то чтобы я собиралась встать и выплеснуть сок в лицо Аполлону, чтобы он меня выбрал.
Хотя мысль такая была.
Он её читает и выхватывает у меня бутылку.
— Может, устроим свой вечер? Сыграем, не знаю… в «Табу»? Или в «Риск»? Так мы удержим твою лудоманию под контролем.
Джек вздыхает театрально:
— Ньют, прекрати. Даже если она хочет попасть на их игры, это не твои дела. Если настолько дурочка, что жаждет унижения от пяти павлинов, которые будто рекламируют яблоки, — её проблемы.
Её короткий монолог оставляет нас без слов.
Джек смотрит на меня и усмехается, но выражение остаётся безжизненным:
— Без обид, Хейвен. Ты мне нравишься.
— Спасибо, — бормочу я, и звучит это больше как вопрос.
Я читаю на лице Ньюта, как его задели слова подруги. И тут случается странное: он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.
— Ладно. Дело твоё, Хейвен. Но в эту пятницу я поведу тебя на вечер открытия. Там сама увидишь, кто они такие.
У меня тут же навостряются уши.
— Вечер открытия?
Лиам доедает картошку и запивает кока-колой, когда поднимает руку:
— Конечно, вечер открытия! Совсем забыли тебе сказать! — Он делает паузу, чтобы отрыгнуть. — Игры не начинаются сразу. Сначала всегда бывает вечер открытия.
Я таращусь на него.
— Прекрасно, Лиам. Только вот ты мне ничего не сказал.
Джек машет рукой, словно говоря мне отстать:
— Это вечеринка, куда могут прийти все, в отличие от настоящих игр. Играют, конечно, тоже, но в обычные штуки, не то, что у них на официальных вечерах. Проводят её в своих комнатах в общаге. Обычно там ещё и еда, и выпивка.
Я перевожу взгляд на Ньюта:
— А зачем ты хочешь меня туда притащить?
— Чтобы ты сразу поняла: лучше с ними дел не иметь.
Лиам наклоняется ко мне, протягивает руку:
— Хейвен, ты будешь доедать картошку? А то я всё ещё голодный.
Я молча сдвигаю к нему тарелку. Снова бросаю взгляд на трёх братьев — они сидят за своим столом, разговаривают и едят, как все остальные.
— Джей-Джей, может, кино посмотрим после пар? Я скачал один фильм, тебе понравится, — говорит Ньют, перетягивая моё внимание обратно.
Джек пожимает плечами, будто пытаясь изобразить безразличие:
— Почему бы и нет.
Лицо брата озаряет глупо-счастливая улыбка. И я задаюсь вопросом: неужели только я, за три дня, поняла, что он в неё влюблён? Лиам же, например, до сих пор не заметил, что у меня на тарелке были вовсе не картошка, а цветная капуста.
— Пойду возьму фрукты, — объявляю я, вставая. Ответов не жду и иду к раздаче, отступая чуть в сторону от очереди из пяти студентов, чтобы рассмотреть витрину.
Красные яблоки, зелёные яблоки, жёлтые яблоки. Прекрасно.
Никогда особо не любила их.
И вот я в очереди, жду, когда вдруг рядом со мной появляется кто-то выше меня ростом. Бросаю взгляд боком — Аполлон, узнаю по длинным каштановым волосам, но понять, чего он хочет, не могу. Он кашляет, привлекая внимание.
Я смотрю на него. Он скользит по мне взглядом — и снова отворачивается. Потом опять ко мне. Я устаю от этой игры и решаю сделать вид, что его здесь нет.
Палец стучит по моему плечу.
— Привет, — говорит он.
Я не удерживаюсь от смешка. Вот этот — один из страшных Лайвли?
— Привет.
— Брат послал меня. Сказал, возьми для него красное яблоко. — Голос у него хриплый, слова растягивает.
— Сам взять не мог? — парирую.
Аполлон пожимает плечами:
— Сомневаюсь, что тебя это особо напрягает. Ты и так глаз с него не сводишь.
Я уже готова огрызнуться, но Аполлон криво усмехается, кивает и уходит, будто ничего и не было.
Я упрямо не смотрю на Хайдеса. Всё время пялюсь на затылки впереди, пока не подхожу к раздаче. Беру одно красное и одно жёлтое яблоко и иду к столу Лайвли.
Останавливаюсь, замечая, что там и Гермес. Они оба смотрят на меня так, что я на секунду забываю, как ходить. Подхожу, бросаю яблоко Хайдесу — он ловит, несмотря на мою отвратительную меткость.
— Пожалуйста.
— Я не говорил «спасибо».
Гермес переводит взгляд с меня на брата и обратно, улыбаясь.
— Должен был, — возражаю я. Перекатываю своё яблоко в руках, не зная, уйти ли мне или остаться.
Хайдес смотрит на мой фрукт, лоб хмурится:
— Ошиблась.
Я закатываю глаза. Эта чёртова фраза.
— И в чём теперь моя ошибка?
— Красные самые лучшие, — объясняет он, глядя на своё яблоко, будто это Святой Грааль.
— Ни одно яблоко не «лучшее». Потому что как фрукт он так себе.
Гермес тяжело вздыхает, поднимается. Берёт чёрный рюкзак, закидывает на плечо.
— Увидимся позже, Хайдес. И с тобой тоже, конфетка.
Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает за дверями столовой. Тыкаю пальцем в пустоту:
— Он только что назвал меня…
Хайдес едва слышно фыркает:
— Гермес клеится ко всем, кого считает красивыми. У него нет тормозов, когда речь идёт о том, чтобы снять штаны.
Я должна бы возмутиться от его слов, но вместо этого смеюсь.
Хайдес откусывает яблоко и указывает на место напротив себя:
— Стулья вообще-то придуманы, чтобы на них садиться.
— Довольно двусмысленный способ пригласить меня за компанию. — Но я всё же опускаюсь на стул.
Несколько минут мы молчим, только смотрим друг на друга. Он делает ещё четыре хрумкающих укуса, и звук его зубов по мякоти начинает действовать мне на нервы.
Наконец он сам нарушает тишину:
— Почему тебе больше нравятся жёлтые яблоки?
— Потому что они самые сладкие и у них хорошая текстура.
— Что значит «хорошая текстура»?
— Красные — мучнистые. И сок из них хуже.
Он хмурится:
— Неправда.
— Правда.
— Нет.
— Хайдес, это просто яблоки.
Он улыбается:
— В моей семье — нет.
Ах да. Его семейка, помешанная на греческой мифологии.
— Есть фрукты получше, — заявляю я, надеясь закончить этот спор.
Он склоняет голову набок, держа яблоко в сантиметрах от рта:
— Например?
— Вишня.
Он морщится:
— Слишком мало мякоти. И косточка всё портит. Дальше?
Я колеблюсь. Мы правда обсуждаем фрукты?
— Арбуз.
Он будто обдумывает ответ.
— Хорош, но и там косточки мешают. Да и чем дальше ешь, тем больше теряется вкус. — Он делает жест рукой: продолжай.
— Гранат.
Что-то меняется. В его осанке, во взгляде. Он откладывает красный плод на пустую тарелку и наклоняется вперёд:
— Ты серьёзно?
Господи. Что я такого сказала? Я смотрю на него, пытаясь показать, что без понятия, в чём проблема.
Хайдес откидывается на спинку стула, но не сводит с меня глаз:
— Ты ведь не знаешь миф про Аида и гранат? Когда бог похитил Персефону и увёл её в подземный мир, мать, Деметра, в отчаянии после долгих поисков наконец узнала её судьбу. Обезумев от горя, она решила отомстить богам — и сделала так, что на Земле больше ничего не росло. Наступила вечная зима. Люди гибли от голода, а боги лишались жертв. Тогда Зевс послал Гермеса уговорить Аида вернуть Персефону. Но прежде, чем отпустить её, он заставил возлюбленную съесть шесть зёрен граната. И с тех пор, раз вкусив пищи в царстве мёртвых, Персефона была обязана каждый год возвращаться туда на несколько месяцев. Поэтому Деметра вернула весну и лето людям лишь на то время, что дочь проводила с ней, а осень и зима доставались Аиду.
Я могла бы сказать многое — или хотя бы изобразить, что меня впечатлил его рассказ. Но из моих уст вырываются всего четыре слова:
— Ты, конечно, странный.
Я жду, что он обидится. Но он вдруг хрипло усмехается. Кивает на моё жёлтое яблоко:
— Дай укусить.
Что?
— Нет. Оно моё.
Он застигнут врасплох. Приоткрывает рот — и закрывает. Потом откидывает голову назад и начинает смеяться. Смеётся так громко, что люди вокруг оборачиваются. Даже те, кто не поворачиваются, всё равно знают, что смеётся он.
И не собирается останавливаться. Теперь на нас смотрят и Ньют, и Джек, и Лиам.
Я наклоняюсь к нему ближе:
— Ты можешь объяснить, какого чёрта тебя так развеселило?
Хайдес резко обрывает смех, снова впадая в очередной перепад настроения:
— Мне понравился твой ответ.
Движение слева заставляет меня резко обернуться. Ньют машет рукой в воздухе. По губам легко прочесть слова — и пусть я не мастер чтения по ним, но уверена: «Убирайся оттуда».
Впрочем, мне и самой уже не хочется продолжать этот странный разговор. Стоит мне сдвинуть стул, Хайдес делает то же.
— Завтра вечер открытия игр.
— И что?
Он больше ничего не добавляет.
— Хочешь знать, приду ли я? Скажи прямо.
Он поджимает губы:
— Мне неинтересно.
— Отлично. Тогда увидимся.
Я отворачиваюсь, но не успеваю сделать и шага, как слышу за спиной:
— Но ты придёшь?
Я улыбаюсь:
— Очень вероятно.
Я иду к выходу, чувствуя себя героиней фильма, у которой наступил звёздный момент. Но стоит мне схватиться за ручку двери, как что-то едва касается плеча.
Снова он. Хайдес. Протягивает жёлтое яблоко, которое я оставила на столе.
— Спасибо, — бурчу. На самом деле есть его мне совсем не хочется.
Он остаётся стоять, не двигаясь, и я не понимаю, чего добивается.
— Ты знаешь дорогу до общаги или опять потеряешься?
— Вообще-то я больше не теряюсь, если ты не заметил. — Но говорю я не об этом. С тех пор, как Лиам взял на себя роль моего личного GPS, я больше не оказывалась у той лестницы, где впервые встретила Хайдеса.
— Заметил. Ты даже мимо западного крыла не проходила. — Его лицо дёргается, и я понимаю: он не хотел этого говорить.
— Ага. Лиам меня водит по Йелю.
— И тебе это нравится?
Я щурюсь, словно пытаясь рассмотреть что-то слишком далёкое.
— На самом деле нет. Я бы лучше потерялась в джунглях, чем терпела его болтовню.
Как по заказу, за спиной у Хайдеса появляется Лиам.
— Простите, — окликает он. Хайдес поворачивается к нему, смерив взглядом. — Хейвен, тут всё в порядке?
Хайдес делает шаг к нему:
— Всё. — Голос звучит, как рык.
У Лиама расширяются глаза:
— Ладно. Удачи. — Он пролетает мимо меня и исчезает.
Окей. Лиам — испытание не из лёгких, особенно в больших дозах. Он как температура. Если тридцать семь с половиной — можно жить. Но он всегда как тридцать девять в разгар лета. Это не значит, что пугать его до полусмерти — правильно.
— Тебе бы стоило быть с ним помягче, — неожиданно вырывается у меня.
Хайдес кривит губы:
— Этот идиот весь первый курс писал стишки моей сестре Афине. В парной рифме.
А.
— Ну, хотя бы рифмовать умеет.
— «Секс» и «я — молодец» — не то, что я назвал бы талантом.
Я едва удерживаюсь, чтобы не рассмеяться.
— До завтра.
Хайдес наклоняется вперёд, и его лицо оказывается в опасной близости от моего. Я даже не понимаю, как он успел выхватить яблоко из моей руки, пока не вижу, как он покачивает его между пальцами. Подносит к губам, медленно откусывает, жует нарочито долго, доводя меня до белого каления. Глотает.
— Я же говорил. Красные лучше.
Он касается пряди моих рыжих волос и улыбается хищно.
А потом — во второй раз с тех пор, как мы познакомились — берёт яблоко за хвостик и начинает раскачивать над моей головой. Отпускает. Но теперь я не тянусь его ловить. Слышу, как плод падает на пол.

Глава 4

Троянский конь
Афина помогла греческому воину Эпею построить Троянского коня из дерева, срубленного в священной роще Аполлона. План же придумал Одиссей. Сколько именно воинов спрятались в чреве коня — неизвестно.

Мне всегда нравились вечеринки. Наверное, потому что они не требуют большого умения вести беседу. От тебя ждут, что ты поболтаешь с каким-то незнакомцем о чём-то пустяковом. Это не как в реальной жизни, где нужно строить глубокие, прочные связи.
Нет, в этом я не сильна. Я могу поболтать с кем угодно десять минут на вечеринке, но построить серьёзное отношение — не получается. Проще, когда людей знаешь плохо. Как с книгами, которые покупаешь и складываешь стопками, но так и не читаешь. Они копятся, с обещанием «когда-нибудь обязательно». Но если не читаешь — никогда не узнаешь, зря потратил деньги или нет. Верно? Пока просто любуешься корешками на полке, разочарования не будет.
И, как диктует моя теория про «стакан наполовину полный или пустой», Ньют — моя полная противоположность. Он чужой на вечеринках, где никого не знает, заводит только глубокие, настоящие связи. Книги он не копит, а читает. От первой до последней страницы.
Мы идём по коридорам общежития. Я следую за Ньютом и Джек, которые идут впереди, потому что без них не найду комнат Лайвли.
Я быстро набираю сообщение папе:
Это я, которая вспомнила написать тебе и пытается быть такой же хорошей дочкой, как Ньют. У меня всё ок! Как ты?
— Надеюсь, там будет Афина, — нарушает тишину Лиам.
— Ты с прошлого года ничему не научился? — бурчит Перси, идущий рядом. Иногда наши руки слегка задевают друг друга, и это меня почему-то не раздражает. Перси спокоен, с ним никогда не тяжело.
— Лиам, мне даже любопытно. Прочти один из стихов, что ты ей писал? — прошу я.
Джек, Ньют и Перси синхронно издают звуки раздражения.
— Хейвен! Зачем, чёрт возьми, ты это спросила? — шикнул Ньют, бросив на меня убийственный взгляд.
Лиам подпрыгивает от восторга. На нём малиновая рубашка и белые джинсы.
— Правда хочешь? Я все их распечатал и сшил в книжечку. Планирую подарить ей. Могу одолжить.
Я вдруг не уверена, что хочу.
— Сшил? Лиам, сколько стихов ты написал Афине Лайвли?
Он замирает:
— Ну… немного.
— «Немного»? Скажи цифру, — настаиваю.
— Начинается с единицы.
А. Я ожидала худшего.
— Пятнадцать? Шестнадцать?
— Сто пятьдесят, — поправляет.
Я замираю, рот распахнут. Только Перси замечает и задерживается рядом. Улыбается уголком губ и берёт меня за руку, подтягивая вперёд.
Я всё ещё ошеломлена.
— Лиам, это безумно много!
— Знаю, — кивает он. — Круто же, когда есть такая вдохновлялка, да?
Я запинаюсь. Лучше не рубить слишком резко.
— Ага. Именно это я и имела в виду.
Мы с Перси обмениваемся заговорщицким взглядом. И тут меня отвлекает телефон — вибрация в кармане. Достаю. Папа ответил:
Ты хорошая дочь, даже если забудешь написать старому отцу. У меня всё в порядке. Скучаю. Сегодня ночью подрабатываю уборщиком в парке. Четыре доллара в час, но это всё равно деньги.
Сердце сжимается. Приходится бороться, чтобы не разреветься.
Джек и Ньют останавливаются. Понимаю: мы почти пришли. И хотя брату явно не по душе планы на вечер, он знает — назад дороги нет.
Я догадываюсь, где комнаты Лайвли, по одной причине: перед дверью очередь. И шум стоит страшный.
Я делаю шаг вперёд. Ньют преграждает мне путь рукой.
— Что, серьёзно нужно стоять в очереди? — возмущаюсь.
Лиам тут же оказывается рядом, абсолютно спокойный:
— О да. На открывашку народу больше, чем в столовке в день, когда подают кабачки с фаршем.
— Почему?
— Потому что они божественные.
— Я про вечеринку, — шиплю.
Ньют оборачивается, и в его глазах я читаю облегчение:
— Ну, похоже, мы так и не попадём внутрь, Хейвен. Может, махнём отсюда и займёмся чем-то другим все вместе?
Джек пожимает плечами, готовая его поддержать, но я продолжаю идти:
— Идите. А я войду.
— Хейвен! — окликает Перси. Или, может, Лиам. Я не вслушиваюсь.
В паре шагов от двери очередь рассыпается, пропуская кого-то, кто выходит. Рыжеволосый парень. Всё было бы обычно, если бы не то, что он в одних боксерах и с ошарашенным лицом. Он пробегает мимо, выкрикивая проклятия.
Окей. Теперь я ещё более заинтригована. Что, чёрт возьми, там внутри происходит?
Я останавливаюсь на пороге и ищу взглядом Хайдеса. Может, он пропустит меня без очереди. За спиной уже кто-то ворчит. Я подаюсь вперёд — и нахожу его.
Он сидит в кресле у огромных окон, с почти пустым бокалом в руке, и выглядит довольным, наблюдая за шахматной партией: Афина играет против девушки, которая явно на грани поражения.
Комната полна студентов. Она больше стандартных комнат в общаге и обставлена совсем иначе.
Серые глаза Хайдеса задерживаются на мне. Никакой реакции.
— Пусти меня, — говорю я.
Он улыбается. Беззвучно шевелит губами:
— Нет.
Что?
Моё лицо его явно забавляет, потому что он тихо усмехается и возвращается к шахматам. А партия и правда близка к концу. Мне хватает беглого взгляда на доску, чтобы понять: Афина объявит мат через два хода.
Я машу рукой, и Хайдес снова смотрит на меня — лениво, словно я его утомляю.
— Пусти меня!
Он фыркает. Что-то пишет в телефоне, и, пока он его убирает, Афина ставит мат.
Я не успеваю рассмотреть реакцию её соперницы, потому что вдруг прямо перед моим лицом возникает Аполлон. Я отшатываюсь, напуганная, но он даже не моргает.
— Привет, — говорит он.
— Привет.
— Пошли. — Его спокойный тон почему-то сразу расслабляет меня.
Сегодня волосы у него распущены, с пробором сбоку, растрёпанные. Рубашка полностью расстёгнута, обнажая татуированный торс. Наброски в чёрных чернилах, а главный рисунок — огромная бабочка под грудью.
— Тут можно поесть и выпить, — объясняет Аполлон, ведя меня к правой стороне комнаты. На длинном деревянном столе — гора бутылок и миски с чипсами и орешками. — А там играют. — Он указывает на другой конец, где сидят Хайдес и Афина.
Там стоит всего один длинный столик со шахматами и колодой карт.
— И всё? Шахматы и карты? — спрашиваю я.
Аполлон поднимает бровь. Отвечает не сразу:
— Настоящие игры мы оставляем для настоящих вечеров. Но вот-вот начнётся «Голая правда».
— Что это?
Он пожимает плечами:
— Игра.
— Да, но…
Он вдруг кивает куда-то вперёд:
— Смотри. Наказание.
Та девушка, что играла с Афиной в шахматы, начинает снимать с себя одежду, всхлипывая. Афина сидит на подлокотнике кресла рядом с Хайдесом. Гермес и Афродита стоят, наблюдая.
— Да вы издеваетесь? — вырывается у меня. — Нельзя же заставлять человека раздеваться за проигранную партию в шахматы!
Аполлон запускает пальцы в густые волосы:
— Это правила. Согласившись играть, ты принимаешь условия. Никто не заставляет, но, если принял — назад дороги нет. Впрочем, ей повезло: сегодня мы решили оставить нижнее бельё. Обычно нет.
Я едва могу сглотнуть. Горло перехватило, сердце бьётся о рёбра. Это не похоже на нормальные правила и уж точно не на справедливые.
Бедняжка стягивает штаны — последний элемент одежды — и остаётся стоять перед Лайвли в чёрном белье. Тело у неё красивое, руки опущены вдоль бёдер, но пальцы дрожат.
Все смотрят только на неё. Но, сфокусировавшись на Хайдесе, я замечаю: он смотрит поверх девушки. На меня. Полуулыбка на лице, он допивает свой бокал и кивает.
— Почему она просто стоит?
Аполлон не понимает:
— Девушка? А, это правило. Она не может уйти, пока кто-то из нас не разрешит.
— Господи, это всё так неправильно, — взрываюсь я. И даже не знаю, отчего так злюсь. — Ладно, я…
Рука Аполлона обхватывает мой запястье. Он и не держит меня всерьёз, но мне всё равно кажется, будто я сковалась.
— Нет. Ты только разозлишь моих братьев и сестёр.
— Мне плевать, — шиплю я и дёргаюсь, освобождаясь.
Хайдес не отводит взгляда, пока я иду прямо к девушке и становлюсь перед ней, прикрывая своим телом.
— Всё, хватит. — Я обращаюсь к ней: — Возвращайся в свою комнату.
Афина рычит на меня:
— Ты кто вообще такая? Проигравшая уйдёт тогда, когда мы скажем.
Гермес явно развлекается, наблюдая моё выступление. Он похлопывает Хайдеса по плечу, и тот только кивает и глухо произносит:
— Знаю.
Знает что?
Устав от их игр, я делаю то, что меньше всего ожидала от себя. Подбираю взглядом вещи девушки на полу и тянусь, чтобы поднять их, но Афина перехватывает. Ставит ногу прямо на одежду и отталкивает её в сторону.
— Ну и? — бросает вызов.
Я улыбаюсь ей так, будто ничего не случилось. Расстёгиваю свою чёрную блузку, стягиваю её и протягиваю той студентке, имени которой даже не знаю.
— Надень. И уходи.
Она слушается, всё ещё в слезах. Ростом ниже меня, поэтому рубашка скрывает большую часть её худенького тела. Девушка выскакивает из комнаты, даже не оглянувшись.
Я поворачиваюсь к Лайвли. На мне осталась только майка и юбка. Складываю руки на груди и жду, кто заговорит первым.
Я знаю — это будет Афина. Вижу, как она сжимает челюсти и шумно втягивает воздух. Она резко вскакивает:
— В следующий раз, когда вмешаешься в одну из моих игр…
Я наклоняю голову.
— Что?
— Хейвен, — вмешивается Хайдес. — У нас есть правила. Ты не можешь так поступать. Даже если считаешь это неправильным.
— Надо было заниматься своими делами, — продолжает Афина.
— А ты могла поставить мат в один ход, но выиграла в два, — отвечаю я. — Тебе всего лишь нужно было двинуть ферзя…
Гермес захохатывает так громко, что даже Афродита дёргается от испуга. Если раньше Афина меня ненавидела, то теперь явно мечтает вцепиться мне в горло.
— Отлично. Раз ты такая умная — сыграешь сама, — предлагает она.
Я кривлюсь, глядя на шахматы у ног:
— Скукотища.
— Тогда сыграешь в «Голую правду», — шепчет она с самодовольной улыбкой. Это именно та игра, о которой мне говорил Аполлон несколько минут назад. Я не уверена, что хочу, но сейчас отступить — хуже всего.
Я уже готова согласиться, когда в комнату врывается Лиам, за ним Джек, Ньют и Перси.
— Хейвен! Ты в порядке? Что здесь происходит? — орёт Лиам в панике.
Его взгляд метается от Лайвли ко мне. Он понимает: я влипла.
— Удачи, я в комнату, — выпаливает и тут же исчезает.
Ньют закатывает глаза, но остаётся в стороне, словно боится вляпаться в ту же кашу.
— Хейвен, пойдём?
— Нет, — резко бросает Афина. — Она играет с нами. Хотите — смотрите, хотите — проваливайте.
Джек трясёт головой, резко и нервно:
— Хейвен, откажись. Ты можешь. Пошли обратно. Пожалуйста, — шепчет.
Часть меня готова послушать. Но другая — куда сильнее — слишком любопытна. И потом… после того спектакля, что я устроила, как я могу теперь струсить? Это было бы, как если бы греки, уже забравшись в Троянского коня, внезапно решили: «Не, ребят, давайте обратно».
— Я согласна. Какие правила?
Афина кивает. Гермес и Афродита оттаскивают в сторону столик с шахматами и колодой карт. Студенты рассаживаются вдоль стен, как зрители перед представлением.
Хайдес смотрит на меня, слегка наклонив голову. Я понимаю: он хочет, чтобы я подошла. Он встаёт с кресла и пинком отодвигает его к стене.
— Чего мне ждать?
Он качает головой:
— Знаешь, как говорят: сказать правду — всё равно что обнажиться?
— Да.
— Ну вот. В этой игре это имеет сразу два смысла. И метафорический, и буквальный.
Я шумно сглатываю, и он это замечает.
— Ладно. Я справлюсь. Против кого я буду играть? Против Афины?
— О, это было бы слишком легко, — отвечает Афина из центра комнаты. — Ты сыграешь против того, кто позволил тебе войти. Против Хайдеса.
Я вздрагиваю. Ожидала чего угодно, но только не этого. Сам Хайдес тоже не выглядит в восторге, но не спорит. Неторопливо подходит туда, где стоит сестра.
— Иди сюда, Хейвен.
Я встаю напротив него. Афина — справа от нас, как судья.
— У «Голой правды» всего несколько правил. По очереди я буду задавать вопросы. Тот, кому адресован вопрос, может ответить или, если не хочет, снять с себя предмет одежды. Чтобы проверить, говорите ли вы правду, мы будем следить за пульсом. Если он заметно учащается, ответ признаётся ложным. В таком случае вы всё равно должны раздеться.
Не самый привлекательный формат игры. Я делаю вид, что мне всё равно, но задаю, пожалуй, главный вопрос:
— Раздеваться до какого уровня?
Афина ухмыляется. Отвечает Хайдес, глядя прямо в меня, не мигая:
— До конца.
— Первый, кто останется совсем без одежды, проиграл, — заключает Афина.
Ньют хочет возмутиться, но Перси удерживает его за плечи. В дверях снова появляется Лиам, осторожно выглядывая внутрь.
— Я слышал, кто-то будет раздеваться?
Я возвращаюсь к Лайвли:
— А что получает победитель?
Афина пожимает плечами, отходит на шаг, освобождая нам пространство.
— Что захочешь. Деньги? Секс? Всё, что угодно.
Я ещё обдумываю её слова, когда что-то касается моей руки. Гермес надевает мне на палец пульсометр. Подмигивает и отходит. Хайдес надевает свой сам, уверенно — видно, что они играют так не впервые.
Афина скрещивает руки на груди и внимательно следит. Обменивается взглядом с братьями — игра началась.
— Хейвен, если бы у тебя была возможность, ты бы переспала с Хайдесом?
Мне приходится собрать всю волю, чтобы не выпучить глаза.
— Нет.
Пульсометр не показывает скачков. Сердце бьётся ровно.
Я бросаю взгляд на Хайдеса. На лице — ноль эмоций. Не думаю, что он этим заделся.
— Хайдес, если бы у тебя была возможность, ты бы переспал с Хейвен?
Я жду его «нет». Жду даже тогда, когда он начинает расстёгивать белую рубашку, снимает её и бросает на пол, оставаясь голым по пояс. Улыбается.
— Хейвен, если бы у тебя была возможность, ты бы переспала с Аполлоном?
— Что за идиотские вопросы? — взрываюсь я. — Они все одинаковые? Ты составила список симпатичных парней, и мы будем его зачитывать?
Гермес складывает ладони рупором:
— Отвечай! Отвечай!
Я склоняю голову, щурюсь.
— Нет.
Пульсометр пискливо оживает — пульс скачет. В комнате наступает ошарашенная тишина. Даже я в шоке. Я не смею глянуть на Аполлона.
А вот Хайдес — смотрит, рот приоткрыт.
Я стягиваю сапоги. На мне остаются майка, юбка и колготки.
— Хайдес, — тянет Афина своим нараспевным тоном, — тебе неприятно, что Хейвен считает Аполлона красивее тебя?
Он даже не думает.
— Да. Хотя очевидно, что красивее я. — И кивает в сторону Аполлона: — Прости.
Аполлон даже не смотрит. Он явно не в своей тарелке. Теперь я замечаю, что он единственный из Лайвли, кому явно не по душе всё это. Возможно, не все они хотят играть в эти игры?
Пульс Хайдеса ровный. Он сказал правду. Хотя в этом и не было сомнений.
Афина начинает кружить вокруг нас, лениво описывая круги. Каждый раз, когда приближается ко мне, меня прошибает дрожь.
— Хейвен, есть хоть что-то, что тебе нравится в Хайдесе? Малейшая, пустяковая деталь.
Я смотрю на него. Я его не знаю, значит, не могу говорить о характере. Но внешне он, конечно, далеко не урод. Однако физическая симпатия держится не только на этом. Я знаю, что рискую, но отвечаю:
— Нет.
Вспышка ярости искажает лицо Хайдеса, и шрам дёргается. Но как только мой пульс ускоряется, он успокаивается. Гермес хлопает в ладони и начинает ржать — единственный, кто шумит. Я стягиваю тонкие колготки и засовываю их в сапоги.
— Хайдес, тебя тянет к Хейвен физически?
Я уже открываю рот, чтобы сказать, что это тот же вопрос, что и «переспал бы ты с ней», но понимаю — нет, это другое. Вполне возможно, для Хайдеса сам акт не имеет значения. Он может лечь в постель с кем-то, кто ему не нравится. Этот вопрос куда глубже.
Хайдес расшнуровывает ботинки и снимает их. Не хочет отвечать?
Гермес делает ещё какие-то шумные звуки, возбуждённый как ребёнок. Аполлон толкает его локтем и случайно скользит взглядом по мне. И тут же отводит.
— Хейвен, если бы ты должна была выбрать, кто из трёх — Аполлон, Гермес или Хайдес — тебе нравится больше, кого бы назвала?
Я устала от её вопросов. Не думала, что они будут такими целенаправленными. И уж точно не ожидала, что объект опроса будет сидеть прямо передо мной. Я тяну молнию на юбке и даю ей упасть к ногам. Вокруг — шёпот и вздохи. Я не могу снова ответить «Аполлон». Не хочу подбрасывать Лайвли ещё поводов меня задирать.
Глаза Хайдеса скользят по моим ногам. Он не делает ни малейшей попытки отвернуться. Разглядывает с такой настойчивостью, что мне становится не по себе. Я никогда не комплексовала из-за тела, никогда не смущалась наготы. Но теперь понимаю ту девчонку, что плакала раньше.
Формально я впереди. На мне остались майка и два предмета белья. На нём — только брюки и боксёры.
— Что ж, у нас два очень способных игрока, — провозглашает Афина таким тоном, что мне сразу не по себе. — Чтобы не стало скучно, следующий вопрос решит всё. Если отвечающий справится — другой останется голым.
Я резко поворачиваю голову.
— Что? Нет! Так не было в правилах!
Афродита смеётся. Впервые слышу её голос — звонкий, кристальный, как и ожидала. Гермес уже не может усидеть на месте. Он облизывает губы, не сводя с меня глаз.
— Хайдес, — грозно произносит Афина, — хочешь, чтобы Хейвен разделась догола прямо перед тобой?
Его серые глаза сужаются. Он обводит меня взглядом с головы до ног столько раз, что я почти верю — он и правда собирается остановить игру. Но разве может?
Каждый в комнате замирает, как будто он собирается раскрыть тайну загробного мира.
Я бросаю взгляд на Ньюта и друзей. Брат сидит, уткнувшись лицом в ладони. Лиам, рядом с ним, поднимает палец вверх:
— Отличная фигурка, Хейвен, — шепчет.
И вот это случается. Хайдес расстёгивает чёрные джинсы.
Я замираю, задержав дыхание.
Он останавливается. Смотрит на меня.
— Нет, — произносит он почти шёпотом.
Потом бросает взгляд на пульсометр, будто сам не уверен, сказал ли правду. Но пульс ровный. Никаких скачков. Тот же ритм. Его ритм гулко отдаётся у меня в ушах, перекрывая все другие звуки.
— Хейвен. Раздевайся, — приказывает Афина.
— Нет! — выкрикивает Ньют.
Афина наконец замечает его присутствие.
— Отойди. Она проиграла.
— Ты поменяла правила! Это нечестно! — защищает меня брат, пунцовый от злости. Джек тянется коснуться его руки, но он резко её отталкивает.
Перси опускает взгляд, будто из уважения к тому, что вот-вот случится. А Лиам, как всегда, нагло таращится прямо на меня.
Я закрываю глаза и считаю до десяти. Это не проблема. Главное — не сама нагота, а унижение проиграть только потому, что правила перекроили в последний момент. Я вела игру. Я должна была выиграть.
Как с Троянским конём. Всё было подстроено. У меня не было ни единого шанса, потому что они в любом случае нашли бы способ меня обставить. Я проиграла ещё до того, как села играть. Я бы проиграла даже в случае победы.
Я снимаю майку, бросаю её к ногам и остаюсь только в белье. Хайдес следит за движением, потом хмурит губы:
— Давай, Хейвен, — добавляет.
В толпе — человек двадцать студентов. Кто-то, как Перси, опустил глаза. Большинство — смотрят.
Я выдыхаю. Завожу руки за спину и нащупываю застёжку лифчика. Там три крючка. Отстёгиваю первый. Потом второй.
Но прежде, чем срываю третий, кто-то встаёт передо мной; наши тела сталкиваются, и я отшвыриваюсь спиной к холодной стене.
Апполон заслоняет меня, раскинув руки.
— Довольно. Игра окончена. Хейвен, оденься.
Я жду, что Афина возмутится. Или любой из Братьев Яблок. Но нет — тишина.
— Я могу? — шепчу.
Апполон поворачивает ко мне голову, не всё лицо, только профиль.
— Да. Любой из нас пятерых может остановить игру. Одевайся.
Хайдес выходит из главной комнаты, даже не пытаясь накинуть рубашку. Я торопливо натягиваю вещи, сердце бьётся так сильно, что вот-вот вырвется из груди. Намного быстрее, чем в тот момент, когда я отвечала на вопросы. Апполон всё ещё стоит, прикрывая меня от чужих глаз.

Глава 5

Гнев Афины
Среди черт Афины были не только мудрость и выдающийся ум, но и гордый нрав, легко превращавшийся в жажду мести против любого, кто осмеливался бросить ей вызов.

— Тебе холодно?
— Нет.
— Должно быть: на тебе одна майка.
— Я в порядке.
Вечеринка-открытие закончилась. После того как Аполлон вмешался и остановил игру, Афина выгнала всех присутствующих и заперлась у себя. Афродита пошла за ней — наверное, чтобы попытаться её успокоить.
Я сижу в том же кресле, где до моего прихода восседал Хайдес. Аполлон — на диване, и уставился в свои руки, будто неловко самому себе.
Это один из тех случаев, когда лучше промолчать. Но я, как всегда, не могу. Любопытство зудит в голове, и слова сами рвутся наружу:
— Почему ты не смотришь на меня?
Зелёные глаза Аполлона резко поднимаются на меня — а потом тут же опускаются, словно это вышло случайно.
— Смущаться должна я, — продолжаю. — В конце концов, это я едва не осталась с сиськами и вагиной наружу перед всеми.
Он вздрагивает от моей прямоты. Я тоже понимаю: можно было выразиться чуть изящнее. Но Аполлон — не из тех, кому легко говорить без фильтра.
И вдруг — неожиданно. Он тихо усмехается. На этот раз по-настоящему.
— В итоге ведь этого не случилось.
И тут в голове возникает главный вопрос:
— Почему ты это сделал? — шепчу.
— Хейвен, — он тянет моё имя мучительно медленно. Морщит лоб, подбирая слова. — Ты знаешь, что ты первая, кто согласился сыграть в «Голую правду»?
Я моргаю. Вот этого я не ожидала. Начинаю машинально снимать и снова надевать пульсометр на палец — никто так и не пришёл его забрать.
— Я думала, это стандартная часть ваших вечеринок-открытий.
Он кивает:
— Так и есть. Но никто никогда не соглашался участвовать. Обычно играют Гермес и Афина. И всегда побеждает она. В основном потому, что Гермесу нравится быть голым. — Он поднимает палец, когда я открываю рот. — Не спрашивай почему. Мы давно перестали задаваться вопросами насчёт брата.
— Ясно.
Мы замолкаем. Но тут с хлопком открывается дверь, и шаги становятся всё ближе. Входит Хайдес. Смотрит сперва на брата, потом на меня. Хмурит губы, кивает Аполлону и исчезает.
— Видимо, я ему неприятна, — пробую пошутить.
— Думаю, он просто удивлён, что ты согласилась играть. — Аполлон мнётся, проводит рукой по своим длинным каштановым волосам. — И твоими ответами.
Я сначала не понимаю, почему он сказал это таким тихим голосом, почти застенчиво. «Ответами»? Ах да. Я же соврала, когда заявила, что не легла бы с ним в постель. Он об этом? Приходится уточнить:
— Ты имеешь в виду, когда твоя сестра спросила, переспала бы я с тобой, а я ответила «нет»… и оказалось, что это неправда?
Аполлон распахивает глаза. Сбивчиво дышит, ёрзает на диване, словно ему вдруг стало тесно.
— Я… э… да.
— Ваши приборчики глючат, — начинаю оправдываться. — Я не врала.
В тишине резко запищал ускоренный сигнал. Мы оба уставились на пульсометр у меня на пальце. Я срываю его и бросаю ему. Теперь уже мне по-настоящему стыдно.
Он сжимает губы, пряча улыбку, ловит прибор и прячет в карман.
Надо срочно сменить тему. Сказать что угодно, лишь бы увести разговор.
— Так какие яблоки твои любимые? Хайдес твердит, что красные лучшие. А ты?
Аполлон откидывается на спинку дивана. Всё ещё избегает моего взгляда. Думает серьёзно, я это вижу. И снова поражаюсь — насколько же яблоки важны для этой семьи.
— Жёлтые, однозначно, — бормочет. — Они самые сладкие.
— Объясни, почему вы так помешаны на этих фруктах?
Он смотрит прямо на меня. Всего несколько секунд, но их хватает, чтобы у меня внутри всё перевернулось. Он открывает рот, готов что-то сказать — и в этот момент что-то врезается мне в грудь и накрывает пол-лица.
Происходит всё так быстро, что я даже не успеваю испугаться. Хайдес стоит в нескольких метрах от меня, рука всё ещё вытянута вперёд. Я смотрю, что он только что швырнул в меня. Обычная чёрная толстовка на молнии.
Бесполезно сопротивляться и говорить, что она мне не нужна. Я надеваю её и застёгиваю до конца, радуясь теплу.
— Спасибо.
— Завтра верни. До обеда. Лестница западного крыла, — отвечает он плоским тоном.
— Да, конечно, я… — но Хайдес уже отвернулся и пошёл прочь. Опять.
Это было… по-своему заботливо. Но при этом — совсем нет. Разве можно быть и добрым, и недобрым одновременно?
Я вздыхаю. Краем глаза замечаю, что Аполлон смотрит на меня. Встретив мой взгляд, он резко отворачивается.
— Пожалуй, мне лучше вернуться в свою комнату. Брат, наверное, волнуется.
Аполлон медленно проводит пальцем по нижней губе, тёмно-вишнёвой, словно вино.
— Я думал, ты хочешь узнать, почему мы так любим яблоки.
Я мгновенно снова усаживаюсь. Это его развлекает — он тихо смеётся.
— Я слушаю.
Он наклоняется вперёд, сложив ладони. Его рубашка всё ещё распахнута, и я без тени смущения позволяю себе рассматривать его подтянутое, покрытое татуировками тело.
— Помнишь миф о свадьбе Фетиды и Пелея? Когда богиня раздора, чтобы отомстить за то, что её не пригласили, бросила золотое яблоко Афине, Афродите и Гере?
Я киваю.
— Оно было «для самой прекрасной», и они начали спорить. Решить, кому оно достанется, должен был какой-то крестьянин. И победила Афродита, верно? С тех пор его стали звать «яблоком раздора».
Аполлон колеблется. Кажется, ему смешно.
— Этот крестьянин был Парис.
— Я должна помнить, кто это?
— Нет, забудь.
— Ну и? Причём тут вы?
— У нас в семье случилось нечто похожее, много лет назад. — Он замолкает, больше ничего не добавляя.
Я не понимаю, что он имеет в виду. Впрочем, глупо ожидать, что он станет раскрывать семейные тайны.
— Кто-то бросил яблоко на свадьбе твоих родителей?
Он качает головой. И в этот момент дверь распахивается, являя Гермеса. Я даже не заметила, что он уходил, но вот он снова здесь — в одних трусах, свисающих у него на голове, и с голым торсом. В руке у него телефон, из динамика которого льётся знакомая мелодия.
Он, похоже, пьян: глаза закрыты, но он двигается в такт музыке. Должна признать — чувство ритма у него есть, и, держу пари, трезвым он танцует великолепно.
— A ella le gusta la gasolina. ¡Dame más gasolina! Cómo le encanta la gasolina. ¡Dame más gasolina! — орёт он, фальшивя хуже некуда.
Какая бы атмосфера ни возникла здесь до этого — теперь она разрушена.
Аполлон поднимается с дивана, и я понимаю: это знак, что мне пора уходить. Хотя, если честно, оставаться мне тоже не хотелось. Наверное.
Он провожает меня до двери, и я невольно думаю: какое же место занимает Аполлон среди своих братьев и сестёр? Или он тоже просто играет роль?
Коридор пуст и залит светом. Аполлон остаётся на пороге, опершись ладонью о стену.
— Ты в порядке? — спрашивает он, как раз когда я собираюсь уйти.
Я смотрю на него вопросительно.
— А почему я должна быть не в порядке?
Его удивление искреннее, он даже не пытается скрыть.
— Тебя не потрясла «Голая правда»?
Я пожимаю плечами.
— Я была готова идти до конца. Я не отступаю, когда речь о игре. И я бы выиграла, если бы твоя сестра не изменила правила.
Он подаётся вперёд. Его глаза впиваются в мои и не отрываются, и я вижу, чего ему стоит сохранять этот зрительный контакт.
— Она изменила правила, потому что поняла: ты вот-вот нас победишь. Все поняли, Хейвен, — хрипло шепчет он.
Если бы пульсометр всё ещё был у меня на пальце, он бы точно зашкаливал.
— Ты её разозлил, когда прервал игру?
Он усмехается, без тени веселья.
— Разозлил? Ты не представляешь, на что способна Афина.
— Мне жаль.
— Не нужно. Я болел за тебя.
Я чувствую, как заливаюсь румянцем, и молюсь, чтобы он этого не заметил. Отступаю на шаг.
— Стоит ли ждать, что она пришлёт мне шахматную фигуру?
— Не думаю, что она когда-нибудь пригласит тебя играть. Она поняла, что ты сильнее.
…Когда я выхожу с лекции, в обеденный час, я прижимаю толстовку Хайдеса к груди. Я на нервах и совершенно не смогла сосредоточиться на занятии. Чем скорее я встречусь с ним, тем скорее избавлюсь от этого и пойду спокойно есть.
Как всегда, Лиам ждёт меня. Стоит с тремя книгами в руках и размахивает свободной рукой, привлекая внимание. Я вздыхаю и иду к нему.
— Привет, Лиам.
— Готова?
Обмануть его несложно. Я выдаю первое, что приходит в голову:
— На самом деле, мне нужно в туалет. Ты иди вперёд, я догоню вас в кафетерии.
Он хмурится, обдумывает.
— Я могу подождать. Ты надолго?
Я мгновенно киваю.
— Очень надолго. Увидимся там, ладно?
Я сворачиваю в противоположную сторону. Всю ночь зубрила карту кампуса, чтобы наизусть выучить путь к западному крылу от моей аудитории.
— Хейвен! — зовёт Лиам, и я замираю. Надеюсь, он не заметил, что туалет — прямо за его спиной, и знак висит всего в паре метров.
— Да?
Он поднимает большой палец.
— Удачи!
Боже. Я натянуто улыбаюсь и ускоряю шаг, лишь бы увеличить расстояние между мной и этим парнем.
Вокруг студенты спешат в столовую, и только я двигаюсь в противоположную сторону.
Даже издалека я различаю золотые перила лестницы и узнаю то самое крыло Йеля, где заблудилась в первый день. Почему-то ловлю себя на мысли, что надеюсь не встретить Хайдеса. Крепче сжимаю его толстовку и иду вперёд.
Но он уже там. Схватывает мой взгляд издалека, привычно облокотившись о стену.
Я подхожу и протягиваю ему толстовку.
— Даже без приветствия? — поддразнивает он. Не двигается ни на миллиметр.
— Привет.
— Афина злится на тебя не на шутку, — бросает он сразу.
Я опускаю руку, понимая, что пока он не собирается забирать вещь.
— Мне, к сожалению, всё равно.
Он приподнимает бровь, и на губах мелькает улыбка, которую он тут же стирает.
— Хейвен, поверь, тебе не стоит участвовать в её играх.
Я навостряю уши. Аполлон говорил, что она меня не вызовет, но Хайдес намекает на обратное.
— В чём они заключаются?
— Если получишь приглашение — узнаешь. Я не могу сказать.
— Аполлон говорит, что она меня не вызовет.
Он закатывает глаза.
— Афина — богиня военной стратегии и мудрости. Единственное, что сильнее её гордости, — это жажда победы. Она непременно бросит тебе вызов.
Я пожимаю плечами.
— Хорошо. — Снова протягиваю ему толстовку.
Он даже не смотрит.
— А ты должна отказаться.
— Нет.
— Похоже, ты не поняла: я даю тебе совет, Хейвен, — выделяет моё имя. В его голосе нет ни высокомерия, ни злобы, но всё равно это меня раздражает.
— А похоже, что ты не понял: я не просила у тебя советов, — шиплю. — И они мне не нужны. Так что спасибо, что одолжил вчера толстовку, а теперь забирай обратно.
Я бросаю её в него, как он когда-то сделал со мной. Молния ударяет его по губе, но он не подаёт виду. Зато его ошарашенное лицо почти забавляет.
— Почему такая агрессия? — спрашивает он, поражённый. — Я же пытаюсь быть вежливым. Ты даже не представляешь, каких усилий мне это стоит.
— Да, очень вежливо было вчера — сидеть и смотреть, как я раздеваюсь, и подбадривать: «Давай, Хейвен».
Шрам на его лице криво изгибается. Он сжимает ткань в кулаке так сильно, что костяшки белеют.
— Это были правила. Никто тебя не заставлял. Если бы ты не была такой любопытной и сующей нос…
— Любой из вас мог остановить игру! — перебиваю я, разъярённая. Не знаю, почему злюсь только сейчас. Вчера у меня на него претензий не было. — Ты тоже мог. Точно так же, как Аполлон.
Он рычит, едва я упоминаю брата.
— А с чего бы мне? Я тебя не знаю. Мы не друзья. Ты для меня никто. А Аполлон — сраный святоша, которому обязательно нужно всё испортить.
— Тогда и не лезь давать советы, что мне делать, а чего нет, — огрызаюсь я. — Не нужны они мне. Оставь при себе.
Он сжимает челюсть.
— Ладно.
— Ладно, — повторяю я, лишь бы разговор не закончился на его словах.
Его грудь резко вздымается и опадает — явный признак злости.
— Можешь перестать делать вид, будто тебе не понравилась вчерашняя игра, — бросает он. — Уверен, ты пошла бы до конца.
Я не стыжусь признать очевидное, и он получит только правду.
— Конечно, пошла бы. Я бы разделась. Могу сделать это прямо сейчас. Здесь. Перед тобой.
Хайдес оглядывается, словно проверяя, нет ли свидетелей, и только тогда отвечает:
— Мне и Гермеса, расхаживающего голым по комнате, хватает. Ещё одного голого тела я не вынесу. Так что оставь вещи при себе.
Я теряюсь, не находя, что ответить, но упорно хочу поставить точку.
— Отлично.
Гнев мгновенно исчезает, и его лицо становится абсолютно бесстрастным. Как он так легко меняет настроение?
— Можешь идти.
— Я уйду, когда захочу. То есть прямо сейчас. — Разворачиваюсь и начинаю подниматься по мраморным ступеням.
Его голос снова останавливает меня:
— Ошибаешься.
Я поворачиваюсь. Да, это не тот путь. Должна была бы уже привыкнуть. Мой взгляд цепляется за его лицо — и я замираю. Он усмехается в усы.
У меня серьёзная проблема: я не выношу, когда спор заканчивается не в мою пользу.
— И кстати, — добавляю я, — не верю, что тебе не хотелось видеть меня голой. Не знаю, как у тебя получилось соврать так убедительно или вы просто мухлюете со своими приборами, но я не верю.
Он снова становится серьёзным.
— На твоём месте я бы не продолжал этот разговор. Не думаю, что ты справишься с разочарованием.
Я скрежещу зубами. Уже сама не переношу даже звук его голоса. Делаю прощальный жест и ухожу в сторону, откуда пришла.
— Хейвен.
— Чего тебе ещё? — рычу я.
Он отталкивается от стены и идёт ко мне неторопливой походкой.
— Подумай. Что лучше: тот, кто не предупреждает тебя об опасной игре и потом из-за чувства вины останавливает её? Или тот, кто сразу говорит о риске и советует не ввязываться? — бормочет он.
Он возвышается надо мной, склонив голову так, чтобы смотреть прямо в глаза. Его зрачки — омут серой магнетики. И именно в этой близости я понимаю, почему прибор показал ложь, когда я сказала, будто в нём нет ничего, что мне нравится. У него потрясающие глаза.
— Молчание — знак согласия, — бурчит он. — Хорошенько думай над своими выборами, Хейвен. Одного золотого яблока хватило, чтобы разжечь Троянскую войну. Совсем немного нужно, чтобы оказаться в дерьме.
При чём здесь теперь война?
И как так вышло, что роли поменялись? Это ведь я собиралась уйти, оставив его одного. А теперь уже он разворачивается и уходит, подставив мне спину.
— Если я приму вызов Афины, — кричу ему вслед, — и игра обернётся для меня катастрофой… ты остановишь её?
Он не колеблется ни секунды.
— Нет.

Глава 6

Самый солнечный из богов
Образ Аполлона издавна окружён сиянием света и блеска, как у самого солнца. Юный и прекрасный, с мягкими и утончёнными чертами, он воплощает гармонию, музыку и искусства.

Барабаню пальцами правой руки по бедру, стоя в очереди к стойке кафетерия. Глаза прикованы к входным дверям. Как и у всех здесь, впрочем. Только никто не признается.
Уже два дня Лайвли появляются здесь порознь. Афродита и Гермес — вместе. Хайдес — один. Я даже пробовала подойти к нему, но ещё до того, как успела придвинуть стул, он выгнал меня.
А вот Афины и Аполлона вообще не видно. Никто их не встречал в Йеле со дня открытия Игр.
— Может, они подрались, — говорит Лиам. — И один убил другого.
— Это довольно тупая гипотеза, Лиам, — отвечает Джек, разглядывая витрину с сэндвичами.
— А по-моему, тупо, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, — парирует он. — Вы разве не считаете? Почему Земля должна делать всю работу? Только потому, что она женщина, а Солнце мужчина? Ей и так приходится вертеться вокруг своей оси, зачем заставлять ещё и кружить вокруг Солнца?
Я не могу не уставиться на него. В голосе — чистое изумление:
— Удивительно слышать это именно от тебя.
Лиам долго смотрит на меня, серьёзно кивает. Потом вскакивает:
— А вы заметили мою футболку? Я купил её у бездомного в Мадриде три года назад. Жаль, он оказался наркоманом. И в аэропорту на меня набросились собаки — на ткани ещё остались следы кокаина. — Он вздыхает. — Наверное, стоило постирать.
Я прыскаю. Джек явно давится смехом, только чтобы не поощрять Лиама в его бреднях. Очередь двигается, и вот уже почти наш черёд.
— О, смотри, — оживляется моя соседка по комнате. — Есть любимый сэндвич Ньюта: курица, салат и помидоры. Возьму ему.
Лиам что-то отвечает, но я вываливаюсь из разговора на пару секунд. Улыбаюсь про себя, понимая, что даже я не знаю, какой сэндвич любит мой брат. А Джек — знает. Надеюсь, это не тот случай, когда «друзья слишком близкие, чтобы остаться просто друзьями».
И тут двери кафетерия распахиваются, и в зал заходят пятеро. Все Лайвли. Хайдес, Гермес, Афродита, Аполлон и Афина.
Первые трое занимают места. Когда Аполлон придвигает стул рядом с Хайдесом, Афина его останавливает. Брат и сестра в упор смотрят друг на друга, и кажется, будто вся комната перестала дышать, лишь бы не пропустить хоть одно движение.
Афродита тянется к сестре и что-то шепчет, но Афина даже не моргает. Лишь качает головой. Аполлон не возражает, не злится, ничего. Просто проходит мимо и ищет себе другой столик. Садится за свободный столик на четверых у стены, скрестив руки.
Мой взгляд тут же ловит серые глаза Хайдеса. Он уже смотрит на меня. Я хмурю брови в немом вопросе. Он пожимает плечами и снова отворачивается, как делал все последние два дня.
— Она выгнала Аполлона со своего стола! — шипит Лиам. Достаёт из заднего кармана кошелёк. — Какая мощь! Сегодня же напишу ей ещё одно стихотворение.
— А мне его жалко, — бормочу. Не могу оторвать глаз от того, как он сидит один. Но наступает наша очередь, и я возвращаю внимание к кассе. И всё же замечаю взгляд Хайдеса, который изучает меня. Его глаза метаются от меня к Аполлону и обратно.
Я решаю не обращать внимания. Я ему ничего не должна. И все уже прекрасно поняли, что Аполлон мне симпатичен. Поэтому я беру себе сэндвич и заодно — сэндвич и яблоко для него.
— Я сейчас вас догоню, — предупреждаю Джека и Лиама, которые ждут сдачу. На их лицах — миллиард вопросов. Я убегаю, пока они не успели их задать.
Пересекаю зал, прохожу между двух столов и останавливаюсь у того, за которым сидит Аполлон. Он всё ещё недвижим. Не знаю, заметил он меня и делает вид, что нет, или просто утонул в собственных мыслях.
Я кашляю.
Он дёргается, и мягкие зелёные глаза пригвождают меня на месте. Смотрит с лица на мои руки с едой.
— Привет, — говорит.
— Привет.
Он кивает на два сэндвича:
— Ты очень голодная или один из них для меня?
— Ты любишь ветчину? — уточняю. — Я ненавижу. Но другого не было. Так что придётся довольствоваться, мой с сыром я не отдам.
Он улыбается:
— Ветчина вполне сойдёт, Хейвен. Спасибо.
Меня внезапно накрывает нервозность. Чувствую взгляды десятков студентов, прожигающих мою спину. И хуже всего то, что среди них точно есть и взгляды Лайвли.
Я ставлю сэндвич и жёлтое яблоко на стол.
— Приятного аппетита.
Он кивает и улыбается грустно. Не может удерживать мой взгляд дольше пары секунд. Тянется за едой и начинает разворачивать сэндвич.
Я отворачиваюсь и ищу глазами стол Ньюта, Перси, Лиама и Джека. Брат таращится на меня так, словно я только что станцевала стриптиз на церковном алтаре.
Я снова поворачиваюсь к Аполлону.
— Хочешь компанию за обедом? — спрашиваю.
Я подношу руку ко рту, когда он отвечает:
— Садись.
Скользнув на стул напротив, разворачиваю свой сэндвич. Откусываю и пару мгновений мы жуем в тишине. Кафетерий снова гудит разговорами, местами слишком громкими, но я ясно чувствую: внимание всех приковано к нам с Аполлоном.
— Афина до сих пор злится на тебя за то, что ты прервал игру в тот вечер?
Он перестаёт жевать. Достаёт из рюкзака термобутылку и пьёт, ставит её между нами.
— Да. Но это не проблема.
— Уверен? По-моему, реакция слишком уж бурная. Она всегда такая?
Он пожимает плечами и продолжает есть:
— Не знаю, поняла ли ты, Хейвен, но мне на их игры наплевать. Когда очередь доходит до меня, это всегда пытка. Я не такой мудак, как они, и не получаю удовольствия, унижая людей.
Я киваю. Не знаю, насколько можно доверять его словам, но хочу дать хоть немного доверия.
— Если я попрошу рассказать, в чём состоят игры каждого из твоих братьев и сестёр, ты скажешь?
Он даже глазом не моргает. Его сэндвич уже наполовину съеден.
— Ты пытаешься поссорить меня со всей семьёй? Нет, я не могу ничего рассказать.
Я стараюсь скрыть разочарование:
— Понимаю. Не переживай.
Поднимаю взгляд — два зелёных глаза смотрят прямо на меня, смесь насмешки и смущения. Он разглядывает меня слишком пристально, и я уже боюсь, что у меня салат застрял между зубов. Наконец он вздыхает:
— Ладно. Дам тебе намёки. Не больше. Согласна?
Согласна? Да я бы и на ребус купилась.
— Конечно, да!
Он засовывает в рот последний кусок и, не проглотив, говорит:
— Скажем так: игры Афины и Хайдеса… физические. Афродиты — очень похожи на Naked Truths. А Гермеса — для тех, у кого, гм, крепкие нервы.
Я должна бы сосредоточиться на всём, что он сказал, но мозг застрял на одном. Игры Хайдеса физические. Физические. У этого слова два значения. И я не уверена, какое из них хуже.
Я всё ещё в своих мыслях, когда Аполлон указывает за мою спину:
— Кажется, брат заинтересовался нашей беседой.
Я резко оборачиваюсь. Хайдес грызёт красное яблоко, глаза прикованы к нам. Вроде бы к Аполлону, но его взгляд лениво скользит на меня. Он спокойно жуёт и поднимает бровь, словно это я добивалась внимания.
Раздражает.
— Он здорово взбесился, когда во время игры ты сказала… ну, про… меня, э-э, его и сексуальную активность, — бормочет Аполлон, щеки у него пылают.
— Про то, что я испытываю сексуальное влечение к тебе, а не к нему?
Он дёргается. Делает ещё глоток воды и облизывает влажные губы. Я не могу оторвать взгляд от движения его языка, пока он не говорит:
— Именно это.
Я украдкой косюсь через плечо. Хайдес смотрит прямо на меня. Я закатываю глаза, а он усмехается.
— Значит, он у нас примадонна.
Аполлон смеётся:
— Можешь хоть не иронизировать. Хайдес — самая настоящая примадонна. В мифологии самой тщеславной считалась Афродита. Но поверь: если бы Хайдес родился с вагиной, именно он носил бы это имя.
— Каким он был ребёнком? Вы ведь такие разные. — И речь не только о манере одеваться или вести себя, даже черты лиц у них не похожи.
— Афродита и Гермес — близнецы, — объясняет он. — Хайдес — старший. Потом Афина. Потом я.
— Ты уверен, что тебе можно мне всё это рассказывать? — настораживаюсь.
Он кривит губы и вертит в пальцах крышку бутылки:
— Что именно, Хейвен? Я же не номер счёта выдал. Сказал только, кто старше, а кто младше, и что есть близнецы. Не понимаю, зачем мои братья и сёстры раздувают из нас тайну. Я подыгрываю, да, но мне плевать.
Я откидываюсь на спинку. Я уже поссорила его с Афиной, не хочу становиться причиной новых конфликтов. Чтобы разрядить обстановку, ляпаю первое, что приходит в голову:
— У ваших родителей секс был на зависть.
Он склоняет голову, и широкие плечи подрагивают от смеха:
— Не совсем. Мы все приёмные.
У меня челюсть отвисает. Он смеётся ещё больше.
— Приёмные? Ух ты.
Аполлон вздыхает и бросает на меня долгий взгляд:
— Ну, скорее не «приёмные», а «выбранные».
Тон, каким он это произносит, не оставляет сомнений. И учитывая странности их семьи, за этой «выборностью» точно кроется что-то большее.
— Выбранные… как именно?
Чужая ладонь с глухим стуком падает на столешницу. Красивая, розовая, с длинными костлявыми пальцами. На среднем пальце — кольцо с чёрным камнем. Я поднимаю глаза и встречаю лицо Хайдеса.
— Аполлон, нам пора, — сухо бросает он.
Брат кивает и поспешно встаёт. Убирает бутылку в сумку, закидывает её на плечо.
Я не свожу глаз с Хайдеса, пока он не отвечает мне взглядом — вопросительным и чуть раздражённым.
— А тебе что нужно?
— Не будь таким обидчивым, — дразню я. — Может, однажды ты мне тоже понравишься.
Аполлон прячет улыбку и встаёт рядом с братом. Сам Хайдес не шелохнётся. Его лицо остаётся непроницаемым. Он ставит и вторую ладонь на стол и наклоняется ко мне так близко, что наши носы почти соприкасаются.
— Вместо того чтобы бегать по Йелю и строить из себя бесстрашную маленькую стервочку, — шепчет он, — почему бы не заняться чем-то полезным?
Я скрещиваю руки на груди и улыбаюсь:
— Например? Организовывать убогие тусовки с играми, потому что я богатая и скучаю, и единственный способ заслужить уважение — унижать других?
Его шрам дёргается. Я ему неприятна, и это ощущение доставляет мне странное удовлетворение.
— Знаешь ли, каждый из нас возглавляет студенческий клуб. Мне прямо интересно, в какой попадёшь ты.
— А с чего ты взял, что я вообще хочу вступать? — поддеваю я.
Хайдес отстраняется и пожимает плечами. Больше не раздражён:
— Потому что ты такая же, как мы, Хейвен. Наши чёртовы игры богатеньких и скучающих нравятся тебе не меньше, чем нам. И ты даже не думаешь держаться от них подальше.
Я уже готова огрызнуться, но он отворачивается и идёт к выходу из кафетерия. Аполлон следует за ним, но, прежде чем уйти, возвращается на полпути:
— Спасибо за сэндвич.
— Ты уже благодарил меня, Аполлон.
— Мне захотелось повторить.
Он оставляет меня за столом с идиотской улыбкой, которая не сходит с лица так долго, что начинают болеть мышцы.
Я должна бы вернуться к Ньюту и остальным, но внутри звучит голос, который не умеет замолкать. Тот самый, из-за которого я не фильтрую слова и вечно лезу туда, куда не надо.
Я встаю и покидаю кафетерий, специально обходя стол, где сидит брат. Перед тем как закрыть за собой дверь, замечаю, что он ищет меня глазами, и ускоряю шаг.
У входа в здание висит огромная прямоугольная доска объявлений. Среди прочего на ней приколоты листы с описанием университетских клубов. Вступать я не хочу, мне важно только узнать, кто из Лайвли возглавляет какой.
В нескольких метрах от доски замечаю знакомую рыжую макушку:
— Лиззи?
Она оборачивается, и, узнав меня, улыбается:
— Хейвен? Привет! Ну как, освоились?
Я останавливаюсь рядом.
— Ты ведь уже знаешь про вечеринку-открытие, да?
Она прикусывает губу:
— Да.
— Отлично.
Что ж, похоже, теперь я «та самая, что чуть не осталась с голыми сиськами перед Лайвли».
Мы замолкаем. Мне совсем не хочется развивать тему, поэтому я прошу о помощи:
— Я ищу список университетских клубов.
Она показывает в левый нижний угол. Там приколоты шесть белых листов. Я подхожу ближе.
— Клуб чтения. Звучит неплохо, — бормочу.
Есть ещё клуб поэзии — каждую неделю задают тему и потом читают стихи. Дальше — музыкальный. Ещё клуб математики и физики, который я, пожалуй, рассмотрю в день из серии «никогда».
— Их так много.
Лиззи смеётся:
— Ещё бы. Хочешь записаться? На какой смотришь?
На тот, где главная Хайдес, чтобы только насолить ему.
Но врать себе я не хочу. Сделаю, как он сказал: выберу то, что по-настоящему нравится, а потом уже выясню, кто руководитель.
Взгляд цепляется за одну строчку:
— Кулинарный клуб? Серьёзно?
— Аполлон, — отвечает Лиззи.
Я с трудом сглатываю. Искушение огромное. Аполлон милый и добрый. Но человеку, который ненавидит даже кипятить воду для ромашкового чая, кулинарный клуб явно не подходит.
— Представляешь Аполлона, который месит тесто для пирога? — ломает тишину Лиззи.
Нет. Но теперь, когда она это сказала — да.
— На самом деле Аполлон единственный, кто реально вкладывается в свой клуб. Остальные числятся главами, но появляются редко. Думаю, им просто нравится ощущение власти и возможность решать, кого принять, — добавляет Лиззи задумчиво.
Странно. Я бы не подумала.
Я продолжаю скользить взглядом по списку, щёлкая языком — ни один клуб меня не зацепил. Может, ну их. Можно просто подглядывать, как Аполлон готовит, и сосредоточиться на учёбе.
Уже собираюсь уходить, как вдруг взгляд цепляется за слово, которое я упустила:
— Театр? — шепчу сама себе, но Лиззи решает, что говорю ей.
— Ох! — прижимает ладонь к сердцу. — Это великолепно. Там есть импровизация, чтение литературных пьес. А ещё в Йеле потрясающий театр.
Импровизация? Сцена? Моя страсть к игре нашла, где развернуться. Ведь актёрство — это тоже игра. Тебе нужно убедить других, что ты не тот, кто есть на самом деле. Что может быть лучше?
— Как записаться? — выпаливаю.
Лиззи таращит глаза, явно поражённая моей решимостью. Мне нужно сделать то, что задумала, пока не передумала.
— Просто впиши имя в свободное поле. Приём заявок заканчивается в конце недели: тогда представитель забирает лист и смотрит список.
Я беру ручку, привязанную к доске красной верёвочкой, и крупно вывожу имя и фамилию.
— И всё? Я зачислена?
— Не совсем. Мест ограничено. А театральный клуб — один из самых популярных. Если будет много заявок, представитель сам решит, кого принять.
Если всё будет зависеть от способностей, у меня есть шанс.
— Кто возглавляет театральный клуб?
Лиззи колеблется несколько секунд.
— Хайдес Лайвли.

Глава 7

Бог справедливости
Повелитель царства мёртвых, Аид правил им без всякой дискриминации. Для греков он вовсе не считался злым богом, хоть и был мрачным и тёмным.

Хайдес
День дерьмо, неделя дерьмо, месяц дерьмо, год дерьмо.
Вся чёртова жизнь — дерьмо.
С грохотом ставлю чашку с кофе на стол, и Аполлон вздрагивает. Что я ценю в брате — так это его спокойствие. Поэтому я знаю: даже если его распирает любопытство, он не станет задавать вопросов.
— Доброе утро, — радостно объявляет Гермес. Вот и противоположность.
Он стоит посреди гостиной абсолютно голый, чешет задницу и косится на мою кружку. Морщится:
— С таким именем, «владыка мёртвых», твои вкусы в кофе больше смахивают на вкусы любой пятнадцатилетней девчонки.
Аполлон едва заметно улыбается.
— И как же, по-твоему, должен пить кофе тот, кого зовут именем бога подземного мира? — огрызаюсь я. Надо бы промолчать и уйти, но я злой и ищу повод выместить ярость.
Гермес хватает турку и пьёт прямо из неё. По подбородку течёт струйка.
— Чёрный. Без сахара.
Складываю руки на груди.
— А мне нравится с миндальным молоком, сахаром, карамелью и шапкой сливок сверху. Ещё лучше — через трубочку, но это я при себе оставлю.
Гермес театрально прижимает ладонь ко лбу, изображая ужас:
— О, повелитель смерти, пощади нас от своей ярости!
— Ты бы помолчал, — огрызаюсь. — Твой тезка Гермес был идиот с крылышками на шлеме, носил послания Зевсу. Ты — почти что почтальон.
Гермес оскаливается. Его хоть сутками оскорбляй — не обидится.
— Это ты записал в свой блог на Tumblr, куда постишь фотки фраппучино из Starbucks?
— Ага. И там же мысль: «Отсоси у меня, Гермес», — шиплю я, проходя мимо.
Слежу, чтобы не задеть его. Мы братья, но смотреть на него голым — тошнит.
Гермес разражается смехом, будто я сделал ему комплимент.
— Сегодня у нашей Дивы плохое настроение? Что случилось, братец, укладка не удалась?
Я чувствую взгляд Аполлона. Последнее, чего хочу, — обсуждать чувства с ними.
— Ничего.
— Всё ещё болит от того, что тебя отшила Хейвен? — вставляет Гермес. Одного её имени хватает, чтобы мышцы напряглись, а внутри вспыхнула ярость. — Тяжело, когда после Аполлона, да?
— Да мне плевать, — бурчу я и останавливаюсь у зеркала у двери. Исправляю волосы. Идеальная укладка, если что.
— Если тебя это утешит, — продолжает Гермес, всё с той же туркой в руке, — лично я нахожу тебя куда сексуальнее Аполлона. Ну что, приятно, Дива?
— Нет. И перестань так меня называть.
Он скалится и снова пьёт. Аполлон вздыхает и встаёт, направляясь к своей комнате. Уроки сегодня только у них двоих — я единственный, у кого свободный день.
Аполлон учится на втором курсе медицины — в честь своего божественного тёзки. Тот ведь тоже покровительствовал не только музыке и искусствам, но и здоровью, исцелению. Правда, мало кто вспоминает, что у него была и обратная сила — насыла́ть болезни и страдания на тех, кого он хотел наказать. Все внезапные смерти приписывались его смертоносным стрелам. В «Илиаде» сказано: когда обидели его жреца, Аполлон наслал чуму на греческий лагерь.
Гермес, в свою очередь, выбрал Экономику, тоже второй курс. Его тёзка в мифах был покровителем торговцев и коммерции, а заодно и атлетов. Но если вдруг покажется, что совпадений с мифологией слишком много, то стоит лишь увидеть, как мой брат не умеет даже мяч нормально подбросить, — и баланс восстановится.
— У тебя сегодня нет пар? — интересуется Гермес, облокотившись о дверной косяк.
— Свали с дороги, — бурчу. Он послушно отходит. — И вообще, пары есть. Просто я туда не пойду. Значит, их как бы и нет.
Аполлон уже накинул куртку и направляется к двери с книгами в руках. Гермес исчезает в ванной и через пару секунд выскакивает обратно со щёткой во рту.
— Напомни, что изучает Хейвен, — бормочет он, разбрызгивая вокруг зубную пасту.
Я пожимаю плечами:
— Не знаю. — Хотя на самом деле хочу знать. В ней есть и упорство, и наглость адвоката — а я ненавижу это. Потому что сам учусь на юриста.
Аполлон уже берётся за ручку двери, но я останавливаю его, кладя ладонь на плечо. Он понимает, что я хочу идти вместе, и ждёт. Мы оба смотрим на Гермеса, который старательно чистит зубы. И всё ещё голый.
— Ясно, — кивает он в итоге. — Поищу сам.
Хмурю брови. Хотел бы спросить, зачем ему всё это знать, но если дам Гермесу волю, он никогда не заткнётся. Он самый болтливый человек из всех, кого я знаю. Аполлон — его полная противоположность. Я где-то посередине. То есть, пока Аполлон умеет просто отстраняться и игнорировать разговоры, мне приходится развлекать брата.
Пользуемся моментом, когда Гермес снова уходит в ванную сполоснуть рот, и выходим в коридор.
В тот же миг дверь напротив распахивается — появляется Афина. Хотела бы поздороваться, но замечает Аполлона и ограничивается лишь презрительным пожатием плеч. Проходит мимо, не говоря ни слова, за ней следует Афродита — по её лицу ясно, что терпеть поведение сестры ей уже невмоготу.
— Постарайся образумить её, — шепчу я Афродите, самой нестерпимой из сестёр, но всё же менее стервозной.
Она закатывает глаза, но понимаю: это не в ответ на мою просьбу, а в сторону Афины. Мы смотрим им вслед и только потом продолжаем идти.
— И долго она ещё будет на меня дуться? — спрашивает Аполлон спустя минуту.
Группа студентов расступается, пропуская нас. Аполлон кивает им с благодарностью.
— Перестанет ду́ться, когда сумеет унизить Хейвен на одном из своих игр.
— Эту неделю организует она?
— Понятия не имею. Но думаю, заставит нас пропустить жеребьёвку.
Обычно мы доверяем решение случаю: складываем фигуры от шахмат в мешочек, трясём и переворачиваем. Какая выпадет первой — тот и «победитель». Ничего драматичного. Иногда мы любим держать низкий профиль. Иногда.
Мы уже почти у корпусов медицины — я понимаю это по высокомерным лицам студентов вокруг. Аполлон останавливается у двери в аудиторию С13.
— Она пригласит Хейвен.
Я сжимаю челюсть. Каждый раз, когда слышу её имя, будто кто-то вгрызается мне в печень.
— Знаю. Я её отговаривал, но эта заноза ни за что не отступит.
Аполлон поднимает брови.
— Могу попробовать поговорить с ней сам. Может, меня послушает.
Я уже вымотался от этого разговора. Махаю рукой, не желая больше слушать ни слова.
— Делай что хочешь. Удачи на лекции.
Не дожидаясь ответа, обхожу его и сворачиваю к лестнице, спускаюсь на первый этаж. Через пару дней закроют запись в клубы, и мне чертовски любопытно, какие неудачники подали заявки в мой.
Когда вижу, кто стоит у доски объявлений у входа, на секунду хочу развернуться и уйти. Вдыхаю и подхожу ближе, стараясь не шуметь. Срываю лист своего клуба — список вышел за все отведённые строки, — и начинаю читать.
Большинство имён мне ни о чём не говорят. А те, что знакомы, вызывают лишь жалость.
И вдруг взгляд цепляется за две строчки.
— Этого не может быть, — шиплю я.
Хейвен Коэн.
Боги. Когда я сказал ей найти себе клуб, чтобы занять время, я точно не имел в виду мой. Почему именно театр? Каковы были шансы, что она выберет именно его?
Сжимаю бумагу так, что она оказывается смята в кулак.
Вторая фигура у доски наклоняется ко мне.
— Всё нормально?
Только этого идиота не хватало.
— Да, — выдавливаю.
— Не похоже, — не отстаёт Лиам, этот «друг» Хейвен.
Смотрю на него.
— Ты уже год пишешь моей сестре стишки, рифмуешь «сливу» с «отливу» и «колокол» с «щупальцем». Так кто из нас двоих не в порядке?
Ясно вижу, как у него дёргается кадык. Он оглядывается, будто ищет путь к бегству.
— Нет, ты прав, это я не в порядке. Очень. А у тебя всё отлично. Лучше я пойду.
— Постой, — останавливаю.
Но он уже отошёл на несколько метров.
— Что изучает Хейвен? — спрашиваю. Разжимаю ладонь и пытаюсь расправить помятый лист. — И главное: где у неё сейчас занятие?
Он чешет затылок.
— Юриспруденцию. Сейчас у неё административное право.
Я криво усмехаюсь. Знал же.
Административное право — курс первого года юрфака, ведёт профессор Олейн. Всегда в одной и той же аудитории, одной из крупнейших в юридическом корпусе.
Может, стоит подождать, пока закончится лекция, и встретить её снаружи. Было бы хорошим знаком терпения; хоть раз Хейвен не пришлось бы видеть перед собой Лиама.
Я не должен знать, что этот идиот повсюду её сопровождает. Но знаю. Часто вижу, как они проходят мимо лестницы западного крыла — того самого места, где мы встретились впервые. Хейвен никогда не смотрит в мою сторону, но она знает, что я там. Каждый её жест, каждое движение тела выдаёт это. Так же ясно, как и то, что она хочет повернуть голову и убедиться.
Я не верю в любовь с первого взгляда, не верю в молнию-удар и уж точно — в людей, которые влюбляются сразу. Но вот в влечение с первого взгляда — верю. Или, как я предпочитаю это называть поэтичнее: «хочу переспать с тобой с первого взгляда».
Уверен, именно это между мной и Хейвен, как бы она ни старалась отрицать это во время игр. Я знаю, Афина спросила её прямо, легла бы она со мной в постель, и ответ прозвучал: «Нет». Так же как я знаю, что наши пульсометры не подделаны. Но она соврала. Говорю же: соврала. Не может быть, чтобы она предпочла моего брата. Никто не выбирает Гермеса и Аполлона вместо меня.
Погружённый в свои безумные мысли, я открываю дверь в аудиторию профессора Олейна и замираю на пороге. Он останавливается у мультимедийной доски и кивает мне. Должен бы выгнать, но я всегда был его лучшим студентом.
Я ищу Хейвен по залу — и нахожу мгновенно. Да и как не найти, если она единственная смотрит прямо на меня. Её лицо такое ошарашенное, что мне хочется расхохотаться. Единственное, что меня сдерживает, — непонятно, удивлена она или возмущена.
Я поднимаю палец, показываю: иди ко мне, выйдем. Она хмурится и качает головой.
Что?
Может, не поняла.
Показываю на дверь. Потом на неё. Потом на себя. И снова на дверь.
Хейвен опускает взгляд, быстро что-то пишет в тетради. Поднимает и показывает мне страницу в клеточку:
«НЕ ВЫЙДУ. ПОШЁЛ НА ХУЙ.»
Закатываю глаза и рычу сквозь зубы. Поднимаюсь по боковой лестнице, дохожу до третьего ряда. Поднимаю пятерых студентов и сажусь рядом с ней.
Она напрягается всем телом.
— Ты что, с ума сошёл? — шипит.
Бросаю на парту смятый лист с записью в клуб.
— А ты? Ты, блядь, зачем записалась в мой клуб? — выделяю притяжательное и сам же чувствую себя детсадовцем.
Она пожимает плечами, глядит на доску и продолжает конспектировать.
— Чего лыбишься, как идиот? — спрашивает.
Я и правда не заметил, что улыбаюсь. Стираю выражение, натягиваю нейтральную маску.
— Серьёзно, Хейвен, чего ты хочешь? Ошиблась клубом? Пришла меня достать? Увлекаешься театром?
— От тебя… — бормочет она, задумчиво. — … может, номер твоего брата. Остальное — однозначно «нет», «да» и «да».
Сжимаю кулак и отвожу взгляд. Девчонка на первой парте оборачивается, но едва наши глаза встречаются, она дёргается и поворачивается обратно.
Нудные тут люди.
Что снова возвращает меня к единственной, кто меня пока не утомляет. К Хейвен.
— Имей в виду, я не приму тебя в клуб, — предупреждаю.
Она таращит глаза — нарочито, наигранно.
— Как же я теперь жить-то буду, Хайдес?
Я изучаю её. Длинные рыжие волосы заколоты затупленным карандашом — и я невольно думаю, какая физика держит это чудо конструкции. Пряди всё равно выбиваются и падают ей на лицо. Иногда она их сдувает, но те тут же возвращаются на место. На ней ни капли макияжа: все неровности кожи и красные пятнышки видны, поры на носу расширены. Глаза обрамляют короткие каштановые ресницы. Это придаёт ей детский вид. Совсем не та девушка, что вчера расстёгивала лифчик передо мной. Перед всеми.
— Перестань пялиться.
— Почему ты используешь карандаш, чтобы заколоть волосы? У тебя нет резинки? — парирую.
Она смотрит боковым зрением. На губах — персиковая усмешка.
— У тебя когда-нибудь была резинка для волос, Хайдес?
— Нет. Зачем?
— Вот именно. Поэтому ты и не знаешь, как легко их потерять.
Я собираюсь сказать, что можно было бы держать одну на запястье и не снимать, но я пришёл сюда не за этим. Указываю снова на лист, точнее — на место, где жирно прописано её имя.
— Если тебе плевать, что я тебя не приму, зачем записалась? Просто чтобы меня бесить?
— Чтение моего имени тебя бесит? — спрашивает она и спокойно переписывает слайд, одновременно ведя со мной разговор. — Ух ты, Хайдес. Значит, или я тебе очень нравлюсь, или ты меня реально ненавидишь.
— Я тебя не ненавижу. Но ты меня заё… раздражаешь.
Она замирает на секунду, стискивает ручку сильнее.
— Отлично. — Потом выдыхает и поворачивается ко мне. — Слушай, театр мне нравится. Импровизация ещё больше. Актёрство — это тоже игра. Я не знала, что клубом руководишь ты. Хотела бы сказать: «Ладно, не страшно, вычеркни меня, удачи». Но у меня есть право быть рассмотренной. Так что смирись и дай мне спокойно слушать лекцию.
— Аполлон возглавляет кулинарный клуб, — сообщаю ей, игнорируя всё, что она только что сказала. — Теперь можешь переписать заявку.
— Я это знала. Кулинария меня не интересует.
— Даже если речь о моём братце, месившем пироги с носом в муке?
Внимательно изучаю профиль её лица. Её выдаёт мельчайшая гримаса. И я это вижу лишь потому, что Афродита учится на психфаке и имеет привычку вслух озвучивать каждую чёртову «микроэкспрессию», пока наматывает километры по коридорам.
Хейвен откидывается на спинку. Олейн делает паузу, чтобы отпить воды и переключить слайды.
— Да, вот это, пожалуй, меня интересует, — признаётся она.
Постукиваю пальцами по столешнице и думаю.
Будем честны: я ненавижу всех студентов в этом месте. Но всегда давал шанс каждому, кто хотел вступить в мой театральный клуб. Никогда не делал различий, никого не выгонял. Равные возможности, так ведь?
— Ладно, дам тебе шанс, — шиплю.
Хейвен смотрит прямо на меня. Я не отвечаю взглядом. Не хочу видеть её торжествующую физиономию. Такую же, как на открытии игр. Даже когда она снимала с себя одежду, готовая остаться обнажённой перед всеми, она улыбалась так, будто уже победила. Потому что победила.
— Ты устраиваешь пробы?
— Не совсем. — Поднимаюсь. — Но скажем так: жду тебя в театре в воскресенье в десять утра. Не опаздывай.
Ей это явно не нравится, ещё до того, как на её лице проступает недовольство.
— Воскрес…
Поднимаю палец — и она замолкает.
— Опоздаешь хоть на минуту — вылетишь.
Она поджимает губы. Хочет огрызнуться. Сдерживается.
— А если приду раньше? — шепчет, наклоняясь ко мне так, чтобы я видел её лицо целиком.
Я тоже склоняюсь, подыгрывая, и сразу выбиваю её из равновесия. Она не двигается, но я всё равно заправляю прядь её волос за ухо — только ради того, чтобы увидеть, как её передёрнет.
— Если придёшь раньше, значит, хочешь провести со мной больше времени.

Глава 8

Онерическое измерение
Рождённые Нюктой и управляемые Аидом, Ониры — трое братьев, божества низшего ранга, от которых зависят сны людей.
Они посылают их через два врата — врата истинных снов и врата обманчивых снов, что находятся в пещере неподалёку от Аида.

Сегодня пятница. Обычно это был бы самый обычный день. Ну, пятница — она и есть пятый день недели. Ничего особенного. Стоит между четвергом и субботой.
Но с тех пор как я переступила ворота Йеля, у пятницы появилось другое значение. Это день игр. А сегодня ещё и первая ночь в году, посвящённая Играм Богов. И если их будет вести Афина, то, скорее всего, приглашение получу я.
Я должна бы волноваться. На деле — меня это заводит.
Открываю дверь нашей с Джек комнаты. Всего семь утра, и в коридоре никого. Джек сопит в подушку, вытянув из-под одеяла одну ногу, а копна её кудрей закрывает пол-лица.
Делаю два глубоких вдоха — и смотрю вниз.
Пусто.
Особенно — нет шахматной фигуры. Меня не пригласили.
Варианта два: либо Афина больше не злится на меня (в чём я сильно сомневаюсь), либо игры сегодня ведёт не она. Второе куда вероятнее.
Но тогда кто из Лайвли — ведущий на этот раз?
Не знаю, зачем я это делаю, но уже подправляю лямку рюкзака и почти бегом иду по коридору. До входа в Йель добираюсь, почти никого не встретив. Двигаюсь в западное крыло — без колебаний.
Но у мраморной лестницы никого. Хайдеса нет. Не стоит, как обычно, привалившись к стене, с видом человека, которому в жизни делать нечего.
Жду пару минут, потом понимаю: в этом нет никакого смысла. С чего бы ему здесь торчать?
Второй раз за утро тело само решает за мозг. Йель оживает, коридоры заполняются студентами, и я ускоряю шаг, пока не дохожу до их общежития.
Сориентироваться у меня получается плохо, но комнаты Лайвли я запомнила. Встаю между двумя дверями напротив друг друга. Нужно угадать: где парни, а где девушки? Наверное, ввалиться к Афине с утра — не лучшая идея.
Выругавшись себе под нос, стучу в правую. Переступаю с ноги на ногу в ожидании.
Дверь резко распахивается. И я одновременно и рада, и жалею. Передо мной Гермес. Полностью голый, с кофейником в руке. Сканирует меня взглядом с ног до головы, будто я призрак.
— И ты чего здесь?
— Ищу Хайдеса. Или Аполлона.
Едва произношу имена братьев, как его губы растягиваются в хитрой улыбке. Он отходит в сторону, вытянув руку с кофейником на манер приглашения.
— Прошу, проходи.
Стоило бы отказаться. Но я иду внутрь, не дожидаясь повторного приглашения.
— И где они?
Гермес падает на диван, закидывает ногу на ногу.
— Один в ванной, другой в спальне. Любопытно, к кому тебя приведёт судьба.
Я таращусь на него. Это шутка? Что за подсказки? У них что, вся жизнь — игра?
Видя моё бездействие, он чуть встряхивает кофейник.
— Ой, прости. Кофе хочешь?
— Угадай. Ты ведь не предложишь чашку, да?
Он мотает головой. Правая нога у него болтается в воздухе, ногти выкрашены жёлтым, на пальцах два кольца. Всё так же смотрит прямо на меня, с кофейником в руке и покачивающейся ногой.
Я раздражённо цокаю и двигаюсь к трём дверям. Сразу ясно, где ванная: изнутри шумит вода.
Можно кинуть жребий. Можно ткнуть наугад — и не доставить Гермесу удовольствия. Всего две двери. Логичнее идти к тому, кто не в ванной.
Стучу.
Ручка сама опускается, и я воспринимаю это как приглашение войти. Но сто́ит переступить порог — жалею об этом.
Комната погружена во тьму; ни одной лампы, и единственный свет пробивается сквозь окно, но небо затянуто тяжёлыми серыми тучами. Хайдес стоит у кровати и натягивает чёрные боксёры. Когда наши взгляды встречаются, он не сразу понимает, что это я. Приходится посмотреть на меня раза три, прежде чем он срывается:
— Какого хрена ты здесь делаешь?
Я прикрываю глаза ладонями, хотя, если честно, меня его нагота не особо смущает.
— Это ты открыл дверь, не спросив, кто там!
— Верно! — взрывается он ещё злее, и у меня вырывается смешок. — Вон отсюда.
Я понемногу опускаю руки и убираю их совсем только тогда, когда убеждаюсь, что на нём хотя бы бельё.
— С какой стати? Ты прикрыт. Не скажешь же, что стесняешься показать свои тощие ножки.
Он хлопает ртом.
— Мои ноги мускулистые.
Я изучаю их критическим взглядом. Да, мышцы есть, но куда забавнее сделать вид, что я этого не вижу. Морщу нос.
— Не сказала бы, Хайдес.
— Не знаю, что тебе нужно, но иди и жди меня у входа, — переводит тему, поворачиваясь ко мне спиной.
— У тебя брат сидит на диване голый, пьёт прямо из кофейника, — поясняю я. — Может, лучше поговорим здесь?
Он не отвечает. Возможно, даже не слушает. Я же продолжаю наблюдать и, стараясь не шуметь, делаю пару шагов ближе. Его движения слишком быстрые для человека, который всего лишь надевает джинсы и водолазку. Быстрые и нервные. Он даже ругается, когда нога никак не пролезает в штанину, будто от этого зависит его жизнь.
Любопытство толкает меня подойти ближе и встать так, чтобы редкий свет из окна освещал его фигуру.
И тогда я понимаю, почему он не хочет, чтобы его видели голым. Шрам, рассекающий его лицо, тянется ниже шеи и уходит по всему торсу. Пересекает бока, и я почти уверена, что уходит до самых ног, теперь уже скрытых джинсами.
Я в шоке не только от того, какие они глубокие, но и от того, что в ту ночь, когда он раздевался на открытии игр, этих следов не было видно. Значит, он их прятал. Значит, стыдится.
Словно почувствовав мой взгляд, он резко поворачивает голову.
— Хейвен, — шипит, растягивая моё имя, — выйди вон.
Тысячи вариантов слов роятся в голове. Но вылетает лишь одно.
— Твой шрам, — шепчу. — Он проходит через всё тело.
Хайдес закатывает глаза.
— Вот это новость. А я-то и не заметил. Спасибо, что просветила, — бурчит он и натягивает чёрный гольф.
— Что с тобой случилось? — вырывается у меня.
Он застывает, глядя прямо. На его месте и я бы так отреагировала, услышав подобный вопрос от чужой девчонки. Второй раз.
— Пошли отсюда.
— Чтобы ты мне ра…
— Нет. Не для того, чтобы рассказать, откуда у меня этот шрам.
Я скрещиваю руки на груди.
— Тогда я не выйду.
Он склоняет голову и тихо усмехается — не весело, а презрительно. Через секунду подходит вплотную и легко подхватывает меня на руки, закидывает через плечо, как мешок, удерживая за колени. Я повисаю вниз головой.
Я не сопротивляюсь, хотя должна бы. Это ничего не изменит. В конце концов, сама напросилась. Он захлопывает дверь пинком и тащит меня к входу, где Гермес всё так же сидит голый с кофейником.
Мы встречаемся взглядами.
— Привет ещё раз, — киваю я.
Он улыбается:
— Здорово. Ну как там, мир вверх ногами?
— Наоборот, — отвечаю.
Он указывает на меня пальцем.
— Лаконично. Банально. Но мне нравится.
Хайдес ставит меня на пол одним резким движением. Проверяет, что я уверенно стою, и отпускает.
— Всё, хватит. Хейвен, какого чёрта тебе от меня нужно в семь утра?
Моя прическа окончательно растрепалась. Я вытаскиваю карандаш из волос, снова скручиваю локоны и закрепляю их. Хайдес следит за каждым движением с комично-сосредоточенным видом.
Между его ног внезапно появляется лицо Гермеса.
— Как ты делаешь этот трюк с карандашом? — пищит он.
— Я тоже хотел спросить, — добавляет Хайдес.
— Повернись к нам и повтори, только медленнее, ладно? — продолжает Гермес.
Когда Ньют и остальные пугали меня «загадочными» и «ужасающими» Лайвли, я им не верила. Да, с виду эта компания вовсе не дружелюбная и уж точно не простая. Но они меня не пугают.
А уж вид Гермеса и Хайдеса, которые спорят о том, как я завязываю волосы карандашом, вообще перечёркивает все страшилки Ньюта.
— Кто ведёт игры сегодня? — резко обрываю их болтовню.
Две пары глаз устремляются на меня.
— Я, — заявляет Гермес.
— Не Афина? —
— Он только что сказал тебе, что организует их сам, — встревает Хайдес. — Тебе рисунок нужен?
Я машу рукой в его сторону, даже не глядя:
— Заткнись, ладно?
— Хейвен… — начинает он.
Я прохожу мимо и добиваюсь, чтобы он замолчал. Встаю прямо перед Гермесом. Он сначала широко раздвигает ноги, потом снова закидывает одну на другую.
— Если ты здесь только потому, что умираешь от желания сыграть в наши игры, расслабься: как только дойдёт очередь до Афины, у своей двери ты точно обнаружишь шахматную королеву.
Мне нечего ответить. Теперь я уверена: Афина всё ещё злится на меня.
— Тогда пригласи меня в свои игры, — прошу я.
Гермес хмурит лоб и обменивается взглядом с братом у меня за спиной.
— Зачем тебе это? Зачем вообще хотеть играть?
Я пожимаю плечами:
— А почему нет?
Он смотрит на меня долго. Так долго, что я уже думаю: разговор окончен, а я просто выгляжу полной идиоткой. Но вдруг он встаёт со всего своего диванного царства в обнажённом величии и проходит мимо.
— Приглашения уже разосланы. Исключений не бывает.
Хайдес стоит, облокотившись о дверь, руки скрещены на груди, лицо — как у человека, которому я смертельно надоела. Он наклоняет голову вбок — намёк, что пора убираться, раз я получила свои ответы.
— А можно прийти хотя бы как зритель? — не сдаюсь я.
— Хейвен, — предупреждающе произносит Хайдес.
Зато Гермес явно польщён:
— Маленький рай, знаешь, ты можешь быть права.
— Нет! — взрывается Хайдес.
— Да! — выкрикиваю я одновременно с ним.
— Увидимся на крыше, сегодня в десять вечера, — заключает Гермес.
Я уже оборачиваюсь к Хайдесу, чтобы показать ему победоносную ухмылку, но меня отвлекает звук открывающейся двери. Из ванной выходит Аполлон — волосы ещё мокрые, на бёдрах болтается коротенькое полотенце. Завидев меня, он отшатывается назад, будто я застала его голым.
Я поднимаю руку:
— Привет.
Он распахивает глаза, руками тщетно пытаясь прикрыться. Татуировки покрывают не только его торс, но и руки.
— Не переживай, — улыбаюсь я, — я уже видела и Гермеса, и Хайдеса голыми.
***
У каждого бывают повторяющиеся сны. Из всего бесконечного множества ночных образов некоторые застревают в голове и возвращаются снова и снова.
Например, моему брату Ньюту снится таинственный мужчина в красном плаще, который гонится за ним по улице. И сколько бы быстро он ни бежал, в конце концов незнакомец всегда его настигает и преграждает путь. Тогда они оказываются лицом к лицу — и под капюшоном оказывается… Джордж Клуни.
Мы так и не поняли смысла этого сна, хотя Ньют даже зарегистрировался на каком-то форуме, где магичка под ником OriettaOnirica2000 предлагала трактовать сновидения. Он отдал пять долларов за консультацию и ещё один за анимированный аватар. Потом забросил аккаунт и смирился с тем, что Клуни иногда бегает за ним во сне.
У меня тоже есть повторяющийся сон. Я стою на крыше здания и должна перебраться на другое по узкой плите. Нужно торопиться: я в опасности, хотя не знаю — из-за чего или кого. Я боюсь высоты, у меня кружится голова, но всё равно держу равновесие над пропастью.
Сейчас я чувствую себя точно так же. И то, что я поднимаюсь по лестнице на крышу Йеля, никак не помогает.
Гермес остановил меня прямо перед тем, как я вошла в кафетерий в обед, и сообщил детали: игры пройдут на крыше западного крыла. Похоже, у Лайвли есть особая привязанность к этой части кампуса. Почему — без понятия.
Я выхожу через распахнутую дверь и замираю, пытаясь рассмотреть пространство вокруг. В нескольких шагах от карниза стоят четверо. А один — прямо на краю. С поднятой ногой и раскинутыми к небу руками, он поёт во всю глотку.
Тревога сжимает грудь, и я бросаюсь вперёд, к тому, кто явно испытывает судьбу. Но прежде чем добежать, понимаю: это Гермес. И тут две руки обхватывают меня за талию, удерживая.
— Не надо, — шепчет Хайдес у самого уха.
Сердце бешено колотится. Я не понимаю, как он может быть таким спокойным. Да, у него имя бога, но он человек. Смертный.
— Он может упасть и разбиться насмерть!
Женский смешок отвлекает меня от Гермеса. Афродита стоит чуть позади Хайдеса в длинном белом пальто.
— Он это с детства делает. Не бойся за него.
Гермес уже полностью вышел на карниз. Делает пару шагов — его высокий худощавый силуэт колышется, словно травинка на ветру. И только тут я замечаю бутылку алкоголя в его правой руке.
— Так он ещё и пьян? — выдыхаю я.
— Конечно, — отвечает Афродита. — У него и трезвого баланс идеальный. А какой смысл испытывать себя, если не в изменённом состоянии?
Я таращусь на неё так, что её это смешит. Не понимаю, что шокирует меня больше — Гермес или лёгкость Афродиты.
Афина стоит поодаль, руки скрещены, взгляд уткнулся куда-то в темноту. Она делает вид, что меня не существует, или уже придумывает, как вцепиться мне в глотку, когда я меньше всего этого жду?
— Одного не поняла, — нарушаю тишину, пока Гермес во всё горло горланит что-то на испанском. — Это и есть его игры? И почему здесь только вы?
— Можешь замолчать? — Афина резко поворачивается ко мне, и её голос хлещет, как удар плетью. — Если продолжишь болтать, ты его отвлечёшь. И тогда он действительно сорвётся вниз.
— Если ты так переживаешь за брата, почему не стащишь его и не запретишь шататься пьяным по крыше?
Сказать это я не должна была. Знала ещё до того, как открыла рот. Но кто пустил бы родного брата на такое?
Афина делает шаг ко мне:
— Кто, чёрт возьми, тебя вообще позвал?
Я уже собираюсь ответить, но чья-то ладонь ложится мне на плечо. Хайдес смотрит сверху вниз, качает головой:
— Ты не права.
— Я? Неправа?
Он кивает и лёгким нажимом разворачивает меня, уводя прочь от остальных, к противоположному краю крыши:
— Пошли. И, прошу, без сопротивления.
Я молчу и позволяю вести себя куда угодно. Голос Гермеса всё глуше, пока не превращается в далёкий гул.
Хайдес садится прямо на карниз, и сердце у меня подпрыгивает к горлу. Я сглатываю, с трудом проглатывая ком.
— Почему вы живёте так, словно есть воскресение? — показываю на него. — Вы же не Иисус Христос.
Он фыркает:
— Ты закончила истерить?
— Я не истерю. Я переживаю.
Он постукивает ладонью по свободному месту рядом:
— Давай.
Я смотрю то на него, то на карниз.
— Ты вообще слышал хоть слово из того, что я сказала?
— Что-то пропустил, признаюсь честно, — отзывается он, глядя в небо. — Ловлю ключевые слова и пытаюсь сложить общий смысл.
Нет и никогда не будет вселенной, где я сяду на карниз крыши. Тем более в реальности.
Хайдес замечает, что я не двигаюсь, и сверлит меня взглядом:
— Только не говори, что боишься высоты.
— А что тут странного?
— Ты рвёшься в игры, а на карниз усесться не можешь? И что бы ты делала, если бы согласилась участвовать в играх Гермеса?
Плохое предчувствие становится ещё реальнее.
— Так это его игры? Шататься пьяным по крышам?
Он кривится, подставляя лицо с шрамом под лунный свет. Белёсая полоска на щеке сияет почти эфемерно. И часть меня — та, которой я упорно затыкаю рот, — думает, что он невероятно красив. И что по этой полоске так и тянет провести пальцами.
— Равновесие, — шепчет наконец. — Участники встают на карниз выбранной Гермесом высоты. Дальше — серия загадок. Отгадал — получаешь очко и трезвость. Ошибся — пьёшь шот. В конце тот, у кого меньше всего очков, идёт по карнизу.
Я не даю ему договорить:
— Это ужасно! Чудовищная игра!
Он не обращает внимания:
— И это ещё не всё. Даже среди проигравших есть своя иерархия. Те, у кого побольше очков, просто идут. Те, у кого меньше, обязаны каждые три шага поднимать одну ногу и стоять так пять секунд.
Руки у меня дрожат от злости.
— Вы не имеете права устраивать такое! Вы можете убить человека. Вы вообще понимаете, насколько это серьёзно?
Хайдес смотрит устало и кивает за плечо:
— Хейвен, сколько людей ты видишь на крыше?
— Троих. Твоих братьев.
— И сколько из них, пьяные, сейчас поют Daddy Yankee, стоя на карнизе?
— Одного.
— Ну вот, считай сама, умница, — бурчит он, убирая волосы с лица порывом ветра.
— Четыре. И что?
Он явно хочет показаться раздражённым, но не справляется и кривит губы в улыбке:
— Никто и никогда не принимает приглашение Гермеса. Никто. Ни разу. Он играет один.
Ах вот оно что.
Я могла бы догадаться сама. Это не убирает тревогу от вида Гермеса на краю, но хоть чуть-чуть успокаивает.
— Но если никто не соглашается, значит, слухи пошли. Кто-то всё-таки играл и потом рассказал остальным.
Хайдес качает головой:
— Не так. Когда мы приглашаем кого-то, оставляем у двери шахматную фигуру. Но стоит человеку появиться у нашего порога — у него есть шанс отказаться. Перед тем как войти, ему дают подписать соглашение о неразглашении: клянётся, что игры останутся между нами. И его предупреждают: если, например, в случае с Гермесом, у него слабая физика или есть боязнь высоты — лучше уходить.
Я задумываюсь. Получается, они честно предупреждают, во что человек ввяжется, но не раскрывают суть. На удивление щедрый компромисс.
— Значит, можно отказаться ещё до входа. Но если уже пришёл на место и подписал бумагу — пути назад нет?
— Именно. Обычно тот, кто поднимается к Гермесу, видит карниз и моего брата и тут же сбегает. — Он вздыхает. — Как я и сказал: никто никогда не играет с ним.
Аполлон говорил, что игры Гермеса — для тех, у кого есть печень. Теперь я поняла смысл. И «печень», чтобы выдержать алкоголь, и «смелость», чтобы решиться.
— Тебе полегчало? — снова заговорил Хайдес. — Теперь спать будешь спокойно?
Мне остаётся сказать только одно:
— Вы сумасшедшие.
Он подаётся вперёд. Я инстинктивно хочу отступить, но ноги будто приросли к крыше. А когда наши взгляды встречаются, вырваться из его притяжения невозможно.
— Ответь на один вопрос, Хейвен.
— Нет, — выпаливаю сразу.
Хайдес раздражённо приподнимает бровь.
— Если бы он пригласил тебя… ты бы играла?
Делаю вид, что думаю. Не обязательно ему знать, сколько во мне самой проблем.
— Да.
Уголок его губ дёргается, а потом он расплывается в улыбке во весь рот, белые зубы сверкают в темноте.
— Как я и думал. И всё же ты боишься высоты. Так что, Хейвен, ты невероятно глупая или невероятно смелая?
Первое, без сомнений.
Гермес спрыгивает с карниза, кувыркаясь на землю. Ложится на спину, раскинув руки и ноги, и радостно орёт. Его братья хлопают в ладоши. Все. Даже Афина. Даже Аполлон, который вроде бы осуждает игры.
— Я сама не уверена, что у меня действительно боязнь высоты, — шепчу. — Я часто вижу во сне, что нахожусь где-то высоко и мне страшно. Может, эти сны и навязали мне мысль, будто в жизни я тоже боюсь.
Хайдес обдумывает мои слова. Я и не ожидала, что его это хоть как-то заинтересует. Но смотрит он так, будто я открыла ему какой-то секрет.
— Любопытно, — говорит наконец. — Ты ведь знаешь, что у каждого сна есть значение? Даже у того, о котором ты только что рассказала.
Я закатываю глаза и поёживаюсь в куртке — уже холодно, одиннадцать вечера. Поводов оставаться на крыше нет: игры Гермеса оказались обычной прогулкой в одиночку по карнизу.
— Это просто сон, Хайдес.
— Сны реальны почти так же, как и сама жизнь.
Я прыскаю и получаю от него предупреждающий взгляд. Прикусываю губу, изображаю серьёзность:
— Ладно, Фрейд. Тогда что значит мой сон?
Он поднимается. Останавливается в паре сантиметров от меня.
— Зависит от деталей. Высота во сне вообще — знак человека, который стремится к большему, недоволен малым и таит в себе множество желаний. Стоять на высоте — хороший знак, предвестие успеха и удачи. Но если во сне ты наверху и испытываешь страх, это значит, что грядёт неожиданное и очень важное событие.
Вау. Сказал всё и ничего одновременно. И я-то не верю в сны. Поэтому резко меняю тему — вдруг это мой единственный шанс застать Хайдеса спокойным и готовым отвечать.
— Шрам. На игре ты раздевался, но его не было видно. Ты его скрываешь?
Он напрягается. И когда я уже думаю, что сорвалась, он шепчет:
— Да.
— Почему? Стыдишься?
Он пронзает меня взглядом:
— А ты бы не стыдилась? Следа, что прорезает всё тело?
— Нет. И тебе не стоит.
Я готовлюсь к оскорблению. К его «ты ничего не понимаешь». Он имел бы право. Но вместо этого он касается шрама на лице — будто машинально — и тут же дёргает руку, морщась. В этот миг я сама тянусь к нему, чтобы почувствовать, какой он на ощупь.
— Хайдес, — зовёт Аполлон. — Пошли. Игры закончены.
Я рывком отдёргиваю руку, краснея. С ума сошла?
Афина уже хлопнула дверью, а Афродита с Аполлоном подхватывают Гермеса под руки, едва таща его — тяжёлый, не поднимешь легко.
— Тебе тоже пора, — советует Хайдес, опять слишком близко.
— Я и не собиралась оставаться тут одна.
Он чуть улыбается. Машет рукой и направляется к брату, лежащему без сил на земле. На полпути вдруг меняет решение. Оборачивается. Его пальцы копаются в кармане куртки.
— Держи.
Я опускаю глаза. Между его большим и указательным пальцем — чёрная резинка для волос. Беру её молча, ошарашенная жестом и смущённая тем, что нас все видят.

Глава 9

Желания бабочек
Аполлон был без памяти влюблён в нимфу Дафну, но та его отвергла и убежала в лес. Она бежала, пока Аполлон не настиг её, и, изнемогая, взмолилась о помощи у своего отца, речного бога Пенея. Тогда девушка превратилась в дерево — лавр с густыми ветвями.
Аполлон сделал этот лавр вечнозелёным и священным для себя, сорвал ветвь и украсил ею голову, чтобы всегда носить её рядом.

Я пообещала себе прийти ровно в назначенное время. Не уверена, говорил ли Хайдес всерьёз, что исключит меня из клуба даже за минутное опоздание, но рисковать лучше не стоит.
Поэтому, чтобы быть на месте к десяти ровно, я выстроила каждое своё действие ещё с вечера субботы так, чтобы всё привело меня в театр точно в срок.
И вот я заперлась в одном из театральных туалетов, чтобы никто не узнал, что я пришла слишком рано, прижалась к двери и скучаю до одури.
Разблокирую телефон, проверяю время. Девять тридцать. Я же видела это всего пару секунд назад.
Бьюсь затылком о деревянную стенку кабинки и закрываю глаза. Полчаса — это не так уж много. Не так уж много. Пролетят быстро.
Я уже тянусь снова к телефону, когда кто-то стучит с другой стороны. Я каменею, словно статуя из бетона. Потом до меня доходит: я всего лишь в туалете, волноваться не о чем.
— Занято, — сиплю. Кашляю. — Занято.
— Хейвен? Ты тут? — Это Лиам. И что, чёрт возьми, ему нужно от меня?
— Это не Хейвен, — пытаюсь, нарочно понижая голос.
Пауза. — Понимаю, зачем ты пробуешь, — говорит он. — Я не самый сообразительный, но и не полный идиот. Я знаю, что это ты.
Последняя попытка:
— Нет, не Хейвен.
— Вот теперь я, пожалуй, начинаю сомневаться.
Я едва сдерживаю смешок. Времени у меня ещё полно, так что поворачиваю ключ и чуть приоткрываю дверь. Лицо Лиама почти упирается в проём.
— А, это ты. Слава богу.
— Чего ты хочешь? — спрашиваю. — И как узнал, что я здесь?
Он просовывает палец в щель, пытаясь раскрыть дверь пошире:
— Ну пустишь, а?
Впустить его в женский туалет вместе со мной? Ага, щас.
— Это женский.
— Неправда.
— Посмотри на значок. Там человечек в юбке.
Лиам отходит, наверное, чтобы проверить. Морщится.
— Вводящий в заблуждение. Я иногда ношу юбки. И что мне тогда, в какой туалет?
У меня ощущение, что чем скорее я его пущу, тем скорее он выложит, зачем приперся, и отвяжется. Лиам вваливается внутрь, я снова запираю дверь. Он держит дистанцию и просто пялится на меня.
Я вздыхаю:
— Ну? Зачем ты меня преследуешь?
— Я знаю, что ты записалась в театральный клуб, — объясняет он. — И знаю, где ты была в пятницу вечером.
Мурашки по коже.
— Ну и?
— Хейвен, ответь честно: как думаешь, зачем я жду тебя после пар и сопровождаю везде?
Первая мысль — не самая добрая, так что проглатываю её.
— Потому что ты ко мне подкатываешь?
Он заметно вздрагивает.
— Нет. То есть… и да тоже. И, кстати, это работает?
— Нет, Лиам.
Он кивает, сам себе что-то обдумывая.
— Так и думал.
Молчит дальше. Минуты тянутся, пока Лиам сидит в раздумьях.
— А второй мотив какой?
Он сверлит меня взглядом и озирается, будто боится, что нас кто-то услышит.
— Нью́т попросил.
Я ошарашена. И злюсь. Почему мой брат такое допустил? Спрашиваю в лоб.
— Ты же знаешь, — отвечает Лиам. — Он беспокоится из-за твоего интереса к Лайвли. И особенно из-за интереса, который, похоже, двое из них проявляют к тебе.
Двое из них. Хайдес и Аполлон? Не думаю, что Хайдес хоть как-то во мне заинтересован. Да и Аполлон — вряд ли, к сожалению.
— Чушь, — отрезаю. — Они такие же студенты, как мы. Что они мне сделают? Кинут яблоко в голову?
Впервые вижу Лиама таким серьёзным, и это заставляет меня пересмотреть своё отношение. Может, стоит всё-таки его выслушать.
— Позволь, расскажу тебе историю об Аполлоне и Дафне.
— Миф? Я его знаю. Он её хотел, она — ни в какую. Он не умеет принять френдзону, лезет дальше, и в итоге её превращают в дерево, чтобы избавиться от его домогательств.
Лиам качает головой.
— Я говорю о Вайолет Пирс. Дафне Аполлона. Она училась на третьем курсе биологии. Привлекла его внимание, и, очевидно, он не был ей безразличен. Они часто появлялись вместе на людях. Но судьба была не на их стороне. Никто из остальных Лайвли не одобрял эти… отношения, скажем так. Аполлон, однако, потерял голову от этой девушки, это читалось прямо на лице. Он смотрел на неё так, что у меня лично мороз шел по коже.
— Лиам, ты последовал за мной до туалета. От тебя у меня мурашки не меньше.
Он меня игнорирует и продолжает:
— В общем, всё выглядело нормально. Они обедали и ужинали вместе, за тем же столом в кафетерии, потому что братья не позволяли им садиться рядом. Всё выглядело… обычно, правда?
Я проверяю время. Почти десять.
— Да, Лиам, и что дальше? Что случилось?
— Было холодное декабрьское утро. Снег ещё не ложился на землю, лениво кружил в воздухе и таял, едва касаясь асфальта. Помню крик петуха вдали — явный знак грядущего несчастья. Простыни в моей кровати пахли свежестью, но я знал, что их пора стирать…
— Лиам! — срываюсь я.
— Ладно, прости. Хотел нагнать пафоса. Хочешь короткую версию?
— Да!
Он обиженно поднимает руки.
— Ладно, ладно. Успокойся. — Откидывает прядь с лица и продолжает: — В одно декабрьское утро Вайолет исчезла.
Я моргаю. Вот что он называет «короткой версией»?
— Исчезла?
— Её больше не было в Йеле, — уточняет он. — Кровать в общежитии — пустая. Шкаф — пустой. Она ушла из университета. И никто так и не узнал, почему.
Я подхожу к раковине, открываю кран и мою руки, лишь бы выиграть время и придумать рациональное объяснение.
— По-моему, ничего странного. Люди бросают учёбу. Поверь, у меня тоже были такие мысли.
Лицо Лиама отражается в зеркале — он не отрывает от меня взгляда.
— Нет, Хейвен, ты не понимаешь. Вайолет была умной, целеустремлённой, увлечённой. Она никогда бы не бросила. Можешь спросить у любого, кто её знал. Она не могла так просто уйти. Тем более из Йеля.
Я уже открываю рот, чтобы возразить, но тут до меня доходит, к чему он клонит. Руки застывают под струёй воды, капли стекают по коже.
— Лиам, ты намекаешь…
— …что она исчезла в плохом смысле, — шепчет он.
Я думаю о лице Аполлона. О его манерах. О том, как он не выдерживает зрительного контакта дольше трёх секунд. О его спокойном, мягком голосе.
— Это невозможно. Аполлон не…
Не сделал бы такого? Я знаю его настолько, чтобы утверждать это?
— Это просто слухи, — заключаю наконец. Вытираю руки бумажным полотенцем и кидаю в урну. — Вы относитесь к Лайвли как к каким-то чудовищам. Да, их игры глупые, унизительные, а иногда и опасные, но такие теории — это уже перебор.
Пора идти. Лиам это понимает. Он несколько раз проводит ладонями по лицу, словно устал от моей упрямости, и кивает.
— Решай сама, Хейвен. Но учти: Ньют не останется в стороне. И как его друг, я тоже не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Так что тебе придётся терпеть меня, Ньюта, Джека и Перси. Ясно?
Я киваю равнодушно, хотя внутри поражена его решимостью.
— Увидимся, Лиам.
Выхожу из туалета, пока он не добавил ещё что-нибудь. Но едва делаю шаг — и натыкаюсь на пару серых глаз. Хайдес стоит всего в нескольких метрах, держа в руках стопку бумаг.
— Привет, — говорю. — Я вовремя?
Он даже не проверяет часы.
— Да.
— Отлично. Тогда что…
В этот момент Лиам вываливается из туалета, запыхавшийся. Теперь Хайдес смотрит сперва на меня, потом на него, потом на дверь, и приподнимает бровь.
— Надеюсь, не то, о чём я думаю.
Лиам не понимает, что он имеет в виду. А я понимаю.
— Уверяю тебя, скорее уж мы там труп спрятали, — отвечаю.
— Привет, Хайдес, — здоровается Лиам, изображая уверенность, которой у него нет. — Как жизнь?
В ответ получает тяжёлый взгляд.
— Настроение как всегда, — бурчит Лиам и направляется к выходу, хлопнув меня по плечу.
Когда мы остаёмся одни, Хайдес будто развеселился, но скрывает это слишком плохо. Его взгляд прикован ко мне, но не сразу ясно, на чём он остановился. На лице у него мелькает улыбка — и тут же исчезает, будто случайно.
Он идёт вдоль ряда красных кресел, к сцене театра, не добавляя ни слова.
Я колеблюсь всего миг и следую за ним.
— Ну и что мне нужно сделать, чтобы доказать, что достойна попасть в твой клуб?
В одной руке у него телефон, другой он указывает на сцену:
— Поднимайся.
Я не заставляю себя упрашивать. Выхожу в центр сцены и останавливаюсь, скрестив руки на груди. Хайдес продолжает водить пальцем по экрану, потом гасит телефон и убирает его в задний карман джинсов.
— Импровизируй.
Я хмурюсь.
— Импровизировать?
Он разводит руки с самодовольной ухмылкой:
— Театр — это игра, притворство, импровизация, обман. Так что вот тебе испытание: я буду задавать тебе личные вопросы, а ты должна отвечать и правдой, и ложью. Когда — твоё дело. А я должен угадать, врёшь ты или нет. Если сможешь трижды заставить меня принять ложь за правду — ты в клубе.
Странно. И… заводит.
— Согласна. Но при условии, что играешь и ты.
Такого он явно не ожидал. Его тело напрягается, он склоняет голову вперёд и молчит. Потом вижу, как мышцы расслабляются.
— Ладно.
Хайдес делает глоток воды из бутылки на полу. Всё это время не отводит от меня взгляда. Допивает, ловко запрыгивает на сцену и подходит ближе.
Между нами остаётся два метра.
— Начнём с простого. Как тебя зовут?
— Хейвен. А тебя?
— Хайдес.
— Ложь, — заявляю. У меня это подозрение с того самого момента, как Ньют и остальные «представили» их мне: наверняка их настоящие имена другие. Или греческое имя — это лишь второе. — Бьюсь об заклад, у тебя есть второе, более обычное. Может, ты Антонио Хайдес Лайвли.
Его губы дрогнули, почти выдав улыбку, но он сдержался.
— Ты права. У нас у всех есть второе имя, не связанное с греческими богами.
— И какое твоё?
Он качает головой.
— Это не твоё дело. — Я открываю рот, но он меня опережает: — Нет, не Антонио, если ты об этом, — бросает с усмешкой.
Поднимает палец, не давая мне продолжить.
— Самое худшее, что ты когда-либо делала. Быстро.
— Я переспала с парнем, у которого была девушка, — выпаливаю под давлением.
Хайдес усмехается — жёстко, насмешливо.
— Правда. Ты выглядишь как та, что не держит себя в руках.
— Ложь, — поправляю, торжествующе. — Я прекрасно контролирую свою вагину, и уж точно она не «подскальзывается» на занятых парнях.
Если я его удивила, он не подал виду. Его кадык заметно дёрнулся, и он кивнул, сдаваясь.
— Ладно.
— Теперь твоя очередь. Самое худшее, что сделал ты? — Я не собираюсь ломать голову над вопросами, если можно обернуть против него его же любопытство.
Он смотрит в пустоту, усмехается, будто вспоминая что-то забавное.
— Я переспал с девушкой, у которой был парень.
— Ложь.
Две серые радужки пригвоздили меня на месте.
— Правда.
Я хотела дать ему шанс. Хотела поверить, что он не окажется таким предсказуемым. Ошиблась. Не удивлюсь, если в его списке есть и замужние мамочки.
— Расскажи, что ты делала в детстве такого, что другим казалось странным.
Его голос прорывает мои размышления о предполагаемом послужном списке Хайдеса. Я переключаюсь. В голове пусто: в детстве я была «нормальной», ничего особенного. Значит, пора импровизировать.
— В пять лет у меня была одержимость бабочками. Я их почти не видела и была уверена, что они так редко показываются людям, потому что умеют забирать на себя их желания. Иногда подлетали, давали тебе шанс загадать что-то и уносили с собой. Поэтому всякий раз, когда я видела бабочку, закрывала глаза и думала о чём-то, чего хотела сильнее всего.
Он не ждёт и двух секунд, прежде чем ответить:
— Ложь. Но история красивая, кстати.
Я раскрываю рот:
— С чего ты взял?
— Есть общее мнение: врун отводит глаза, вертит ими туда-сюда. Это правда, но хороший врун смотрит прямо и держит лицо каменным. Именно это ты сейчас и сделала, — поясняет. — Что наводит меня на мысль, что ты привыкла врать, Хейвен. Так?
Я отступаю на шаг. Он прав. Но я не позволю ему повернуть разговор против меня. Его очередь.
— А теперь расскажи, что ты делал в детстве.
Он проводит языком по нижней губе. Глаза устремлены на меня, но лицо спокойное.
— Мне нравились насекомые, когда я был ребёнком. Впрочем, и сейчас. Меня бесило, как с ними обращаются люди: собакам и кошкам — забота и нежность, а паука или комара убить не жалко. У меня в саду был свой уголок — кладбище. Я хоронил там всех мёртвых насекомых, которых находил, делал им маленькие могилки, место, где они могли бы спокойно лежать навсегда. Гермес смеялся и звал меня «господином мёртвых насекомых».
— Правда, — шепчу. На самом деле не уверена, но очень хочется, чтобы это оказалось правдой. Это красиво; странно, но говорит о сердце. Чего не скажешь, глядя, как Хайдес ведёт себя в Йеле.
Он кивает, подтверждая мою догадку. Подходит ближе, нависает надо мной. Я внезапно чувствую себя маленькой и беззащитной.
— Чего ты хочешь больше всего на свете? То, чего не сказала бы никому. Даже себе боишься признаться.
Я не думаю.
— Власти, — вырывается шёпотом. — Мне не нужна «успешная карьера», мне нужна самая блестящая из всех. Хочу, чтобы меня боялись, чтобы ко мне относились с тем же уважением, что и к вам, Лайвли. Хочу быть лучшей, той, на которую указывают как на пример, но которую невозможно повторить.
Он улыбается:
— Правда.
Я отвечаю улыбкой:
— Ложь.
На его лице мелькает тень удивления. Шрам кривится вместе с ртом.
— Невозможно.
— Мне не нужна власть. И не нужно быть лучшей. Я хочу нормальной жизни, такой, где рождение второго ребёнка не становится катастрофой. — Я вдыхаю и решаюсь. — Мы с отцом и братом жили на тысячу триста долларов в месяц. Это означало самое необходимое, а порой и меньше. У нас была по одной паре обуви. И бывало, что она ломалась до зарплаты. В один месяц мы с братом порвали обувь одновременно. У отца не было денег купить две новые пары, даже самые дешёвые. Я взяла клей, кое-как подчинила свои и отдала Ньюту новые. Неделю ходила медленно, почти крадучись, лишь бы они не развалились на глазах у всех.
Хайдес слушает, будто заворожён. Его взгляд пронзает, и это должно бы раздражать, но… мне нравится.
— Вот ещё один повод хотеть власти.
— Нет. Такая жизнь учит хотеть оставаться смиренной. Никогда не забывать цену вещей.
Он собирается возразить, но сдается. Два очка у меня есть. Остался один шаг, и я в клубе. И часть меня хочет, чтобы он угадал правильно — чтобы услышать его ответы.
Хайдес начинает ходить вокруг, и я вынуждена стоять, хотя от его кругов меня почти мутит.
— Для меня всё просто. Я ничего не хочу. У меня уже есть всё.
— Кроме скромности.
Он пропускает мимо ушей.
— Ну? Правда или нет?
— Верю, что у тебя есть всё, — осторожно соглашаюсь. — Но если получаешь всё сразу, ты не умеешь по-настоящему ценить то, что имеешь.
Он резко останавливается у меня сбоку. Прищуривается, явно недовольный моей короткой, но точной оценкой. Сдёргивает худи, швыряет в кресла. Остаётся в белой футболке.
— Что ты имеешь в виду?
— Объясню метафорой. Представь, что мы собираем наклейки из альбома.
Он выгибает бровь:
— Я не люблю наклейки.
— Это гипотетика, Хайдес.
— Ладно, продолжай.
Я прикусываю щёку, чтобы не рассмеяться, и продолжаю:
— У меня один пакетик в неделю. Иногда два. Там и повторки, и ненужные картинки. Но вдруг попадается редкая, потрясающая. Я счастлива, любуюсь ею, приклеиваю и снова любуюсь. А у тебя — весь альбом сразу. Все картинки в один миг. Ты закрыл и бросил его в сторону. Никогда не задержался, чтобы оценить каждую по отдельности.
Хайдес стоит, руки на бёдрах. Если бы не видел, как его грудь поднимается и опускается, подумала бы, что он даже дышать перестал.
— Это глупость. Не хочу это обсуждать. Дальше.
— Как хочешь, — бурчу. — Но помни: мне остался всего один балл.
Он явно не думал об этом — я читаю это по его лицу. Хайдес открывает рот и тут же закрывает. У него наверняка тысяча вопросов наготове, но ни один не принесёт удовлетворения. Взгляд меняется мгновенно. Он делает шаг — и наши тела едва касаются друг друга.
— Меняем правила. Совсем чуть-чуть, — шепчет. — Хватит вопросов. Переходим к действиям.
Глаза скользят к моим губам. Фиксируются на них с такой напористостью, что я уверена: он специально хочет, чтобы я это заметила. Его рука появляется в поле зрения, ложится у основания моей шеи и скользит вверх, к затылку. По спине пробегает дрожь.
— Импровизируй. Сделай то, чего я меньше всего жду.
Я не двигаюсь. Лицо остаётся непроницаемым, но внутри начинается настоящая война.
Я могла бы его поцеловать.
Могла бы заехать кулаком по носу.
Врезать коленом между ног.
Открыть рюкзак, вытащить бутылку и вылить воду ему на голову.
Но всё это слишком просто. А он… он уверен, что держит контроль. Что может повлиять на меня. Он ещё не понял, кто я такая.
Я выскальзываю из его руки. Делаю шаг назад — ровно настолько, чтобы стянуть через голову свитер. Перед Хайдесом я остаюсь в одной майке. Он даже не удивляется.
— И что дальше? — подзадоривает.
Я хватаюсь за край майки — и скидываю и её тоже. Теперь на мне только джинсы и чёрный лифчик. Хайдес вдруг настораживается. А когда я откидываю руки за спину и расстёгиваю застёжку, его глаза расширяются.
Ткань падает к моим ногам. Хайдес не отводит взгляда вниз — он держит его прямо на моём лице. Челюсть сжата, дыхание рвётся сквозь нос.
— Собрания проходят каждую неделю здесь, в театре, — говорит ровным голосом.
— Отлично, — отвечаю. И тут вспоминаю разговор с Лиззи, когда записывалась. — Ты вообще сам-то ходишь?
— Иногда. — Он кривится. — Ладно, почти никогда.
Я уже готова уколоть его репликой, но он поворачивается ко мне спиной и спускается со сцены, ни разу не оглянувшись.
— Хотя, пожалуй, с сегодняшнего дня начну бывать чаще.
Я решаю не вцепляться в эту двусмысленную фразу.
— Хейвен? Оденься, будь добра, — бросает он раздражённо. Стоит у подножия сцены, глядя в сторону, будто даёт мне «личное пространство». Абсурд.
— Точно не хочешь? Даже не скосил глазком, — поддеваю.
Он поднимает бутылку, делает несколько долгих глотков, сминает пустую пластиковую форму в кулаке.
— Ты абсолютно безумная, Хейвен, — произносит. — Привыкай к этой мысли.
И я готова поклясться — он улыбается.

Глава 10

Копьё Афины
Имя Афины часто сопровождает эпитет «Паллада», истинное значение которого доподлинно неизвестно.
Возможно, он связан с глаголом «метать» — намёк на копьё, с которым богиню обычно изображали.

Что-то здесь не так.
Моё шестое чувство нашёптывает: «Эй, Хейвен, ты заметила, что сегодня утром все таращатся на тебя так, будто ты Бритни Спирс после того, как побрила голову налысо?»
Серьёзно. Каждый, кого я встречаю в этом чёртовом колледже, смотрит на меня странно. Кто-то откровенно, не отводя глаз, кто-то — наоборот, тут же утыкается в землю.
Не имею ни малейшего представления, какие проблемы у людей сегодня. Может, у меня паранойя. Может, я вижу то, чего нет.
И всё же, даже когда захожу в аудиторию административного права, сидящие студенты оборачиваются. Не одновременно, нет, но достаточно одному — и начинается цепная реакция. Эффект домино. Жуткий.
Я замираю в дверях, потом беру себя в руки и иду к парте. Даже сидя, чувствую на себе взгляды со спины.
Лекция только начинается, и я заставляю себя выключить ту часть мозга, что генерирует паранойю пачками. Но именно в этот момент слышу шёпот:
— Это она, да. Хейвен.
И вслед смешок:
— Интересно, она уже в курсе?
Я должна сидеть спокойно. Сосредоточиться. Но, конечно, оборачиваюсь на двух брюнеток, от которых идут голоса.
— И что же я должна знать? Что вас сегодня так смешит?
Они явно не ожидали, что я повернусь. Наверное, думали, что говорили достаточно тихо. Обе каменеют. Одна лепечет что-то невнятное:
— Газета… сегодняшняя…
— Что, прости?
Вмешивается парень с передней парты. Смотрит на меня с ехидцей:
— Ну так что, когда начнёшь раздеваться?
Ручка выскальзывает из моих пальцев. В Naked Truths я играла несколько дней назад. И явно не об этом речь: над Играми Богов никто бы не стал прикалываться.
О, Боже. Нет.
Не может быть. В театре мы были одни. И не верю, что Хайдес пошёл и разболтал налево и направо, что я осталась полуголая перед ним. Это не имело бы смысла.
Слева кто-то подсовывает мне газету — серые листы на переработанной бумаге с чёрной печатью. На первой странице — название: UnGodly News.
Прекрасно. Даже не знала, что у этого места есть собственная школьная газетёнка.
Скользю взглядом к заголовку жирными буквами:
«СВЯТАЯ ВОСКРЕСЕНЬЯ ИЛИ ГРЕШНИЦА?»
Подзаголовок мелькает моим именем, но на нём я не задерживаюсь: всё внимание забирает фото. Мы с Хайдесом на сцене театра. И всё было бы не так плохо, если бы я не была наполовину раздетая. Правда, кадр сделан со спины — видно только мою голую спину.
Листаю на третью страницу: «расследование». Ещё фото. На них — моё лицо, абсолютно узнаваемое, хоть и в одежде.
«Хейвен Коэн, студентка первого курса юридического факультета, раздевается для Хайдеса Лайвли в театре. Неудачная техника соблазнения? На фото видно, что Хайдес ею вовсе не заинтересован — едва удостаивает взглядом, а потом отворачивается и велит одеться. К кому перейдёт теперь Хейвен Коэн? Снимет ли она трусики в столовой перед Аполлоном? Есть ли риск застать её голой в каком-нибудь уголке Йеля?»
Я раскрываю рот. И — будь то от шока или от паники — начинаю смеяться.
Бегло ищу автора статьи. Ну конечно. Как будто могли быть сомнения. Афина Лайвли.
— Афина — главред газеты, — шепчет парень, что подсунул мне номер.
Я даже не смотрю на него. Молча пробормотав «спасибо», собираю вещи и, закинув рюкзак на плечо, ухожу из аудитории. Газету уношу с собой.
Я знала, что каждый из Лайвли возглавляет какой-то университетский клуб. Но никто не потрудился уточнить, что у Афины — газета Йеля.
Я не знаю, куда иду. Не знаю, где хочу оказаться. В душе у меня только одно желание: найти Афину и отхлестать так, чтобы она забыла собственное имя. Но это не лучший вариант. И я в редком порыве смирения признаю это.

Где найти Хайдеса. Или Аполлона. Любого из Лайвли, только не Афину.
Сначала иду к лестнице западного крыла — пусто. Их комнаты слишком далеко. Я даже не знаю, что они учат, кроме Хайдеса. На грани нервного срыва, брожу по Йелю, как потерянная душа, и на каждом шагу ловлю на себе косые взгляды.
Врываюсь в столовую: основной свет выключен, кто-то возится за стойкой, и кроме меня здесь всего один человек. Щурюсь, пока не понимаю: в углу за отдельным столиком сидит Гермес.
Подхожу быстрым шагом. Он даже не поднимает головы, пока я не встаю прямо перед ним. Я кашляю.
Два лазурных глаза пронзают меня насквозь. Улыбка растягивает его ангельское лицо:
— О, Хейвен. Ты пришла снять лифчик и передо мной тоже?
Я закатываю глаза.
— Где Хайдес?
— А не хочешь узнать, где Афина? — парирует он.
Хочу. Но импульсивность всегда берёт верх — и это не лучшее качество в такой ситуации.
— Где Хайдес? — повторяю сквозь зубы.
Гермес кривится от моей неразговорчивости, вытаскивает из кармана жёлтой сатиновой рубашки тюбик блеска для губ и проводит по губам. Только потом отвечает:
— Может, в саду. Хороший сегодня денёк. Представляешь его, лежащего на травке под солнышком?
— Нет. — Хайдес больше похож на того, кто бы пристрелил солнце за то, что оно слишком ярко.
— Вот и я не вижу. Так что там его точно нет. — Он сцепляет губы, растирая блеск. — Знаешь, где ещё может быть? На лекции.
— Гермес.
Он многозначительно играет бровями:
— Или можешь поискать в подвале, там спортзалы для студентов-атлетов.
Я замираю. Хайдес? И спорт?
Гермес хихикает, заметив моё выражение, и взмахивает рукой с белым маникюром:
— Я знаю, он слишком «дива», чтобы мараться потом, но что-то — или кто-то — заставило его захотеть нарастить мускулы… — Он подмигивает.
— Ты уверен, что он там? Я не собираюсь обшаривать весь Йель… — бурчу я.
Его взгляд скользит за мою спину. Точнее — на кого-то. Справа возникает золотая волна волос. Афродита.
— Что тут у нас? — спрашивает она и смотрит на меня с весёлым прищуром. — Привет. Тоже пришла раздеться для нас?
Я должна бы разозлиться. Или хотя бы обидеться. Это ведь нормальная реакция, да? Но, наоборот, меня это смешит. Потому что все остальные студенты пялятся на меня, как на убийцу невинного ягнёнка, с завистливым сарказмом. А Лайвли реагируют иначе. Они смотрят так, будто… гордятся мной. Даже звучит безумно, но они будто одобряют мой поступок. То же самое выражение я заметила на их лицах во время Naked Truths.
— Нет. Но если приведёшь сюда Аполлона, я, может, и передумаю.
Афродита прыскает и усаживается напротив Гермеса, который тоже скрывает улыбку.
— Чтобы закончить нашу милую беседу, Хейвен: да. Найдёшь его в тренажёрке, в подвале.
— Я бы поклялась, что ты пойдёшь прямиком к Афине, — замечает Афродита, открывая бутылку сока и делая глоток.
— Поверь, у меня припасено и для неё, — шиплю я.
Не дожидаясь их ответа, резко разворачиваюсь и выхожу из столовой. Гермес отвлёк меня на пару минут, но злость накатывает с новой силой.
Я и не подозревала, что здесь есть подвал, но указатели к спортзалам нахожу без труда. Передо мной длинный коридор с дверями по обе стороны. Ну и куда теперь?
Я хватаюсь за каждую ручку подряд, даже не удосуживаясь стучать. Первые четыре комнаты пусты. В пятой — ещё до того, как открыть — слышу звуки. Глухие удары и прерывистое дыхание.
Я осторожно нажимаю на ручку и заглядываю внутрь. Светлая комната с прорезиненным полом и скамьями для штанг. В углу висит боксёрский мешок.
И там Хайдес. Спиной ко мне, в спортивных шортах, с голым торсом. Пот покрывает его кожу, и под лампами она будто сияет. Он снова и снова бьёт по мешку — голыми руками.
Даже я понимаю, что в боксе используют перчатки. И то, как он сдавленно стонет, подтверждает: кулаки болят. Но он не останавливается. Удар за ударом, правый, левый. Каждый раз мышцы рук напрягаются, вздуваются.
Да, ноги у него не особо прокачаны. Но пресс… компенсирует с лихвой.
Я хотела эффектно ворваться, распахнуть дверь и заорать: «Ты мне должен объяснения!» Но момент упущен: дверь уже распахнута, а он даже не заметил меня.
Хайдес замирает, стоит ко мне спиной.
— Долго ещё собираешься торчать там, пялясь на меня?
Я вздрагиваю, но тут же беру себя в руки и расправляю плечи.
— Ты должен мне объяснения.
— Не знаю, заметила ли, но я немного занят. — Он бьёт по мешку.
— Заметила. И меня это не волнует, — отвечаю, шагая к нему. — Так что оставь этот мешок в покое и дай мне ответы.
Он явно меньше всего на свете хотел сейчас этого разговора, но всё же поворачивается ко мне и остаётся стоять, тяжело дыша. Влажная грудь ходит вверх-вниз в быстром ритме, волосы растрёпаны, прядь падает на лицо. Его обычно серые глаза кажутся тёмными и мрачными.
— Чего тебе, Хейвен? — говорит он с оттенком обречённости.
Я открываю рот, но он отворачивается и берёт с лавки бутылку воды. Срывает крышку и выливает себе на голову, обдавая холодом волосы и половину торса. Чёрные пряди липнут к коже, вода струится по лицу, обрисовывая линию шрама. Он зачесывает мокрые волосы назад пальцами.
— Ну? — подгоняет, ещё раздражённее.
— Закончил шоу?
Улыбка едва трогает его губы.
— Не знаю. А ты? Пришла опять раздеваться?
Боже, они все что ли шутят одинаково?
— В прошлый раз, когда я разделась перед тобой, ты даже не смог посмотреть. Так что убери свою «крутизну».
Лицо его мрачнеет — задела по самолюбию. Он смял бутылку резким движением.
— Так чего ты хочешь?
Я снова готова выложить всё, но взгляд цепляется за его руки. Костяшки разбиты, кожа вспухла и из большинства сочится кровь.
— Руки! — вырывается у меня.
Хайдес даже не смотрит вниз. Ни звука.
Я подхожу ближе и, убедившись, что он не отдёрнет руку, беру её в свои ладони. Переворачиваю. Желудок скручивает — на раны смотреть тяжело.
— Ты с ума сошёл? Нужно надевать перчатки!
— Хейвен, я луплю мешки с пятнадцати лет. Привык.
Он пытается вырвать руку, но я только крепче сжимаю.
— Как-то не вяжется с твоей репутацией Дивы.
Прищур.
— Ты разговаривала с Гермесом?
— Это он начал звать тебя «Дивой»?
Вместо злости он только тяжело вздыхает.
— Как-то хотели поехать на мотоцикле, а шлем был один. Я настаивал, чтобы взять его себе, и когда Гермес начал дразнить, что я трус, я сказал, что просто не хочу, чтобы ветер испортил мне волосы. Волосы для меня — это важно. Я люблю за ними ухаживать и…
Я молчу, переваривая.
— Ого, Хайдес.
— Думаю, ты здесь из-за статьи, — бормочет он.
— Значит, знаешь.
Он кивает на мой живот:
— Ты её держишь в руках. Два плюс два.
Я опускаю взгляд: точно, газета Афины всё ещё в пальцах. Кладу её на лавку, рядом с его спортивной сумкой.
— Ты знал, что она там была?
Я не хотела, чтобы это прозвучало обвинительно, но он моментально вскипает:
— С чего бы мне?
— А с чего — нет?
— Может, потому что я всё это время смотрел только на тебя, — роняет он сквозь зубы.
Я отбрасываю все возможные подтексты этой фразы.
— Может, вы пришли вместе. Ты спрятал её, чтобы…
— Чтобы что? Чтобы дождаться, пока ты подкинешь трусы в воздух? — перебивает. — Из всего, что мог предположить на воскресенье, твои сиськи передо мной — точно было последним пунктом в списке.
Верно. Нечего возразить. Даже я в воскресенье утром не думала, что окажусь полуголая перед кем-то. Тем более — перед Хайдесом Лайвли.
Я сажусь на лавку, локти упираются в колени, лицо прячу в ладонях.
— Я её ненавижу. Да, она твоя сестра, но ненавижу. И хочу, чтобы она поплатилась.
— Не советую. Попробуешь её проучить — получишь настоящее приглашение на её игры.
— Мне плевать.
— А зря.
— Жаль.
— Хейвен.
— Хайдес.
Я чувствую, как что-то касается руки. Его ладони обхватывают мои запястья и мягко убирают их с лица. Хайдес стоит на коленях прямо передо мной, лицо ещё влажное от воды.
— Хейвен, буду предельно честен, — говорит он.
Я киваю, позволяя продолжить.
— Мне не так уж и важно, что с тобой. — У меня челюсть едва не падает. — Я терплю тебя только потому, что ты всегда делаешь наоборот, чем принято. И только из-за этого нюанса я ещё раз предупреждаю: оставь Афину в покое и сделай вид, что ничего не было. Но если пойдёшь у неё на поводу и примешь приглашение, я вмешиваться не стану. Всё, что могу — предупредить.
Мозг цепляется только за одну фразу. Если промолчишь, он решит, что победил, и вычеркнет тебя из памяти. Моя гордость и упрямство не вынесут этого.
— Такие уж ужасные её игры? — шепчу.
Этого хватает, чтобы Хайдес понял: его тирада прошла мимо. Он шумно выдыхает.
— Ещё какие.
— Скажи, в чём они заключаются.
— Не могу.
— Тогда узнаю, когда она пригласит меня.
Шрам на его лице дёргается вместе с кривой гримасой.
— Начинаю думать, что ты очень глупая.
Я резко вскакиваю. Его застигает врасплох моя внезапность — он даже теряет равновесие и качается назад, но опирается руками и выпрямляется. Я указываю на газету.
— А что для тебя вообще «глупость», Хайдес? Потому что куда тупее — позволить избалованной девчонке щёлкнуть тебя без рубашки и повесить фото на первую страницу университетской газетки.
— Там видно только твою спину.
Я смеюсь — истерично, не весело.
— Если бы там было видно хоть что-то ещё, твоя сестра уже ходила бы с отпечатком моего кулака на лице и с повесткой в суд. Уверяю.
Он качает головой, усмехаясь, будто я наивная.
— Никто не подаёт в суд на Лайвли.
— И никто им не перечит, так? — уточняю. Он кивает. — Как и никто не смеет победить их. Или хоть как-то задеть Афину Лайвли. Ну так вот, Хайдес: с этого момента я не дам вам покоя. Буду бить вас в каждой игре и заставлю Афину понять, что она всего лишь мясо и кости, как все мы.
Теперь это не вопрос любопытства. Не просто желание проверить, смогу ли я урвать деньги. Теперь я хочу отомстить Афине. Скольким ещё студентам она устроила подобное? И не только она — все её братья тоже.
Хайдес молчит. Долго смотрит на меня. Его кадык дёргается раз за разом — я насчитала минимум пять — прежде чем он всё же открывает рот:
— Хейвен.
Я склоняю голову набок. Будто слова застряли у него в горле.
— Прошу, — добавляет он шёпотом, едва слышно.
Я отшатываюсь, будто он и правда ударил меня, как до этого мешок.
— Ты умоляешь меня оставить Афину в покое?
Он кивает.
До секунды назад я разрывалась от любопытства к её играм. А теперь думаю: может, стоит насторожиться? Что может быть настолько ужасным? Хуже даже, чем идти по краю крыши, пьяной в дым?
— Где твоя сестра?
Хайдес вздрагивает.
— Ты уверена, что…
— Где она?
Он раздражён, но остановить меня не может. Да он и не знает, что я собираюсь сделать. Впрочем, я и сама не знаю. Импровизирую. Только на этот раз с одеждой на мне, на всякий случай.
— Подожди, я с тобой, — бурчит он. Берёт полотенце из сумки и начинает вытирать пот с тела. Я невольно слежу за движением чёрной ткани, скользящей по его прессу, затем по рукам.
Он замечает мой взгляд и останавливается, отвечая тем же.
— Хочешь сама протереть мне спину?
— У тебя руки короткие, да? Не достают?
Он рычит и делает это сам. Я подхватываю «UnGodly News» и направляюсь к двери. На ходу оглядываюсь: он уже натягивает футболку и хватает сумку, чтобы догнать меня.
Всю дорогу молчим. Я не знаю, злится ли он из-за того, что я не послушала его предупреждение, или потому что какая-то часть его совести всё же хотела меня уберечь.
Я даже не замечаю, что мы вышли в университетский сад, пока солнце не ослепляет глаза, а воздух не становится мягче и теплее.
— Быстрый вопрос, — бросаю.
Он мычит в ответ.
— Ты бы лёг тут, на траву, позагорать?
Он косится на меня, недоумение написано на лице.
— Я не люблю солнце.
— Странное заявление.
— Оно жаркое и слепит. Раздражает.
Он ускоряет шаг, чтобы сбросить меня с вопросами, и я замолкаю. Бесполезно вытаскивать из Хайдеса его мнения.
Но потом я её вижу. И весь мой мир сужается только до неё. Афина. Она лежит на траве, под ней пастельно-голубой плед. Нога вытянута вверх, а в руках — книга толщиной с энциклопедию. Рядом — Гермес, с закрытыми глазами.
В двух метрах — Афродита и Аполлон. Сидят на другом пледе и играют в карты.
Сначала они замечают Хайдеса. Потом меня. Аполлон смотрит на газету в моей руке, как раз на полосу с моей полуголой фотографией. Его лицо каменеет, и он отворачивается.
— Афина, — зову я, раньше чем Хайдес успевает вмешаться. Мне не нужны его представления. Сама справлюсь. Наверное.
Она закрывает книгу и поворачивается. Ни капли удивления при виде меня. Смотрит с тем же презрительным превосходством. Лёгкий кивок — как будто даёт слово.
Я швыряю в неё газету. Гермес подскакивает, поражённый, а Афина тут же встаёт, глаза вспыхивают гневом.
— Повтори, если хватит смелости.
— Дай ещё один экземпляр — и я с радостью.
Хайдес пытается встать, между нами, но я отталкиваю его за руку.
— Чего тебе, Хейвен? Меня не интересует видеть тебя голой, так что, если ты за этим — можешь разворачиваться.
Гермес хлопает сестру по плечу:
— Эй, я сегодня тоже пошутил так же.
Да уж. Ещё Афродита. И Хайдес. Остался только Аполлон. Скукотища.
— Убери этот номер, — приказываю я. — И останови печать новых. Ты не имеешь права распространять мои фотографии.
— А вот и имею. Что, неприятно? Боишься, что Аполлон не захочет тебя, раз уж ты кинулась в объятия Хайдеса? — она делает вид, будто раздумывает всерьёз. — Поверь, он бы не захотел тебя и так.
— Мне плевать, — срываюсь. — Убери копии. И извинись.
Последняя фраза звенит между нами, будто я выкрикнула её в микрофон. От неё замирает Хайдес — он всё ещё под моей рукой, — а зелёные глаза Афины сверлят меня. Гермес, напротив, совсем не обеспокоен: смотрит на меня и даже кивает, с усмешкой.
Афина подходит вплотную. Я чуть выше её ростом.
— А если нет? Что ты сделаешь?
— Не знаю, — отвечаю на импульсе. — Честно, не знаю. Я ведь не просила ничего невозможного. Всё равно все уже прочли статью, да? Прояви хоть каплю приличия и убери её.
На Афину мои слова не производят ни малейшего впечатления, и я не могу её за это винить.
Но прежде чем она успевает что-то сказать, вмешивается тот, кого я меньше всего ожидала. Хайдес вырывает руку из моей хватки.
— Убирай. Ты и так повеселилась, Афина. Хватит.
Я уже не раз доводила эту девушку до бешенства. Я видела, как в ней загорается желание вцепиться мне в горло и придушить. Но взгляд, которым она смотрит сейчас… Вот он и вправду заставляет меня чуть поёжиться.
— Ты это серьёзно сказал?
Хайдес кивает.
— Посмотри на неё, — показывает на меня. — Она уже достаточно опозорилась. Сделай одолжение. Ты же выше этого, не так ли?
Афина больше не удостаивает меня взглядом. Даже книгу не поднимает. Просто проходит мимо, грубо задевая плечом, и уходит вглубь Йеля. Афродита следует за ней — видно, что ей не впервой пытаться гасить сестринский гнев.
Я уже собираюсь попрощаться с Аполлоном, когда Хайдес хватает меня за локоть и силой отводит в сторону от своей семьи. Мы останавливаемся под сенью дерева, на приличном расстоянии.
— Зачем ты это сделал?
— Потому что устал от ваших перепалок. Закрыли тему — может, теперь ты оставишь нас в покое.
Ни тени доброты на его лице, скорее раздражение.
— Она уберёт? Это вообще сработает, твоя выходка?
Он кивает, стиснув челюсти, взгляд устремлён куда-то поверх моей головы.
— Почему? С чего бы ей слушаться именно тебя? — спрашиваю я.
Вопрос ему явно не по душе.
— Это не твоё дело. Семейные вопросы. — Он поднимает палец, пресекает любые новые слова.
Мне остаётся только кивнуть.
— Спасибо, — шепчу, чувствуя облегчение. Да, я говорила, что хочу сама за себя постоять. Но иногда помощь не помешает.
— А теперь убирайся, — отрезает он. Разворачивается и быстрым шагом возвращается обратно.

Глава 11

Искусство обнимать раны
Амброзия — это ферментированный напиток с древнейшей историей, который многие народы считали священным, «нектаром богов».
Его изготавливали из мёда: эта связь с пчелиным трудом, цветами и пыльцой символизировала вечное возрождение.

— Значит, ты пригрозила Афине? — спрашивает Джек.
— Да.
— Прямо перед всеми Лайвли? — продолжает Перси.
— Да. У меня была неплохая публика.
— И UnGodly News отозвали, хотя статью всё равно успели прочитать, — подытоживает Ньют.
— Да. Благодаря Хайдесу.
Лиам поднимает палец.
— Ты правда сняла бюстгальтер прямо перед Хайдесом?
Все одновременно уставились на него. Мы сидим на полу вокруг низкого прямоугольного стола из тёмного дерева. Время ужина, заказали еду навынос — сегодня точно не стоило показываться в кафетерии. Хотя я бы пошла: не из-за какой-то дурацкой статьи в студенческой газетёнке мне оставаться голодной. Но брат, в своей вечной тревожности, уговорил, что хотя бы сегодня лучше пересидеть в тишине.
Я швыряю корочку от куска пиццы в коробку. Ньют тут же хватает её и откусывает — половины не стало. Полный стакан или пустой — как обычно.
— Могло быть хуже, — бормочу, опустив голову.
— Что, прости? — вскидывается Ньют. Его глаза сверкают злостью. — Хейвен, что у тебя в голове? Ты понимаешь вообще, что сделала?
Я пожимаю плечами.
— Это была игра на импровизацию. Я импровизировала, сделав последнее, чего кто-то мог ожидать.
— Запустила в воздух бюстгальтер? — уточняет Джек, приподняв бровь. В её голосе нет осуждения — одно лишь любопытство. — Довольно радикальный выбор.
— Хейвен — королева радикальных выборов, — вставляет Ньют. — В покере может поставить всё, даже если у неё на руках нет и пары.
— Это называется ещё умением хорошо врать, — констатирует Лиам с набитым ртом. Из уголка губ свисает тонкая нить моцареллы и колышется под подбородком.
Ньют, к моему облегчению, отвлекается от мысли отругать меня. Он скрещивает руки на груди, демонстративно обиженный.
— Так та радужная кепка всё же была уродской? Ты мне врала?
Боже, эта кепка…
— Ага.
Джек хлопает его по плечу, но ладонь задерживается и начинает скользить уже слишком явно.
— По-моему, она была не такой уж ужасной. С характером.
Они встречаются взглядами, и Ньют улыбается.
— Спасибо, Джей Джей.
Перси бросает на меня выразительный взгляд. Похоже, я не единственная заметила, что они нравятся друг другу, но боятся признаться.
— А давайте сыграем? — предлагает Лиам. В этот момент кусочек моцареллы падает ему на ворот футболки. Он замечает и ловко подцепляет его пальцем, чтобы сунуть обратно в рот.
Ни одна фраза не будит во мне интерес так, как: «Давайте сыграем». Я наклоняюсь к Лиаму.
— Я за. Во что?
— Я задам тебе вопрос, и ты должна ответить. А мы по очереди будем говорить, врёшь ты или нет, — поясняет он. — Например: я тебе нравлюсь?
— Нет, — отрезаю.
Лиам прищуривается.
— Ложь, без сомнений.
— Правда.
— Невозможно.
Я отмахиваюсь, раздражённая.
— Давай дальше. Следующий вопрос?
— Ты когда-нибудь думала, каково было бы меня поцеловать?
Ньют закатывает глаза и мягко отталкивает меня назад. Сначала он смотрит на Лиама:
— Ты, прекрати.
Потом — на меня:
— А ты: я с тобой ещё не закончил.
— А вот и закончил. Ты старше меня всего на год, Ньют. Я же не нюхала кокаин в туалетной кабинке. Хватит вести себя так, будто мне пять.
Он теряется, приоткрывает рот в удивлённую «О». Кажется, я только усугубила ситуацию. А так как спорить с братом не в моём списке желаний, я встаю, намереваясь выйти и пройтись.
— Это были всего лишь сиськи, — бросаю им через плечо. — Они есть и у Джека. И у Афины, и у Афродиты. И у женщины, что когда-то кормила Хайдеса грудью. У нас у всех одно и то же тело, какой тут может быть табу?
Ньют издаёт язвительный смешок.
— Ну конечно, Хейвен. Тогда давай вообще откажемся от одежды. Ходим голыми по улицам, свергнем власть тряпок! Отличная идея.
— Я такого не говорила, Ньют. Ты перегибаешь, — шиплю.
Но он вскакивает, лицо вспыхивает багровым. Резкое движение пугает даже Лиама и Перси. Джек же явно тревожится.
— Перегибаю? Мы потеряли маму, когда нам было семь и восемь лет. Папа вынужден был брать двойные смены, чтобы прокормить нас, его почти не было. И с самого начала я взвалил на себя задачу защищать тебя и удерживать от ошибок. Всегда. Ты это прекрасно знаешь. И я предупреждал тебя насчёт Лайвли. Но всё впустую. Почему ты меня не слушаешь, Хейвен?
Я с трудом сглатываю. Втягивать маму в разговор нечестно. Особенно при остальных, которые сидят, смущённо отводя глаза.
Лиам откашливается.
— Возвращаясь к игре: у тебя когда-нибудь были сексуальные фантазии про меня?
Перси щёлкает Лиама по затылку.
— Придурок, — одёргивает его Джек.
Ни я, ни Ньют не обращаем внимания. Я хватаюсь за дверную ручку и нажимаю вниз.
— Прости, — шепчу. И больше не знаю, что сказать.
Я импульсивная? Да. Безрассудная? Да. Без тормозов? Наверное. Иногда я их всё же использую. Но вовсе не факт, что всё время тормозить — лучший выбор. Если уж говорить метафорами: невозможно прожить жизнь, всё время давя на тормоз. Иногда надо нажать на газ. Иногда это обернётся ошибкой, иногда — будет правильным решением. И я не знаю, в какой категории окажется моя история с Лайвли, но часть меня безнадёжно тянется к тому, чтобы идти к ним, без тормозов.
И к последнему месту на земле, куда мне следовало бы идти. Я осознаю это только тогда, когда открываю двери кафетерия и меня накрывает запах еды.
К счастью, здесь не людно. Почти все столики пусты, и немногие присутствующие не сразу замечают моё появление. Я пользуюсь моментом: заказываю чашку ромашкового чая и иду к самому укромному месту.
Я чувствую взгляд, устремлённый на меня, но стараюсь не реагировать. Кручу пакетик в кипятке, пока движение не прерывает человек, садящийся напротив.
Я поднимаю глаза, готовая возмутиться, но слова застревают в горле.
— Ты что здесь делаешь?
Гермес улыбается своей привычной улыбкой, предназначенной исключительно для меня: чистое развлечение.
— Привет, Хейвен.
— Привет.
Он поворачивает голову, и я следую за его движением. Я даже не заметила, что за другим столом тоже сидят Лайвли. Их тарелки пусты, только Гермес притащил с собой кусок шоколадного торта. Афина оживлённо говорит, жестикулируя с напором. Аполлон смотрит прямо на неё, но готова поклясться — слышит лишь половину сказанного. Хайдес сидит во главе стола, даже не пытаясь изобразить интерес: уставился в носки своих ботинок, развалился, будто вот-вот уснёт и грохнется на пол.
И вдруг, словно ведомый каким-то инстинктом, он поворачивает голову в мою сторону. Наши глаза встречаются. Его лицо остаётся непроницаемым, но когда он переводит взгляд на Гермеса, на лбу проступает складка.
— Хочешь кусочек торта? — спрашивает Гермес с набитым ртом. Крошки разлетаются в воздухе.
Я показываю на свою кружку:
— Нет, спасибо.
Он наклоняется понюхать и морщится.
— Ромашка? Бесполезная трата воды. Ты хоть «исправила» её чем-нибудь?
— Исправила чем? — дую и делаю глоток.
Гермес шарит в заднем кармане своих клёшевых брюк и вытаскивает маленький чёрный флакончик. Встряхивает.
— Нектар богов. Мёдовый мёд. Знаешь, что это? Алкогольный напиток из ферментированного мёда.
— Водка уже вышла из моды?
Он лишь усмехается, откупоривает флакончик и хочет плеснуть в мою кружку. Я тут же отодвигаю её.
— Да ну, Хейвен, — уговаривает он. — Всего капельку. Вкусный же. Мы все пьём.
— Да, мы видели, какие вы «нормальные и уравновешенные», — бурчу я.
Не переживаю, что задела его — знаю: Гермес не из обидчивых. И точно, он смеётся.
— А ты — сама трезвость и благоразумие, да?
Я отпиваю ещё ромашки и поднимаю бровь:
— Намекаешь, что я могла бы пройти кастинг в семью Лайвли?
Он пожимает плечами, поливает остаток торта мёдовухой и отправляет его в рот, довольно застонув.
— Не знаю, Хейвен. Но если бы ты стала частью семьи, не смогла бы переспать с Хайдесом.
Я уже открываю рот, чтобы поправить его на «Аполлон».
Он поднимает ладонь, останавливая меня.
— Нет, не говори «Аполлон». Очевидно же, что он тебе нравится. Посмотри на него: эти ямочки, зелёные глаза, длинные блестящие волосы, этот хрипловатый мягкий голос. И пальцы… длинные, ловкие пальцы, которые могли бы дотянуться куда угодно… — он театрально вздыхает. — Но это только отвлекающий манёвр. Чтобы не думать о том, что тебя на самом деле тянет.
— Меня не тянет к Хайдесу, — отчеканиваю я.
Он кивает.
— Да, ты права. Но заметь, дорогая моя подруга: влечение бывает разным. Это не только желание затащить кого-то в постель — наоборот, это самая простая и банальная форма. Настоящее, опасное влечение — это когда тебя тянет к человеку. Когда тебя гложет болезненное любопытство узнать его. Хочешь ещё и ещё ответов на каждую, даже самую глупую мысль о нём.
Я взвешиваю его слова с осторожностью. И не могу не согласиться.
— Ладно. Но тогда меня тянет ко всем вам.
Он щёлкает языком, указывая на меня пальцем.
— Отличный вывод. И знаешь что? Я тоже к тебе тянусь. В этом смысле. — Он понижает голос. — Хочу видеть, как ты играешь против нас, Хейвен. И, хотя мы обожаем соперничать и заставлять других проигрывать, меня заводит сама мысль увидеть, как ты победишь.
Все мои мышцы замирают.
— Зачем?
— Потому что это будет весело. И чертовски возбуждающе.
Мы долго смотрим друг на друга. Потом я откидываюсь на спинку стула и оставляю камомиллу в покое. Гермес тут же пользуется моментом, плескает в кружку немного мёдовухи, размешивает и облизывает ложку, подмигивая.
— Гермес, идём.
Над нами возвышается Афина. За её плечом — остальные братья и сестра, и, в отличие от неё, их лица спокойные, почти приветливые.
Пока Гермес поднимается и что-то бросает сестре, я пытаюсь поймать взгляд Аполлона. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, прядь волос падает на лицо. Я даже улыбаюсь, надеясь, что это заставит его взглянуть на меня. Но нет.
Два пальца стучат по крышке стола, отрывая меня от тщетных попыток. Хайдес.
— Чего тебе?
Он складывает губы.
— Ничего. Разве запрещено трогать столы в кафетерии?
— Полагаю, нет.
— Отлично. — И продолжает барабанить.
Он не отрывает от меня глаз, хотя его семья уже направляется к выходу. Ему, похоже, плевать. Им — тоже.
— Игры в эту пятницу буду вести я, — произносит он.
— Значит, у меня ещё почти три дня, чтобы надоесть тебе и выбить приглашение.
— Пока что тебе далеко до того, чтобы меня раздражать, — спокойно отвечает он. — Но если ещё раз заявишь, что Аполлон красивее меня, вот тогда я и правда взбешусь.
Я закатываю глаза. Подношу кружку к губам — и только сделав глоток, вспоминаю, что Гермес подлил туда мёдовуху. Первый порыв — выплюнуть, но сладкий, мягкий вкус не даёт. Он был прав.
— Хейвен.
Я не моргаю.
— Ты ещё здесь? Думала, ты уже ушёл. Стоило бы.
Он тяжело выдыхает и опускается на колени рядом со столом, так что наши лица оказываются на одном уровне.
— Это благодаря мне Афина отозвала газету. Так с какой стати ты обращаешься со мной, будто я ничтожество? Ты должна быть благодарна.
— А потом ты сам же меня послал и выгнал, — напоминаю с уколом обиды. — Мне не нравится, когда так со мной обращаются.
Его шрам искажается — он улыбается.
— Тут мы сходимся. Думаю, нам никогда не будет легко разговаривать.
— Значит, я тоже дива? — поддеваю его.
Он делает вид, что задумался.
— Конечно, не в моей лиге.
Не понимаю, как разговор мог так быстро сменить тон на спокойный.
— Зачем ты сказал мне про свои игры? Какой в этом смысл?
И — будто по щелчку — напряжение возвращается. Он замирает, сжимает челюсть.
— Она дала мне ультиматум. Если я тебя не приглашу, это сделает она. А поверь, Хейвен, я и сам не знаю, что хуже.
— Если бы ты рассказал, что это за игры, я могла бы помочь решить.
Он коротко смеётся и выпрямляется. Его палец стучит прямо возле моего локтя на столешнице.
— Пойдём со мной кое-куда.
Сказано так тихо, что я вынуждена вглядываться в его лицо, чтобы убедиться, что услышала правильно. Он явно смущён, будто слова сами вырвались и он тут же пожалел.
— Уверена, что все истории про убийства начинаются именно с этой фразы.
Он не подыгрывает. Только наклоняет голову к выходу.
— Идёшь или нет?
Я должна сказать «нет». Должна вдавить тормоз в пол. Но вместо этого жму газ как ненормальная.
— Ладно.
Мы идём молча, в паре метров друг от друга. Его ноги слишком длинные, шаги — слишком широкие для меня. Но он всегда чуть замедляет, позволяя мне догнать. Я делаю вид, что не замечаю, хотя внутри цепляюсь за эту мелочь как за оправдание моего желания быть рядом.
Мы выходим к той самой мраморной лестнице западного крыла, и я на секунду замираю. Хайдес уже на середине пролёта.
— Давай, Хейвен, пошевели своими гномьими ножками.
Я фыркаю и иду за ним. Любопытство сильнее осторожности. Что же он хочет мне показать?
Лестница выводит нас на первый этаж, а сама продолжается дальше, поднимаясь к потолку. Хайдес ведёт меня по светлому коридору с барочными росписями на стенах. Я уже раскрываю рот, чтобы спросить, куда мы идём, но он опережает меня:
— Не задавай вопросов. Мы почти пришли.
— И как ты узнал, что я собираюсь спросить…
— Психологи утверждают: чем ближе ты к разгадке, тем больше вероятность, что начнёшь задавать вопросы, даже если осталось совсем чуть-чуть.
— Правда?
— Понятия не имею, погугли.
Я прыскаю в кулак. Он резко оборачивается — и я поспешно делаю серьёзное лицо.
Хайдес замедляет шаг и останавливается у тёмной двери. Замка нет: стоит нажать на ручку — и та поддаётся с лёгким скрипом.
Стоит переступить порог — и я жалею, что пошла за ним. Комната тёмная, так тёмна, что я даже собственных рук не вижу.
— Хайдес, — зову, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя сердце бешено колотится.
Он молчит. Удар за ударом сердце поднимается к самому горлу.
И вдруг вспыхивает свет. Нет, не лампы — целый потолок. Ночное небо, усеянное звёздами, с надписями созвездий. Каждая звезда горит собственным маленьким огоньком. Я даже не успеваю ахнуть, потому что замечаю второе.
Прямо в центре зала — планеты Солнечной системы, подвешенные в воздухе. Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун. Они не висят неподвижно — приглядевшись, я вижу лёгкое движение. Вдоль стен — мягкие кресла с телескопами, направленными на звёздное небо.
— Это планетарий, — раздаётся у меня за спиной голос Хайдеса.
Я вздрагиваю и пятюсь — прямо на него. Его руки обхватывают мою талию, мягко отодвигая меня вперёд.
— Ты часто сюда приходишь?
Он кивает и обходит круг планет. В углу нажимает что-то, и вдруг оживает вся система. Марс загорается алым пламенем, Земля светится голубовато-зелёным, кольца Сатурна отливают серебром.
Фигура Хайдеса снова в поле зрения. Свет планет ложится на его кожу пятнами, а шрам пересекает лицо красной полосой от Марса.
— Наверняка есть мифы о звёздах и планетах, связанные с греческими богами.
— Глупый вопрос, Хейвен. Придумай другой.
Меня так и тянет огрызнуться.
— Тогда расскажи. Что-нибудь.
Он ловит блеск в моих глазах и усмехается. Указывает вверх.
— Слышала о Каллисто? Она была нимфой, возлюбленной Зевса. Родила от него сына — Аркада. Чтобы защитить её от ярости Геры, Зевс вознёс Каллисто на небо, превратив в то, что мы называем Большой Медведицей.
Я задираю голову. Да, именно там — созвездие, и он показывает его точно. Он знает карту наизусть?
Хайдес медленно обходит планеты по кругу, и я сама того не желая следую за ним взглядом. Как Земля, которая тянется за Солнцем, вечно, жадно, жаждя его тепла.
— А какая планета твоя любимая?
Он останавливается, протягивает руку к Венере, но не касается.
— Венеру видно чаще всего на рассвете или закате. Сумеречная звезда, знакомая ещё шумерам. Это третий по яркости объект на небе после Солнца и Луны, — говорит он почти себе. — Разве не прекрасно, Хейвен? Третье, что видит человек, — Венера. Планета любви.
— Странно, что любимая у тебя именно она. Ты же Хайдес. Смерть, Аид, трёхголовые псы, лодочники, перевозящие души в вечные муки…
Я вырываю у него улыбку.
— Аид — не только это. Он страстный бог. Возможно, лучший любовник всего Олимпа.
— Это ты сам решил или Омеру позвонил уточнить?
Он склоняет голову и приближается, глаза искрятся.
— Проверить не хочешь?
Его запах обволакивает, и я не могу оторвать взгляда. Мы так близко, что я могла бы коснуться шрама, и он не успел бы отпрянуть. Так близко, что мне кажется: вот-вот он скажет то, чего обычно не говорит.
— В чём заключаются твои игры? — шепчу.
Он делает шаг ближе. Его нос, кажется, скользит по моей скуле. Горячее дыхание щекочет шею, потом ухо. Меня пробивает дрожь.
— Это тебе знать не позволено.
Я замираю. Он тоже.
— Аполлон красивее тебя.
Он не двигается.
— Запиши это в список бреда, что срывается с твоего языка, Хейвен.
— Раздражён?
Он качает головой — и кончиком носа задевает мою щёку.
— Знаешь, что самое мерзкое в том, когда у тебя уродство на лице, которое невозможно скрыть?
Я жду продолжения.
— Люди. Одни — делают вид, что не замечают, и изо всех сил стараются не смотреть, будто это неприлично. Другие — пялятся с жалостью. Как на поломанный предмет, который уже не починить.
— А я тут при чём?
Он отстраняется.
— В первый раз, когда мы встретились, ты не сделала ни того, ни другого. Ты просто посмотрела. Увидела шрам — и твоё лицо не изменилось. Я заметил. Я умею читать по людям. И то, что ты прямо спросила, откуда он у меня, понравилось ещё больше. Странно, да?
— Довольно сильно, — признаётся он.
Я моргаю, не понимая. — Почему?
Он пожимает плечами. — Потому что ты не заставила меня почувствовать себя чудовищем, изуродованным навсегда.
Я смачиваю губы, подбирая слова. Его серые глаза прожигают меня насквозь, и это только мешает. — Но ведь ты не чудовище. Ты не «сломанная вещь». Ты вещь, которая сломалась, но была починена. А следы… они ничего не меняют.
Он молчит несколько секунд, словно борется с самим собой.
— Знаешь японское искусство кинцуги? — шепчет.
Я киваю. — Кинцуги — это когда трещины на разбитой керамике скрепляют драгоценным металлом — золотом или серебром. В итоге предмет обретает новый облик, становится уникальным, неповторимым.
Хайдес касается шрама. Средним пальцем проводит по всей его длине, раз за разом. Мне приходится сдерживаться, чтобы не протянуть руку и не ощутить эту линию под кончиками пальцев.
— Когда ломаемся мы, как та керамика, линии трещин дают нам новую жизнь. Шрамы делают нас дороже. Это искусство — принять ущерб. Искусство не стыдиться своих ран.
Я слежу за его движением, пока он не опускает руку обратно вдоль бедра.
— Немногие способны увидеть красоту в шрамах, — произносит он наконец. — Я уважаю только таких. — Я уже открываю рот, чтобы ответить, но он перебивает: — Особенно если у них хватает смелости снять передо мной бюстгальтер, только чтобы доказать, что они умеют играть жестко. Как я.
Я улыбаюсь. И эта улыбка заражает его. Я читала об этом: существует особый вид улыбки — «эхо-улыбка», когда одна невольно вызывает другую.
— Значит, я тебе нравлюсь, — заключаю я.
Он кривится так забавно, что я едва не смеюсь. — Осторожнее со словами, Дива номер два.
— А ты не хочешь, чтобы я играла с вами, потому что это слишком опасно.
Он резко становится серьёзным. Настолько, что я замираю, не зная, не ляпнула ли лишнего.
— Если ты начнёшь играть с нами, Хейвен, — говорит он низко, — тебе будет так больно, что мой шрам, тянущийся через всё тело, покажется тебе просто шуткой по сравнению с твоими ранами.

Глава 12

Шесть секунд
Два божества отвечали за войну — Афина и Арес. Но если война Афины была стратегией и интуицией, то война Ареса — ярость и бойня.

Сегодня пятница. Пятница Игр Богов. Пятница игр Хайдеса.
И у моей двери нет никакой шахматной пешки.
Я не понимаю почему. Сам он сказал, что, выбирая между его играми и играми Афины, невозможно решить, что для меня хуже. Он уже сделал выбор? Или лучше уж пойти к сестре, которая меня ненавидит?
Я пристально смотрю в сторону сада, где сидят братья Лайвли. Скоро ужин, но сегодня ясное небо и неожиданно тёплая погода, и потому газоны Йеля полны студентов.
Гермес пригласил меня посмотреть его игры. Почему Хайдес не может сделать то же самое? Я хочу знать, в чём они заключаются. Любопытство разъедает меня изнутри — и всегда было моей слабостью. В детстве я каждый год находила заранее свой рождественский подарок в папиной комнате; разворачивала, проверяла, что внутри, а потом заворачивала обратно, идеально, так что никто ничего не замечал. И только двадцать лет спустя я призналась.
— Хейвен, ты эту яблоко есть собираешься или просто крутишь в руках? — вспыхивает мой брат. Джек сидит рядом с ним на траве, глядя в никуда с вечным видом скуки.
— Если тебе нужна мячик для игры… — начинает Лиам.
Ньют мгновенно подаётся вперёд, руки напряжены, готов поймать его за горло.
Но Лиам отшатывается, оскорблённый:
— У нас же есть мяч! Помните? Волейбольный, мы купили его ещё в начале первого курса!
Ньют расслабляется, но остаётся настороже. Перси, сидящий справа от меня, прячет улыбку.
Лиам, будто забыв о неловкости, хлопает в ладоши, требуя внимания:
— Что делаем сегодня вечером? Давайте выберемся за пределы кампуса! Может, отвезём Хейвен куда-нибудь? Что скажешь, Хейвен? Можно заодно и… — его речь льётся потоком.
Я ловлю взгляд Джек. Она без эмоций двигает губами — алфавит наоборот. Вакцина против болтовни Лиама.
— Лиам, всё ясно, — перебивает Перси. — Хватит, пожалуйста. Хейвен, что думаешь?
Я колеблюсь. Мне не хочется куда-то идти с Лиамом. Я хочу узнать, где будут игры Хайдеса, и пробраться туда.
Перед лицом щёлкают пальцами. Я моргаю и встречаю детское лицо Ньюта.
— Ты выглядишь так, будто задумала очередную дурость, — бурчит он.
— Не хочу никуда идти. Но вы идите, если хотите.
Лиам снова заводит длинную речь про то, как нам будет весело и замечательно, и я перестаю его слушать.
Мой взгляд скользит дальше, к Лайвли. Афина, Афродита и Гермес играют в карты. Аполлон и Хайдес чуть в стороне, сидят развалившись: руки за спиной, длинные ноги вытянуты. Они разговаривают, но только я, наблюдающая с неприличным вниманием, замечаю движение губ без зрительного контакта.
О чём они? Может, Хайдес просто обрушивает на мир поток проклятий, а Аполлон отвечает «М-м», «Ага», «Угу».
— Куда собралась? — спрашивает Ньют.
Я осознаю, что уже встала.
— Сейчас вернусь, — бормочу.
Иду в противоположную сторону от «братьев Яблока», чтобы сбить Ньюта с толку. Прячуcь за деревом, ловлю любопытные взгляды студентов. Жду пару секунд, потом широким кругом обхожу сад, прячась за каждую клумбу и лавку. Чувствую себя полной идиоткой.
Через пять минут «ниндзя» я оказываюсь за спинами Аполлона и Хайдеса, метрах в трёх.
Самое правильное было бы выйти, встать перед ними и сказать: «Привет». Но я поднимаю красное яблоко, прицеливаюсь… и хочу кинуть его в Хайдеса.
— Ты ошибаешься, — вдруг ясно звучит его голос.
Я замираю. Он ведь не про меня? Он меня не видел!
— Я с тобой говорю, Хейвен, — продолжает он.
Мои губы сами складываются в «О» от шока. Хайдес поворачивает голову и скользит взглядом от моего лица к яблоку. Аполлон повторяет его движение и, в отличие от брата, явно удивлён.
— Ну? — усмехается Хайдес и делает знак рукой. Я бросаю яблоко. Траектория выходит кривой, но он легко ловит его, едва шевельнувшись. Улыбается. — Красное. Думал, тебе нравятся жёлтые.
Я открываю рот для возражения.
— Для меня взяла? — спрашивает он.
Аполлон тут же понижает глаза и чешет затылок.
— Может, мне уйти и оставить вас вдвоём?
— Нет! — выкрикиваю я.
— Да, — одновременно отвечает Хайдес.
Мы смотрим друг на друга: я растерянная, он — будто чуть задетый. Наконец Хайдес встаёт и подходит. Берёт меня за руку выше запястья и уводит прочь от брата.
Солнце садится, становится прохладно. Студенты тянутся к боковым дверям Йеля. Хайдес смотрит на часы и тяжело вздыхает.
— Чего ты хочешь, Хейвен? — спрашивает он.
В последний раз мы говорили с Хайдесом в понедельник, когда он отвёл меня в планетарий. Бессмысленно скрывать: я возвращалась туда каждый вечер после ужина. И он там ни разу не появился. Так я сидела под звёздами, разглядывала созвездия и думала, кому в голову пришло назвать их «Жираф» и «Журавль».
Лицо Хайдеса склоняется ко мне.
— Этот тупой вид у тебя обычный или ты так напрягаешь мозги, чтобы связать два слова?
Я трясу головой, отбрасывая лишние мысли, хотя сгущающаяся тьма делает его ещё более притягательным.
— Пригласи меня зрительницей на свои игры.
Он смотрит на меня и медленно поднимает брови.
— Вот так? В лоб? Тебя никто не учил искусству убедительной речи?
Я закатываю глаза.
— Так пригласишь или нет?
— Нет.
Окей, этого я не ожидала. Хоть бы сделал вид, что подумал.
— Может, стоит хотя бы немного обдумать, прежде чем отвечать?
Он и глазом не моргает. Складывает руки на груди.
— Уже обдумал.
— Секундочку ещё. Ты явно потратил мало времени, — укоряю я.
Уголки его губ дрожат в насмешливой улыбке. Он делает вид, что кивает серьёзно. Проходит несколько секунд.
— Всё, на этот раз точно подумал.
— Ну? Пригласишь или нет?
— Нет.
— Уверен? Подумай ещё раз.
— Уверен.
— Но ты правда всё обдумал?
— Нет. Но даже если бы думал год, всё равно сказал бы «нет».
Вся моя уверенность рушится, оставляя лишь горечь разочарования.
— Почему? Я же только посмотреть хочу.
Хайдес засовывает руки в карманы и поворачивается боком. Его взгляд упирается в крону дерева, колышущуюся на ветру.
— В этом и проблема, Хейвен. Я не хочу, чтобы ты смотрела. И уж точно не хочу, чтобы играла. Займись своими делами.
Я понимаю: я навязчива, я должна оставить его в покое. Но сказал он это так зло, что я отшатнулась на шаг. Он замечает и раздражённо вздыхает, проводя ладонью по волосам.
— Хейвен…
— Я поняла, — бормочу с неловкостью.
Я чувствую его взгляд, но сама упрямо гляжу в небо, будто оно самое увлекательное на свете.
— Мне пора, — нарушает тишину Хайдес. — Нужно готовить… игры.
— Конечно.
— Хейвен?
Мои глаза сами натыкаются на его.
— Что?
— Ничего. Хотел, чтобы ты посмотрела на меня, — усмехается он нагло и уходит к дверям Йеля.
На улице уже холодно, но я жду, пока он совсем исчезнет из виду, и только потом иду прочь.
Хайдес вдруг останавливается, но не оборачивается.
— Ты учишь названия созвездий?
Я морщу лоб. Что за намёки?
— В смысле?
— Я видел тебя, — шепчет он, и мне приходится напрягать слух, чтобы уловить каждое слово. — В планетарии. Западное крыло. После ужина.
Честно, с чего я решила, что он не заметит? Разумеется, заметил. Скрыть от него невозможно ничего. И единственное, что я могу выдавить:
— А… Когда?
Его плечи подрагивают. Смеётся?
— Каждый вечер.
Я благодарю всех богов, что он всё ещё стоит ко мне спиной, потому что точно пылаю красным.
— И что с того? Мне просто нравится это место.
— Или ты надеялась застать там меня?
Какой же самодовольный засранец.
— Нет. Наоборот, я рада, что могла побыть там одна.
Он смеётся и уходит дальше:
— Добавь это к списку запоминающихся глупостей, которые слетают с твоих губ, Хейвен.
Я делаю пару шагов, почти бросаюсь за ним, но останавливаюсь. Пусть думает что хочет. Мне всё равно. Ладно. Не всё равно. Но почти.
Живот урчит, возвращая меня в реальность. Время ужина. Ньют, наверняка, уже ждёт меня в кафетерии. Я сяду с ними, сделаю вид, что всё в порядке, и мы уйдём вместе. Никаких игр. Никакого Хайдеса. Никаких братьев Яблок.
— Я могу провести тебя на игры Хайдеса, — раздаётся голос за спиной. Я замираю, не решаясь обернуться. — Но тебе придётся держаться в стороне и не попадаться на глаза.
***
Это неправильно? Да.
Мне не стоит этого делать? Да.
Я должна вернуться в свою комнату и заняться своими делами? Да.
А я всё равно иду шпионить за играми Хайдеса? Абсолютно.
Гермес идёт так близко, что наши руки то и дело задевают друг друга, а шаги гулко разносятся по коридорам Йеля. Кто ещё, если не он, мог уговорить меня нарушить все правила?
Я поела, чтобы не вызвать подозрений. Хотя, думаю, Ньюта, Джека и Перси я всё-таки насторожила — уж слишком внимательно я слушала весь поток слов Лиама. Даже выдала: «Отчасти понимаю, о чём ты», — когда он рассуждал, что человеку с недостающим пальцем маникюр должны делать дешевле.
Неважно. Я сделала вид, что ложусь спать, и они ушли без меня. Выждала минут двадцать и встретила Гермеса прямо у лестницы западного крыла.
— Куда мы идём? — спрашиваю через пару минут. — Это же не дорога к вашим комнатам.
— Не дорога, — подтверждает он.
— Но мне сказали, что вы всегда играете там.
— Ну, как видишь — не всегда, да? — усмехается.
На развилке его ладонь ложится мне на бок и мягко подталкивает влево. Слишком надолго задерживается на ткани джинсов.
Я уже хочу задать новый вопрос, как понимаю, куда мы направляемся. Гермес подтверждает догадку, открывая дверь в подвал — туда, где тренируются студенты-атлеты. Ничего хорошего это не сулит.
Мы останавливаемся перед приоткрытой дверью. Изнутри доносятся голоса, но я не узнаю, кому они принадлежат. Гермес указывает на вход.
— Отсюда Хайдес тебя не заметит. Кто-то из зрителей — может быть. Так что будь осторожна и не шуми. — Он не даёт мне возразить. — И не заходи. Никогда, Хейвен. Ни при каких обстоятельствах. Поняла?
Я киваю.
И Гермес исчезает за дверью.
Сердце колотится так громко, что я вынуждена дышать глубже. Глотать почти невозможно.
Я заглядываю в щель. Передо мной — ряд людей. И, кажется, они не единственные: похоже, всё помещение окружено зрителями. Я сразу узнаю Аполлона и Афродиту. Через несколько секунд появляется Гермес и встаёт рядом с сестрой-близнецом. Его взгляд на миг встречается с моим.
Я приоткрываю дверь пошире, чтобы видеть лучше, — и все мои сомнения рассеиваются.
В центре стоит ринг. Или что-то на него похожее. Без канатов, без мягкого покрытия на полу. Голубые линии очерчивают прямоугольник и делят его пополам. На моей стороне — парень. Стоит настороженно, покачиваясь.
— Добро пожаловать на Игры Богов, — голос Хайдеса раскатывается по залу, и над толпой падает мёртвая тишина. — Если вы здесь, чтобы играть, правила знаете. Но не помешает повторить, верно? Их всего два, и они просты: бейте соперника без пощады. Ни грамма жалости. Нельзя сдаться. Поединок заканчивается только тогда, когда я лично досчитаю до шести и увижу, что вы не встали с пола.
Это… неправильно. Это больно и мерзко. Зачем подстрекать студентов избивать друг друга до полусмерти? Что это за «игра»? Что он с этого имеет? И что получают участники?
— Ни жалости, — гремит Хайдес.
Толпа вторит, громче, яростнее:
— Ни жалости!
Гулкий звук гонга рассек воздух. И снова тишина.
Парень на ринге сгибается вперёд, в напряжении. Высокий, мускулистый, с бритой головой.
С кем он будет драться? Студенты против студентов? Сам Хайдес? Нет, он же судья. Но тогда…
Случается всё мгновенно. Удар ногой в лицо сбивает парня с ног. Я почти вскрикиваю — уверена, что затылок раскроится о пол. Но он в последний миг переворачивается и падает на руки.
Встать не успевает — соперник прыгает ему на спину и прижимает к земле.
Это Афина.
Афина — его противница.
Почему?
Я не успеваю додумать. Афина осыпает его лицо градом ударов. Толпа ревёт, ликует. А меня выворачивает наизнанку: я будто сама чувствую каждую боль. Она возвышается над ним, как львица над добычей, хотя парень явно крупнее её.
Она отходит. Парень не двигается. Глаза раскрыты, уставились в потолок. Кровь струится из носа по щекам.
И тут выходит Хайдес. Чёрные брюки, чёрная рубашка, кожаная куртка.
Он садится на корточки и начинает считать, отбивая ритм кулаком по полу:
— Раз… два… три… четыре… пять…
Толпа срывается в восторге. Кто-то снова орёт мантру:
— Ни жалости!
Хайдес улыбается, наслаждаясь победой сестры. А потом его взгляд находит меня. Как — не знаю. Но смотрит так, будто моё присутствие кричит на всю комнату. Наши глаза сцепляются. И ноги у меня подкашиваются. От страха.
Его волосы нарочно растрепаны — дикое, почти звериное лицо. Подводка обводит глаза: снизу чёрная линия уходит тенью на щёку, с другой стороны — повторяет изгиб его шрама.
Он ещё не сказал «шесть». Последний счёт. Я хочу хоть жестом отвлечь его, чтобы не смотрел на меня. Но не могу. И он тоже не отводит взгляда.
И вдруг — кулак обрушивается ему в челюсть. Хайдес валится назад.
Афина бросается вперёд, злится ещё больше, и добавляет удар ногой прямо в лицо. С ним всё кончено. Двое неизвестных утаскивают его в угол, куда я уже не вижу.
Афина опускается рядом, а Хайдес сидит и держится за подбородок. Я знаю: он специально не смотрит в мою сторону. Если кто-то ещё заметит, что я здесь, будет хуже.
Позади него встают Гермес, Афродита и Аполлон. Их лица напряжены. Но Хайдес поднимается и улыбается — вопреки очевидной боли.
— Продолжаем! Следующий!
Он поворачивается к трём братьям, сидящим среди зрителей, — и в этот момент Аполлон находит меня глазами. Его губы чуть приоткрываются, кулаки сжимаются вдоль бёдер. Он что-то шепчет Гермесу на ухо, но не получает ответа.
Я отступаю назад. Может, пора уйти и сделать вид, что ничего не произошло.
Аполлон быстрее. Оказывается прямо передо мной и захлопывает дверь за спиной, приглушая новые крики и очередной хор: «Без жалости!»
— Хейвен. — Его голос холодный и настороженный.
Я бормочу слова, непонятные даже мне самой. Отступаю ещё, теряю равновесие и с грохотом падаю на пол, как полная идиотка. Аполлон бросается ко мне, обхватывает за талию и мягко поднимает.
— Эй, — шепчет он нежно. — Всё в порядке?
Я качаю головой. Смотреть на него не могу.
— Пойдём отсюда.
Теперь киваю и пробую вырваться из его рук. — Да. Да. Конечно. Я ухожу. Сразу. Прямо сейчас.
Аполлон не отпускает, только сильнее сжимает меня. — Я провожу. Не убегай. Пожалуйста.
И всё же его хриплый, спокойный голос приносит странное ощущение. Спокойствие. Пусть и кажущееся, но всё же. Ноги вновь обретают твёрдость, и я позволяю ему вывести меня в коридор и довести до входа в Йель.
— Хочешь ко мне? — спрашивает он спустя минуту. — Я сделаю тебе ромашковый чай. Или что-то горячее.
Я должна бы отказаться. Но возвращаться в комнату, где Джек, и сидеть одной не хочу. Мне нужны ответы. А у Аполлона вид того, кто может их дать.
Я киваю, узнавая дорогу к общежитию. Он отпускает меня, потому что повсюду студенты, и не стоит, чтобы кто-то видел, как я цепляюсь за него с расширенными глазами.
Но всё равно держится близко. Его пальцы едва касаются моих — мимолётное прикосновение. Мы молчим. Кто-то нас замечает. Кто-то — игнорирует. Другие, наверное, уже думают, что я собираюсь раздеться перед ещё одним Лайвли. Плевать. Почти.
Он даже не успевает закрыть дверь своей комнаты — их общей с Хайдесом и Гермесом, — как я выдыхаю:
— Почему? Что это вообще за игра такая?
Он тяжело вздыхает и кивает на диван:
— Садись. И жди.
— Да, но я…
— Жди молча, — уточняет он. — Знаю, для тебя это сложно, но попробуй.
Я бросаю на него сердитый взгляд. — Конечно сложно! Я только что видела, как твоя сестра избивала незнакомца ногами и кулаками!
Он сдерживает смешок и опускает голову. — Я имел в виду, что тебе трудно сидеть молча, Хейвен.
Ах.
Он прав. И лучше не злить его — вдруг вообще ничего не расскажет. Поэтому я сижу, дёргая ногами от нервов, уставившись на их телевизор. Через пять минут Аполлон возвращается, протягивает мне чёрную дымящуюся кружку. Я благодарю.
Он садится в кресло справа и пристально на меня смотрит.
— Пей, — велит. — Горячее.
— Гермес бы плеснул туда мёдовый хмель, — пробую пошутить.
Аполлон не реагирует. — Хейвен, то, что ты сегодня увидела… забудь. Считай, что не было. И никому. Ни слова.
— Зачем они это делают? Это же жестокая, опасная игра. А если кто-то серьёзно пострадает?
Он пожимает плечами, но я вижу — он сам так думает.
— Все подписывают договор о неразглашении. В нём, среди прочего, пункт, что никто не подаст в суд, даже если получит травму.
— О, прекрасно. Теперь всё полностью оправдано и морально безупречно.
Его зелёные глаза вспыхивают. — Это не мне говори, Хейвен, — шипит. — Я к этому не имею отношения.
— Но ты можешь поговорить с братьями! Дать им понять!
— В нашей семье такого не бывает. И для нас нет игр «слишком опасных». Ты думала, уже поняла.
Теперь понимаю. И, может, не всю вину стоит вешать на него.
— Почему не Хайдес дерётся? Почему Афина?
Он откидывается в кресле, будто жалеет, что начал откровенничать. — Она его чемпион. Так было решено ещё при создании игры. Афина сама первая захотела драться.
— Это потому, что в мифах Афина — богиня войны?
С этими именами они явно перегнули. А если бы кого-то звали Дионис? Отправили бы топтать виноград ради вина? Кормить грудью младенца вином?
— Бог войны — Арес, — поправляет Аполлон. — Афина — богиня военной стратегии. Арес — чистая ярость. Афина — логика, расчёт, хитрость движений. Ты видела только её удары сегодня, но в ней куда больше. — Его глаза вспыхивают восхищением.
— Объясни.
Он указывает взглядом на кружку. — Пей.
Я делаю глоток. — Ну?
— Бой Афины — это танец. Каждый шаг просчитан наперёд, исходя из того, что, по её мнению, сделает соперник. Она никогда не ошибается. Предугадывает, уходит от удара, бьёт сама. Она редко наносит серьёзные повреждения — ей в кайф доводить соперника до отчаяния, а потом бить, когда тот уже сдался. Понимаешь?
Я думаю пару секунд. — Понимаю, но не разделяю. Это больно. И да, я знаю, что это твои брат и сестра, и глупо говорить такое при тебе, но… они чокнутые. Сумасшедшие.
Он молчит так долго, что я уже жду, что он меня выгонит или оскорбит. Но нет. Он только вытягивает ноги и опирается головой на ладонь.
— Никого не заставляют участвовать…
Я знаю. Помню. Но…
Нет никакого «но». Он прав — уже в третий раз за каких-то несколько минут. Наверное, те, кто соглашается участвовать в их играх, безумны не меньше самих Лайвли. А может, ещё хуже.
И тогда кем становлюсь я? Я, которая всё ещё надеется получить приглашение? Полной дурой, как и они? Или хуже их? Потому что те, кто соглашается играть, не знают до конца, во что ввязываются. А я уже видела — и всё равно хочу оказаться среди них.
Господи. Я сумасшедшая.
— Ты всё ещё хочешь играть с нами? — шепчет Аполлон.
Я поднимаю на него взгляд.
— Я знаю только игры Гермеса и Хайдеса. Насколько хуже могут быть твои? Или Афродиты? Или Афины?
Он кривит губы.
— Гораздо хуже, Хейвен. Настоящий вопрос в том, хочешь ли ты это узнать, участвуя, или поступишь мудрее и отступишь. Как только что.
— Отступить? — переспрашиваю я.
— Тебе стоит держаться от нас подальше. — Он подаётся вперёд, но расстояние всё ещё остаётся. Я сама наклоняюсь к нему. Горячая ромашка выплёскивается через край кружки и обжигает мне руку. — Сделай вид, будто мы тебе и не встречались. Будто ты никогда с нами не разговаривала. Продолжай жить, как жила. Учись. Заводи друзей здесь, в Йеле. Сделай одолжение своему брату. И держись от нас подальше.
Губы предательски дрожат. Аполлон это замечает — и смотрит на них слишком пристально.
— Я… — начинаю.
— Не отвечай, — перебивает он. — Не нужно объяснять. Ты мне ничего не должна. И я этого не заслуживаю. Но подумай. И сделай правильный выбор.
Я открываю рот, чтобы возразить.
Аполлон снова кивает на кружку.
— Пей.
У меня вырывается улыбка — кривая, неуместная. Я делаю ещё глоток. Половина кружки уже пуста, когда я поднимаю голову и ловлю его взгляд.
— Ты не против, если я побуду здесь ещё немного?
Я уверена, что он сейчас скажет «нет» и отправит меня обратно. Но ещё до того, как прозвучат слова, в нём что-то меняется.
— Конечно, можешь, — отвечает он. Улыбается уголком губ, и на щеках появляются ямочки. Я чувствую, как краска приливает к лицу.

Глава 13

Запах дождя
Богиня, рождённая из волн, Афродита воплощает красоту и силу любви как способность дарить новую жизнь.

Хайдес
— Пошло оно всё, — бормочу, когда звук будильника пронзает мне барабанные перепонки, возвращая в реальность.
Наугад тянусь рукой, нащупываю его и со всей силы бью. Будильник падает на пол с грохотом и мгновенно замолкает.
Я переворачиваюсь на бок с глухим рычанием. Голова трещит, в желудке мутит. Откидываю простыню — и только тогда замечаю, что я голый. Поворачиваю голову влево и получаю подтверждение своей смутной догадки: рядом валяется девушка, столь же обнажённая, ко мне спиной. На подушке разбросаны медные пряди, и сердце на миг замирает.
Не может быть…
Нет. Это не Хейвен. Похожие волосы, но не те.
А если всё же она?
Чёрт, я не помню, с кем переспал прошлой ночью. Но если бы это была Хейвен — я бы запомнил. По крайней мере, захотел бы помнить.
Я наклоняюсь, стараясь её не коснуться, и всматриваюсь в лицо.
— Хейвен? — вырывается у меня жалкий, дрожащий шёпот. Нескольких секунд хватает, чтобы понять: нет, к счастью, не она. Но тогда кто?
Помню конец игр. Победу Афины — предсказуемую. Помню, как пошёл пить, а дальше… пустота. Вспышка: Хейвен за дверью зала, её выражение — отвращение и страх. Потом — Аполлон, который увёл её прочь и больше не вернулся.
Я сползаю с кровати, натягиваю боксеры и штаны. Ручка двери щёлкает — и это будит незнакомку. Она поворачивается и зевает.
— Куда ты?
— Вон, — отрезаю равнодушно. — И ты тоже.
В её взгляде проступает недоумение.
— Что значит «вон»?
— Значит, катись из моей комнаты. Быстро. — Не оставляю ей шанса возразить, захлопываю дверь за собой.
Где-то рядом уже слышны голоса Гермеса и Аполлона, но слов я не разбираю. Голова раскалывается, веки слипаются.
И вдруг прямо передо мной возникает Гермес — с кофеваркой в руках и голый по пояс.
— Доброе утро, Дива, — ухмыляется он так, что меня передёргивает. — Ну что, сладко спалось? — добавляет уже вполголоса.
Я щурюсь.
— Ты чего шепчешь?
— Чтобы не разбудить Хейвен, — отвечает он.
Замираю. Я схожу с ума? Или он и правда произнёс её имя? И почему, к чёрту, она должна спать здесь?
Из-за его спины появляется Аполлон, идеально собранный, как всегда, с чашкой в руке. Он молча указывает за мою спину.
Я оборачиваюсь — и сердце выскакивает из груди.
Она здесь. Хейвен.
Растянулась на диване, укрытая моим синим пледом. Одна рука под головой, рот приоткрыт. И чуть слышное похрапывание.
— Какого чёрта она здесь делает? — срываюсь на шёпот.
Гермес наставляет на меня палец:
— О, смотри-ка, стараешься не разбудить её? Как мило.
— Господи, — срываюсь уже громче.
Оба — и Гермес, и Аполлон — подносят пальцы к губам:
— Тсс!
Я снова смотрю на Хейвен. Сон у неё явно тяжёлый — не шелохнулась.
— Да что вам вообще до того, проснётся она или нет? Что она здесь делает? Ей не место в этой комнате. Кто её привёл? Кто оставил? И почему, чёрт возьми, это моё одеяло?!
Гермес отступает, делая глоток кофе.
— Успокойся, Хайдес. Мы же не притащили в комнату Усаму бен Ладена. Это всего лишь Хейвен.
Мне не нравится, как они себя ведут. И ещё больше не нравится, как они о ней говорят. Будто она им… почти друг. Будто они привыкают к её присутствию.
Я подхожу к дивану, не споря больше. С Гермесом спорить — всё равно что объяснять новорождённому, зачем не стоит срать в подгузник. Бесполезно: всё равно будет.
Нехотя щипаю Хейвен за руку. Ноль реакции. Ещё один — то же самое. Тогда дёргаю за прядь волос — и получаю хоть что-то: она недовольно бормочет и переворачивается на бок. И я едва не смеюсь. Смешная. Абсолютно нелепая.
И вот уже тонкая струйка слюны стекает из её приоткрытого рта. Я опускаюсь на колени перед диваном, оказываясь с ней на одном уровне.
— Ты слюнявишь. Отвратительно, — шепчу ей в лицо.
Клянусь, угол её губ чуть дрогнул, будто в усмешке, но я не уверен. Судя по последним минутам, она бы не проснулась, даже если бы я подорвал гранату прямо в этой комнате.
Я опускаю взгляд, позволяя себе рассмотреть её внимательнее. Вчерашний вечер помню смутно, но помню белый свитер, в котором она была. Сейчас на ней только чёрная майка, явно слишком широкая: открывает добрый кусок кружевного лифчика. Косо оглянувшись, чтобы убедиться, что братья не смотрят, я поддеваю бретельку пальцами и подтягиваю её обратно, прикрывая всё.
И это её даже не будит. Невероятно.
Я стою, скрестив руки, сверлю её взглядом. Может, тело почувствует моё упорное присутствие и вытолкнет её из сна.
— Хайдес, ты что, с ума сошёл? — доносится голос Гермеса.
— Не твоё дело, — бурчу, не отрываясь.
Указательным пальцем нажимаю ей на лоб, чуть отталкивая голову назад.
— Ты как ребёнок, — продолжает Гермес. — Оставь её в покое.
— С каких это пор она тебя так заботит? — огрызаюсь громче, чем собирался.
Хейвен мычит во сне.
Мы с Гермесом замираем.
— Похоже, у нас тут свинья, которая храпит на диване, — комментирую я.
Гермес прыскает и, наконец, уходит, оставляя меня в покое. Но я остро чувствую взгляд Аполлона: он в кухонном углу, делает вид, что меня не замечает.
Я начинаю раздражаться. Дам ей ещё пять минут, а потом подниму силком. Так решил. И заодно выкину из своей кровати ту девицу, чьё имя до сих пор не вспоминается.
— Ты прекратишь уже пялиться? — бормочет Хейвен, не открывая глаз.
От неожиданности я чуть не падаю. Отстраняюсь, как раз в тот момент, когда её разноцветные глаза цепляют меня. Никогда не говорил ей этого, но это первые гетерохромные глаза, что я вижу. Красивые, чёрт возьми. Хотел бы иметь такие сам.
— Наконец-то, — выдыхаю.
— «Наконец-то» что?
— Проснулась. Проваливай, — приказываю.
Моя грубость её не задевает. Она лениво потягивается, как кошка.
— И тебе доброе утро.
— Ты знаешь, что слюнявишь во сне? — пытаюсь её задеть. — И хрюкаешь, как свинья на бойне.
Она смотрит на меня пустым взглядом. Потом поднимает бровь — и я понимаю, что сейчас прилетит.
— Ах да? А выглядел ты куда более увлечённым, когда подтягивал мне майку, чтобы прикрыть.
Я резко отвожу глаза и поднимаюсь.
— Это моё одеяло, — выпаливаю первое, что приходит в голову.
Она гладит ткань рукой и улыбается.
— Правда? Ну спасибо. Оно и правда мягкое, и пахнет приятно. Но ночью стало жарко, пришлось снять свитер.
Я замечаю белый свитер у её ног, подбираю и швыряю ей в лицо. Попадаю точно. Ткань повисает у неё на голове, и мне приходится закусить щёку, чтобы не заржать.
Хейвен сбрасывает свитер и натягивает обратно, фыркая.
— Ты ненавидишь меня настолько, что не можешь вынести даже того, что я сплю на диване?
Вопрос возвращает меня к тому, что я хотел спросить Гермеса, и так и не получил ответа.
— Какого чёрта ты тут делаешь? Кто вообще позволил тебе ночевать у нас?
Её взгляд ускользает мимо меня — и я прекрасно знаю, на ком он остановился. Оборачиваюсь: Аполлон, отлипнув от стены, слегка улыбается.
— Может, это был я.
— «Может»?
— Да, это был я, — подтверждает. — Я привёл её сюда после игр, сделал ей ромашковый чай, подождал, пока успокоится. Потом вышел в ванную, а когда вернулся… она уже спала.
— Я не храплю! — тут же возмущается Хейвен, сев на диване.
— Храпишь, — отвечаем мы одновременно: я, Аполлон и даже Гермес, высунувшийся из ванной.
Хейвен опускает голову и качает ею. Встаёт — и только теперь доходит до неё, что ночь она провела у нас в комнате. Рыжие волосы — в полный беспорядок, но она даже не проверяет отражение.
Я смотрю на часы.
— Тебе лучше уйти. Пока твой рыцарь Лиам не приперся устраивать цирк.
Она закатывает глаза. Аполлон, наоборот, готов предложить ей кофе — вижу по лицу. Он всегда такой: вежливый со всеми подряд. Не знаю, это природа или жажда выглядеть героем, но меня это бесит. Я с удовольствием врезал бы ему.
Хейвен открывает рот, чтобы возразить, но в этот момент распахивается дверь моей спальни. Входит вчерашняя — та, с которой я провёл ночь. И даже не сочла нужным одеться как следует.
— Привет, — кидает всем. Замирает на Хейвен. — Ты та, что сняла лифчик в театре?
— А ты та, что?.. — начинает Хейвен.
О нет. Только не это.
Незнакомка поворачивает на меня карие глаза.
— Та, что трахалась с Хайдесом этой ночью.
Я знал.
Теперь на мне три пары глаз. Четыре, если считать Гермеса, который высунулся из ванной с дезодорантом в руке и замер с поднятой рукой.
Я разрываю тишину:
— Напомни, как тебя зовут?
Ошибка. Вопрос, которого следовало избежать. Ей это не нравится: лицо заливается краской, и я понимаю, что невольно унизил её. Ну а чего она ждала? Что я потащу её под венец только потому, что довёл её до оргазма четыре раза подряд?
— Эдри, — шипит она, проходя мимо. Толкает меня плечом, даже не больно, и замирает у двери, с одной ногой уже в коридоре. — И не «Хейвен», как ты назвал меня сегодня утром.
Я опускаю взгляд в пол. Чёрт. Сам виноват. Заслужил. Но, блядь… блядь.
Молюсь, чтобы момент пролетел быстро и никто не стал задавать лишних вопросов.
— Дива, — Гермес оказывается прямо передо мной, я даже не заметил, как он подошёл. — Ты назвал её «Хейвен»?
Стараюсь не встречаться с разноцветными глазами, что сверлят меня, требуя ответа.
— Она лежала ко мне спиной. Волосы такие же, как у Хейвен. Я спросил «Хейвен?» с вопросительной интонацией. На секунду подумал, что это она.
Тишина.
А потом — смех. Всё громче, срывающийся в истерику.
— Что? Ты реально подумал, что я — это я пришла переспать с тобой?!
Могла бы обойтись без этого оскорблённого тона. Любой бы захотел переспать со мной. Я сам бы переспал с собой.
Хайдес, соберись. Не будь жалким. Холодность — твоё единственное оружие.
Я выдыхаю и втыкаю взгляд в её глаза. Получается: Хейвен дёргается, будто я приставил к её виску пистолет.
— Почему бы тебе не убраться отсюда?
— Не нужно с ней так обращаться, — вмешивается Аполлон.
Гермес тут же встаёт между мной и братом, словно читает мои мысли. Да, мне действительно хочется заехать кулаком ему в лицо.
— Парни, спокойно.
Я скользну взглядом вниз, на девицу у двери, и цежу сквозь зубы:
— Может, оденешься уже? Во имя Бога.
Гермес делает вид, что не слышит. Обращается к Хейвен с улыбкой:
— Малышка, можешь оставаться сколько захочешь. Не слушай его.
Но Хейвен, видимо, такая же с перепадами, как и я. Её лицо каменеет.
— Нет, он прав. Мне пора. Не хочу тратить время на того, кто ради бреда о всесилии устраивает побоища.
— Это ты сейчас обо мне? — протягиваю медленно, почти с рыком.
— Вроде бы очевидно, — бурчит Гермес.
— Это был риторический вопрос.
Всё моё внимание на Хейвен. Только потому, что она смотрит на меня, как на убийцу, как на самое мерзкое существо на земле. Я не принимаю этот взгляд. И уж точно — не от неё. От неё, которая ни хрена не понимает ни обо мне, ни о моих играх. От неё, которая лезет туда, куда я прямо сказал не соваться, а потом жалуется, что увиденное пугает или разочаровывает. Я же предупреждал. Сказал держаться подальше. Не моя проблема, если её нежное сердечко не выдерживает пары ударов.
Она больше ничего не добавляет. Улыбается Аполлону мягко, благодарит его и Гермеса за гостеприимство и скользит мимо меня, не проронив ни слова.
Я остаюсь стоять, вслушиваясь в звук захлопнувшейся двери. Даже когда он стихает, эхо будто гремит в моей голове.
Я матерюсь вслух и стремительно врываюсь обратно в спальню. Хватаю первую попавшуюся футболку, натягиваю через голову, затем чёрные «Конверсы» и вылетаю в коридор.
Догнать Хейвен легко. Она тащится, как хромой ленивец, и с этим хаосом на голове выделяется издалека.
Я хватаю её за плечо, она вздрагивает и пытается двинуть мне локтем. Когда оборачивается и видит, что это я, морщится с отвращением:
— Чего тебе ещё?
— Не смей меня судить.
Она вскидывает брови, нисколько не впечатлённая. И правда, мог бы придумать что-то более эффектное. Под давлением я всегда туплю.
— А я и сужу. Есть что возразить?
Я открываю рот, но слова не выходят. Она ухмыляется, уверенная, что выиграла наш мини-спор, и выдёргивает плечо из моей руки. Продолжает путь.
Я иду за ней автоматически, даже не успевая обдумать.
— Оставь меня в покое! — кричит она.
Студенты, блуждающие по Йелю, оборачиваются с любопытством. Я чувствую, что если ещё один на меня так посмотрит — я точно сорвусь.
Хейвен, вместо того чтобы свернуть к общежитию, выходит в сад. Небо затянуто, вот-вот польёт. Порывы ветра заставляют пожалеть, что я надел только футболку.
— Хейвен, чёрт возьми!
Она останавливается. Ветер бьёт в её волосы, превращая их в языки огня. И когда я подхожу ближе и вижу её лицо, становится только хуже: пряди обрамляют черты, и вместе с гневом, сверкающим в глазах, она и правда напоминает богиню. Очень злую богиню.
Но я злее.
— Лезешь туда, куда тебя предупреждали не соваться, а потом орёшь, что не понравилось?
Она гордо кивает:
— Именно. Я думала, ты…
— Что я?! — рычу. — Раз уж люблю смотреть на звёзды, должен ночами играть в прятки? Ради Бога, Хейвен, хватит!
Она обхватывает себя руками, спасаясь от холода.
— Нет. Я хочу знать: зачем? Зачем вы это делаете? Это неправильно — так калечить людей. Это такие же студенты, как вы. Ты мудак. Мудак и жестокий придурок.
Я кусаю губу, чтобы не послать её в ответ. Молчу. Потому что это тупик. Кроссворд без подсказок: только пустые клеточки и ни одного слова.
— Ну? — давит она. — Нечего сказать в своё оправдание? Ни одного вменяемого мотива?
Я дёргаю плечами, хотя внутри всё кипит.
— Я не могу сказать, почему именно эти игры. Почему именно бои. Это не твоё дело, Хейвен. Как всегда.
Она взрывается горьким смешком и хлопает руками по бокам. Прядь волос хлещет её по лицу.
— Ну конечно. Ладно.
— Ты должна оставить нас в покое, — говорю я. — Перестать делать всё по-своему. Перестать вешаться на Аполлона. Перестать дружить с Гермесом. Перестать провоцировать Афину. И меня. Забудь о нашем существовании и живи дальше своей жизнью. Займись делами других, Хейвен, и оставь наши.
Она отшатывается, может, даже неосознанно. Я перегнул палку? Если да — она это умело прячет.
— Хорошо. Буду держаться подальше. Всё.
Я опешил. Ни за что не ожидал, что она послушается. Думал, упрётся. Видимо, мои игры потрясли её сильнее, чем я думал. Ну и пусть. Это её проблема.
— Отлично.
— Отлично.
Я сжимаю челюсти, она — кулаки. Ветер усиливается, деревья мечутся из стороны в сторону. Мы с Хейвен — два идиота, единственные во всём Йеле, кто стоит здесь, под шквалом, и устраивает дуэль взглядов.
Я откашливаюсь и стараюсь, чтобы голос звучал как можно холоднее:
— Тебе надо вернуться. Ты мёрзнешь.
— Я не мёрзну. — Но руки снова прижаты к груди.
— Мёрзнешь. Иди внутрь.
— А ты сам идиот в футболке, — огрызается она.
Мне бы улыбнуться от её прямоты, она меня забавляет. Но между нами уже нет… относительного мира.
— Хейвен!
Мы оборачиваемся одновременно. У дверей стоит один из тех мелких придурков, с которыми она вечно ошивается, вместе с братцем и тем поэтом-неудачником, что пишет вирши для Афины. Имя не знаю. Но он уже мчится к ней, с озабоченным видом.
— Где ты была? И что ты здесь делаешь? Сейчас же ливанёт, пошли!
Хейвен бросает на меня последний взгляд, прежде чем позволить обнять себя за плечи.
— Да, идём, Перси.
Перси. Дебильное имя. Но я рад за неё: хорошо хоть это не Лиам явился её спасать.
Глупо, но я продолжаю стоять под ветром, будто хочу доказать, что он меня не пробирает до костей. Хейвен оглядывается ещё раз; показывает вниз. Средний палец. И исчезает.
Я глубоко вдыхаю и собираю последние крохи терпения. Их мало.
Стоит мне развернуться, как замечаю фигуру у бокового входа. Стоит в тени и смотрит на меня. Давно?
Я щурюсь и делаю шаг, но силуэт сразу исчезает, скрывшись за дверью.
Плохое предчувствие. И почти уверен — не зря.
В конце концов, дождь и правда хлынул. Минут через пять после того, как я вернулся в здание, и не прекращался целый день. Может, кто-то там, наверху, решил смилостивиться и укрыл меня. А может, я несу чушь.
Десять вечера. Я снова выхожу в сад и стелю плед под деревом. Моросит. Натягиваю капюшон и опускаюсь на землю.
Вдыхаю глубоко, полной грудью. Всегда любил запах дождя. Да и сам дождь. Особенно — стоять под ним. Подставлять лицо и позволять ему смывать всё — мягко или яростно, всё равно. Пусть льёт, что есть силы.
Гермес смеётся, что это «типичное поведение четырнадцатилетней девчонки с Tumblr». Он не знает правды.
Когда я был ребёнком, только получил эту чёртову рану, верил: дождь меня исцелит. Родители заваливали нас книгами о мифах, о природе, о богах. Там говорилось: вода — источник жизни, способный лечить даже душу.
И каждый раз, когда шёл дождь, я выбегал на балкон и задирал голову. Дал ему заливать шрам, пока шея не затекала. Молился — кому угодно, лишь бы он исчез. Возвращался, вставал перед зеркалом, проверял. Каждый раз. Он никуда не делся. Но заживал. Постепенно. Когда-то всё было куда хуже.
И всё же дождь я полюбил. Полюбил подставлять ему кожу. Всю. Потому что он напоминает: я жив. Шрам остался, но боли больше нет.
Рядом бесшумно появляется фигура в капюшоне. Только шлёпанье ботинок по мокрой траве выдаёт её. Я сдвигаюсь, освобождая место. Афродита опускается рядом, обхватывает колени руками, кладёт на них подбородок.
Она не смотрит на меня.
— Ты не пришёл на ужин в кафетерий.
— Наблюдательная ты, Эфи.
— Терпеть не могу, когда ты так меня называешь, — бурчит она детским тоном.
Улыбаюсь.
— Врёшь. На самом деле тебе нравится.
Она вздыхает.
— Только не говори остальным. А то подхватят.
Я протягиваю мизинец. Она зацепляет его своим.
— Обещаю.
Пальцы остаются сцепленными. Дождь почти стих, но небо тяжёлое, серое, и солнца ждать не приходится.
— Я слышала про утро, — тихо говорит Афродита. — С Хейвен.
С трудом сглатываю.
— Мхм.
— Она не понимает. У нас есть свои причины. У тебя — свои.
— Афродита, я знаю. Мне плевать на её мнение. Пусть думает что угодно, но…
Она склоняет голову набок и смотрит с лукавством. Чёлка растрёпана, но ей всё равно идёт. Настолько красива, что затмит кого угодно, в любом состоянии.
— Но ты же Дива, как говорит Герм. И тебя бесит, когда тебя судят, не зная толком. Правда?
Попал в точку.
Я уверен, что причины наших игр куда… благороднее, чем может показаться со стороны. Знаем их только мы. Только мы пятеро братьев.
— Ты знаешь, трое, которых Афина уложила, вернутся в Йель? — спрашиваю.
Она пожимает плечами.
— Не знаем. Первый, Тайлер, нет. Я попросила папу пробить его — похоже, он отчислится. — Делает паузу. — Разве этого мало как доказательство, что твои игры справедливы? Хотя, конечно, самосуд не должен быть первым выбором.
Я убираю мизинец и беру её ладонь в свои, поглаживая.
— Ты в порядке?
Глаза Афродиты блестят, но не от печали. Я знаю — это слёзы облегчения и радости.
— Парень, который пытался изнасиловать трёх студенток в Йеле, больше сюда не вернётся и получил по полной от моей сестры. «В порядке» — слишком слабо сказано, Хайдес.
Я стискиваю зубы так, что чувствую боль.
— Какой же он кусок дерьма.
— Ага.
— Хотел бы, чтобы он продержался ещё немного, — признаюсь спустя несколько секунд. — Чтобы посмотреть, как он схватывает новые удары.
Афродита кивает и медленно склоняется ко мне. Кладёт голову мне на плечо — и я позволяю, хоть обычно проявления нежности меня раздражают. Она — единственное исключение. В детстве она иногда гладила мой шрам, потом поднимала глаза и с улыбкой говорила: «Какой ты красивый».
Мы сидим так несколько минут. Я даже позволяю себе закрыть глаза и вдохнуть запах мокрой травы, дождя и послушать барабан капель вокруг.
— Хейвен искала тебя в кафетерии. Всё не сводила глаз с нашего стола, — шепчет Афродита.
Я напрягаюсь.
— Может, смотрела на Аполлона.
— Не думаю.
Опять тишина.
Чувствую взгляд. Приоткрываю один глаз и наклоняю голову вниз. В меня впиваются голубые, как море, радужки.
— Хотелось бы увидеть, как она играет.
— Мне тоже, признаюсь, — бормочу. Было бы весело видеть, как она проигрывает — для смирения. Но и мысль о её победе меня здорово заводила.
— Но в играх Афины у неё не было бы шансов. Ты правильно сделал, что оттолкнул её.
Я обдумываю её слова несколько секунд. С ней можно делиться таким.
— Лучше уж никогда больше с ней не заговорить, чем видеть, как Хейвен играет с Афиной.

Глава 14

СПУСК В АИД
Вернись, Персефона, к своей матери, вернись с лёгким сердцем в своём тёмном одеянии. Ты продолжишь властвовать над мёртвыми и живыми, и кто не принесёт тебе подношений и жертв, познает мои вечные муки.

Когда я сказала Хайдесу, что держусь от него и его странных братьев подальше, я не думала, что он воспримет это всерьёз.
Ну, правда. Я решила, что это была просто бурная ссора на эмоциях. А эмоции проходят, стихают. У меня, по крайней мере, уже через час всё улеглось.
Но, похоже, для него — нет.
Игнорировать человека, которого не хочешь игнорировать, — тяжело. А ещё тяжелее, когда он отвечает тебе тем же.
Джек проходит за моей спиной, молчаливая, и бросает взгляд:
— Смелый выбор.
Я кривлюсь и поправляю платье:
— Не уверена.
Последние три недели — пустота. Ничего не случилось. Хотела бы сказать, что даже не пыталась наладить контакт с Хайдесом или хотя бы с кем-то из Лайвли, кто ненавидит меня поменьше. Но не могу врать самой себе. Брату и друзьям — да. Себе — нет.
Я дважды ходила в театр, на их этот дурацкий клуб импровизации. В первый раз он даже не взглянул на меня. Не обратился, не сказал ни слова. Будто я невидимка.
Во второй, когда я открыла рот — хотела поучаствовать в сценке, — он осадил меня поднятой рукой и вызвал вперёд других. После этого сам перестал приходить. И я бросила. Ну а смысл, если его нет?
В столовой — не лучше. Стоило мне войти и посмотреть в сторону стола Лайвли, как Хайдес встречал мой взгляд. А потом вставал, отодвигая стул с таким скрипом, что уши сводило, и уходил.
Единственный намёк на «разговор» был на следующий день после той ссоры в саду. Я оказалась в очереди у стойки, а за спиной — вся пятёрка Лайвли. Хайдес посмотрел на меня ровно на секунду. Этой секунды хватило, чтобы понять: он скорее застрелится, чем заговорит со мной.
Я повернулась к Аполлону. Он колебался — будто хотел хотя бы поздороваться. Но Хайдес врезал ему локтем — так, что заметили все. И Аполлон отступил. Я перестала существовать. Гермес единственный улыбнулся — один-единственный раз. Потом и он начал делать вид, что меня нет.
Так прошли три длинные недели. Ньют — счастлив, что я не общаюсь больше с братьями Яблок. Лиам продолжает забирать меня после пар, хотя я уже месяц как в Йеле и прекрасно ориентируюсь сама.
Мы с Ньютом даже дважды созванивались с папой по видео. Он был рад, но глаза… тени под глазами такие, что страшно. Помимо своей работы в колл-центре, он хватается за любые подработки. Спит часа по четыре.
И всё зря. Почти всё уходит на еду и коммуналку, остаток — на долг, проценты по которому только растут. Это бесконечная яма.
После звонков мы с Ньютом сидим молча. Мы оба думаем одно и то же: он не выдержит. А я не могу потерять и его.
Но где взять деньги? Каждую ночь я засыпаю с этим вопросом и с одним-единственным ответом: игры Лайвли.
Единственные спокойные минуты — вечера в библиотеке с Перси. Разговаривали мало, но его присутствие было тихим и успокаивающим.
— Ну и кто ты сегодня? — спрашивает Джек, возвращаясь из ванной в костюме.
Я замираю. Джек обычно не заморачивается. Моется, надевает что-нибудь чистое, пусть и затасканное. А сегодня… не узнать. Она всегда была красивой, это очевидно, но будто сама себе запрещала это показывать.
Сегодня 31 октября. Хэллоуин. В кампусе вечеринка, и костюм обязателен.
— Джек, ты потрясающе выглядишь!
Она краснеет, опускает голову и теребит ткань.
— Думаешь? Ничего особенного.
Она — невеста-труп. Длинное белое платье, искусно разорванное, фата, волосы выпрямлены и падают до талии. И, конечно, её вечные чёрные Converse, убитые в ноль.
— А ты кем? — повторяет вопрос. Обходит меня оценивающе. Я мечтаю провалиться сквозь пол, лишь бы не говорить это вслух. — Никого не напоминаешь.
Да. Никого.
Я поправляю корону, закрепляя в волосах. Серебро и красные камни. Разглаживаю юбку. Чёрный корсет со шнуровкой плавно переходит в длинную юбку. Справа — высокое разрез.
— Ну… идея в том, чтобы быть Персефоной.
Джек обмирает. Вижу, как изумление проступает на её лице.
— Персефона? Владычица мёртвых? Жена Аида?
Да, если бы дело было за мной, я бы хоть в Белоснежку влезла. В первый попавшийся костюм — и всё. Но правда в другом: это мой последний план привлечь внимание Хайдеса. Или разозлить его.
Да, скорее второе. Разозлить его — надёжный способ заставить перестать делать вид, что я для него пустое место.
Тоже ведь игра, да? Кто первым перестанет игнорировать? Предполагаю, он.
Джек не успевает ничего добавить — тихий стук в дверь даёт понять, что Ньют, Перси и Лиам уже ждут, и нам пора на вечеринку.
Нет, я не ждала от Лиама чудес, но… всему есть предел.
И по взглядам Ньюта и Перси ясно: им тоже хочется заорать ему в лицо.
Мой брат — безошибочно узнаваемый Человек-паук, в маске и с паутиной на груди. Перси — пират с широкополой шляпой и сапогами до колен. На поясе у него болтается игрушечная сабля. Даже глаза подведены чёрным, дымкой. И это сразу напоминает мне Хайдеса, ту ночь его игр. Идеально выведенная линия кайала, спускающаяся по щеке и пересекающая шрам.
И, разумеется, стереть этот образ из головы у меня не вышло.
— Девчонки! Вы потрясающе выглядите, — восклицает Лиам. — Особенно ты, Хейвен.
— Спасибо. А ты вообще кто?
Лиам округляет глаза:
— Как это «кто»? Всё же очевидно!
На нём — чужие обычные вещи: джинсы, белая футболка, серая курточка. Сверху — медовsq парик, уложеннsq в стильный хаос. Лицо замазано в мертвенно-белый, поверх — гора блёсток, даже на губах.
— Я — Эдвард Каллен!
Ньют недовольно ворчит и стягивает маску с лица. Но сколько бы его ни бесил друг, взгляд всё равно упорно возвращается к Джек.
Лиам демонстративно протягивает руки — они тоже сверкают блёстками.
— Я вывалялся в них весь! — выделяет последнее слово. — Четыре тюбика ушло. Назовите любую часть моего тела — клянусь, блёстки там тоже есть.
— Задница? — Перси прищуривается.
— Есть.
— Бёдра? — подхватывает Джек.
— Вы за кого меня держите?
— За придурка, — мгновенно отбивает она.
Ньют шутливо толкает её плечом, и Джек закусывает губу, пряча улыбку.
— Пальцы на ногах!
Лиам гордо кивает:
— Разумеется.
Очередь за мной, но у меня в голове только один вопрос:
— Лиам, а зачем ты весь обсыпался блёстками, если у тебя видно только лицо и руки?
Мы почти у выхода, и он замирает как вкопанный. Перси едва не врезается ему в спину. Лиам щурится, губы складываются в трагическую складку.
— Чёрт, Хейвен, а ведь и правда. Зачем я это сделал?
Мы дружно взрываемся смехом и вытаскиваем его наружу.
Сад украсили к Хэллоуину по полной. На деревьях гирлянды красных лампочек, везде светящиеся привидения. Дорожку к зданию уставили тыквами со всевозможными рожами.
Народу — тьма. Голова кругом. Музыка громкая, но не оглушающая, слова расслышать легко. Мимо проскальзывает мумия с единственным видимым глазом.
— Сногсшибательно выглядишь, красотка.
— Спасибо! — орёт Лиам во весь рот. У меня не хватает духу сказать, что это явно было не ему. Пусть хоть раз порадуется.
Ньют сунул мне в руку пластиковый стакан, налитый едва наполовину. Я оглядываюсь: ведьмы, вампиры, призраки из простыней, мёртвые принцессы, драконы, дьяволы, ещё пара Человеков-пауков, полсостава Мстителей, Существо из «Фантастической четвёрки»…
— Так кем же ты всё-таки нарядилась? — наклоняется ко мне Перси.
Я моргаю, удивлённая. Ньют и Джек в нескольких метрах спорят, разглядывая резные тыквы. Лиам оживлённо вещает какому-то незнакомцу:
— …ну серьёзно, назови любую часть тела — и ответ всегда будет «да». У меня даже член блестит.
Я вздыхаю и возвращаюсь к Перси:
— Ну… тёмная принцесса.
Он приподнимает бровь, делает глоток и задумывается:
— Любопытно.
— Правда?
— Любопытно, что ты не сказала правду.
Я вздрагиваю. Перед носом пропрыгивает ещё один «Человек-паук», изображая бросок паутины. Слава Богу, что Йель считается элитным университетом.
— Я…
— Хейвен?
Я опускаю голову, пальцем провожу по краю стакана, снова и снова.
— Персефона.
Он молчит. Я уже жду, что он выдаст мне нотацию в стиле Ньюта. Но забываю: друзья брата — это не брат. На моё плечо опускается палец.
Перси смотрит с какой-то странной искоркой:
— Красивое платье, — произносит и тут же отводит взгляд.
Щёки вспыхивают так, что мне кажется, горит всё лицо. Я издаю нервный смешок. Готовлюсь ответить — но в этот момент кто-то буквально раздвигает нас с силой.
— Эй, ты что… — начинаю.
И слова замирают.
Хайдес.
Даже не глядя толком, он бросает в воздух ленивый знак «сорян» и идёт вперёд по траве. Я уже знаю: он идет прямо к своим. И точно — вся пятёрка Лайвли здесь. В костюмах.
Ну… в кавычках «костюмах». Каждый изображает своего божественного тезку.
Афродита — в белом до пола, с венком из красных роз.
Афина — в боевых доспехах.
Гермес — полуголый, с крылатыми сандалиями и белой набедренной тканью.
Аполлон — самый простой: золотая рубашка, но длинные волосы сияют под светом гирлянд.
— Знаю, о чём ты думаешь, и да — ответ утвердительный.
Я уже забыла, что рядом со мной Перси.
— И на прошлогодней хэллоуинской вечеринке они сделали то же самое. И знаешь что? Здесь никто из студентов даже не пытается нарядиться греческим богом.
Ну конечно. Можно было догадаться: Лайвли слишком серьёзно относятся даже к костюмам. И тут меня накрывает новая мысль. А когда встречаю карие глаза Перси — понимаю: он без слов подтверждает её.
— Я нарядилась, — шепчу.
Его губы вытягиваются в тонкую линию.
— А кто ещё мог это сделать, если не ты?
Улыбаюсь сама того не замечая и смотрю на него молча. Засматриваюсь на густые длинные ресницы, потом на тёплый карий цвет глаз. Наклоняюсь ближе — и он это чувствует, потому что напрягается. Прищуриваюсь.
— Хейвен? — зовёт он, голос дрожит. — Ты сейчас собираешься меня поцеловать или?..
Наши носы едва касаются. Я не сразу это понимаю. Отдёргиваюсь.
— Ты носишь линзы? Контактные? Я видела ободок вокруг радужки.
— Да, контактные. Я близорук. А что?
— Просто спросила. — Делаю глоток. Что бы там ни плеснул Ньют, гадость редкая. — Очки вообще не носишь? Никогда не видела.
Перси смеётся.
— А почему тебе так интересно?
Не знаю. И в этот раз я благодарна, что нас прерывает Лиам. Он уже навеселе. Обхватывает Перси за плечи и буквально повисает на нём.
— Как дела, народ? Я вам говорил, что мой член тоже в блёстках?
Морщусь. Пользуясь моментом, пока Перси застрял в его захвате, сбегаю прочь, ещё до того как успею почувствовать вину за то, что бросила его с Лиамом.
Джек и Ньют уже не одни. С ними стоит Лиззи — та самая, что встретила меня в первый день. Не пойму, в кого она наряжена, но выглядит потрясающе. Прямые рыжие волосы струятся до пояса, чёрное атласное платье облегает фигуру, открывая длинные белые ноги. На ступнях — серебристые сандалии с завязками до колен.
Она о чём-то оживлённо болтает с Ньютом, и я застываю, глядя на них. Не знала, что они знакомы. Но ещё больше меня поражает сам Ньют: пылающие щёки, нервная рука на затылке, вид смущённого мальчишки. Джек стоит рядом, с бокалом в руках и выражением «заберите меня отсюда».
Наши взгляды встречаются, она выдавливает натянутую улыбку. Я отвечаю таким же смущённым гримасом. Джек качает головой и снова отворачивается.
Я протискиваюсь дальше по саду и цепляюсь глазами за Лайвли. Они стоят вместе, будто окружённые невидимым куполом, в который никто не смеет войти. Толпа их обходит стороной, словно между ними и остальными — настоящая стена. Смешно. Если бы они знали, что Хайдес пользуется уходовой косметикой и делает маски для волос…
Я прислоняюсь к дереву напротив, на приличном расстоянии, и начинаю их рассматривать. Делаю вид, что пью. На самом деле даже не подношу стакан ко рту. Один запах вызывает тошноту.
Первым меня замечает Гермес. Осматривает с ног до головы, облизывает губы. Потом едва склоняет голову, будто молчаливо делает комплимент. И толкает Хайдеса локтем в бок.
Мои мышцы каменеют. Я задерживаю дыхание, пока смотрю, как он поворачивается. Серые глаза врезаются в меня. И первое, что он отмечает, — вовсе не моё лицо, а чёрный корсет. Его взгляд скользит выше, к шее, избегает моих глаз и останавливается на короне с красными камнями. Потом спускается по лифу, вдоль юбки, останавливается на разрезе. Я выставляю ногу — и его взгляд замирает на ней слишком долго. Когда он, наконец, вспоминает, что у меня есть лицо, наши глаза встречаются. Настолько близко, насколько позволяет расстояние.
Я не знаю, что он чувствует. Но вижу, как его пальцы сжимают стакан всё сильнее, пока не мнут его в бесформенный комок. Жидкость заливает ему ладонь и стекает по предплечью.
Афродита что-то говорит. Хайдес не реагирует. Даже когда она трогает его за плечо. Она вырывает стакан у него из руки и уносит к ближайшей урне.
Я сделала это? Довела его? Понял, что я — Персефона, и готов обрушить на меня весь запас оскорблений? Отлично. Пусть попробует.
Но вместо этого он отворачивается и исчезает в толпе. Я морщу лоб, жду, что вернётся. Но он не возвращается. Всё пошло совсем не так, как я планировала. Исподтишка оглядываюсь — и не вижу его нигде.
Проглатываю разочарование, как горький ком. Перевожу взгляд на остальных Лайвли. Теперь это Аполлон смотрит на меня. Застыл, будто статуя, глаза чуть расширены, губы приоткрыты.
Я поднимаю руку в приветствии. Замираю на его пальцах, висящих вдоль бедра, и замечаю тот миг, когда они дрогнули — и он почти ответил. Но тут Гермес громко и мерзко расхохотался и хлопнул его по плечу. Аполлон сбился, и я осталась с рукой в воздухе. Как идиотка.
Всё, хватит. Надо валить с этой вечеринки. Я здесь двадцать минут, и этого с лихвой достаточно.
Разворачиваюсь и швыряю стакан в первую попавшуюся урну. Обхожу Перси, болтающего с каким-то незнакомым парнем. В толпе нахожу Ньюта: он всё ещё говорит с Лиззи. Джек и след простыл — может, она уже ушла.
— Хейвен! — орёт знакомый голос.
Лиам машет мне от стола с закусками, обняв за плечи девушку в костюме… прокладка, измазанная «кровью». Его глаза сияют.
— Нашёл прокладку Беллы Свон! Круть, да? — И к девушке: — Слушай, а ты свободна? Познакомимся?
Та выглядит не в восторге. Можно поклясться, что её взгляд кричит о помощи.
Я уже мысленно взвешиваю «за» (мало) и «против» (много), когда взгляд скользит за спину Лиама — и замирает. У боковой двери Йеля стоит Хайдес. Смотрит прямо на меня. Кивает головой в сторону, приглашая следовать.
«Да ни за что», — шепчу беззвучно.
Он ухмыляется. Указывает на дверь. И исчезает.
Если он думает, что я побегу за ним — ошибается. Хотя… я ведь должна пойти, только чтобы сказать, что не собираюсь идти за ним. Точно. И заодно напомню, что я его игнорирую.
Отмахиваюсь от Лиама, не реагирую на знак Перси и быстро возвращаюсь в здание. В конце коридора стоит Хайдес. Улыбается, довольный. Я начинаю говорить, но он уже отворачивается и идёт дальше.
— Стой! — кричу я ему вслед.
Двое студентов, которые слились в поцелуе у стены, отрываются друг от друга и уставились на меня.
Я раздражённо фыркаю и ускоряю шаг, пока не оказываюсь перед дверями кафетерия. По идее, во время вечеринки он должен быть закрыт, и правда — изнутри не пробивается ни огонька.
Толкаю ручки, и меня окутывает темнота. Исключение — тусклая лампочка за барной стойкой. Там сидит Хайдес, болтая ногами.
— Что ты делаешь? — спрашиваю.
Он даже не оборачивается:
— Голоден. А ты что делаешь?
Я медленно приближаюсь. Заглядываю через его плечо — и у меня глаза лезут на лоб. Он ест гранат. Длинные пальцы Хайдеса выщипывают зёрнышко за зёрнышком. Я даже слов не нахожу. Просто молчу, жду, пока он заговорит первым.
И он меня не разочаровывает:
— Твой друг был прав.
— Кто прав и насчёт чего?
Хайдес разворачивается на три четверти. Его взгляд скользит по моему платью, задерживается на разрезе. Я понимаю, что именно там он остановился.
— Платье красивое. А разрез слишком отвлекает.
Я с трудом сглатываю. Он кивает мне — мол, обходи стойку. И почему-то мои ноги слушаются. Хайдес постукивает ладонью по свободному месту рядом с собой, и я без слов забираюсь наверх. Его поведение сбивает с толку.
Он снова берёт зерно граната. Потом протягивает одно мне:
— Хочешь?
— Думала, ты меня игнорируешь, — бурчу я.
Он издаёт завораживающий смешок:
— А я думал, что это ты меня игнорируешь.
— Да, но ты игнорируешь тот факт, что я тебя игнорирую, — уточняю я.
Он задумывается. Я пользуюсь моментом и слегка отворачиваюсь. Его лицо совсем близко, наклонено ко мне, губы тронуты странной ухмылкой. В пальцах всё ещё зерно граната.
— Может быть. А что сделала бы ты?
— Ничего. Но ведь это ты позвал меня сюда.
Он кивает:
— Мне стало жаль тебя. Ну правда, какие у тебя варианты? Тот унылый Перси, который только и умеет комментировать твой наряд? Или Лиам, который вывалялся в блёстках? — морщится. — Или это жалкое шоу с Аполлоном?
Я едва сдерживаю смешок:
— Но ведь и ты прокомментировал платье.
— Разница в том, что он комментирует, но никогда ничего не делает. Последнюю вагину он видел, наверное, в день своего рождения.
Я каменею и молюсь, чтобы он не заметил. Перси бы и правда ничего не сделал… А вот Хайдес?.. Но я отбрасываю его провокацию:
— Значит, ты решил сделать мне одолжение, заговорив со мной? Ты моя лучшая компания на этот вечер?
Он накручивает на палец прядь моих волос, снова и снова, так что мне хочется одёрнуть его и напомнить, что вообще-то мы разговариваем.
— Я твой лучший выбор в любом случае, Хейвен.
По спине пробегает дрожь и поднимается к шее. Его палец скользит по коже, будто он знает, что сам вызвал этот озноб.
— Ты конченый псих, — шиплю я.
Хайдес взрывается смехом и убирает руку. Спрыгивает со стойки и встаёт передо мной. На нём чёрная атласная рубашка, расстёгнутая почти до пупка. На груди поблёскивает подвеска с алым камнем. Глаза подведены красным лайнером. Но сильнее всего врезается в память его шрам: теперь он выведен красной линией, к краям которой расходятся чёрные кончики. От него тянутся тонкие тёмные штрихи, завершающиеся розами, вырисованными с филигранной точностью. Розами в шипах.
— Впечатлила твоя выдержка, — говорит он, глядя странно. Я что, сбила его с толку?
— Правда?
— Я думал, ты заявишься ко мне в комнату уже через час после нашей ссоры в саду, — признаётся он.
Я была на грани… но лучше не говорить.
— Напрасно ждал.
Он поднимает бровь, уголки губ поднимаются в усмешке:
— Ну, поздравляю, Хейвен. Ты смогла три недели держаться подальше от моих дел. Какой у тебя был прежний рекорд? Две минуты?
Я выдавливаю кривую усмешку:
— Так зачем я тебе? Ты злишься, что я нарядилась Персефоной?
Его выражение меняется резко. Сначала растерянность, потом шок, и в конце… злость? Хотя кажется, что и веселье.
— Ты нарядилась Персефоной? — произносит он медленно, выговаривая каждое слово.
Я пожимаю плечами, уже не столь уверенно:
— Да. Думала, поэтому ты смял стакан в саду.
Его глаза снова скользят по моему корсету и разрезу. Он подходит ближе, и мои ноги едва касаются его бёдер. В этой позиции разрез открывает ещё больше кожи. Хайдес ставит ладони на стойку по обе стороны от моих бёдер.
— На самом деле, я этого не понял. Просто решил, что платье чертовски красивое, — шепчет он.
— Это не похоже на «игнорировать меня», — напоминаю я едва слышно.
Он ухмыляется:
— Мозг отлично справляется с тем, чтобы не замечать твоё существование. Тело… куда хуже.
Воздух между нами густеет. Краем глаза я слежу за его руками. Они не двигаются.
— И теперь, когда я сказала, изменилось что-то?
Он обдумывает пару секунд:
— Да. Немного разозлило. Но, думаю, это ведь и было целью твоего костюма? Я прав? Даже когда мы делаем вид, что не замечаем друг друга, мы всё равно играем.
Это правда. И худшее в том, что такие игры мне нравятся ещё больше.
— Значит, хочешь быть Персефоной, — поддевает он, и в голосе звенит тёмная нота. — Женой Аида. Госпожой подземного царства.
— Королевой подземного царства, — поправляю я с ухмылкой. — В любом случае лучше, чем ты когда-либо сможешь быть.
Он отвечает тем же, но по его лицу видно: удовольствие ему это не доставило. Левой рукой Хайдес отрывает ещё одно зёрнышко граната и медленно разжёвывает.
— Выходит, ты всё-таки перестала держаться от меня подальше?
— Напомню ещё раз: это ты подошёл ко мне.
— А я напомню тебе свои точные слова, раз уж ты так и не поняла, — шепчет он, и его дыхание обжигает мою кожу. — Я сказал, что должна держаться от нас подальше, Хейвен. Не то, что хочу, чтобы ты держалась подальше. «Должна» и «хочу» — это разные вещи.
Мир будто перекашивается. Я так ошарашена, что изо рта вырывается только глупое «О». Вероятно, выгляжу полной идиоткой.
— Ты псих, Хайдес. Серьёзно. Пора подружиться с мозгом.
Он закатывает глаза:
— Что, слов больше нет, Хейвен? Всё, на что тебя хватает, — это детсадовские оскорбления?
Я пытаюсь оттолкнуть его, потому что близость его лица мешает собраться с мыслями. Он будто считывает это и отступает на шаг. Подносит ко мне половинку плода.
— Раз уж ты заявила, что Персефона, — бормочет, — должна следовать мифу и съесть шесть зёрен.
— И что тогда? Буду вынуждена проводить с тобой по шесть месяцев в году?
Он усмехается:
— «Вынуждена», — передразнивает.
Мы смотрим друг на друга. В его руке всё ещё этот чёртов плод. И чем дольше тянется пауза, тем отчётливее я понимаю: это тоже игра. И он ждёт, что я соглашусь.
Я поддеваю зёрнышко пальцем. Хайдес качает головой:
— Минимум я должен накормить тебя сам, Хейвен.
Я теряюсь настолько, что скрыть это невозможно. А он смеётся — тихо, удовлетворённо. У меня ещё на пальце балансирует зерно, когда он вдруг наклоняется и губами стягивает его.
— Что, Хейвен? — спрашивает. — Не верю, что это слишком для тебя. Ты сняла лифчик прямо у меня на глазах. По сравнению с этим — пустяк.
Я глубоко вдыхаю, даже если он заметит. Закрываю глаза, считаю до десяти. А потом открываю — и уже совсем другая. Тянусь к нему и кончиком носа касаюсь его.
— Давай же. Накорми меня, владыка подземного царства.
Его бровь дёргается, но тут же возвращается на место. Он вырывает сразу шесть зёрен и оставляет гранат на стойке.
Первое он вкладывает мне в рот, нарочно задевая язык пальцем. Сердце взлетает в горло. Я не представляю, как доживу до шестого.
— Раз, — шепчет. — Почему ты больше не приходила в планетарий?
Я открываю рот, чтобы ответить, и он этим пользуется — кладёт второе зерно.
— Не хотела встретить тебя, — признаюсь. — Боялась, что ты меня выгонишь.
Он не отвечает. И даже не отрицает.
— Три, — говорит, когда я прожёвываю следующее зерно. — Тяжело было держаться подальше, да?
Его взгляд прикован к моим губам. И вдруг он машинально касается их большим пальцем. Сам спохватывается, отдёргивает руку и быстро вкладывает четвёртое зерно.
— Я хочу играть с вами, — выдыхаю. — Хочу унизить твою сестру Афину. Хочу увидеть игры Аполлона и Афродиты. Хочу узнать всё о вашей семье.
Он замирает, хмурится, видно, как старается успокоиться. Его левая рука скользит по ткани моей юбки, цепляя и мою ногу.
— Пять. Вкусно, Хейвен? Спелое?
Я киваю. Оно и правда вкусное.
Остаётся последнее. Шестое. Хайдес смотрит на него так, будто это сокровище. Улыбается про себя, наклоняется ещё ближе. Я не двигаюсь. Не сокращаю дистанцию. Даже дышать забываю.
— Дыши, Хейвен, — усмехается он, словно читает мысли.
Я повиновалась. Голова уже кружилась.
— Хочешь шестое?
— Я хочу играть с вами, — отвечаю. — Хочу понять, кто вы. Понять, кто ты.
Теперь два его пальца находят обнажённую кожу под тканью моего костюма. Хайдес медленно подносит зерно к моим губам.
— На моих играх, три недели назад, было трое парней. Первый пытался изнасиловать нескольких студенток. Второй — слизняк, который шантажировал бывшую интимными фото. Третий… третий был его дружком и помогал в этом.
Смена темы сбивает меня так, что я забываю: он всё ещё стоит между моими ногами и кормит меня.
— Что?
Он отстраняется чуть-чуть. Цокает языком.
— Да, Хейвен. Ублюдки. Ты можешь сказать, что цель правильная, а средство неправильное. Но эти три мажора никакой бы заявы не испугались. А теперь они свалили отсюда с парой синяков на своих ублюдочных рожах.
Я поражена. Вспоминаю, как Ньют рассказывал: двое парней с его курса бросили колледж. Он тогда добавил, что они были отморозками и ходили слухи, но никто не решался их остановить. И подумать не могла, что речь о них. Что игры Хайдеса — это что-то вроде самосуда.
— Я…
Он кладёт палец на мои губы — мягко, без грубости:
— Ты получила ответы, которых добивалась в тот вечер в саду. На этом всё.
Но во мне ещё миллион вопросов.
— Почему ты сказал это только сейчас, а не три недели назад? Что изменилось?
Он отвечает не сразу:
— Не думал, что ты и правда выдержишь держаться в стороне.
— И должна продолжать?
— Должна.
Волна разочарования накрывает меня. Зачем всё это представление, если он по-прежнему уверен, что я должна держаться от них подальше, исчезнуть, стать невидимой?
Лёгкое давление под подбородком заставляет меня поднять глаза к двум зрачкам — серым, обведённым красным.
— Спроси меня, хочу ли я этого сейчас, — выдыхает он у моих губ.
Я уже открываю рот, но, едва губы приоткрываются, он вкладывает шестое зёрнышко граната.
Всё происходит стремительно. Мгновение назад он был так близко, что мог поцеловать меня. В следующее — уже отстраняется, будто выстраивает, между нами, безопасную дистанцию.
— Хайдес.
Он направляется к выходу, обходя стойку.
— Спокойной ночи, Хейвен.
Я поднимаюсь на дрожащих ногах, колеблясь, брать ли с собой эту чёртову гранату, оставленную одиноко на столе.
— Зачем это? Почему именно шесть зёрен?
Он открывает дверь и замирает на пороге. Свет снаружи очерчивает его силуэт, превращая в мстительного ангела.
— Я ведь уже рассказал тебе миф, правда? Шесть зёрен — и теперь ты моя, Персефона.
Теперь ты моя, Персефона.
Чушь собачья.
Я остаюсь неподвижной у дверей, пока единственный свет в помещении не гаснет сам собой. Подхватываю гранат, прижимаю его к груди и иду по коридорам к своей комнате.
Никого вокруг — все на празднике в саду. Гулкие шаги звучат слишком громко в гнетущей тишине, и у меня возникает иррациональное желание как можно скорее захлопнуть за собой дверь.
Я выдыхаю с облегчением, когда впереди показывается моя комната. Ускоряю шаг, но останавливаюсь, рука зависает в воздухе.
На полу лежит сложенный белый листок. Я оглядываюсь и только потом поднимаю его.
Внутри — две строчки, написанные изящным почерком:
Не играй с теми, кто соблюдает правила.
Играй с теми, кто их нарушает;
только так ты узнаешь, кто искренен на самом деле.

Глава 15

ДВЕ ПЛОХИЕ ИДЕИ
Аполлон — это красота мысли, ясность и точность.
Вместе с братом Гермесом он был любимцем отца, Зевса, и, как и он, не связывался с женщинами: его любовь всегда обращена к тем, кто его отвергает, или он бежит от тех, кто его ищет, а когда-то и вовсе всё губит его сопернический характер.

— Хейвен, ты меня слушаешь?
Я нехотя фокусируюсь на лице Лиама.
— Нет.
Он даже не обижается. Повторяет всё, что только что говорил, но его голос до меня так и не доходит. Я пытаюсь выдернуть себя из мыслей.
Лиам снова пускается в свои рассуждения. Я отстраняю его бормотание и цепляюсь за окружение. С тех пор как я нашла ту записку, каждый встречный для меня — потенциальный подозреваемый. Даже Джон, уборщик, который драит аудитории юрфака. Он всегда мне улыбается, да. Но ведь и про соседей убийц обычно говорят: «Такой хороший человек был»? Никому верить нельзя.
Ладно. Похоже, я схожу с ума. Подозревать всех подряд в Йеле куда проще, чем признаться себе в очевидном: скорее всего, записку написал кто-то из Лайвли. Ну а кто ещё будет строить такие метафоры про «игры»? Джон, который натирает парты своим божественным средством, или пятеро парней, что каждую пятницу устраивают морально извращённые Игры Богов? Вот именно.
Но признать это значит решиться на следующий шаг — пойти к ним и поговорить. И дело тут не в робости или страхе помешать. Да плевать, наоборот: если есть шанс позлить Хайдеса или Афину, я воспользуюсь им.
Я знаю, что пожалею о том, что собираюсь сделать. Но если ресурсы на исходе, приходится адаптироваться. Дарвин ведь так говорил? Кажется.
— Лиам, можно я спрошу твоё мнение?
Лиам тут же оживляется.
— Конечно! Меня никогда ни о чём не спрашивают…
Интересно, почему же.
— Представь: ты находишь анонимку у двери своей комнаты. Там что-то туманное, ну, зашифрованное. Но у тебя есть догадка, кто мог написать. Ты пошёл бы прямо к нему и спросил или сделал бы вид, что ничего не было? Ну, может, это же фигня какая-нибудь.
Лиам слушает с неожиданной серьёзностью, от которой мне становится не по себе. Мы сворачиваем направо, всё ближе к столовой.
— Не знаю, Хейвен. Может, ты не заметила, я стараюсь это скрывать, но я довольно трусливый. Думаю, я сделал бы вид, что ничего не находил.
— Это не тот ответ, который я хотела услышать. Честно говоря, я ждала, что ты скажешь: «Сделай так, как ты сама хочешь», а не «как сделал бы я».
Он замирает, уставившись на дверь столовой ладонью.
— Я запутался, можешь пояснить?
Я вздыхаю и говорю ему забыть последние реплики. Но стоит переступить порог, как чувствую, будто половина студентов вперила в меня глаза. Пятеро Лайвли за центральным столом, впрочем, сидят, как всегда, в своей отдельной вселенной.
Взгляд притягивается к Хайдесу — словно магнитом. Ещё вчера ночью он кормил меня гранатовыми зёрнами, стоя между моих колен, прямо на барной стойке. И пока я вспоминаю его пальцы у себя на губах, руки на подоле платья, прихожу к новой мысли.
Мысли, до которой могла додуматься и раньше. Он точно не оставлял записку. Да, он ушёл раньше, но я вышла за ним почти сразу. У него бы просто не было времени остановиться у моей комнаты и подложить её. Я бы заметила. Наверное. Господи, да я уже сама не уверена.
Может, стоит послушать Лиама. В конце концов, мне ведь не прислали окровавленную свиную голову с угрозой. Это была всего лишь странная записка. Смысл — мутный.
— Хейвен, хватит пялиться на Лайвли, — шепчет мне на ухо женский голос.
Я вздрагиваю и налетаю на спину старшекурсника в очереди. Он даже не оборачивается. Я и не заметила, как дошла до этого места. Джек трогает меня за плечо, и я встречаю её тёмные глаза.
— Всё нормально. Я в порядке.
— Я тебя об этом и не спрашивала, но хорошо, что сама себе ответила, — спокойно отвечает она. У меня вырывается улыбка.
— Главное, перестань пялиться на Лайвли.
Конечно же, мои глаза тут же снова ищут их. Встречаю ярко-голубой взгляд Гермеса — светится издалека. Он поднимает руку, ногти выкрашены ядовито-зелёным, и машет мне. Я неуверенно машу в ответ.
Я снова сосредотачиваюсь на своих.
— Где мой брат? — спрашиваю Джека.
Её лицо на мгновение мрачнеет. Она прижимает к груди два учебника и делает шаг вперёд.
— Не знаю. Наверное, всё ещё с Лиззи.
Я приподнимаю бровь. Официально любопытно. Впервые я заметила их вместе на Хэллоуине, но даже не думала, что они знакомы. А теперь он с ней проводит время?
Из-за плеча Джека появляется Перси, обнимает её за плечи и смотрит на меня:
— Она очень симпатичная, правда? Нью́т краснел, как идиот, когда говорил с ней прошлой ночью.
Джек остаётся бесстрастной:
— Я знаю. Я там была. Жалкое зрелище.
Я и Перси обмениваемся заговорщицким взглядом. При всём уважении к красоте и доброте Лиззи, сомневаюсь, что мой брат так легко сможет забыть про Джека.
Подходит почти наша очередь заказывать. Джек и Перси проходят вперёд, я остаюсь сзади вместе с Лиамом, который будто отрезан от мира. Он тыкается в телефон, и до меня долетает глухая мелодия. Я не перебиваю — редкие минуты его молчания надо ценить.
Пока Джек выбирает ужин, рядом со мной возникает высокая фигура. Она нависает, словно тень.
— Привет, — хрипло бросает Аполлон.
Я смотрю на него мгновение и опускаю глаза. Сегодня он особенно красив — в чёрном свитере это просто удар по нервам.
— Привет.
— Мой брат просил, чтобы ты принесла ему яблоко.
Краткий намёк на хорошее настроение мгновенно испаряется.
— Он что, не в состоянии дойти и взять его сам?
Аполлон улыбается, глядя прямо перед собой. Я понимаю: он изо всех сил старается не встречаться со мной глазами — и почему-то это трогает меня куда сильнее, чем должно.
— Ты же знаешь, какой он. Думаю, это его способ сказать, что хочет поговорить.
— Или его способ достать, — бурчу я.
Улыбка Аполлона становится шире, на щеке проступает ямочка.
— Возможно.
Он уже собирается уйти — видно по всему, — а я не хочу, чтобы он уходил. Мы так давно не разговаривали.
— Почему он послал именно тебя? — вырывается у меня.
Лиам, до этого застрявший в своей коме, оживает и тут же бледнеет, заметив, кто к нам присоединился.
Аполлон, заметив блестящие от глиттера руки Лиама, приподнимает бровь.
Я прочищаю горло.
— То есть он послал тебя, потому что знает, что ты мне нравишься, и хотел меня смутить?
Аполлон переводит взгляд на меня всего на долю секунды, потом поднимает его к потолку. Всё, лишь бы не встретиться глазами.
— На самом деле он попросил меня, потому что я сидел ближе всех.
О.
Я открываю рот — и ничего. Аполлон ждёт. Он знает, о чём я думаю, и это только подталкивает меня выложить всё, что вертится в голове.
— Ты больше со мной не разговариваешь. Даже не смотришь на меня.
Я поставила его в тупик. Он засовывает руки в карманы и оглядывается, будто надеется, что сейчас с неба упадёт астероид, взорвёт Йель и избавит его от этого разговора.
— Я знаю.
— И всё? Это всё, что ты скажешь?
— А что ты хочешь услышать? Хочешь, чтобы я пригласил тебя на свидание? Это? — резко бросает он.
Я хлопаю ресницами, ошарашенная.
— Я… Нет. Я имела в виду…
— Хейвен. Я помог тебе на вступительных играх, и на этом всё, — он несколько раз проводит ладонью по лицу. — У тебя пройдёт это увлечение мной. Не волнуйся. Немного времени — и ты даже забудешь, что я существую. Я искренне надеюсь, что это произойдёт как можно скорее.
Мои брови хмурятся, словно от серии пощёчин подряд. Что это вообще было? Это должно звучать утешением? Я лепечу что-то бессвязное даже для себя. Аполлон смотрит на меня с каким-то новым, почти злым светом в глазах.
— Думала, ты не похож на братьев, — шепчу я.
Он пожимает плечами.
— А я думал, ты не такая, как они. Но, выходит, мы оба ошиблись. Мы все одинаковые. Забавно, правда?
Я хочу ответить, но он не даёт. Разворачивается, кивает братьям и выходит из столовой. Я смотрю, как колышутся створки двери, пока не замирают. Перевожу взгляд на стол Лайвли — и натыкаюсь на четыре пары глаз.
Я глотаю подступивший стыд и опускаю голову, разглядывая собственные кеды. Может, это я дура. Аполлон никогда не проявлял особого интереса. Но я и не ожидала, что он окажется таким же мудаком, как его братья.
— Хейвен? Ты что берёшь?
— Хейвен?
Отвечаю на автомате:
— Яблоко.
В поле зрения появляются Джек и Лиам, оба с недоумёнными лицами.
— Яблоко? — повторяет Лиам.
— Да. Жёлтое.
Я поднимаю взгляд на Хайдеса — он улыбается с таким видом, словно добился своего. Кто-то вкладывает мне фрукт в ладонь, и его серые глаза тут же скользят к нему. Его губы выпрямляются в тонкую линию, взгляд мрачнеет — но лишь на секунду. А потом он запрокидывает голову и смеётся, грудь ходит ходуном.
Чуть позже, уже за полночь, я тихо прикрываю за собой дверь комнаты, стараясь не разбудить Джека. Оглядываюсь, словно Ньют вот-вот выскочит и поймает меня.
По коридору всё ещё бродят студенты, но на меня никто не обращает внимания, к счастью. Может, через месяц все забудут про мой стриптиз в театре и перестанут пялиться в ожидании, что я снова закину бельё на сцену. Может. Я не слишком оптимистична.
Я застёгиваю молнию на чёрной худи и быстрым шагом иду к главному входу Йеля, а потом дальше, к западному крылу. Поднимаюсь по мраморной лестнице и оказываюсь в коридоре планетария.
Когда я сорвалась с кровати с идеей прийти сюда и посмотреть на звёзды, я не подумала, что зал может быть закрыт в этот час. К счастью, ручка поддаётся, и я прохожу внутрь. С подсветкой телефона пробираюсь к выключателям. Лёгкое нажатие — и оживает весь небосвод: тьма взрывается россыпью звёздных точек на тёмно-синем фоне. В центре загорается Солнечная система, все планеты — яркие, в цветах.
Я стою, зачарованная, несколько секунд. К этому невозможно привыкнуть, даже если видишь каждый день.
Выбираю кресло в последнем ряду, с отличным видом и на звёзды, и на планеты. Устраиваюсь, закидываю ногу на ногу.
И каждый раз, как пытаюсь сосредоточиться на какой-нибудь созвездии, мысли возвращаются к одному и тому же вопросу. Был ли здесь сегодня Хайдес? Может, ушёл всего пару минут назад. Может, мы разминулись буквально в секунду.
Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю.
Мне требуется вся сила воли, чтобы не вскочить и не помчаться к комнате Лайвли, не постучать и не сунуть им под нос ту записку, обвиняя, что это их рук дело. С бонусом в виде парочки пассивно-агрессивных оскорблений в адрес Афины. Так, на всякий случай: чтобы напомнить ей, что я существую, что хочу её достать и что хочу быть приглашённой в её игры.
Какой-то странный звук заставляет меня открыть глаза. Первой гаснет Земля, и это тут же приковывает моё внимание. За ней — все остальные планеты, вразнобой, перестают светиться. Я не двигаюсь, в замешательстве.
А когда и потолок разделяет их участь, и зал погружается в абсолютную темноту, по позвоночнику пробегает долгий холодный дрожь и застревает там.
Я приказываю ногам двигаться. Потом убеждаю мозг, что это, наверное, просто короткое замыкание, и нужно всего лишь проверить кабели.
Но едва я ставлю ногу на пол, ещё полулёжа, как слева слышу шорох. Кто-то садится в кресло рядом со мной — молча.
Хайдес? Но зачем он всё выключил?
— Привет.
Сердце пропускает удар. Это не голос Хайдеса.
— Привет, — повторяет мужской голос, как бы намекая: здороваться положено взаимно.
И это не голос никого из тех, кого я знаю.
— Привет, — отвечаю я. Если хотела показаться непринуждённой — не вышло.
— Влезать в аудитории Йеля глубокой ночью — плохая идея, — продолжает он. Голос у него бархатный, почти сладкий, мелодичный. Каждое слово звучит так, будто он поёт.
Я с трудом сглатываю.
— Кто ты?
Щёлчок языком.
— Если бы я хотел, чтобы ты знала, кто я, стал бы я тратить силы на то, чтобы выключить весь свет?
Логично. Но попытаться стоило.
— Почему я не могу знать, кто ты?
— Знаешь, что ещё — паршивая идея? — он полностью игнорирует вопрос. — Закрыть глаза в планетарии и позволить кому-то подойти сзади и погасить все огни.
Отлично. Совсем не смешно. Хотя с самого начала и весёлым не было. Я уже собираюсь встать, но холодная рука скользит по моей и хватает за предплечье, вынуждая снова опуститься.
— Я только пришёл. Уже уходишь?
— Я не знаю, кто ты и что собираешься сделать, но я точно не намерена сидеть тут и давать тебе меня пугать. Так что я ухожу. И в следующий раз, когда попробуешь меня тронуть, я оторву тебе руки и засуну их тебе в задницу по кускам, — огрызаюсь.
Незнакомец не отвечает. Я пытаюсь понять, вызвала ли моя угроза у него смех или хоть каплю страха. Скорее первое. Честно говоря, звучала я не слишком убедительно.
— Ты подумала над тем, что я тебе написал?
Каждый мускул замирает. Даже если бы я захотела уйти, уже не смогла бы. Человек, который прислал мне записку, сидит рядом. И ни малейшего проблеска света, чтобы увидеть его лицо.
Я стараюсь держать нервы в узде и поворачиваюсь к нему. Рано или поздно глаза привыкнут к темноте, и я увижу хоть какую-то деталь.
— Да.
— Поняла, что я имел в виду? — тут же уточняет он.
Я долго думала. И пришла к одному выводу:
— Лучше играть с теми, кто не соблюдает правил. Они иначе и не могут предать. А вот те, кто следует правилам, могут ударить в спину в любой момент — когда ты меньше всего ждёшь и опускаешь защиту, — шепчу я.
Он хихикает.
— Умница.
— Ты про Лайвли? — срывается у меня. На кого ещё может быть эта «игровая» метафора? Хотя, думаю, это уже и не метафора вовсе.
— Не совсем. — Пауза. — Лайвли как раз правил не соблюдают, помнишь? Они сами об этом говорят.
Я хмурюсь и забываю о том, что застряла в западном крыле Йеля ночью, один на один с незнакомцем, скрывающим личность.
— Значит, ты меня не о них предупреждаешь. Ты, наоборот, советуешь играть с ними.
— Возможно.
— Но зачем? Кто ты? Причём тут я?
Слышу, как его пальцы отбивают ритм по коже кресла. Стук мерный, но меня он только сильнее нервирует.
— Ты поймёшь. Не сейчас. Не скоро. Но поймёшь.
— Прекрати эти криптовые загадки и скажи прямо, что происходит! — срываюсь я.
— Что происходит? Хейвен. — То, как он произносит моё имя, заставляет меня покрыться мурашками. Не из-за интонации. Из-за того, что он знает моё имя, а я не знаю ничего о нём. — Всё куда хуже, чем ты думаешь.
Вот тот момент, когда я должна сорваться с места и бежать. Это не должно быть сложно.
Но он не закончил:
— Есть глаза, которые не смотрят честно, и губы, что произносят ложные имена. Если начнёшь внимательнее всматриваться в людей, поймёшь, кто лишь притворяется, будто следует правилам.
Что это ещё за хрень? Ещё одна головоломка?
— Слушай, мне правда пора…
— Нет! — его голос взмывает ввысь.
Я бросаюсь вперёд, но он хватает меня за капюшон худи и вместе с парой прядей — дёргает назад. Я вскрикиваю от боли, снова тяну вперёд, вырываю волосы, но ткань всё ещё тянет горло. Капюшон душит, и на миг я задыхаюсь, хватаясь руками за шею.
— Подожди! — приказывает он.
— Отвали! — кричу я, в тщетной надежде, что кто-то услышит.
Чувствую его за спиной, и начинаю лупить локтями наугад, пока не попадаю ему в рёбра. Хватка срывается, и меня буквально вышвыривает вперёд — настолько сильным было давление.
Я перескакиваю через кресла, почти наугад, движимая одной паникой — убраться отсюда как можно быстрее. Моё имя раз за разом звучит позади, всё злее и громче, но я уже у двери.
Свет коридора бьёт в глаза, я щурюсь и лечу к лестнице, прыгая через три ступеньки. На середине падаю, но времени нет, поэтому даже не встаю: ползу, торопливо цепляясь руками за пол.
И именно тогда, когда я думаю, что спаслась, две руки хватают меня за талию и поднимают. Я вскрикиваю.
— Хейвен! — обрывает меня знакомый голос.
Серые глаза впиваются в меня. Хайдес — между тревогой и раздражением.
— Что ты здесь делаешь? Где… — Я гляжу за его спину, кверху лестницы. Там никого.
Он следует моему взгляду, нахмурившись.
— Где кто? И что ты делаешь в западном крыле в час ночи?
Я молчу. Сердце грохочет в груди, колени начинают ныть от падения.
— Хейвен? — Хайдес снова зовёт. — Ты дрожишь. Что случилось? Хейвен?
Я вижу его лицо, но не могу сфокусироваться. Глаза всё время соскальзывают за его плечо, блуждают по углам крыла, в поиске.
— Я… — запинаюсь. — Кто-то был со мной в планетарии. Он выключил весь свет и говорил странные вещи… Схватил за капюшон, задушил воротником. Хотел удержать. Я не знаю кто. Он не сказал. Я сбежала, но…
Хайдес ведёт меня к выходу из Йеля, пока я сбивчиво тараторю свой полубредовый рассказ. Вокруг никого. Я всё продолжаю лепетать обрывки, сама не понимая, что именно.
Потом подношу руки к горлу, туда, где ткань худи душила меня. Взгляд Хайдеса следует за движением, его глаза сужаются до щёлочек, серый темнеет почти до чёрного. Он убирает мои руки и осматривает кожу. Тот, кто дёрнул меня за капюшон, наверняка оставил след. Хайдес шипит и отводит взгляд.
— Мне нужно в свою комнату, — шепчу я.
— Я провожу тебя, — мгновенно отвечает он. — Просто скажи, где это.
Стоит мне сделать шаг, как в голове вспыхивают воспоминания о том, что только что произошло. Больше, чем сам опыт, меня терзает мысль: что было бы, если бы я не сумела вырваться? Он бы мне навредил? Если бы я не врезала локтем в рёбра, он в конце концов бы меня задушил?
— Хейвен? — снова зовёт Хайдес, ни капли нетерпения в голосе.
Я отчаянно моргаю. Воздуха в лёгких катастрофически мало. Я задыхаюсь, словно всё ещё в планетарии, в хватке неизвестного.
Хайдес бормочет что-то неразборчивое и обнимает меня за талию, подталкивая в выбранном им направлении. Я замираю, когда понимаю: мы идём не к моему общежитию. Он мгновенно считывает, что у меня в голове, и толкает чуть настойчивее:
— Идём ко мне. Тебе нужно успокоиться. У тебя паническая атака, ты даже не можешь сказать, где твоя комната.
Я киваю, хотя не уверена, что поняла. Глоток не проходит — будто в горле застрял ком, который не сдвинется никогда.
— Хейвен, дыши, — приказывает чей-то далёкий голос. Кто-то становится передо мной и кладёт ладони мне на плечи. — Дыши.
Голова кружится от нехватки воздуха. Я раскрываю рот, пытаясь вдохнуть как можно больше, но не выходит. Смотрю на него во все глаза. Почему я не могу вдохнуть? Это же так просто.
Хайдес наклоняется ко мне, наши носы почти соприкасаются.
— Смотри на меня. Лови мой ритм. Дыши вместе со мной, Хейвен. Давай.
Я пытаюсь отвернуться, но он перехватывает мой подбородок и снова фиксирует взгляд на себе.
— Смотри на меня, — шепчет он. Твёрдо, но мягко. — Дыши вместе со мной, хорошо? Сделай это. Вдох со мной.
Я повторяю его движения. Вдыхаю, когда он вдыхает, держу до выдоха, выдыхаю вместе с ним. Мы повторяем это снова и снова, и кажется, проходит вечность. Сердце всё ещё бешено колотится, но лёгким уже легче.
Хайдес едва заметно улыбается. Открывает дверь в комнату, которую делит с Гермесом и Аполлоном, и впускает меня без лишних слов.
— Где… — начинаю я.
— Тсс. Пойдём.
Я позволяю ему взять меня за руку и увлечь в комнату с открытой дверью. Там темно, лишь бледный свет луны льётся из окна.
Две руки толкают меня вниз, и я падаю на кровать, которая жалобно скрипит.
— Хайдес, что ты… — пытаюсь возмутиться.
— Хейвен, сыграем в игру? За каждую минуту тишины — карамелька.
Кровать тёплая и пахнет чистотой. Не сладкими или фруктовыми ароматами, а свежестью — именно такой запах я люблю у белья. Хайдес стягивает с меня кеды и проводит руками вверх — от щиколоток по голеням до коленей. Лёгким нажимом задвигает их под одеяло и натягивает его до груди.
До меня не сразу доходит, что происходит.
— Я не могу тут спать. Не в твоей комнате. Не в твоей постели.
— Завтра поговорим о том, что случилось, — обрывает он. — Сейчас спи здесь.
— Хайдес.
— Тихо.
Лунный свет ложится на его лицо, высвечивая шрам. Серые глаза становятся ледяными, и от этого он выглядит одновременно опасным и красивым.
Я прочищаю горло.
— А где ты будешь спать? — спрашиваю. Кому-то может показаться странным, но мне совсем не спокойно от мысли, что он ляжет рядом.
Он отходит от кровати, вздыхает и проводит рукой по волосам, растрепав их.
— На диване. Спокойной ночи.
Я прикусываю губу. Он роется в шкафу, достаёт, похоже, одеяло. Потом снимает ботинки и натягивает тапки. Я слежу за его спиной, пока он отходит.
— Хайдес?
Он бурчит:
— А?
— Карамельки я хочу по-настоящему.
Неожиданно его губы трогает кривая улыбка.

Глава 16

Осязаемая часть снов
Сын Гипноса и Ночи, Морфей, среди братьев-Онейров, — тот, кто придаёт снам форму. Миф рассказывает, что он касался спящих век пучком маков, даря иллюзию реальности.

Хайдес ушёл всего пару секунд назад, а я уже соскальзываю с кровати и бегу вслед, туда, где он исчез.
— Подожди! — окликаю слишком громко.
Он стоит спиной, на полпути между диваном и комнатой, которую уступил мне на эту ночь. Снимает рубашку, и я оказываюсь лицом к лицу с его спиной. Он не оборачивается:
— Чего ты ещё хочешь, Хейвен?
Я мгновенно жалею, что остановила его. Надо было остаться под одеялом, зажмуриться и приказать себе дотянуть до утра. А потом сбежать отсюда и юркнуть в свою кровать, пока Джек не заметил пропажу.
— Почему ты так добр ко мне? — спрашиваю. Я смачиваю губы. — Честно, не думаю, что заслужила. Я только и делала, что доводила тебя. Мы почти месяц игнорировали друг друга. И вот теперь ты отдаёшь мне свою постель, а сам идёшь на диван?
Он едва поворачивает голову. Две серые радужки гвоздят меня к месту.
— Ты хочешь сказать, что мне не стоило этого делать? — Он не даёт мне ответить; похоже, это риторика. — Мне следовало бы выставить тебя вон?
Я морщусь:
— Ну, это уже перебор.
Уголок его губ дёргается в улыбке.
— Тогда, может, просто скажешь спасибо и наконец пойдёшь спать?
Я почти говорю «да». Почти говорю «спасибо» и разворачиваюсь. Но что-то в его взгляде не даёт мне сдвинуться. Там — разочарование от мысли, что я и вправду поставлю точку и уйду в его комнату. Точно так же, как я жду от него крошечного знака, что он на самом деле не хочет, чтобы я уходила.
Новая эмоция накрывает меня с такой силой, что перехватывает дыхание, а сердце бахает в такт тиканью часов за моей спиной. Эта эмоция и толкает меня шагнуть к Хайдесу — осторожно, ставя ногу за ногой, будто я ребёнок, который только научился ходить и боится шлёпнуться лицом вниз.
Хайдес скользит взглядом по моим ногам, поднимается выше — по корпусу — и останавливается на лице.
Когда я подхожу на минимально допустимую близость, рубашка выскальзывает у него из рук и падает на пол.
Я даже не пытаюсь бороться с собой. Смотрю на его грудь без тени стеснения. И хотя выразительные мускулы и выточенный пресс мгновенно будят моё нездоровое любопытство, шрам, который тянется с лица дальше по телу, крадёт всё внимание.
Он спускается от шеи, бледнеет на уровне груди, но снова проступает, резче, вдоль рёбер, по боку. Исчезает под поясом, и я не знаю, продолжается ли дальше.
— Хочешь посмотреть, докуда тянется шрам? — хрипло шепчет Хайдес.
Длинная дрожь пробегает по позвоночнику. Надо сказать «нет». Нет, спасибо, спокойной ночи. И уйти в комнату.
— Да.
Хайдеса это не удивляет — в отличие от меня, которая лихорадочно вспоминает все ругательства, чтобы обрушить их на собственную голову.
Но по-настоящему меня шокируют его руки: они ложатся на пояс брюк. Он расстёгивает чёрную пуговицу и одним резким движением тянет молнию вниз.
— Хайдес, я…
— Нет, — перебивает он. — Смотри.
Он освобождается от последней вещи на себе. Теперь Хайдес Лайвли во весь свой метр девяносто стоит передо мной — только в чёрных боксерах.
Шрам и правда рассекает всё тело. На бедре он становится глубже, словно борозда, вырезанная на коже. Идёт рвано, доходит до икры и тыльной стороны стопы.
— Ну? — спрашивает он, и в голосе звенит лёгкое напряжение.
Я смотрю ему в глаза. Ему страшно, что я подумаю. Страшно моей реакции. Будто я могу ужаснуться и сбежать. Я с трудом сглатываю и говорю первое, что приходит в голову:
— Похоже, я ошибалась. Твои ноги вовсе не такие уж плохие.
Напряжение немного спадает, он даже усмехается — и тут же стирает улыбку. Снова становится серьёзен, тянется ко мне, охватывает пальцами мой запястье и кладёт мою ладонь себе на живот — между грудью и пупком.
— Потрогай её, Хейвен.
На миг мне кажется, что я ослышалась.
— Потрогать?
Зрачки у него блестят.
— Потрогай мой шрам, Хейвен. — Он отпускает, давая понять: если хочу — могу. Это мой выбор.
Я не двигаю ладонь ни на миллиметр. С первой встречи я до безумия хотела коснуться этого шрама. Не знаю почему. И теперь…
Я шумно, глубоко вдыхаю. Он замечает, но тактично молчит. Сдвигаю ладонь в сторону, пока под подушечками пальцев не проступает неровная, перетянутая кожа. Он вздрагивает от моего касания, и я прячу улыбку. Мне не смешно — мне легче. Потому что колени ватные, и я не уверена, что устою ещё долго.
Дохожу до края боксёров — и замираю. Воздух становится таким густым, что я готова отпрянуть и дать дёру, чтобы потом до конца жизни стыдиться того, что сделала.
Вместо этого Хайдес хватает меня за бёдра и резко отталкивает назад — мы снова в его комнате; спина врезается в стену, и он уже прижимается ко мне. Он дышит так, будто только что пробежал марафон. Наклоняет голову к моей; пряди падают на глаза, закрывая их наполовину. Я поддеваю одну дрожащим указательным — чистый рефлекс. Смотрю на него, не в силах сделать что-то ещё.
— Мы думаем об одном и том же, я знаю, — шепчу с трудом.
Он хмурит брови:
— Я думаю, не ударил ли тебя, швырнув к стене. А ты?
У меня вырывается слабый смешок:
— Ладно, не об одном и том же.
Его губы приближаются к моему уху. Он водит по мочке несколько долгих секунд, и у меня закатываются глаза от нелепого, но сладкого удовольствия, которое даёт такой пустяковый жест.
— О чём ты думаешь, Хейвен?
— Я хочу, чтобы ты тоже коснулся меня. Так же, как я — тебя.
Я понимаю, что голова у меня впервые опустела, только когда слова уже повисают, между нами. И не ясно: выставила ли я себя полной идиоткой или он вот-вот исполнит моё желание.
В его голосе нет ни капли колебания:
— Но у тебя нет шрамов, которые можно гладить.
— Знаю.
— Тогда придётся трогать каждый сантиметр твоего тела. — Его ладони скользят под мою футболку, вдоль обнажённой спины.
Я срываюсь на сдавленный вздох, совсем не стесняясь.
— Хайдес.
— На тебе нет белья, Хейвен, — шепчет он в ухо, нарочито развратно. — Проверим, то же самое и под джинсами?
Вспышка жара накрывает каждую клеточку моего тела. Ещё час назад я задыхалась от паники, теперь — потому что воздуха мало по другой причине.
— Там есть, — выдыхаю.
Руки Хайдеса сползают на мой живот.
— Тогда его нужно снять. — Его пальцы забираются мне в джинсы, касаются резинки трусиков и дёргают её…
Я взлетаю на кровати, как пружина, и зажимаю рот, чтобы не выкрикнуть что-то постыдное. Несколько секунд требуется, чтобы сфокусироваться. Вокруг уже не сумрак, как когда я ложилась. В окно просачиваются первые утренние лучи — бледные, затуманенные.
Я ощупываю себя. Грудь. Бёдра. Я одета. Я одна. В комнате Хайдеса. В его кровати. Только я. Его рядом нет. Я не ходила за ним после того, как он оставил меня здесь. Я не прикасалась к его шраму. Он не прижимал меня к стене горячим телом и…
Чёрт.
Я только что увидела полуэротический сон про Хайдеса?
Осознание добивает окончательно. Лоб в испарине, сердце колотится.
Нужно успокоиться. Лечь, подышать по-йоговски и выстроить мысли и гормоны в колонну «по одному». Пять утра. До шести я уйду. Всё станет на круги своя.
Сны — это всего лишь сны, правда? Фрейд говорил, что они — несбывшиеся желания, но, как по мне, Фрейд был ещё тот мудак. И потом: если сны — это желания, тогда почему Ньют видит во сне, как за ним гонится Джордж Клуни? Могу поручиться, это точно не его тайная фантазия. Ну, по крайней мере, надеюсь.
В горле пересохло. Я поворачиваюсь к тумбочке, надеясь, что Хайдес из тех, кто держит воду у кровати. Нет.
Мой взгляд падает на цифры на электронных часах. Смогу ли я тихо стащить воду у братьев Яблока? Вряд ли. Но это уже проблемы Хайдеса — он сам меня тут оставил.
Выхожу из его комнаты и на цыпочках иду к прихожей. Слева — маленькая кухонька, и я сразу замечаю огромную бутылку.
Но, прежде чем дойти, поворачиваю голову к дивану. И едва не захлёбываюсь смехом, зажимая рот обеими руками.
Хайдес спит вповалку. Нога свисает на пол, рука закинута за голову и болтается с подлокотника. Рот приоткрыт, он слегка похрапывает.
На нём только чёрные боксёры. Ну что ж, цвет белья я во сне угадала.
Я наливаю стакан воды и залпом его выпиваю. Жажда не унимается, поэтому наливаю второй и решаю растянуть удовольствие. Подхожу к дивану и опускаюсь на колени напротив его лица.
— Ты и сам пускаешь слюни во сне, — шепчу тихо. От уголка розовых губ тянется дорожка. — И храпишь, — добавляю.
Я смотрю на него, потягивая воду. Проснувшись, он старается казаться холодным и отстранённым. Но выходит плохо, почти всегда. А во сне он — само спокойствие и нелепое умиротворение. Я тяну палец и дотрагиваюсь до кончика его носа. Тут же отдёргиваю руку, расплескав часть воды на пол.
Не успеваю себя выругать — делаю это снова. Теперь касаюсь шрама. Веду пальцами вниз, к подбородку; на шее он тоньше, но ниже, к животу, становится снова грубым. И в моём сне, и в реальности шрам пролегает по одним и тем же линиям.
Скольжу пальцами по его боку. Кожа жаркая, так что я боюсь разбудить его прикосновением холодных рук.
Я отдёргиваю ладонь и допиваю воду. Что, чёрт возьми, я делаю?
Поднимаюсь. Усмехаюсь тихо, когда Хайдес во сне мотает головой и что-то бормочет. Но, разворачиваясь, замираю: пол уходит из-под ног.
Аполлон стоит в нескольких метрах, в спортивных штанах и футболке, подчеркивающей смуглые, сильные руки.
Длинные волосы обрамляют совершенное лицо, омрачённое выражением где-то между насмешкой и недоумением.
— Привет, — здороваюсь.
Он переводит взгляд с меня на Хайдеса, потом на стакан. Подходит молча, берёт его у меня из рук, аккуратно ставит рядом с бутылкой на шкафчик и поворачивается ко мне.
Мы молчим. Тиканье настенных часов давит на уши. Не пойму, собирается он говорить или просто хочет выгнать меня тишиной.
Я кашляю.
— Я просто хотела попить. Надеюсь, это не проблема.
— Это всего лишь вода, — отвечает он. — Бери, что нужно.
— Спасибо.
Опять тишина. Я громко выдыхаю и направляюсь обратно в комнату Хайдеса. Но тут Аполлон вновь подаёт голос:
— Хейвен.
Я оборачиваюсь. Он устроился на подлокотнике дивана, рядом со ступнёй Хайдеса. Указывает на кресло перед собой.
Я сажусь и жду.
— Зачем ты здесь? — спрашивает он.
— Хайдес пригласил. — Я гляжу на самого Хайдеса: он всё так же в мире снов, не подозревая, что рядом идёт разговор.
Аполлон поджимает губы.
— Да, но зачем?
— Без особой причины, — отмахиваюсь. Последнее, чего я хочу, — рассказывать про то, что случилось в планетарии. Одно воспоминание вызывает в горле ту же хватку, что и чужая рука на капюшоне.
Он подаётся вперёд, сверля меня зелёными глазами:
— Хейвен?
Я срываюсь на тяжёлый выдох. Пересказываю в общих чертах про неизвестного, который на меня напал, про то, как я была в полной панике и даже не смогла сказать Хайдесу, где моя комната.
Аполлон слушает молча, хмурит лоб, глаза сужаются, зелень в них почти гаснет. Исчезает его обычная ровность и спокойствие.
Когда я заканчиваю, он молчит. Его грудь ходит всё быстрее. И он бормочет то, чего я меньше всего ждала — возможно, даже себе под нос:
— Какой же ублюдок… кто бы это ни был. Хейвен, тебе нужно в полицию кампуса. Одевайся, я провожу тебя. Сейчас же.
Его жёсткость поражает меня — так же, как поза и руки, стиснутые в кулаки под подбородком.
— С какой стати тебе до этого дело? Ты же ясно дал понять, в кафетерии, что я тебе безразлична.
Его глаза молнией врезаются в мои.
— Так и есть. Но никто не заслуживает того, что с тобой сделали. Потом обсудим и найдём решение.
Я скрещиваю руки на груди, не желая отступать:
— Повторяю: почему тебе не всё равно? Нам нечего обсуждать.
Я его раздражаю — очевидно. И всё же он замечает, как я стараюсь держаться отстранённо. Чего ещё утром у меня не получалось. Не понимаю, что именно так тянет меня к Аполлону: то ли банальная эстетика, то ли он действительно тот самый парень, что сорвал игры братьев, чтобы меня не раздели, как червя. А может, всё вместе.
Он прячет лицо в ладонях, и каштановые пряди опускаются, между нами, занавесом. Рядом на диване Хайдес издаёт низкое ворчание. Аполлон берёт себя в руки, несколько секунд фокусирует на мне взгляд:
— Тебе лучше сейчас? Должно быть, ты здорово перепугалась.
— Да. Уже лучше.
Аполлон вздыхает — больше похоже на раздражённый выдох:
— Знаю, то, что я сказал в кафетерии, было… не лучшим. Но сейчас я говорю серьёзно. Мне жаль. И я хочу знать, кто к тебе приставал, чтобы…
Я заставляю себя отвезти взгляд:
— Ладно, Аполлон. Спасибо.
Определённо не жду, что он вскочит и процедит сквозь зубы:
— Ты же ничего не понимаешь, Хейвен, — с такой злостью, какой я от него не слышала.
Он идёт к кухоньке, и одновременно вваливается Гермес. Голый, как водится. Громко зевает, тянется, запрокидывая руки и вращая шеей. Начинает чесать зад, сонно оглядывается. Когда взгляд натыкается на меня, он вытаращивает глаза.
— Хейвен? — восклицает, и Хайдес шевелится на диване.
Я поднимаю руку:
— Эй. Как ты?
— Стою. А ты?
— Сижу.
Мы переглядываемся и улыбаемся сообщники.
Потом голубые глазки Гермеса по очереди щёлкают между Аполлоном и Хайдесом:
— С кем из двоих ты переспала?
Фигура Аполлона напрягается так резко, что Гермес взрывается хохотом, подтверждая: не показалось. Он хлопает брату по спине:
— Я же знаю, что не ты, братишка, спокойно. После Виол…
Аполлон так двигает локтем, что Гермес складывается пополам.
— Заткнись, чёрт, — шипит он.
Не знаю, понимают ли эти ребята, что как бы тихо они ни шептали, комнаты Йеля маленькие. И сейчас пять тридцать утра, муха не пролетит — мне слышно каждое слово.
Два проснувшихся Лайвли уходят в свой приватный диалог. Из уважения я «убавляю звук» и опускаюсь на колени перед Хайдесом. Тяну руку к его лицу — разбудить, — но пальцы со щелчком обхватывают моё запястье. Серые радужки впиваются в меня.
— Что ты задумала, Хейвен? — хрипит Хайдес заспанным голосом. Он низкий, грубоватый — и тут же вспоминается сон. Особенно то, как он велел мне трогать его.
Я лепечу что-то невнятное.
Лоб Хайдеса морщится, он приподнимается:
— Ты покраснела. И заикаешься. Что случилось?
Я высвобождаюсь и отступаю, оседая на пол рядом с креслом:
— Ничего. С пробуждением. Ты тоже во сне пускаешь слюни и храпишь, идиот.
Он на миг улыбается. Указывает на меня:
— Повторю вопрос: чего ты такая стеснительная? Где та девчонка, что меня посылает и показывает мне грудь?
Я закатываю глаза:
— Пожалуйста, заткнись.
Он глухо хихикает, и я тяну пару секунд, прежде чем снова на него взглянуть. Спор он оставил — и я за это благодарна. Теперь он сидит на диване, проводит руками по волосам. Тянется — но грациознее, чем брат. Сгребает одежду с тумбы позади и одевается за несколько мгновений.
Его ладонь, раскрытая вверх, возникает в поле зрения:
— Пошли. Тебе бы вернуться в свою комнату, пока никто не заметил, что ты там не ночевала.
Я киваю и принимаю помощь. Хайдес рывком ставит меня на ноги — и я отскакиваю прямо в его пресс. Он хватает меня за талию, чтобы я не завалилась назад. Хихикает себе под нос, развлекается моей сегодняшней неуклюжестью.
Он прав. Хватит. Это был всего лишь сон. Он не должен влиять на то, как я с ним обращаюсь.
— Тебе лучше этим утром? — уточняет он, подводя меня к двери. Но вместо того чтобы открыть, опирается на неё, скрестив руки, и оглядывает меня придирчиво. Будто высматривает мельчайший знак, что со мной что-то не так.
— Да. Спасибо за приют. — Я заглядываю ему за плечо. Гермес и Аполлон стоят бок о бок, варят кофе и делают вид, что не слушают.
Хайдес выгибает бровь:
— Пожалуйста.
Его взгляд не отлипает от меня. И я не понимаю, к чему это.
— Можно узнать, какого чёрта ты пялишься? — взрываюсь.
Он прикусывает губу — и весёлость, и раздражение одновременно. Две эмоции, которые я стабильно в нём вызываю.
— Вот она — та Хейвен, которую я знаю.
Я опускаю голову и тянусь к ручке:
— Тогда я пойду, а Аполлон проводит меня в полицию кампуса — расскажу, как положено, что произошло.
Во второй раз за несколько минут Хайдес перехватывает мою руку и поднимает её, близко к своему лицу. Что-то новое вспыхивает в его взгляде.
— Я отвезу тебя сам. И да, я тебя слышал, — шепчет.
Я прокручиваю это в голове, будто смысл может измениться:
— Ты слышал меня?
Он приближается, не отпуская. Склоняет голову, и кончики наших носов соприкасаются.
— Сегодня утром. Ты трогала мой шрам.
Я с трудом сглатываю. Значит, он не спал? Или просто безумно хорошо притворяется? Я бросаю взгляд на Гермеса и Аполлона. У Гермеса кофеварка зависла в воздухе, глаза круглые. Аполлон хмурит брови и поддёргивает снизу кофеварку ладонью, помогая брату донести её до губ.
Хайдес возвращает меня к себе лёгким касанием подбородка. Даже когда я снова гляжу на него, он не отступает. Большим пальцем упирается мне в подбородок, а указательный ведёт к линии челюсти.
— Ты это себе приснилось, — нахожу в себе смелость сказать. И даже если бы это было не так, звучала бы я всё равно неубедительно.
Его широкий грудной клетке в серой футболке вздрагивает от смешка.
— Хейвен, я могу прямо сейчас повторить весь маршрут, который ты проделала рукой по моему телу. Хочешь? Хочешь, я докажу, что помню наизусть, где именно ты меня трогала?
Аполлон откашливается:
— Ради всего святого, идите хотя бы в комнату. Мы тут завтракаем.
Гермес, похоже, думает иначе. Обходит нас и садится на диван, скрестив ноги с кофейником в руках.
— Нет-нет, я хочу это видеть. Давайте, начинайте.
Хайдес их будто не замечает. По крайней мере, так мне кажется в первый момент. Он распахивает дверь комнаты и выталкивает меня в коридор, сам выходит следом. Прижимает меня к стене и снова берёт лицо в ладони.
— Ну что, Хейвен?
Я не знаю, что сказать. Смешно: сон, который я видела ночью, вот-вот сбудется. И страшно: мне хочется узнать, что будет, если позволю Хайдесу прикоснуться ко мне.
— Хейвен, — зовёт он снова, нетерпеливо. — Если ты не скажешь «да», я не пошевельну пальцем. Но если не скажешь «нет», я останусь и буду ждать.
Я не хочу сказать «да». Но я хочу сказать «да». Но я не хочу, чтобы пришлось это произнести. Самый хитрый выход — отрицать.
— Говорю в последний раз: я не трогала тебя, пока ты спал. Может, это ты видел со мной эротический сон.
Какая же у меня наглая рожа. Даже смешно становится.
— Что-то мне подсказывает, что эротический сон видела именно ты, — тянет он с такой интонацией, что у меня бегут мурашки. — И теперь пытаешься свалить его на меня, а сама едва сдерживаешь желание сбежать от смущения.
Выигрышной эту партию точно не назовёшь. Я проверяю, нет ли кого-то в коридоре. Но ещё не шесть утра, вокруг тишина. Я поднимаю подбородок, насколько могу гордо:
— Ну так покажи, где я тебя якобы трогала. Давай. Может, память вернётся.
Если я его и удивила, то он не подаёт виду. Усмехается. Потом большим пальцем гладит мою щёку и скользит вниз, к боку, откуда начинается шрам. Несколько раз проводит, приковав мой взгляд так, что я не могу отвернуться. Ведёт пальцами по линии челюсти, потом обхватывает шею. Я выдыхаю сдавленно. Он улыбается.
— Ты коснулась моей челюсти, — говорит тихо. — Потом пошла по шее, там, где шрам еле заметен. И дальше — к груди.
Он останавливает руку у моего верха, нарочно не касаясь груди. Обходит её с умением и ложит ладонь сбоку, на рёбра.
— Только ты делала это без одежды, между нами.
Я понимаю, что он имеет в виду. Его ладонь скользит под мою худи, и тепло пальцев по голой коже сбивает нас обоих. Но он приходит в себя первым, приближается. Его движения становятся размеренными, вверх-вниз, и каждая клеточка моего тела вот-вот взорвётся от той искры, что разгорается, между нами.
Есть в его прикосновениях что-то большее, чем в любом сексе или поцелуе, что у меня когда-либо были. Это пугает. Как вообще может быть настолько сильно?
— Ну что, Хейвен? — шепчет он, не останавливаясь. — Теперь помнишь, как обследовала моё тело?
— Да. Это я, — признаюсь.
Хайдес довольно усмехается и убирает руку. Исправляет мою одежду: подтягивает худи, поправляет капюшон за спиной, поднимает молнию до горла.
— Отлично. Побеждать всегда приятно, правда?
Я фыркаю. На деле — пытаюсь спрятать сбившееся дыхание и растерянность.
— Поздравляю. Но ты ничего не выиграл.
Он отступает — и это расстояние тут же бесит меня.
— Я выиграл в тот момент, когда коснулся твоего лица, а ты задержала дыхание.
— Может, ты просто воняешь и сам этого не замечаешь.
Он смотрит невозмутимо. А потом запрокидывает голову и хохочет во весь голос. Без удержу. Будто не почти шесть утра, и мы не в общежитии. Но тут же собирается и хлопает меня по затылку, как собаку.
— Пошли, Персефона. Я тебя провожу.
Я не возражаю. Поняла, что сегодня любое слово обернётся позором. Не мой день. Поэтому иду рядом с ним молча, позволяя быть моим телохранителем, пока мы бродим пустыми коридорами Йеля, сперва к офису университетской охраны, потом к моей комнате.
Каждый раз, когда он меня обгоняет своим широким шагом, ждёт и снова подстраивается. Несколько раз я ловлю его взгляд на своих ногах — будто он пытается копировать мою походку. У меня даже вырывается смешок, который сразу становится поводом для его вопроса. Я не отвечаю. Если скажу, что заметила, он откажется, как звезда с короной.
— Вот она. Вон там, — говорю, останавливаясь за три двери до своей. — Дальше не нужно…
Он хватает меня за локоть.
— Идём.
— Хайдес…
Он собирается ответить, но вдруг ослабляет хватку. Замирает, уставившись вперёд. Я открываю рот, чтобы спросить, что такое, но он опережает. Кивает.
Я перевожу взгляд на дверь своей комнаты. На тёмном дереве — номер. Потом — на коврик, который Джек положила в первый день. Бежевый. Цвет настолько светлый, что не сразу замечаешь стеклянную фигурку, стоящую сверху.
Шахматная королева.
Официальное приглашение принять участие в играх Афины Лайвли.

Глава 17

Осколок стекла
Ничто не может усмирить ярость Аида. Он — враг радостей жизни, ненавидим богами и страшен смертным. Властвует в одиночестве и страхе над миром, что носит его имя, и из которого нет надежды выйти ни молитвой, ни жертвой.

Ньют тяжело выдыхает и скрещивает руки на груди, уставившись на шахматную фигуру.
— Решение простое: не принимаешь приглашение и остаёшься в комнате этой ночью.
Лиам поднимает палец:
— Можно я скажу?
— Нет, — отвечают хором Ньют и Джек.
Мы сидим за столиком в стороне; занятия закончились пару часов назад. Большинство студентов на выходные уезжает домой. Шумного потока нет, кафетерий полупуст. Мы — из тех, кому слишком далеко добираться.
Я кручу ложечку в дымящейся чашке.
— Я хочу пойти, — шепчу.
На меня устремляются три пары глаз. Первым заговорил брат:
— Хейвен, пожалуйста.
Я встречаю его взгляд:
— «Пожалуйста» — что? Это мой выбор. Не твой. И не кого-либо ещё за этим столом.
Лиам снова поднимает руку:
— Ну серьёзно, ребята, можно я хотя бы выскажу своё мнение?
— Нет! — рявкает Ньют, даже не глядя. Он наклоняется вперёд и крепко сжимает мои руки. — Хейвен, прошу. Болтать с Лайвли время от времени ещё можно списать на глупость. Но участвовать в их играх — за гранью здравого смысла. Я это говорю для тебя. Я твой брат.
Когда мне было восемь, я сломала плечо. Залезла на дерево и прыгнула вниз, думая, что приземлюсь как Человек-паук. Главное в том дне — Ньют меня предупреждал. Сказал, что это слишком высоко, что я разобьюсь.
Он вызвал скорую. Когда отец приехал в больницу, наорал на Ньюта. Сказал, что он старший брат и обязан заботиться обо мне. Что он — мой ангел-хранитель, и его долг — не дать миру причинить мне боль. Всегда. Ньют плакал молча. Я слушала молча. И тоже плакала.
Каждый раз, когда в моей голове рождалась глупая идея, именно Ньют объяснял, чем это кончится. Ни одна опасность мимо него не проходила. И он правда меня защищал, годами. Когда я в сотый раз крутила в голове «А что, если?..»; когда возвращалась поздно, и он приезжал за мной, чтобы я не шла одна по улице; когда влюблялась в парня, который обращался со мной как с мусором, а я даже не понимала; когда ночами гремели грозы, и он ложился у моих ног и придумывал игры, чтобы отвлечь меня.
Но у каждой медали две стороны. За его защитой скрывается мания контроля. Я стала осколком стекла, который, по его мнению, может держать в руках только он — уверенный, что лишь он способен не дать мне разбиться.
Он бы отдал за меня жизнь, и я за него тоже. Но каждому нужно жить своей жизнью. Я уже не десятилетняя девочка, которая пыталась влезть в стиральную машинку и включить её, чтобы посмотреть, что будет.
Дело в том, что я — не осколок стекла. Я человек из костей и мышц, как остальные семь миллиардов.
Я сжимаю его руки в ответ, с той же решимостью:
— Ты мой брат, но ты — не я. Твои решения — твои. Мои решения — только мои. Так что, ради тебя же: отпусти меня.
Он отдёргивает руки. Тень разочарования падает на его лицо — то самое, всегда открытое и весёлое. Он оседает на диван, отворачивается к окнам слева. Джек рядом кладёт ему ладонь на плечо в утешение.
— Я вот думаю… — начинает Лиам, решив, что пора воспользоваться моментом напряжения, и явно не понимая, что «нет» значит «нет».
Но его прерывает фигура, нависающая над нашим столиком.
— Нам нужно поговорить.
Лиам, увидев Хайдеса, тут же дёргается в сторону, готовый сбежать. Я раздражённо толкаю его обратно:
— Он тебя не тронет, перестань.
Хайдес сверлит его глазами, явно наслаждаясь тем, как легко пугает.
— Да, Лиам, не бойся. Сегодня я не за тобой.
Лиам будто выдыхает. Нервно смеётся:
— А, ну тогда отлично. Как ты?
— Сильно не расслабляйся, — цедит Хайдес.
Лиам съёживается ко мне, так что я упираюсь спиной в стену.
— Прости, — пискляво шепчет он.
Ньют и Джек ошарашены самим фактом, что один из Лайвли стоит у нашего столика. За полтора месяца в Йеле я поняла: их все воспринимают как мифических созданий.
— Хейвен? — зовёт Хайдес. Кивает в сторону выхода из кафетерия. — Пойдём.
— Нет, — отвечаю я.
Он хмурится:
— «Нет» — это что значит? Мне нужно с тобой поговорить.
— «Нет» значит, что я не хочу говорить, потому что уже знаю, о чём ты, и не хочу это обсуждать. А именно это мы и обсуждаем.
Лиам трёт подбородок:
— Подожди, можешь повторить помедленнее? Я потерял нить.
Хайдес бросает на него взгляд, полный усталости, и снова поворачивается ко мне. Опирается ладонями о стол и наклоняется вперёд, врываясь в личное пространство Лиама. Тот отшатывается, вжимается в спинку сиденья.
— Хейвен, — шепчет Хайдес тоном, который не терпит возражений.
Я играю по его правилам и тоже тянусь вперёд, пока наши носы почти не касаются.
— Хайдес.
Лиам нарочно кашляет:
— Вы что, сейчас поцелуетесь?
— Прежде чем Хайдес Лайвли поцелует мою сестру, ему придётся пройти по моему трупу, — говорит Ньют.
Глаза Хайдеса тут же переводятся на него, с веселинкой, словно он только что услышал шутку:
— Почему? Разве я не подхожу твоей сестрёнке?
— Ты не подходишь никому. Я бы и золотую рыбку тебе не доверил, — отвечает Ньют с каким-то чудесным мужеством. — Отойди от неё.
Боже, как же стыдно. Если бы он только знал, что Хайдес кормил меня зёрнами граната, пока сидел между моими ногами. Что прошлой ночью я спала в его постели. Что его руки побывали у меня под худи. И при этом он ни разу не позволил себе лишнего, хотя мог бы выдать это за «случайность».
— Ребята, кто-нибудь, заговорите, пожалуйста. Мне дико неловко, — влезает Лиам.
Хайдес и Ньют продолжают сверлить друг друга взглядом, ни слова. И, как Лиам, я уже устала от этого цирка.
— Возьми стул с соседнего столика и садись сюда. Обсудим это с моими друзьями.
Хайдес отшатывается, будто я только что выдала самое страшное оскорбление на свете:
— С ними? Нет. Поговорим наедине. А то вдруг разговор плавно уйдёт в другое… — подмигивает.
Ньют белеет, как мел:
— В другое что? — И, не получив ответа, прищуривается, метаясь взглядом между мной и Хайдесом, каждый раз понимая всё больше. Рот распахивается:
— Между вами что-то было! Хейвен, чёрт! Что вы сделали?
Мне хочется взять Хайдеса за лицо и треснуть его об стену, пока он не забудет, какой у яблок вкус.
— Ничего не было…
Хайдес довольно хохочет — доволен произведённым эффектом — и действительно тащит стул, устраиваясь во главе стола. Ньют испепеляет меня взглядом, и я решаю взять быка за рога и выложить правду. Быстро.
— Ладно, — бурчу. — Этой ночью я ночевала у них. В кровати Хайдеса. Но он спал на диване, — тут же уточняю, потому что у Ньюта вот-вот случится инфаркт. — Потом в пять утра я проснулась, потому что мне приснился эротический сон про Хайдеса, и я захотела воды. Нашла его на диване и, движимая чёрт-знает-какой идеей, провела пальцами по его животу. А через полчаса он сделал то же самое со мной.
У Джека, Ньюта и Лиама — одинаково круглые рты.
— Он трогал тебя? — срывается Ньют.
— Где он тебя трогал, Хейвен? — оживляется Лиам.
Хайдес застывает с поднятым стулом, лицо нечитабельно:
— Тебе приснился эротический сон со мной?
Чёрт.
Одна Джек молчит. Смотрит с сочувствием: кажется, она поняла, что я болтаю слишком много и редко что-то держу при себе — из-за чего попадаю в неловкие истории.
И — внезапно — выручает меня:
— Можно вернуться к теме? Через две часа Афина Лайвли ждёт Хейвен — где бы ни было — чтобы «поиграть» и унизить её без жалости.
Этого хватает, чтобы расставить приоритеты. Хайдес ставит стул и садится, но по лицу видно — его всё ещё торкнула моя исповедь. Может, мне кажется, но он будто избегает моего взгляда.
— Тогда зачем ты здесь? — прижимает Ньют. — Обмануть Хейвен, чтобы она поверила, будто выиграет? Чтобы вы с братьями посмеялись, пока она теряет остатки достоинства?
Спасибо, Ньют. Ты прав. Но можно было и потактичнее.
Хайдес едва улыбается и мотает головой. Проводит рукой по волосам, глубоко вздыхает:
— Я здесь за противоположным. Уговорить Хейвен не приходить.
Ньют взрывается смехом так резко, что Хайдес сам вздрагивает и таращит глаза:
— Удачи. Моя сестра упрямая, костяная и склонная к саморазрушению.
Взгляд Хайдеса цепляет меня на долю секунды; в серых глазах вспыхивает живой азарт:
— О, я в курсе. — И фраза легко могла бы продолжиться: «В этом-то всё и дело». Я это знаю.
Я постукиваю пальцами по чёрной столешнице:
— Меня не переубедить. Я хорошо играю. Могу выиграть — и устроить Афине урок смирения. Она заслужила.
— Хейвен, — шепчет Хайдес. — Ты мне доверяешь?
Я не колеблюсь:
— Нет.
Он прикусывает губу:
— Хорошо. А тому, что я говорю, доверяешь?
— Ещё меньше.
— Сможешь доверять хотя бы на пять секунд?
— Я отсчитываю.
— Ты не выиграешь у неё. Не в этих играх, поверь, — произносит он медленно, отсекая каждое слово. — Не сможешь. Это невозможно. Хоть раз, ради всего святого, послушай тех, кто рядом.
Я смотрю на него. Он — на меня. И всё остальное исчезает. Я уже не в кафетерии с братом, Джек и Лиамом. Я — наедине с Хайдесом. Его присутствие заполняет воздух до удушья.
Его губы, кажется, не двигаются, но он добавляет два слова:
— Пожалуйста. И я знаю, чего ему стоит это «пожалуйста». Особенно — мне.
Я с трудом сглатываю. Его взгляд падает на мои губы и скользит к шее.
— Вау, — протягивает справа Лиам. — Какая напряжённость. Ещё миг — и они начнут трахаться прямо тут.
По последовавшему вскрику понимаю, что Ньют двинул ему ногой под столом.
Неохотно возвращаюсь в реальность. Смотрю на свою чашку. Ромашка остыла, а я так и не сделала ни глотка. Отталкиваю её резким движением.
— Я подумаю, — говорю наконец. — Взвешу то, что вы сказали. И решу, принимать приглашение или нет.
Брат улыбается. Краем глаза вижу: улыбается и Хайдес. Я заставляю себя растянуть губы в подобие улыбки.
Ладно. Я соврала.
Я и не собиралась раздумывать, принимать или нет. Как только увидела королеву у своей двери, я поняла: я ни за что, никогда не отступлю.
Даже согласиться — уже часть игры. Если откажусь — для этой чокнутой Афины это равно поражению. Принять — крохотная победа. А для такой, как я, любая победа важна.
Я крадусь по саду кампуса, выбравшись через боковую дверь общежития. Джек, Ньют и Лиам сидят в комнате брата, едят пиццу и смотрят фильм. Мне хватило примитивной отмазки — будто я забыла телефон в своей комнате, — чтобы ускользнуть без подозрений.
Я не тупая. Понимаю: через пять минут они спохватятся. Поэтому нужно спешить и добраться до комнат Лайвли раньше, чем меня перехватят.
Сад тонет в ночи, лишь фонари чертят безопасную тропку. Я держусь подальше — перебегаю от дерева к дереву, прячась за стволами. Начинаю чувствовать себя законченной идиоткой.
В паре десятков метров от главного входа в кармане задних джинс вибрирует телефон. Разблокирую, не задумываясь. Сообщение с незнакомого номера:
Ты ошибаешься.
Хайдес. Как, чёрт возьми, он узнаёт, что я делаю? И кто вообще дал ему мой номер?
Приходит второе сообщение, ещё более раздражающее:
Я тебя видел. Возвращайся к брату, пока я сам не оттащил тебя силой.
Я знаю, что должна сосредоточиться на побеге — чем быстрее, тем меньше шансов нарваться на Хайдеса. Но ведь я — Дива номер два, и слово за мной. С силой набираю ответ:
Займись своими делами.
Он отвечает мгновенно. Я даже не успеваю сунуть телефон обратно и попытаться его проигнорировать:
Хочешь, возьму тебя на руки? Так у тебя будет новый материал для следующего горячего сна обо мне.
Я закатываю глаза. Кажется, он будет припоминать этот сон всю жизнь.
На этот раз не теряю времени. Запихиваю телефон в карман и с разбегу влетаю в главные двери Йеля. Коридор ведёт к другому общежитию — там, где комнаты Братьев Яблока. Чем ближе я подхожу, тем громче сердце грохочет в груди.
Не от страха. От возбуждения.
Я не знаю, что меня ждёт. Может быть, что-то ещё более безумное, чем Гермес, шатающийся пьяный по крыше здания. По крайней мере, я уверена: это не будет драка, где Афина набьёт мне морду.
Но стоит свернуть за угол, как чьи-то руки хватает меня за талию и поднимают в воздух.
— Я предупреждал, — шепчет знакомый голос у уха. И пусть это угроза, по спине бегут мурашки.
Хайдес держит меня, прижав спиной к своей груди, и уверенно несёт по коридорам в обратную сторону. Я брыкаюсь, как трёхлетняя, но толку ноль: хватка только крепче, он прижимает меня к себе.
— Сиди спокойно, вредина, — шипит он, губы двигаются прямо в моих волосах.
— Хайдес! Ты не можешь! Ты не имеешь права заставлять меня!..
Он держит меня одной рукой, а второй распахивает двери и тащит в сад. Останавливается через несколько шагов и усаживает на чугунную чёрную скамейку. Резко, но так, чтобы я не ушиблась. Это на миг выбивает из меня слова.
Потом я взрываюсь. Вскакиваю, рот готов извергнуть поток проклятий. Хайдес закатывает глаза и одним нажатием пальца на плечо снова усаживает меня.
Я настолько унижена, что лишь таращусь на него:
— Хайдес… — поднимаюсь снова.
Он усаживает обратно — теперь двумя пальцами. Я снова дергаюсь — он вздыхает:
— Хейвен, я могу так всю ночь. Почему бы тебе не сдаться и не остаться сидеть?
— Ладно, — бурчу, обиженно. — Но только потому, что мне надо наорать на тебя, а ты не даёшь, когда я стою.
Он усмехается, скрещивает руки на груди и возвышается надо мной. Лунный свет скользит по его лицу, высвечивая шрам.
— Прошу. Начинай.
— Ты…
— Красивый, умный и обаятельный парень? — обрывает он серьёзно. — Не думал, что ты способна говорить здравые вещи, поздравляю.
— Ты не являешься ни одним из этого.
— Ах да? Даже не красивый?
— Нет.
— Твои сны думают иначе.
Я так злюсь — за то, что он меня так легко усмирил, за подколы и за это чертово «эротическое» воспоминание, — что готова рвать на себе волосы и кричать.
— Хайдес, я серьёзно! — ору ему в лицо. — Это мой выбор. Я хочу играть!
Он молчит. На миг мне кажется, что я одержала верх.
— Хочешь играть? — спокойно говорит он. — Хорошо. Пойдём, сыграем во что-нибудь другое. Но не с моей сестрой.
Надо признать, предложение заманчивое. Если бы он сказал это раньше — я бы согласилась. Но как альтернатива Афининым играм оно теряет весь шарм.
— Завтра можем.
Он качает головой, щёлкает языком:
— Нет. Сегодня. Завтра предложение сгорит.
Я пожимаю плечами:
— Ну и пусть сгорит.
Хайдес обхватывает руками края скамейки, на уровне моего лица, и наклоняется так близко, что расстояние исчезает. Стоит одному из нас заговорить — и наши губы соприкоснутся. Он смотрит прямо, вызывающе, будто хочет меня припугнуть. Его запах свежий, как раз тот, что я люблю, — и я ловлю себя на том, что вдыхаю его глубже и чаще.
И он это замечает. Если мы что-то скажем, мы поцелуемся. Он отстраняется на пару сантиметров.
— Ты не представляешь, как меня бесят твои выкрутасы.
— Терпи, — отвечаю я.
У Хайдеса срывается тихий смешок. Он склоняет голову, его волосы задевают мне лицо. Поднимается снова — готов ко второму раунду своих устрашающих взглядов.
— То, как ты на меня смотришь, Хейвен. С этим блеском в глазах — дерзким, вызывающим. С этой самоуверенной ухмылкой, когда считаешь, что можешь победить меня во всём, что ты лучше меня. Когда сидишь за своим столиком в кафетерии и не отводишь взгляда. А потом улыбаешься торжествующе в тот момент, когда я сдаюсь и поворачиваюсь к тебе. То, как ты со мной разговариваешь, будто я никто. И будто я должен быть благодарен, что ты вообще уделяешь мне время. — Он делает паузу. Я не могу даже пальцем пошевелить. — Из-за этого мне хочется оставить тебя на растерзание Афине. Пусть она тебя размажет.
Я отшатываюсь и ударяюсь затылком о спинку скамейки.
— Окей.
Он усмехается, но без всякого веселья:
— Видишь? Вот об этом я и говорю. — Облизывает губы, взгляд уходит куда-то за мою спину. — И ещё мне хочется взять тебя на руки и швырнуть в свою постель. Но уже без дивана.
Я сглатываю шумно. Мне почудилось. Или Хайдес сошёл с ума. Или пытается меня сбить с толку.
— И что бы ты сделал потом? — выдавливаю шёпотом, стараясь звучать дерзко.
— Не знаю. А ты мне расскажешь — после ещё одного сна. Может, приснится что-то интересное.
Я фыркаю, с трудом сдерживая улыбку. Он продолжает дразнить этим дурацким сном, но… делает это не чтобы смутить меня. А потому что доволен. Доволен тем, что я его видела во сне.
Я кладу большой палец на его нижнюю губу. Он замирает, глаза вспыхивают новой эмоцией, которую я даже боюсь расшифровать. Я глажу его губы, проводя подушечкой пальца. Он смотрит на меня. Я — на его рот. Обхватываю его челюсть ладонью и слегка нажимаю. Хайдес приоткрывает губы и легко прикусывает мой палец. Этого хватает, чтобы я оцепенела.
— Ты права, — шепчет он, прижимаясь к моему пальцу. — Я не могу заставить тебя отказаться. И то, что ты так рвёшься играть, выводит меня из себя, ведь я уже предупреждал. Но и сводит меня с ума. Так что спрошу в последний раз, Хейвен.
Я смотрю, как его белые ровные зубы прикусывают подушечку моего большого пальца. От этого бросает в жар, хотя ночь, ноябрь, и мы на улице.
— Спрашивай.
— Не принимай приглашение моей сестры. Вернись к брату, друзьям и тому придурку Лиаму.
Он отпускает. Я в последний раз провожу пальцем по его верхней губе и отталкиваю его. Поднимаюсь. И на этот раз он меня не усаживает обратно.
— Мне жаль.
Он кивает, челюсть напряжена. Трудно понять, в нём больше злости или возбуждения.
— Как хочешь.
Я уже поворачиваюсь уйти, думая, что разговор закончен, но он хватает меня за локоть и ведёт к главным дверям Йеля. Я спрашиваю, что он делает. Он не отвечает. Зову его снова и снова, сбитая с толку этой резкой переменой.
Мы проходим мимо коридора к общежитиям. Я упираюсь каблуками в пол, пытаясь его остановить:
— Мы идём не туда. Общежития в другой стороне…
Он поворачивает голову на четверть:
— Нет. Всё верно. Игры Афины не проходят в наших комнатах.
Я хмурюсь и перестаю сопротивляться. Но спесь куда-то делась. Играть в их общежитии — это было терпимо. Но выйти за пределы — никогда ничем хорошим не заканчивалось.
Когда Хайдес распахивает дверь на нижний этаж, где спортзалы для атлетов, сердце подскакивает к горлу. С каждым шагом, с каждой пройденной дверью удары становятся чаще. Желудок скручивает судорогой, меня вот-вот вырвет.
Это не может быть то же самое, что у Хайдеса. Афина не может устраивать бои — и с ним, и сама по себе. Не может… Но кто вообще говорил, что Лайвли справедливы и придерживаются правил? Никто. Никогда.
Хайдес отпускает мою руку и пинком распахивает последнюю дверь.
Приглушённый гул голосов взрывается нам в лицо. Помещение больше того, где месяц назад проводил игры Хайдес. Здесь — настоящий боксёрский ринг.
Стулья для зрителей установлены стационарно, и заняты все до единого. Лица мне незнакомы. Девчонки, парни, разного возраста, разного типа. Никто на меня не смотрит. Кричат, смеются, орут. Они не знают, что участница — я. Иначе уже глазели бы на меня с предвкушением унижения.
— Только не говори, что… — слова застревают в горле. Рядом Хайдеса уже нет. Он что, ушёл? Бросил меня здесь?
Я выглядываю в коридор, зову его по имени. Тишина.
Из-за двери появляется Афина. Словно почувствовала, что я здесь. Улыбается радостно — и это пугает сильнее всего. Значит, мои недавние страхи ещё были цветочками.
— Вот и наша почётная участница! — восклицает она.
Я выгибаю бровь:
— Ты что, кокаин нюхнула? С чего ты так рада меня видеть?
Она запрокидывает голову и смеётся звонко, искренне:
— О, Хейвен, потому что тебя ждёт самый страшный разгром в твоей жизни.
Я не успеваю ответить. Она втягивает меня внутрь и швыряет на край ринга. Только тут понимаю, что там уже кто-то есть. Две руки хватают меня за запястья и затаскивают наверх, будто скотину на убой.
Теперь, оказавшись на своём краю ринга, я слышу рев зрителей ещё сильнее: им наконец показали новую жертву Лайвли.
Я шарю глазами по толпе — и нахожу знакомые лица. Гермес, Аполлон, Афродита. Первая линия. Сидят неподвижно, как статуи, смотрят на меня так, будто я обречена. Я ловлю взгляд Аполлона. Он качает головой. Сегодня он не вмешается. Не сможет меня спасти.
Я начинаю жалеть, что пришла. Да. Может, надо было просто заниматься своими делами. Может, вообще выбрать Гарвард. Или хоть какой-то другой универ, на другом конце света. Хоть в Китае. Лучше учить язык с нуля, чем оказаться в такой ситуации.
Афина легко запрыгивает в ринг и встаёт в центр. Прыгает на месте, а толпа ревёт, заражаясь её бешеной энергией.
— Добро пожаловать! — выкрикивает она и начинает речь, на которую я даже не обращаю внимания.
Кто-то за моей спиной стучит мне по икре и протягивает лист с ручкой. Я беру, не колеблясь. Вверху, крупными буквами:
КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЙ КОНТРАКТ ДЛЯ УЧАСТИЯ В ИГРАХ БОГОВ.
В нём целая череда пунктов: я обязуюсь никому не рассказывать о том, что увижу, обязуюсь не подавать жалобы и не требовать компенсаций за возможные моральные и… физические повреждения.
— Ну что, подпишешься уже? — рычит тот самый тип, что вручил мне контракт Лайвли.
Свет гаснет, зал погружается во тьму. Потом сверху вспыхивают прожекторы, высвечивая только ринг. Шум стоит оглушительный, я в отчаянии. Нацарапываю своё имя и фамилию, отбрасываю ручку и лист.
— И теперь… — вопит Афина в микрофон. — Давайте встретим моего чемпиона, того, кто бросит вызов Хейвен! — Она делает паузу, чтобы публика успела завизжать. — Два правила: никакой пощады, и кто три секунды останется на земле — тот проиграл.
Толпа ревёт.
Я дышу прерывисто. Сердце готово вырваться наружу. Не знаю, сдамся ли я прямо сейчас или моё тело вдруг проснётся и попробует на адреналине что-то сделать. В любом случае, я проиграю. Это ясно уже сейчас.
С противоположной стороны ринга появляются две руки. Противник легко запрыгивает внутрь.
Он выходит под свет. Голова опущена. Поднимается медленно, мучительно медленно.
И, когда наши глаза встречаются, я всё понимаю. Понимаю, почему Хайдес не хотел, чтобы я играла. Понимаю, почему умолял отказаться.
Две серые радужки лишают меня дыхания.
Мой соперник — Хайдес Лайвли.
Хайдес — тот, с кем я должна драться.

Глава 18

Ярость Хайдеса
Афина — женщина-воительница. В её глазах эмоции — это лишь источник отвлечения и поражения. Поэтому она не позволяет себе ни привязанностей, ни чувств.

И вот теперь всё становится на свои места. Хайдес умолял меня не принимать приглашение, потому что не хотел сражаться со мной. Аполлон говорил, что игры Афины и Хайдеса «физические». И так же, как Афина — чемпион на его поединках, он сам — чемпион на поединках сестры.
Я втыкаюсь взглядом в лицо Хайдеса, который пружинит на ногах в нескольких метрах от меня. Его чёрные волосы растрёпаны и спутаны. На лице — тот же грим, что и вечером его игр: две чёткие линии подводки и шрам, выделенный чёрным. Он скидывает с себя худи, оставаясь по пояс голым, и мышцы рук перекатываются при каждом движении.
Это будет больно. Да, будет очень больно. Я даже не помню, как правильно держать кулак — большой палец снаружи или зажат внутри? Единственный раз, когда я пробовала самооборону, Ньют сунул мне в сумку перцовый баллончик — и я распылила его себе в лицо. Попала в скорую и больше его не брала.
Как я могу справиться с Хайдесом? Я видела, как он колотил боксёрскую грушу голыми руками. Я бы умудрилась ушибиться, даже ударив воду.
Хочется вырвать. И упасть в обморок. И сбежать. И проклясть всю свою жизнь, каждое принятое решение.
Афина устраивается возле ринга на особом кресле. Закидывает ногу на ногу, и высокий разрез платья обнажает белую, как фарфор, бедро.
— Начнём!
Толпа взрывается криками. Такой шум, что я зажимаю уши и жмурюсь.
— Хейвен! — кричит Хайдес, делая шаг ко мне.
— Почему ты мне не сказал?! — перекрикиваю его. — Почему не предупредил, что будешь драться? Я бы никогда не согласилась!
Он злится. На меня. Доходит не сразу — я слишком в шоке. Но у него нет на это никакого права.
— Я умолял тебя не приходить. Всеми способами. Я не могу раскрывать правила игр — это запрещено.
— Зато вы нарушаете их постоянно!
Мы начинаем кружить друг вокруг друга. Его глаза вцеплены в мои, а я изучаю каждый сантиметр его тела, надеясь угадать первую атаку. Вряд ли это поможет, но хотя бы буду знать, откуда ждать боль.
— Ты же не сможешь меня ударить, — говорю, выставив руки вперёд.
Хайдес качает головой, и я различаю тихий смешок.
— Хейвен, придётся. Если я не стану биться — будут такие проблемы, что тебе и не снилось. У меня нет выбора.
Я замираю. Он тоже останавливается. Какая-то глупая, иррациональная часть меня верила, что он не тронет. Что не сможет.
— Хайдес. Я…
— Сейчас я врежу тебе в живот, Хейвен, — произносит он, почти не шевеля губами. — Уйди. Быстро.
Эти слова только сильнее меня ошарашивают. Я таращусь на него, не понимая, что он задумал. И тут он бросается вперёд, кулак левой руки летит в мой живот. Я слишком напугана, чтобы двинуться. Его костяшки врезаются мне в пресс и отшвыривают назад на пару метров, но я удерживаюсь на ногах.
Я сгибаюсь пополам, корчусь от боли. Да, больно. Но… не настолько, как я ожидала. Как так?
— Чёрт, Хейвен! — рявкает он. Крики вокруг такие, что я едва его слышу. — Я же предупреждал!
— Хайдес, остановись. Я не выдержу!
Он подскакивает снова, но его движение будто замедлено. Я успеваю скользнуть в сторону, обогнуть его. Сердце тарабанит, когда наши взгляды сталкиваются вновь.
Со стороны кажется, что он настроен меня покалечить. Но когда открывает рот — выходит другое.
— Сейчас ударю тебя ногой по голени. На «три» прыгай. Готова?
Я задыхаюсь. Косым взглядом ищу Афину. Она в первом ряду, освещённая софитом. Сидит, сложив руки на груди, и ухмыляется. Ничего не заметила.
— Хейвен! — зовёт Хайдес. Я снова смотрю на него.
— Раз… два…
Он бросается вперёд, нога взмывает.
— Три!
Я прыгаю как можно выше. Его удар проходит в пустоту. Я приземляюсь рядом, захлёбываясь воздухом, хотя ничего не сделала. Толпа освистывает, недовольная, что Хайдес не свалил меня. Ну спасибо. Приятно быть любимицей публики.
— Ударь меня локтем в бок, — сквозь зубы бросает он.
Я хмурюсь:
— Что? Нет.
— Хейвен, твою мать, всё, что я скажу — делай. — Его тон настолько жёсткий, что у меня по спине пробегает дрожь. — Быстро.
Я подчиняюсь. Бью локтем изо всех сил. Хайдес отшатывается, щурится, бормочет проклятия.
Сплёвывает на пол, вытирает лоб тыльной стороной ладони. На губах мелькает тень улыбки.
— Ты не пожалела сил, да?
— И ты не пожалел, когда врезал мне в живот, — огрызаюсь. Мы снова кружим: я пятюсь, он наступает.
И вдруг он замедляется и бросает то, чего я никак не ждала:
— Хейвен, я бил тебя левой. А левая у меня слабая.
Он подсказывает, где уклониться. Говорит, как ударить. И бьёт только слабой рукой. Не хочет драться по-настоящему, но и выйти из игры не может? Почему он тогда вообще участвует, если помогает мне?
— Сейчас ударю в челюсть справа, — его голос возвращает меня к реальности. — На «три» уходи.
Он снова считает — понял, что так у меня хоть что-то выходит. Но я всё ещё в шоке и пропускаю момент. Ухожу в сторону в последний миг, и его кулак всё же задевает скулу. Боковым, но достаточно, чтобы я зашипела от боли.
Я отступаю назад и врезаюсь в канаты. Толпа в восторге.
Опускаю голову. Болит адски. Даже страшно представить, что было бы от его сильной руки. Он бы переломал мне кости.
Я косо смотрю вправо, туда, где сидят Лайвли. Гермес зажал рот ладонями, подался вперёд, глаза расширены. На лице написано: ну всё, её сейчас размажут.
Аполлон стоит. Чуть впереди брата, рядом с рингом. Наши взгляды встречаются, и в его глазах я читаю только сожаление. Тревогу. Тревогу такую острую, что мне перехватывает дыхание, потому что после всего, что он сказал мне недавно, это совсем не похоже на реакцию человека, которому на меня плевать. Вопрос в другом: небезразлична ли я ему настолько, чтобы вмешаться и остановить бой?
— Хейвен, ты меня слышишь? — спрашивает Хайдес, всё ближе подступая.
Я поворачиваюсь к нему и давлю в себе крик. Он идёт на меня, как разъярённый бык, кулак вытянут вперёд, но целится не в лицо. Кричит:
— Три!
А я не слышала его предупреждения, не знаю, какой именно будет удар. Слишком отвлеклась на Аполлона.
Инстинктивно поднимаю колено. Попадаю — и это для него полная неожиданность. Его удар до меня не долетает, а мой — да. Хайдес сгибается пополам, прижимает руки к низу живота и пятится, давая мне возможность перебежать на противоположную сторону ринга.
Я смотрю ему в спину, пока он не выпрямляется. Разворачивается медленно, мучительно медленно, и ухмылка кривит его шрам. Ему больно. По-настоящему. Но в то же время он гордится мной.
Он движется вперёд — изящный и хищный, как тигр, — и останавливается ровно настолько близко, чтобы я могла слышать его слова, но остальные — нет. Крики вокруг оглушают, шум давит так, что начинает раскалываться голова. Я понимаю, что долго не выдержу.
— Хейвен! — доносится за спиной голос.
Голос моего брата, Ньюта.
Он только что ворвался в зал — за ним Джек и Лиам. На их лицах — смесь ужаса, отвращения и страха.
— Что вы тут делаете?! — ору я, мечась глазами от них к Хайдесу. Отвлекаться нельзя.
Ньют дышит прерывисто, грудь ходит ходуном, будто у него вот-вот начнётся астма.
— Какого хрена ты здесь делаешь? Ты с ума сошла?!
Джек выставляет руку, предугадывая, что будет дальше. В тот же миг брат кидается ко мне. Лиам помогает его удержать.
— Хейвен, я помогу тебе! — выпаливает Лиам. Но потом замечает, кто стоит напротив меня, с обнажённым, блестящим от пота торсом. Хайдес машет ему рукой. Лиам тут же пятится: — Ты же независимая женщина, сама справишься.
Не удивлена. Ньют всё равно рвётся, орёт, чтобы я слезла с ринга, чтобы прекратила эту глупость, что никакой контракт меня не обязывает.
— Всё будет хорошо, — перебиваю я, наклоняясь, чтобы он видел мои глаза. — Поверь мне. Пожалуйста.
Ньют обрывает слова. Понимает, что ничего не может поделать. И что в этот раз ему придётся довериться мне и моим отвратительным решениям. Да, момент не лучший — но я благодарна.
Я выпрямляюсь и снова встречаю Хайдеса лицом к лицу.
— Слушай внимательно, — говорит он, переключившись обратно на меня. — Мы должны закончить этот бой. Сейчас я сделаю вид, будто ударю тебя сильно. Ты упадёшь назад и останешься лежать, пока не объявят твоё поражение. Поняла? Не уходи. Мы только притворимся. Хейвен?
Я едва заметно киваю. Афина не должна понять, что мы замышляем обмануть ее. Хоть сама идея — до смешного соблазнительна.
Его сестра выбрала… меня.
Я упираюсь ногами в пол, чуть сгибаю колени. Оставляю за собой место, чтобы упасть. Хайдес отходит на шаг, серьёзный, каким я его ещё не видела. Моя задача проста — просто рухнуть. Его — всё рассчитать: сделать правдоподобно, но не причинить вреда.
Он кивает. Поднимает ногу, двигается ко мне. Я делаю вид, будто не знаю, чего ждать, будто колеблюсь. Чтобы всё выглядело убедительнее.
Но он несётся так, что я не уверена — не обернётся ли всё иначе.
Хайдес ближе. Толпа гудит, многие уже вскочили, тянутся вперёд, лишь бы разглядеть, как он меня раскроит. Ублюдки.
Я глотаю. Мы с Хайдесом ловим взгляд друг друга. Его рука взмывает. Удар готов.
И тут всё рушится. Не что-то. Кто-то. На миг я думаю, что это Афина догадалась. Или, хуже того, Ньют, решивший, что справится с Хайдесом. Лучшая версия — Лиам.
На ринг поднимается Аполлон.
Хайдес не успевает нанести удар — брат бьёт его первым. Кулаком в лицо. Удар такой силы, что я слышу мерзкий хруст ломающейся кости. Хайдеса отбрасывает назад, он падает и гулко ударяется головой о настил. Аполлон набрасывается сверху и начинает колотить его снова и снова — быстро, беспощадно. Хайдес не сопротивляется. Хотя я знаю: мог бы.
Толпа молчит. На зал опускается тишина, оглушительная от шока.
Аполлон поднимается. Стоит передо мной, кулак всё ещё сжат, взгляд прикован к брату, которому он только что переломал — чёрт знает что. Дышит тяжело.
Тот самый парень, что сунул мне контракт и теперь, похоже, исполняет роль арбитра, опускается на колени и начинает отсчёт. Раз. Два. Три. Три секунды, что объявляют поражение Хайдеса. По правилам. Отсчёт в мёртвой тишине, завершившийся ещё более мёртвой тишиной.
Афина стоит, рот открыт. Руки дрожат, скользя вдоль шёлковой ткани её платья. Но смотрит она не на меня.
Аполлон — да. Он поворачивается и смотрит прямо на меня. Лицо — непостижимое. Он должен уйти, хотя бы чтобы избежать ярости Афины. Ведь это уже второй раз, когда он срывает её игру. И второй раз — ради меня.
Но он говорит:
— Ты в порядке?
— Я их убью! — взвизгивает Афина. Что-то летит в стену и разлетается вдребезги. — Всех троих!
Афина в соседней комнате, где вместе с ней бедняжка Афродита — снова вынужденная терпеть её ярость и пытаться её усмирить.
А здесь ситуация — ненамного лучше.
***
Хайдес сидит на полу в углу, ноги раскинуты, к лицу прижат пакет со льдом. Когда его спросили, где болит, он ответил:
— Везде.
Я сижу на диване, уткнувшись взглядом в свои руки и старательно игнорируя Аполлона рядом. В отличие от Хайдеса, я выбралась без повреждений. Возможно, к утру вылезет синяк на скуле, куда он меня случайно задел, но это ничто по сравнению с его состоянием.
— Надо в больницу, — решительно объявляет Гермес, глядя на брата, который сидит на полу. — Вставай.
Хайдес молчит. Он заговорил только, чтобы перечислить, где у него болит. Поднялся после того, как арбитр объявил его поражение; не посмотрел ни на Аполлона, ни на меня и спустился с ринга. Мы нашли его уже здесь, в комнате, на полу, со льдом у щеки.
— Хайдес? — настаивает Гермес.
— Оставь его, — вмешивается Аполлон своим хрипловатым голосом, растягивая слова.
— Оставить? Господи, Аполлон, ты не мог сдержаться? — Гермес скрещивает руки на груди. — Ты ему челюсть как минимум сломал.
Аполлон откидывается на спинку дивана. Необычно близко ко мне. Наши ноги едва касаются, и мне неловко. С чего вдруг он так открыт? Да кто их вообще поймёт.
Из соседней комнаты снова слышится визг. Потом — очередной грохот о стену:
— Этот длинноволосый придурок!
Губы Аполлона норовят растянуться в улыбку. Он удерживается, но глаза смеются. Он встречается взглядом со мной — и, если что-то в нём не изменилось, так это неспособность его удержать.
Гермес на грани нервного срыва. Мерит комнату туда-сюда, каждые пять секунд фыркает и так яростно возится в кудрях, что я боюсь — вырвет к чёрту и останется лысым.
— Мне нужно было помочь Хейвен, — неожиданно для всех произносит Аполлон. — Прости, если я ударил слишком сильно.
— Не слишком, — отзывается Хайдес. Глаза закрыты, затылок прислонён к стене. — Я почти не почувствовал.
— Ага, — язвит Гермес. — Прям настолько «не почувствовал», что тебя унесло назад, как презерватив в торнадо.
Я морщу лоб от этой метафоры. Хайдес на миг улыбается, потом распахивает глаза. И первое, на чём они останавливаются… — это я. Я, уводя взгляд, снова впиваюсь в сцепленные на коленях пальцы. Но серые глаза всё равно на мне — я это кожей чувствую.
— Ты правильно сделал, что вмешался, — бормочет он. — У меня с Хейвен был план. Я должен был «ударить», а она — упасть. В голове я всё просчитал: едва задеть, чтобы выглядело, будто ударил со всей силы. Но я не был уверен, что смогу. — Он делает паузу, тяжело выдыхает. — Аполлон сделал правильно.
Повисает молчание. Гермес упирает руки в бока, опускает голову. Не знаю, какой у него следующий шаг, но, похоже, идея тащить Хайдеса к врачу сдала позиции.
Дверь их комната распахивается — в проёме появляется Ньют. Он шарит глазами, пока не находит меня:
— Хейвен! — выдыхает с облегчением. — Всё в порядке?
Я киваю. За его плечом показывается Лиам — чуть более робко.
— Привет, — кидает он.
Хайдес рычит и стукает затылком о стену:
— Только его тут и не хватало.
Я знаю, что момент неподходящий и надо бы молчать, но из меня вырывается смешок. Хайдес это, конечно, замечает; его взгляд снова ложится на меня, и у меня не хватает сил ответить тем же. Не знаю почему. Может, потому что он пытался меня защитить. Может, потому что я до сих пор в шоке от «поединка» с ним. Или потому, что, лежа на полу, мучаясь от боли, он умудряется бросать в мою сторону насмешливые, вызывающие улыбки.
Гермесу и Аполлону приходится убеждать брата, что им с Лиамом лучше уйти, пока Афина не вернулась и не взбесилась ещё и из-за них. Ньют гладит меня по щеке — с суровым лицом, обещающим длинную лекцию наедине. Потом сдаётся и утаскивает Лиама.
Всё возвращается на круги своя. Я и Аполлон — на диване. Гермес — на ногах. Хайдес — на полу.
Гермес первым срывается с места:
— Пожалуй, я спать, — объявляет. Выглядит так, будто это он дрался на ринге. — Старайтесь не вломить друг другу, вы трое.
Аполлон машет ему. Дверь в его комнату хлопает, и я осознаю, что стало ещё более неловко.
Я упираюсь взглядом в настенные часы и следую за неустанным тиканьем. Мне всё равно, но это единственный способ не встречаться с двумя парами глаз — серых и зелёных.
— Я провожу тебя, — шепчет Аполлон.
Хайдес слышит:
— Я сам.
— Ты не в состоянии, — спокойно парирует Аполлон. — Таблетку — и в постель.
Свободная рука Хайдеса, лежащая на полу, сжимается в кулак:
— Нормально я. Я её провожу. Мне нужно с ней поговорить.
— Поговори сейчас.
Мне кажется, Хайдес вот-вот вскочит и отвесит ответный.
— Мне нужно в частном порядке. А не когда ты торчишь рядом, как болт в заднице.
Я неловко покашливаю, и оба словно вспоминают, что я здесь, в центре их перепалки.
— Аполлон, подожди меня в той комнате, ладно? — предлагаю. — Я поговорю с Хайдесом, а потом ты проводишь меня. Всем будет хорошо.
— Говори за себя: мне совсем не «хорошо», — бурчит Хайдес. Он закрывает глаза и запрокидывает голову, каменея, как статуя.
Аполлон кончиками пальцев касается моего предплечья — так легко, что, если бы я не увидела, не заметила бы. Исчезает в комнате и закрывает дверь.
— Ну? Что ты хотел сказать? 
Ответа нет. Хайдес сидит с закрытыми глазами. Через пару секунд он опускает руку со льдом и кладёт её себе на бедро.
— Хайдес?
Он поднимает руку и одними движением указательного зовёт меня ближе.
Я вздыхаю. С ним как с пятилетним — только пятилетний был бы менее инфантильным. Я делаю, как он просит: меня клонит в сон, и я мечтаю лечь и забыть этот день.
Сажусь рядом и внимательно его осматриваю. Кроме щеки, явных повреждений не видно.
— Тебе стоит приложить лёд обратно. Уже лезет синяк.
И правда: на щеке, противоположной шраму, проступает огромная тёмная клякса. Даже представить страшно, как это болит.
— Не хочу, — бормочет он, стараясь не шевелить лицом.
Я выдёргиваю у него пакет — он не возражает. Но стоит мне приложить холод к коже, как две серые радужки упираются в меня.
— Тсс, — опережаю его. — И говори уже, что за срочный разговор.
Он облизывает губы и улыбается, не отводя глаз:
— Значит, тебе приснился порно-сон со мной.
Я закатываю глаза:
— Не об этом ты хотел поговорить, верно? Пожалуйста, Хайдес. — Сжимаю губы в прямую линию, чтобы не рассмеяться над тем, какой он законченный идиот.
Он пожимает плечами:
— Почему нет? Я ещё не успел спросить, что тебе приснилось. Любопытно. Расскажи. Секс? Флирт? Или целомудренный засос?
Я вспыхиваю. Слишком поздно отворачиваться — он и так заметил.
— Ты наполовину побит, а спрашиваешь про мои сны?
Улыбка расползается так широко, что тут же сменяется гримасой и стоном боли. Он быстро собирается:
— Ничего странного не вижу.
— Ради этого ты и спорил с Аполлоном, не пуская его проводить меня?
— Неа. Хотел просто попортить ему кровь.
— Прекрасно.
Мы молчим. Я устраиваюсь боком, чтобы удобнее прижимать пакет со льдом к его лицу. Хайдес сидит в профиль, но косит на меня краем глаза — будто уверен, что я этого не замечаю.
— Я не мог рассказать тебе, в чём состоят игры, Хейвен, — шепчет он. — Не мог, правда. Я мог лишь пытаться не допустить, чтобы ты участвовала. В чём, очевидно, провалился.
Я тяжело сглатываю.
— Мог. Это всего лишь одна из ваших бесконечно нарушаемых правил.
— Нарушать правило во время игры не то же самое, что нарушать правило вне игры.
И что, чёрт возьми, это значит?
— Объясни нормально.
Он поворачивается ко мне. Кладёт ладонь на мою и берёт лёд обратно — мол, справлюсь сам. Я опускаю холодную ладонь на пол, жду его слов.
— Я не могу ничего объяснить. — И в его голосе слышно, как ему хочется.
— Ты жульничал, — шепчу, вдруг ясно понимая.
— Я жульничал ради тебя, — вслух договаривает он то, что я не решилась добавить.
— Зачем?
Мы долго смотрим друг на друга. И я пытаюсь понять: он отчаянно ищет достойную причину и не находит? Может, сделал это, не отдавая себе отчёта. Может, это банальная история «ты — девушка, я — парень». Может, он сошёл с ума — и сейчас врежет мне всё, что не врезал раньше. Я не знаю. Мне нужен чёртов ответ.
Он прикусывает губу и склоняет голову, прядь падает на лоб.
— Понятия не имею. Но надеюсь, что оно того стоило.
Я хмурюсь:
— «Надеешься, что стоило» — это как?
Он пожимает плечами. Вот так — оставляя меня с фразой, в которой есть всё и ничего сразу, и звучит она скорее плохо, чем хорошо. Конечно, стоило. Он отказался меня калечить ни за что.
Смирившись, что он ничего не скажет, я нарушаю тишину первой:
— Можно вопрос?
— Мх.
— Если бы Аполлон не вмешался, ты смог бы сыграть удар по мне?
Он колеблется:
— Нет. Скорее всего, я бы причинил тебе боль.
— Если бы Аполлон не вмешался, ты продолжил бы? Рискнул бы?
— Что, по-твоему, мне оставалось, Хейвен?! — срывается он, хватает меня за руку и стискивает запястье.
Я замираю, моргаю часто-часто — злость подступает. Высвобождаю руку и отползаю по холодному полу.
— То, что сделал твой брат. Два раза.
Он горько усмехается, качая головой:
— То есть спасать тебе задницу за твой же кривой выбор? Так в жизни не работает, Хейвен. Когда ты принимаешь решение, от которого тебя отговаривают все вокруг, и оно оказывается дерьмовым, ты несёшь ответственность.
К несчастью, это правда. И правда то, что игры Афины — это голая, ничем не оправданная жестокость. Хайдес приглашал домогателей и шантажистов. Она — меня. По личным, детским причинам. Я ошиблась, согласившись, но её игры — нечестны.
— Тогда почему Аполлон сделал это, а ты — нет? Он считает иначе?
Это становится последней каплей. Воздух тяжелеет; ярость Хайдеса обрушивается на меня сильнее, чем удар, который он мог нанести.
— Я сделал всё, что мог, чтобы тебе помочь, Хейвен! И тебе всё равно мало. Потому что ты всегда хочешь больше, чем тебе положено. Я тебе ничего не должен, ясно? Ни хрена! То, что я не отказался бы переспать с тобой, не значит, что ты мне нравишься. Так что завязывай. Ты — единственная, кто вышел сухой. Ты — единственная, кого не ждут последствия. В отличие от меня: меня ждёт кое-что куда хуже, чем удар брата. — Он глотает воздух, вывалив на меня всё это за один присест. — Поэтому заткнись и скажи спасибо.
Его слова звенят у меня в голове. Как бы я ни пыталась их вытолкать, они снова и снова протискиваются в мысли, чтобы грызть и добивать.
Я должна бы разозлиться, но меня накрывает унижение и тоска. И — как всегда — любопытство. Моя проклятая любопытность, из-за которой я задаю вопрос, которым стоило бы подавиться:
— О каких последствиях ты говоришь?
Он таращит на меня глаза — наполовину в неверии, что я опять лезу не в своё дело, наполовину с ожидаемой ухмылкой: он знал, что я спрошу.
— Не твоё дело.
Он отворачивается, пряча лицо.
— Если из-за меня у тебя будут проблемы, это моё дело. Прости. Лучше бы ты меня ударил, честно.
Это заставляет его снова посмотреть на меня. Он изучает меня так, будто хочет поверить — и не может.
— Иди спать, Хейвен.
Потом резко встаёт и, метнув пакет со льдом в сторону импровизированной кухоньки, попадает в стену. Я остаюсь сидеть на полу, сердце колотится.
Передо мной появляется ладонь, раскрытая вверх. Хайдес. Я хватаюсь, позволяя ему поднять меня — вот мы уже стоим, лицом к лицу.
— Мне жаль, — шепчу. Сколько ни повторяй — мало.
— Правильно, — отвечает он.
Наши руки всё ещё сцеплены. Я жду, что он это осознает и отпустит — но момент не приходит. А может, как и я, он прекрасно осознаёт и не хочет отпускать. Невозможно, конечно: я ведь для него — лишь потенциальный секс.
— Спасибо, — говорю тихо. И так понятно, за что. Хайдес выпускает мою ладонь и кивает. Кадик резко двигается вниз, и я поднимаю руку — новым, непреодолимым порывом.
Хайдес следит за каждым моим сантиметром напряжённо. Видит, как у меня дрожат пальцы, когда они приближаются к его лицу и ложатся на ушибленное место, где поднимется синяк. Синяк, который не испортит его невозможную красоту. Я глажу кожу, и на несколько секунд Хайдес сдаётся моему прикосновению. Он приоткрывает рот, и у меня вырывается улыбка.
— Убирайся, Хейвен, — шипит он.
Отбрасывает мою руку мягким, но решительным движением.
Он идёт к трём дверям — их комнатам и ванной. Стучит в левую. Почти сразу выходит Аполлон. Они обмениваются коротким взглядом, и тот идёт ко мне.
Он пытается улыбнуться:
— Пойдём?
Я отвечаю улыбкой:
— Уверен, что хочешь меня проводить? Не обязательно, правда.
— Хочу, — выпаливает он. — Пошли.
Аполлон выпускает меня первой, но дверь закрываю я. И, пока тяну ручку, замечаю: Хайдес так и стоит на пороге своей комнаты — и смотрит нам вслед.

Глава 19

Наказание титанов
Кронос захватил власть, свергнув собственного отца, и потому жил в постоянном страхе, что его дети поступят с ним так же. Чтобы этого не допустить, он решил помешать им повзрослеть: пожирал их при рождении.

Хайдес
Стоит мне только открыть глаза — и сразу ясно: день будет дерьмовый. Возможно, самый дерьмовый из всех дерьмовых дней в моей дерьмовой жизни.
Пол-лица всё ещё болит, но мышцы уже двигаются чуть свободнее.
Сажусь и утыкаюсь взглядом в ту часть кровати, где пару ночей назад спала Хейвен. И по какой-то непонятной мне причине не хочу ложиться туда сам. Хочу оставить место нетронутым.
Как бы я ни пытался, мысли о Хейвен не уходят. Каждый раз, когда вспоминаю её, в голове вспыхивают две картинки: её тело в облегающем костюме на Хэллоуин и её хрупкая, неуклюжая фигура, которую тащат на ринг — не зная, что соперником буду я.
Одна картинка меня бесит. Другая — будит во мне совсем иное.
Я сползаю с кровати. Вокруг стоит мёртвая тишина, и, подойдя к двери, я замираю. Слишком уж тихо. Что-то не так. Гермес обычно начинает тараторить сразу, как открывает глаза. А от Аполлона всегда слышны короткие ответы — лишь бы тот отстал.
Открываю дверь — и убеждаюсь: да, день и правда обещает быть конченным.
— Привет, — бросаю.
Джокс стоит как солдат, руки за спиной.
— Хайдес. Ты идёшь со мной.
Джокс — один из многочисленных шавок моих родителей. Здоровый выше меня на голову, с выбритым черепом, окрашенным в ядовито-розовый, и татуировкой на пол-лица. Не тот человек, которого хочется видеть первым делом с утра.
— Зачем? — спрашиваю.
— Так хотят твои родители.
Прекрасно. Ещё две персоны, которых видеть не хочу никогда и ни при каких обстоятельствах.
Краем глаза замечаю: Гермес и Аполлон тоже здесь, стоят неподалёку, с опущенными головами, молчаливые.
— Живо. Все, — бросает Джокс и уже шагает вперёд.
Хмурюсь. Не удивительно, что родители требуют меня — им же нужно меня за что-то отчитывать. Но при чём тут Аполлон? Он ведь мамин любимчик.
Братья встают рядом, не произнося ни слова.
Я останавливаюсь на пороге, чтобы натянуть кроссовки и худи. Выглядываю в коридор — и только сильнее офигеваю. Там стоят Афина и Афродита.
— Да что за хрень? — рявкаю. — Семейный совет?
— Ваши родители хотят поговорить со всеми вами, — отзывается Джокс, не оборачиваясь.
Афродита цепляется за мой локоть и сжимает руку, её огромные голубые глаза полны страха. Как всегда, когда речь заходит о мамочке и папочке Лайвли.
Йель пуст. Совсем. Как после апокалипсиса. И снаружи не пробивается ни луча света: всё ещё глубокая ночь, неудивительно, что никого нет.
— Может, сыграем во что-нибудь, чтобы разрядить обстановку? — предлагает Гермес, шагая впереди вместе с Аполлоном.
— Нет, — рычу я.
— Я за, — откликается Афина у меня за спиной. Я даже не смотрю в её сторону. У меня иррациональный страх, что она сразу догадается, что я поддался в её игре и позволил Хейвен «победить». — У меня своя идея! Игра называется «Оставьте меня наедине с Аполлоном, чтобы я надрала ему зад».
Аполлон молчит. Он давно привык глотать ярость сестры. Гермес пытается вмешаться:
— Эм. Я имел в виду что-то попроще. Давайте в рифмы. Начну я: «котлета». Хайдес?
— Отвали, — отрезаю. Последнее, чего мне хочется — искать рифмы.
— Похоже, ты не понял. «Отвали» не рифмуется с «котле…» — он обрывается. — А. Это был приказ. Ты не играл. Ладно. Афродита?
Она только сильнее вжимается в меня и молчит. Никто не хочет играть — всем не до отвлечений.
— Хорошо, тогда я продолжу, — не сдаётся Гермес. — Котлета. Тета. Полу-тета. Супер-тета. Центро-тета… — он делает паузу. — Фета-тета. Считается за двойное, народ.
Джокс бросает на него тяжёлый взгляд.
Гермес фыркает, но тут же прикрывает рот ладонью. Джокс хоть и обязан уважать детей хозяев, но вывести его из себя не так уж трудно.
Мы приходим в западное крыло, и я морщусь. Родители ждут нас в одном из глухих кабинетов Йеля? Отлично. Всё идёт по нарастающей. Братья и сёстры это тоже понимают — воздух натянут до предела.
Поднимаемся по лестнице, и я снова думаю о Хейвен — о том, как она вечно теряется в коридорах. О том, как в первый учебный день, даже найдя дорогу, всё равно прошла мимо, будто что-то искала. Меня.
Доходим до верхнего этажа, где я ни разу не бывал. Узкий коридор, всего две двери — напротив друг друга. Джокс останавливается у левой и коротким движением руки приказывает входить.
Первым заходит Гермес. За ним Аполлон. Потом я с Афродитой. Афина — последней.
Комната пустует, внутри только один стол и три стула. Свет включён, но горят лишь две лампы. Их хватает, чтобы выхватить из темноты фигуры наших родителей.
Кронос Лайвли. Мужчина с рыжеватыми волосами и янтарными глазами. Тонкие губы искривлены в постоянной злорадной усмешке. И Рея Лайвли — всегда собранная, элегантная, с ледяной красотой. Светлые волосы, карие глаза. В отличие от мужа, её лицо вечно омрачено складкой между бровей, взгляд прищурен.
Они сидят за столом и несколько секунд просто смотрят на нас.
— Вот они, наши драгоценные дети, — приветствует отец.
Мы склоняем головы и хором произносим:
— Патера. Митера.
(«Отец» и «мать» по-гречески).
Как ни странно, наша семья не помешана на мифологии «с пустого места». Кронос и Рея родились в Афинах. Там познакомились, поженились, а потом перебрались в Штаты, где построили империю. В том числе усыновили пятерых детей и нарекли их именами олимпийцев. Не то чтобы это оправдывало их образ жизни, но…
— Афина, — отец кивает. — Иди сюда, моя прекрасная дочь.
Афина чуть ли не светится от счастья. Любимица отца. Она тут же занимает стул напротив родителей и выпрямляет спину до абсолютной прямоты.
Рея тянется и гладит её по щеке.
— Кόρη μου*, доченька, расскажи братьям и сестре то же, что нам.
(*Моя дочь по-гречески)
У меня нехорошее предчувствие. Видимо, и у Гермеса — он толкает меня в спину и бросает взгляд. Беззвучно спрашивает: «Она догадалась?» Я отвечаю пожатием плеч.
Афина закидывает ногу на ногу. И только сейчас я замечаю, что одна она среди нас одета нарядно — будто заранее знала, что предстоит встреча с родителями.
— Братья, — произносит она, — мы здесь потому, что один из нас, нас предал.
Аполлон и Афродита застывают, как статуи. Гермес тихо хихикает:
— Почему ты говоришь, как Иисус на Тайной вечере?
— Гермес! — громом раздаётся голос отца. И весь звук в комнате будто выдувает в никуда.
Афина самодовольно ухмыляется:
— Вчера я проводила Игры. Пригласила Хейвен Коэн, о которой мама с папой уже слышали. Так вот: Хайдес вместо того, чтобы играть по правилам, помогал ей.
Все взгляды впиваются в меня. Чёрт.
— Ты несёшь чушь, — отвечаю невозмутимо.
Афина склоняет голову набок:
— Да? А я видела. Вы переговаривались между ударами. Ты подсказывал ей, как уклоняться, куда бить. Можешь продолжать врать, но знаешь же: родителей это только сильнее разозлит. Так что лучше признайся.
Я сглатываю.
— И ещё Аполлон, — продолжает эта святоша. — Когда Хайдес готовился нанести последний удар, он выскочил на ринг и навалился на него, пока тот не рухнул.
Рея вертит на пальце кольца с золотом и бриллиантами. Даже не смотрит на нас.
— Это ведь не первый раз, правда, Аполлон? Ты вмешался и в первый вечер Игр, ради Хейвен Коэн. Я ошибаюсь?
— Не ошибаешься, митера, — спокойно подтверждает Аполлон, как образцовый сын.
Отец собирается что-то сказать, но я делаю шаг вперёд, тычу пальцем в Афину:
— Ты донесла? Сколько тебе лет, Афина?
Она не моргает.
— Я сделала то, что было правильно. Игры важны для нашей семьи. А вы с Аполлоном превращаете их в фарс.
Я заливаюсь злым смехом. Это моя сестра, но я готов вытащить её на ринг и вбить в пол.
— Нет. Это ты, избалованная девчонка, злишься на Хейвен за то, что она умнее тебя и обыграла бы в любой игре, где нужен мозг. Потому ты вызвала её туда, где знала, что победишь: на бой. Смирись и перестань донимать нас этой чушью среди ночи.
Афина смотрит на меня сжатой челюстью.
Кронос и Рея переглядываются. Потом отец кивает матери. Слово за ней.
— Хайдес, сядь сюда, на место сестры.
Мы выполняем приказ. Когда я прохожу мимо Афины, она бьёт меня локтем в руку.
— Сломаю тебе обе, если ещё раз ударишь, — шиплю.
— Попробуй, если не слишком занят тем, чтобы залезть в трусы Хейвен Коэн, — огрызается она.
Я рычу и со скрежетом двигаю стул. В отличие от Афины, не сижу смирно. Родители привыкли, но несколько секунд выдерживают паузу, выражая молчаливое неодобрение.
Отец делает мне знак пальцем, чтобы я наклонился. Я тянусь — и в ту же секунду его тяжёлая рука сжимает мне шею и вдавливает лицом в столешницу. Боль такая, что дыхание перехватывает, стон застревает в горле.
— Это за то, как ты разговаривал с сестрой, — шепчет он ровно, без тени гнева.
Я успеваю приподнять голову — и в тот же миг он поворачивает её вбок, ударяя скулой о край стола, прямо по шраму. Боль прорывается огнём по всему лицу, и я кричу, стиснув зубы.
— А это за твоё хамство, — продолжает он.
Рея кладёт ладонь ему на плечо — сигнал «хватит». Отец отпускает меня. Я откидываюсь назад, лицо горит огнём.
Мы смотрим друг другу в глаза, и Рея поднимается. Подходит, наклоняется, как мать к малышу.
— Ну что, γιε μου, сын мой, правда ли то, что сказала сестра? Ты помог этой девочке?
Я плотно сжимаю губы.
Она улыбается и гладит меня по лицу — как раз по ушибленной стороне. Пальцы скользят по шраму, взгляд её полон печали.
— Мой красивый мальчик, почему ты не хочешь сказать матери правду? Почему хочешь причинить мне боль?
— Я помог ей, — выдыхаю. Больше ради того, чтобы закончить этот цирк, чем ради совести. — Афина права. Я подсказывал Хейвен, как отбить удары и куда целиться.
— Да ну, серьёзно? — вылетает у Гермеса, он не может сдержать изумления.
Мы его игнорируем.
Рея улыбается и продолжает гладить меня мягко, почти ласково. Потом её рука скользит к моему горлу и сжимает его так, что я лишаюсь воздуха. Она тянет меня вверх — я подчиняюсь, встаю. Ей хватает одной ладони, чтобы душить. Пытаюсь произнести её имя, но выходит только хрип.
Мать прижимает меня к стене, так что я бьюсь затылком. Ослабляет хватку.
— Не так мы вас воспитывали. Не так себя ведут, — кричит она, и всё равно сохраняет идеальную невозмутимость.
— Zitó syngnómi, mitéra. («Прошу прощения, мать».)
Уголок её губ приподнимается. Глаза при этом остаются ледяными, отстранёнными.
— Кронос, — зовёт она мужа.
Отец поднимается, и я сразу понимаю, к кому он идёт. К Аполлону. И его ждёт то же самое наказание за то, что сорвал Игры и бросился на брата.
Кронос хватает Аполлона за горло. Афродита и Гермес по бокам синхронно отпрыгивают назад.
— А ты как посмел предать собственных братьев? Поднять руку на брата ради какой-то тупой девчонки? — рычит он.
Я должен что-то сделать. Вмешаться.
— Патера…
Но мать выпускает моё горло и тут же отвешивает пощёчину — голова уходит влево. Я зажмуриваюсь, замираю.
— Это не… — пытаюсь выговорить.
Аполлон меня перебивает:
— Я виноват, патера. Прошу прощения и готов принять любое наказание. — Он стоит на коленях перед нашим отцом. — Прошу у вас прощения. Больше не повторится.
Его взгляд останавливается на мне. Я открываю рот, но он лишь резко мотает головой. Никаких возражений.
Отец смеётся — его забавляет, как легко он ломает собственного сына. Берёт Аполлона за подбородок, с отвращением разглядывает:
— Вы умны, вы богаты, вы сильны, вы лучшие. Я и ваша мать не принимаем слабости. Особенно — по отношению к простым людям. — Он отпускает его и снова прохаживается. — Игры — наша семейная традиция. Мы проводим их на Олимпе, у нас дома, и решили привезти их сюда, в Йель. Это ваш отличительный знак, то, что отделяет вас от остальных идиотов в этом месте. Вас должны бояться. Никакой пощады.
Я не выдерживаю:
— Но те, с кем мы играем здесь, — не те, с кем мы играем на Олимпе, отец. Мы не можем…
— Мы приняли все возможные меры, — обрывает меня мать. — Твой отец в совете Йеля. Пока Игры обходятся без трупов, вам никто не помешает. Правила просты: никто не умирает, но Лайвли всегда выигрывают. Если вы начнёте мухлевать, проявлять любимчиков — что подумают остальные?
Кронос тут же подхватывает:
— Уважение добывают не жалостью, а страхом. Я вбивал это в вас с первого дня, как усыновил. Я ошибаюсь?
— Нет, отец, — отвечаем хором.
— Йельские Игры — всего лишь разминка. Если вы не в состоянии довести до конца их — относительно простые, — как вы собираетесь тащить мою империю на Олимпе?
Может, отец, никто из нас и не хочет этого в глубине души. Наказывать хамоватых студентов, доводя до синяков, — одно. Мы не лицемеры: нам всегда нравились наши Игры, и мы купались в смеси уважения и страха, которую они нам приносили. Я и сам не знаю, почему тогда помог Хейвен Коэн.
Кронос снова берёт Аполлона за лицо, но смотрит при этом на меня:
— Что особенного в этой Хейвен? Почему вы её защищали?
Чёрт. Туда, куда я меньше всего хотел. Я с трудом сглатываю:
— Ничего. Абсолютно ничего. Нам просто… стало её жаль…
Мать внезапно толкает меня назад, и я снова бьюсь головой о стену. Комната плывёт. Ноги подкашиваются; я сгибаюсь, но она упирает ладонь мне в грудь и выпрямляет. Ну спасибо, мать.
— Хейвен Коэн очень умна, — берёт слово Афина, и мне хочется заорать, броситься на неё быком и заткнуть эту поганую пасть. — Скажу дорого стоящую мне вещь: она очень похожа на нас. Без ума от игр. Умело играет. Дерзкая. Бесстрашная. Даже когда вышла на ринг и поняла, что её ждёт, — подписала договор о неразглашении, вместо того чтобы уйти. Даже когда могла спрыгнуть и удрать от Хайдеса — осталась.
Я опускаю голову, прячась от всех, и позволяю себе короткую улыбку, которую уже не удержать. Эта глупая, безумная и упрямая Хейвен.
Родителям всё равно. Или делают вид, что всё равно.
— Это несущественно, — говорит отец. — Нас интересует одно: вы усвоили ошибки и больше их не повторите.
— Но Хейвен… — пытаюсь возразить.
Кронос поворачивается ко мне — глаза вспыхивают, хотя телом он спокоен. Если бы я его не знал, решил бы, что он не в ярости и сейчас не сорвётся.
— Ты помнишь, кем был до того, как мы с матерью тебя усыновили, Хайдес? Помнишь, где ты был? В детдоме. А до этого? Брошенный у мусорного контейнера женщиной, которая пыталась сделать аборт до девятого месяца.
Я сжимаю кулак. Как это забыть? Про родителей можно сказать многое: они помешаны на античности, слишком всерьёз воспринимают Игры, вспыльчивы и неудержимы в гневе. Но нельзя сказать, что они нам не изменили жизнь. Мою — больше остальных. Я был никем, у меня не было ничего. Даже фамилии мне не дали — только имя, как всем. Имя и узкая кровать в комнате приютa с пятью такими же детьми. Потом они пришли — и дали всё. Что захочу. Мне и моим братьям и сёстрам.
Судя по лицам, остальные думают о том же: влажный блеск в глазах Афродиты, придавленная тишина Гермеса. Аполлон, всё ещё на коленях, склоняет голову — как знак почтения:
— Такого больше не будет, — торжественно произносит он. — I oikogéneia érchetai próti.
Афина повторяет то же. Затем — Гермес и Афродита. Теперь все смотрят на меня.
— I oikogéneia érchetai próti, — шепчу. — Семья превыше всего.
Черты отца смягчаются, хотя злая тень никуда не девается. Он хлопает Аполлона по плечу:
— Встань, сын. Ты ниже меня только когда ошибаешься. Но ты признал ошибку — значит, поднимись и смотри мне в глаза.
Аполлон кивает, встаёт. Кронос обнимает его и поворачивается ко мне.
— Хайдес.
Рея отходит в сторону, не забыв, однако, снова провести ладонью по моему лицу. Всегда по стороне со шрамом. Мать никогда не гладит другую щёку. Не знаю почему.
— Надеюсь, и ты понял.
Я киваю.
Её это радует. Она обводит меня взглядом с ног до головы, сокращает расстояние.
— Хочу, чтобы игру повторили.
На миг мне кажется, что ослышался. Я щурюсь, будто это поможет разглядеть её намерения, а не просто черты лица. Он — отец — выглядит довольным.
— Как, отец?
— Ты и Хейвен Коэн проведёте реванш.
За его спиной у Афины — торжествующая улыбка. Я едва удерживаюсь, чтобы не впечатать её в стену.
— Почему?
Я задаю слишком много вопросов. Кронос снова раздражается. Я отхожу, но он всё равно нависает. Спиной упираюсь в стену; отец поднимает мою голову, перехватив несколько прядей.
— Потому что так решил я. Этого достаточно, сын?
Нет.
— Да.
— Прекрасно. — Он отпускает и протягивает руку Рее. — Афина, но в одном я с тобой не соглашусь. Это был нечестный поединок. По твоим же словам, у этой девочки острый ум, она хороша в играх. Ты загнала её в игру, где нужен не мозг, а тело. Поэтому Хайдес и Аполлон по очереди будут её тренировать — учить драться.
С лица сестры исчезает всякое довольство.
— Что?
Кронос обнимает меня за плечи и подтягивает ближе, выводит перед братьями и сёстрами:
— Даю вам месяц — может, чуть больше. Вы привезёте её к нам, на Олимп, как гостью. Она будет драться при всех. И если победит — её ждут великие вещи.
Да, как с Вайолет, — хотел бы я бросить саркастично. Но горло пересохло, и даже если бы захотел, говорить всё равно не смог бы.
Везти Хейвен к нам, в Афины, — безумие. Я знаю, чем это грозит.
— Всё ясно? — подгоняет нас Кронос, устав от нашего молчания. — Кто-то хочет возразить?
Мы по очереди шепчем: «Нет». Кронос чуть подталкивает меня в строй — и я снова оказываюсь между Гермесом и Аполлоном.
Рея начинает прощаться, как всегда: целует в щёку и берёт лицо в ладони — мягкие и холодные.
— Ta léme sýntoma, gie mou. — «До скорого, сын мой».
А мы неизменно отвечаем: — До скорого, мать.
Мы остаёмся в аудитории одни. Даже Джокс уходит с ними. Никто не говорит ни слова. Афина выходит первой, громко хлопнув дверью — её обычный драматический уход.
Мы с Гермесом, Аполлоном и Афродитой идём молча. Афродита рядом; я обнимаю её за плечи и прижимаю её голову к своей груди.
— Прости, — шепчет она.
Я смотрю сверху вниз:
— За что?
— За удары, что ты получил.
Боль возвращается. Я так переживал за то, куда свернула беседа, что она отошла на второй план. Корчу дурашливую рожу — вдруг полегчает и ей станет не так страшно.
— Не думай обо мне.
Ждём, пока она войдёт в свою комнату. Гермес на этом уходит; меня и Аполлона оставляет у двери вдвоём.
— Всё кончится плохо, — бормочет брат, руки в карманах, длинные шоколадные пряди падают на глаза.
Он прав. Даже если Хейвен выиграет — на этот раз честно, — для неё всё равно всё закончится плохо. Она проиграет, даже победив. И для неё больше нет ни трюков, ни лазеек.
Я оседаю спиной по стене и сползаю вниз. Правую скулу ломит — похоже, моё лицо превратится в один сплошной синяк.
— Почему ты не скажешь ей, что это я вмешался по твоей просьбе? — шепчет Аполлон.
Я пожимаю плечами.
— Что это ты приказал мне подняться на ринг и расфигачить тебя? Что даже когда я сидел на тебе верхом и не хотел продолжать, ты повторял: «Ещё один, Аполлон. Сильнее. Ещё удар. Давай». — Он вздыхает. — Она думает, это моя заслуга.
Правда. Как только мы вошли в зал, я буквально рванул к Аполлону и сказал, что он должен выйти на ринг и всадить в меня как можно больше. Что он, по мне, сделал поздновато.
Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза:
— А ты почему не сказал родителям, что я попросил тебя вмешаться?
Ему бы всё простили. Он бы избежал отцовского гнева.
Он отворачивается, пряча всё, что мелькнуло в янтарных зрачках:
— По той же причине, что и ты.
— Потому что я люблю тебя, aderfe mou, — шепчу.
Он едва улыбается — грустно. Я втянул его в дерьмо по уши. И всё равно он отвечает:
— И я тебя люблю, брат мой.
Я не отрываю глаз от кроссовок, пока Аполлон не заходит в комнату. Он не спрашивает, почему я не поднимаюсь и не иду спать. У конца коридора, за стеклянной дверью в сад, проступает рассветный свет. Спать уже бессмысленно. Не с грузом мысли, что мне предстоит тащить Хейвен — эту чёртову упрямую занозу — в Грецию на реванш со мной.
Я бы пошёл к ней и сказал бежать. Уйти из Йеля и перевестись. Это было бы лучше. Наверное. Потому что если правда, что моя семья помешана на играх, уловках, грязной победе и веселье, то ещё больше она помешана на людях вроде нас. На тех, кто может стать как мы. На таких, как Хейвен. И я боюсь, что, поддакивая ей, как с самого начала, я слишком выставил её напоказ для моей семейки.
Я столько раз говорил ей «ты ошибаешься», что только сейчас понял: ошибался всё это время я.
Она — любопытная. Безбашенная зануда. Но если бы я правда хотел её оттолкнуть, я бы это сделал. Вместо этого я позволил ей влезть в нашу жизнь.
Я резко вскакиваю, отталкиваясь ладонями от пола, и уже шагаю в сад кампуса. Прохожу несколько метров, молясь, чтобы боковой вход ко второму общежитию открывался с улицы.
Кто-то меня услышал: ручка поддаётся, и меня впускают. Я не до конца уверен, какой у Хейвен номер, но, когда встаю перед нужной дверью — сомнений нет.
Я уже поднимаю руку, ведомый невесть каким безумным порывом. Схватить её за лицо и поцеловать? Швырнуть на кровать и сорвать с неё одежду? Заорать, что надо было держаться подальше — но что, увы, и я хорош?
Вместо этого замираю. Кулак повисает в воздухе в сантиметрах от двери.
На коврике у моих ног лежит записка. Простая. Белая гладкая бумага, сложенная пополам. Поднимаю. Хейвен постоянно лезет в мои дела — почему бы мне не ответить тем же?
В худшем случае — рифмованный высер того придурка Лиама.
Разворачиваю и перечитываю несколько раз. Морщу лоб и оглядываюсь: коридоры пусты. Тишина такая, что слышно, как бьётся моё сердце.
— Что за хрень? — выдыхаю.
Читаю снова и снова, пока не понимаю, что фразу теперь не выбить из памяти.
Не беспокойся о фигурах, которые видишь на игровой доске.
Беспокойся о тех, кого ты считаешь вне игры.
Я сминаю листок и прячу в карман. Мне нужен кофе и разговор с братьями. Не дело — чтобы Хейвен проснулась и обнаружила эту тупость у дверей.
Но стоит мне повернуться к выходу, как ощущение взгляда прожигает спину. Точно так же, как месяц назад, в саду, когда мы с Хейвен грызлись из-за моих Игр.
Я поднимаю голову к боковой двери, через которую вошёл, — в конце коридора. Там стоит кто-то и смотрит на меня, но я не успеваю ни шагнуть, ни рассмотреть хоть что-нибудь — силуэт исчезает в миг. Я успеваю понять одно: это явно был парень.
Чего, чёрт побери, он хочет от Хейвен?

Глава 20

Предательство Дафны
Купидон пустил в Аполлона стрелу, что заставила его влюбиться в Дафну. Он сделал это в отместку за насмешку, после того как Аполлон убил змея Пифона. Купидон поразил Аполлона золотой стрелой, а Дафну — свинцовой, той, что несла в себе силу отвергать любовь.

Я бросаю взгляд на Лиама и едва удерживаюсь, чтобы не зарычать. Перси замечает моё состояние и беззвучно смеётся, пожимая плечами. Губами он шепчет: «Что поделаешь?»
Дать ему в морду — вот что я хочу сделать.
С того момента, как мы уселись за стол в библиотеке, Лиам не переставал жевать жвачку самым мерзким и раздражающим образом. Мы сидим здесь уже час. Вкус наверняка давно выветрился. Он что, не может её выплюнуть и дать мне покой?
Я пытаюсь сосредоточиться на листах перед собой. Я на первом курсе, а Лиам, будучи на втором, уже сдал эти экзамены, и вот он «великодушно» поделился со мной конспектами. В теории это могло показаться милым жестом. Так я и подумала вначале. Но потом открыла тетрадь.
Ожидать чего-то приличного от Лиама — моя ошибка. Но и у него должен быть предел. На первой странице, чёрными чернилами и вполне разборчивым почерком, кое-какие буквы выделены красным. Если читать их по порядку, выходит: «ты красивая». На следующей — та же схема, только уже «ты модная». И так до бесконечности. Каждая страница с новым «комплиментом».
Я поднимаю глаза на Лиама — и он уже смотрит на меня. Указывает на тетрадь, потом на себя, будто сомнений в авторстве быть не может.
Я выдавливаю кривую улыбку. Он пробует подмигнуть… и закрывает оба глаза разом.
Вздыхаю и раскрываю учебник. Мне нужна передышка от его «конспектов». В тот же миг изящные пальцы Перси подсовывают под нос записку.
Можно попробовать его напугать. Вдруг жвачка в горле застрянет.
Я прыскаю, приглушая смех, Перси вторит мне. Лиам смотрит на нас с хмурым лбом.
— Что смешного? Тоже хочу ржать, скажите, — шепчет он.
— Ничего, Лиам, — отвечает Перси, сразу становясь серьёзным. — Ты уверен, что твоя жвачка ещё со вкусом? Может, пора выплюнуть?
Лиам жует с особым усердием, задумывается. Потом кивает, отрывает кусок бумаги и заворачивает в него жвачку. Я едва радуюсь маленькой победе, как он достаёт новый яркий пакетик и засовывает свежую пластинку в рот.
— Спасибо, бро.
Улыбка Перси каменеет.
— Да не за что.
Я проверяю телефон. Новых сообщений нет.
Ну вот.
Нет новых сообщений от Хайдеса. В моё оправдание скажу: я жду его, потому что он пропал. В пятницу вечером мы попрощались, Аполлон проводил меня до комнаты — и всё. Исчез. Ни на кампусе, ни в кафетерии. Прошло два дня. Сегодня понедельник. У него должны быть занятия. И всё равно пусто. Понятия не имею, где он.
Я спросила у Гермеса, не заболел ли он, не угодил ли в больницу. Гермес отмахнулся: «У него дела вне Йеля». И добавил только комплимент в адрес моего обтягивающего свитера, который, по его словам, «отлично подчёркивал грудь». А напоследок ещё и заметил: «Жаль, что Хайдес это пропускает».
Смотрю на часы. Уже за одиннадцать вечера. В понедельник, ноябрь. До моего дня рождения — час. Ньют злится на меня, и я торчу в библиотеке под предлогом «занятий», лишь бы быть от него подальше. Могло быть хуже?
Я же выиграла Игры Афины. И что теперь? Она поняла, что мы жульничали? Победа не засчитывается, потому что вмешался Аполлон? Что ждать? Говорят, полагается приз. Но какой?
Я театрально фыркаю, и двое студентов за соседним столом оборачиваются. Разблокирую телефон и открываю чат с Хайдесом. Начинаю печатать:
У тебя всё нормально?
Стираю. Слишком заботливо.
Ты пошёл яблоки собирать?
Стираю снова.
Слушай, знаю, что это не моё дело и я, наверное, последняя, кого ты хочешь видеть или слышать, но куда ты пропал? Тебе лучше? Ты болен? Прости. Это всё из-за меня.
Смотрю на сообщение. Я выгляжу отчаянной. Прикусываю губу, палец зависает над кнопкой «отправить». Что делать? Жать? Стереть? Переделать? Да, переделать.
Удаляю всё в миллионный раз и набираю короткое:
Привет. Ты где?
Я почти нажимаю «отправить», когда за спиной раздаётся:
— Здесь.
Каждая мышца в моём теле замирает. Чувствую дыхание у себя на шее. Стоит лишь повернуть голову влево — и я встречаю взгляд Хайдеса, склонившегося надо мной и смотрящего в экран моего телефона.
— Кажется, у меня сердечный приступ, — шепчу.
Шрам на его лице изгибается в такт улыбке.
— Ты волнуешься за меня? Миленько. Учитывая, что я получил по полной, чтобы прикрыть твою задницу.
Я не шевелюсь. Он опирается рукой о стол и поворачивается, и наши глаза встречаются. В его взгляде нет ни капли обиды.
— Не обязательно было так пугать, — шепчу.
— Искала меня. Вот я. Разве не забавно, как работает судьба?
Один из библиотекарей — пожилой лысоватый мужчина — шикнул на него. Хайдес закатил глаза и сделал вид, что всё в порядке.
Я отвожу взгляд от его серых глаз и цепляюсь за Лиама. Тот сидит белый как мел, его стандартная реакция на появление Хайдеса. Тот, нарочно провоцируя, приветствует его лёгким кивком.
— Нам нужно поговорить, — шепчет он мне на ухо. Холодок пробегает по позвоночнику и застревает у самого основания шеи. — Отойдём на минуту.
— Ладно. Но сначала ответь на вопрос.
— Валяй.
— Ты прочитал сообщение, которое я собиралась тебе отправить?
— Какое из многих?
Я заливаюсь краской.
— Сколько времени ты уже стоял у меня за спиной и подглядывал? — выпаливаю слишком громко. В панике зажимаю рот ладонью. Чувствую на себе взгляды Перси и Лиама.
Хайдес выпрямляется с самодовольной ухмылкой:
— Достаточно, чтобы увидеть, сколько раз ты всё стирала и писала заново, Хейвен. — Он цокает языком, как строгий отец. — Хейвен, ты что, влюбилась в меня? Ведёшь себя как тринадцатилетняя с гормональным взрывом.
Я его игнорирую и резко встаю, стараясь не заскрипеть стулом. Обращаюсь к Перси и Лиаму:
— Я сейчас вернусь, не переживайте.
Перси уже открывает рот, чтобы возразить, но Хайдес вмешивается:
— Она сказала, что вернётся.
Они переглядываются так долго, что мне становится неловко. Лиам нервно чешет подбородок.
Я хватаю Хайдеса за предплечье и тяну:
— Пошли, Дива. Этот обмен взглядами — цирк какой-то.
Он не сопротивляется, наоборот, даёт себя увлечь и смотрит только на меня. Явно забавляется.
— В конце концов, он же не виноват. Трудно не глазеть на меня. — Указывает на своё лицо свободной рукой.
Я снова его игнорирую и быстро шагаю вперёд. Все косо глядят, прячась за видимостью прилежного чтения. Ещё до того, как я успеваю дойти до двери, Хайдес толкает меня в сторону, и мы оказываемся меж двух стеллажей, плотно набитых книгами.
— Ты что… — начинаю возмущаться.
Он жестом велит молчать и оттесняет меня до самой стены, подальше от любых живых свидетелей.
Я сдаюсь и отпускаю его руку, упираюсь спиной в полку.
Хайдес становится напротив, скрестив руки на груди. Чёрная прядь падает ему на лоб, щекочет нос. Мне так и хочется поправить её.
— Для протокола, Хейвен, — говорит он, — ты совсем не последняя, кого я хочу видеть или слышать.
Я хмурюсь. Не понимаю, к чему… А. Сообщение, которое я написала и тут же удалила. Прекрасно.
Чтобы не подыгрывать ему, раз уж мы нос к носу, рассматриваю его внимательнее. На правой щеке расплылся здоровенный синяк, на левом скуле заживает свежая царапина. Этого точно не было после побоев от Аполлона. Но впервые решаю промолчать.
— Появились осложнения.
И точка. У меня сдают нервы:
— То есть?
Он облизывает нижнюю губу. Только сейчас замечаю, что она чуть распухла.
— Афина всё поняла. Рассказала нашим родителям. Кстати, они не особенно обрадовались. — Он машинально касается пальцами раны на скуле.
Он продолжает, но я его уже не слушаю. Подскакиваю и хватаю его за запястье.
— Это они сделали? Синяк на скуле? Твои родители?
Хайдес раскрывает рот, но молчит.
Как можно бить собственного ребёнка? Избивать — за что? За то, что изменил правила их тупой драки? Боже, теперь я чувствую вину в квадрате. Но кто бы мог подумать, что он вляпается в такое?
— Хайдес, — зову я, голос дрожит. Пытаюсь коснуться раны, но он отворачивается. Оказавшись лицом к лицу с синяком, только вздыхаю. — Это твои родители тебя избили?
— Отец. Но неважно. Он делает это только когда мы совершаем серьёзные ошибки, — отмахивается он, словно это ничего. — В остальном у нас есть всё.
Теперь моя очередь таращиться с открытым ртом. Я бы сказала ему, что это ненормально. Но он явно не хочет в это углубляться.
— Ладно, — выдавливаю. — Понимаю, что не имею права судить о твоих родителях, но… Хайдес, ты не заслужил этого. И не заслужил ударов Аполлона. Я бы лучше проиграла, чем видеть тебя таким.
И это предел моей мягкости.
— Так вот, — продолжает он, и я улавливаю в себе неприятное чувство разочарования, — отец и мать хотят, чтобы мы снова провели бой. Перед ними.
О. Ну, этого я могла ожидать. Киваю, заставляя себя держать спокойствие.
— В общем-то правильно. Мы жульничали.
— В нашем доме в Гре… — он морщится. — Стой, что? Тебе кажется правильным?
Я отражаю его гримасу:
— Подожди. В Греции?
Мы застываем, каждый со своей версией одного и того же кошмара. Первым заговорил он:
— Родители родом из Афин. Там у нас вилла. Они хотят, чтобы бой прошёл там.
Я задумчиво бурчу, чувствуя его взгляд на себе:
— Ну, если уж получать по морде, то хотя бы в Греции. Неплохо. Может, ещё и по городу прогуляюсь? До Санторини далеко? Всегда мечтала. И кухня там, наверное, божественная. — Я тараторю всё быстрее. — Подожди-ка: билеты они сами оплачивают? Потому что у меня на счёте десять долларов, и они нужны на прокладки. У меня скоро месячные.
Если раньше Хайдес выглядел растерянным, то теперь он таращится так, будто я трёхголовая корова.
— Хейвен, стоп-стоп-стоп. — Его глаза на миг вспыхивают весёлым огоньком, я успеваю заметить. — Ты правда согласна? Ты поняла, что я сказал? Мы снова будем драться. Я, который боксирую годами, и ты, которая вряд ли умеет делать кувырок.
— Конечно поняла, я же не дура. Я согласна. — Сказала привычно импульсивно, даже не подумав, как объясню брату и отцу поездку: «Эй, я лечу в Грецию, чтобы Хайдес набил мне морду перед своими родителями».
— Тогда ты хуже, чем дура, — отрезает он, будто читает мысли. — Ты сумасшедшая. Почему не возразишь? Могла бы.
Что-то подсказывает мне, что это не так — что у меня нет выхода.
— Я думала об этом, — признаюсь спустя паузу. — Но игра была нечестной. Ты мне помогал. А потом Аполлон полез на ринг и сражался вместо меня. Я не сбежала, да, я осталась до конца. Но этого мало. Я должна была взять ответственность и драться, как умею.
Хайдес ошарашен. За всё время, что мы знакомы, я наговорила ему массу странностей. Но вот сейчас, меж двух книжных стеллажей, в ноябрьский понедельник, я переплюнула саму себя.
Он прочищает горло:
— Это очень благородно, Хейвен. Но вероятность, что я над тобой одержу верх, близка к ста процентам. Ты понимаешь это?
— Попрошу кого-нибудь потренировать меня, — бурчу, уцепившись за внезапную идею. Да, если повезёт, родители не увезут меня прямо этой ночью. Может, будет время. Хотя на самом деле, чтобы научиться драться, мне нужны годы и чудо.
Хайдес ухмыляется, глаза лукаво блестят. Он отходит от полки и надвигается. Я пятюсь, пока не упираюсь в стеллаж, с другой стороны.
— Ах да? И у кого же попросишь?
— Может, у Лиама скрытый талант, — шепчу, сбитая с толку его близостью. Тепло от его тела накрывает меня, живот к животу.
— Лиам проиграет даже ребёнку.
— Перси.
Он выгибает бровь:
— Кто?
— Серьёзно? Он сидел с нами за столом!
— Следующий, Хейвен.
— Гермес.
Он запрокидывает голову и смеётся, но сдержанно, чтобы не шуметь.
Он начинает меня раздражать. Я бы уже ушла, оставив его ржать надо мной и моими жалкими планами, но его корпус наглухо перекрыл путь.
— Ты вообще понимаешь, что прижался ко мне? — выпаливаю.
— Хайдес опускает взгляд на наши тесно прижатые тела: — М-м. Тебя это напрягает? — Его тёплое дыхание задевает мне лоб. — Мы так же делали в твоём порно-сне? Только без одежды?
— Да, напрягает, — выделяю каждое слово. — Отойди.
— Тогда почему ты держишь меня за бёдра?
Я вздрагиваю. И понимаю, что это правда. Мои ладони всё сильнее вдавливаются в ткань его чёрного свитера. Одно знаю наверняка: сдавать позиции нельзя. Я не убираю рук — наоборот, ускользаю ими внутрь, скользя по прессу сквозь трикотаж. Поднимаюсь к груди и, наконец, сцепляю руки у него на шее.
Хайдес смотрит на меня с зажатой челюстью. Интересно, больно ли ему.
— Аполлон тебя неплохо вырубил, — шепчу. — Пожалуй, попрошу его тренировать меня.
Его ладонь мгновенно ложится мне на затылок, сжимает волосы и запрокидывает моё лицо вверх, чтобы мы смотрели друг другу прямо в глаза:
— Даже не надейся. Займусь этим я.
— В этом нет смысла, Хайдес. Мне драться против тебя.
Похоже, до этого момента он об этом не думал.
— Плевать. Аполлон давит одной физухой — это полезно, да. Но я ещё и технику даю, а это главное.
— Тогда почему он тебя уделал? — спрашиваю.
Он выдыхает сухую смешинку и отступает. Охватывает мои запястья — и даже когда наши тела перестают соприкасаться, хотя бы какой-то контакт остаётся.
— Потому что так было нужно, — шипит. — У нас месяц, Хейвен. Хочу видеть тебя в зале каждое утро, до пар. В нормальной форме и с твоими милыми волосами, собранными в хвост. — Наклоняет голову. — Собранными лучше, чем сейчас.
Сейчас у меня пучок, заколотый карандашом; пряди сбились на лоб и щёки, другие щекочут шею.
Хайдес пальцем задевает кончик карандаша:
— До сих пор загадка, как ты умудряешься так их закалывать. На тренировки купи резинку.
Я поднимаю левую руку к его лицу — и мне даже не приходится показывать. На запястье всё ещё та самая резинка, которую он подарил мне на крыше.
Его губы почти складываются в улыбку.
В конце концов он кивает, разворачивается, собираясь уходить:
— Увидимся завтра утром. Не опаздывай. Терпеть не могу тех, кто опаздывает. Опаздывать могу только я.
— Завтра у меня день рождения! — выпаливаю, чувствуя себя дурой.
Хайдес и глазом не ведёт:
— Плевать.
— Более того, — останавливаю его. Проверяю время на телефоне. Полночь. — Сегодня у меня день рождения. Прямо сейчас.
Я обожаю свой день рождения. Я из тех, кто воспринимает его как национальный праздник.
Хайдес кривит губы и поворачивается спиной:
— Всё равно плевать. Спокойной ночи, Хейвен.
Я молча смотрю ему вслед. Обычно, когда у человека день рождения, ему говорят «поздравляю». Меня так учили. Похоже, для Хайдеса понятие новое. Великолепно.
Я отряхиваюсь от глупого разочарования — да какая разница, что он меня не поздравил, — и широкими шагами иду за своими вещами, чтобы вернуться в комнату. Но стоит мне выйти из-за стеллажей, как передо мной — из ниоткуда — возникает Аполлон.
Я прижимаю ладонь к сердцу и глушу вскрик. Аполлон тоже вздрагивает, но тут же берёт себя в руки. Теперь он развеселился:
— Прости.
— Господи, — бормочу. — Минус десять лет жизни.
— Извини, пугать не хотел.
— Ничего.
Я пытаюсь его обойти, но Аполлон смещается и преграждает путь:
— Мне нужно с тобой поговорить.
И ему тоже? Что это за вечер такой — всем Братьям Яблока срочно надо со мной поговорить?
— Если это про бой и про то, что ваши родители хотят его повторить, — я уже в курсе. Хайдес только что ушёл. Не поздравив меня с днём рождения, кстати. — Не знаю, зачем добавляю последнее.
Аполлон приоткрывает рот, потом закрывает. Хмурится:
— У тебя сегодня день рождения?
— Да. А ответ твоего брата был: «Плевать». Серьёзно, что с ним не так?
Он улыбается — будто знает то, чего не знаю я:
— Случайно так вышло, что сегодня ещё и день рождения Хайдеса.
Окей. Вот этого я точно не ожидала. Делить дату рождения с Хайдесом — раздражающая случайность.
— Великолепно. Теперь уж точно будет паршивый праздник.
Он скрещивает руки на груди. На нём белый свитер, плотно облегающий широкие плечи; рукава закатаны до локтей, и видны татуировки, опоясывающие предплечья.
— Почему ты так говоришь? У тебя есть друзья и брат. Отпразднуешь с ними, верно?
У меня срывается нервный смешок:
— Ага, конечно. Брат злится за то, что я полезла в игры Афины. Джек торчит с ним и пытается его остудить. Я далеко от дома и от единственного родителя, что у меня остался. Я в хвосте учёбы — настолько, что Лиам дал свои конспекты, но они набиты бредом. Мне снова предстоит драться с твоим братом, который лупит груши без перчаток. Пол-Йеля знает меня как девчонку, оставшуюся без лифчика перед Хайдесом в театре. Плюс тут шастает кто-то, кто оставляет мне загадки и прозрачные угрозы. — Я шумно втягиваю воздух. — А последние деньги на карте я спущу на два пакета прокладок. Единственный плюс — поездка в Грецию, пожалуй.
Когда я заканчиваю этот монолог, Аполлон, кажется, не знает, что ответить — и я его понимаю. Я только что вывалила на него всю фрустрацию, хотя мы и не настолько близки.
Но одно ясно: вместо того чтобы пялиться на меня, как на мифическое животное, он мог бы просто попрощаться и уйти. Вместо этого он смотрит поверх моего плеча — похоже, на стол, где сидят Перси и Лиам.
— У тебя есть час? — спрашивает он.
— Что?
— Пойдём со мной. — Хотя в конце нет вопросительной интонации, это не звучит как приказ. Аполлон холодноват, но вежлив.
Я прикусываю губу до металлического вкуса:
— Куда?
Аполлон уже разворачивается ко мне спиной, уверенный, что я пойду.
— Хейвен, тебе никогда не говорили, что иногда стоит меньше спрашивать и больше слушать?
— Говорили, — бурчу. — Твой брат Хайдес.
Библиотеку как раз закрывают, но я показываю Перси и Лиаму, чтобы забрали мои вещи — и надеюсь, что они не настучат Ньюту, будто я разгуливаю по колледжу с Лайвли. Я следую за Аполлоном к выходу.
В отличие от Хайдеса, Аполлон не подстраивается под мой шаг. Его длинные стройные ноги несут его быстро и уверенно, а мне приходится почти бежать.
Мы входим в крыло Йеля, где находится и театр. Проходим мимо лаборатории по химии и комнаты книжного клуба. У меня есть догадка — и она подтверждается, когда Аполлон распахивает дверь кулинарного клуба, где он — руководитель.
Он щёлкает выключателем у двери: четыре лампы вспыхивают над чёрным железным столом, уставленным мисками и инструментами. В четырёх метрах за ним — огромная духовка.
— Итак, — нарушаю тишину. — Что мы здесь делаем?
С тех пор как Лиззи сказала, что Аполлон возглавляет кулинарный клуб, я периодически представляю, как он месит тесто длинными пальцами и красивыми руками. Не думала, что увижу это вживую. Ну… я пыталась его подглядеть как-то днём, но мимо прошёл препод и выгнал меня. Надеюсь, Аполлон об этом не узнал.
Аполлон надевает белый фартук. Потом берёт второй и протягивает мне:
— Печём торт на день рождения. Казалось бы, очевидно.
Я уставляюсь на фартук в руках:
— Для меня?
— А для кого же ещё?
Ну мало ли — для Хайдеса? Хотя он скорее швырнёт именинный торт в дарителя, чем примет его.
— Аполлон, не знаю, зачем ты это делаешь, но не обязательно. Честно.
Он меня не слушает. Вынимает фартук из моих рук — и первая мысль: о, так быстро получилось его отговорить. Но нет: он оказывается у меня за спиной и надевает фартук на меня. Ладони опускаются к пояснице и чуть скользят вверх, завязывая ленты.
— Не жмёт? — глухо мурлычет он.
— Н-нет, — запинаюсь.
Следующие полчаса я помогаю Аполлону с ингредиентами и подготовкой. Мы растапливаем тёмный шоколад на водяной бане и даём ему остыть. Не знаю, для чего это, но доверяю ему и не лезу с вопросами. Пока шоколад охлаждается, Аполлон ставит меня взбивать венчиками сливочное масло с сахаром. Он внимательно следит за тем, что у меня получается, кладёт ладонь мне на плечо — мол, хватит. Разбивает два яйца и забирает у меня венчик.
— Дальше сам.
Волосы у него стянуты в низкий пучок; верхний свет ложится на лицо, и он выглядит буквально ангелом. Губы цвета вишни вытянуты в прямую линию от сосредоточенности. Длинные густые коричневые ресницы обрамляют зелёные радужки. Каждое движение — мягкое, точное; в нём такая выученная грация, что и не подумаешь увязать её с банальной шоколадной шарлоткой. Он настолько красив, что никакое описание ему не подстать. Настолько красив, что даже обидно за него: он никогда не увидит себя так, как видим его мы.
— Хейвен? — выводит меня из транса. — Всё окей?
Я вздрагиваю и отвожу взгляд. Не заметила, как перешла в режим «жутковатого наблюдателя».
— Прости. Думала, какой ты красивый.
Чёрт.
Аполлон замирает, венчик всё ещё в миске с тестом, теперь уже тёмно-коричневым — он добавил растопленный шоколад.
— А. Спасибо, наверное.
— Пожалуйста. — Я же ничего такого не сказала. Просто комплимент.
Мы замолкаем. Аполлон переливает тесто в форму и отправляет в духовку. Моет руки, вытирает их о фартук.
— Сорок минут — и готово.
Сорок? Сорок минут?! Это слишком много. Особенно — наедине с Аполлоном. С Аполлоном, который и двух секунд зрительного контакта не выдерживает. Пахнет бедой.
— Ладно… — начинаю. — Мне нужно бояться ваших родителей?
По тому, как напрягается его тело, понимаю: это последнее, о чём стоило спрашивать.
— Эм.
— «Эм»?
Он пожимает плечами. Ну спасибо за развёрнутый ответ, Аполлон. Вообще-то моя любознательность тут более чем уместна. Хочу понимать, во что я вляпываюсь.
Вздыхаю:
— Полагаю, да. Надеюсь, тренировки с Хайдесом пригодятся.
Он дёргает головой:
— С Хайдесом?
Я мну паузу. Что я ляпнула?
— Да. Он будет меня тренировать. Я сказала, что идея так себе, но выбора у меня нет. Да и выбора у меня, кажется, вообще нет.
— Мои родители… — он обрывается. Продолжает через миг: — Мои родители прямо потребовали, чтобы тебя подготовили к повтору игры. И Хайдес, и я.
— Ты? Хайдес мне не говорил.
Аполлон склоняет голову, и, хотя волосы собраны, длинные пряди не в силах спрятать улыбку, которой тронулись его губы:
— Тренировать будем оба, Хейвен. Надеясь, что в этот раз всё пройдёт правильно.
Он мгновенно жалеет о сказанном. И слишком поздно делать вид, что я не услышала.
— «В этот раз»? Это как?
— Никак, — отходит на пару шагов, моментально снова становясь холодным и отстранённым, как умеет.
Мысль сама тянется к имени. Вайолетта. Кажется, так звали девушку, о которой рассказывал Лиам. Он называл её «Дафной Аполлона»: они любили друг друга, а потом она исчезла из Йеля. Без слова. Без следа. Одни говорили, что она умерла, другие — что просто бросила учёбу. Но я думаю, правда в другом.
— Кто такая Вайолетта? — спрашиваю почти шёпотом.
Его кадык опускается. Если бы я его не знала, уже бежала бы прочь от этого взгляда.
— Человек, которого я любил. И с которым всё кончилось плохо.
— «Плохо»… в смысле, с ней случилось что-то страшное?
Сердце уходит в пятки, пока жду ответа. И чем дольше он молчит, тем ближе я к нервному срыву.
Он вымученно улыбается:
— Нет, Хейвен. В смысле — она меня бросила.
О. А. Логичный, самый простой вариант.
— Мне жаль. Трудно представить человека, который мог бы бросить такого, как ты.
Напряжение спадает — он расслабляется.
— Спасибо, Хейвен.
— Но почему остальные называют её твоей Дафной?
И снова я всё порчу. Его кулаки сжимаются у бёдер. Он выдыхает огромный пласт воздуха и лишь затем отвечает:
— Вспомни миф. Любовь Аполлона к Дафне была безответной. Она предпочла стать деревом, лишь бы от него уйти.
Я вскидываю брови:
— Только не говори, что…
— Нет, Вайолетта не превратилась в растение.
— Тогда…
— Вайолетта была со мной, да. Но человеком, которого она действительно любила, был не я, — шепчет он. Каждое слово — как капля, тянущаяся мучительно медленно. — Она любила Хайдеса.

Глава 21

17 ноября
Персефона правит царством мёртвых рядом со своим мужем Аидом. Её призывают во время погребений и в похоронных обрядах, необходимых, чтобы душа могла войти в Подземный мир. Ведь душа без погребения обречена вечно скитаться.

Пять утра. Я выхожу из своей комнаты в спортивном костюме, с рюкзаком за спиной. В голове роятся мысли: от «зачем я согласилась?» до «к чёрту Лайвли и все их причуды», заканчивая картинками, что я вчера всю ночь листала в интернете про Афины и Грецию в целом.
Я тихо прикрываю дверь за собой и замираю на пару секунд. Вздыхаю:
— Да пошёл к чёрту Хайдес и вся его семейка психов.
— Доброе утро, лучик солнца, — раздаётся мужской голос справа. Хайдес стоит, облокотившись о стену, руки скрещены на груди. — Смотрю, настроение у тебя сегодня отличное?
Я дёргаюсь назад, рюкзак падает на пол, а рука летит к груди. Глотаю воздух, пытаясь успокоиться.
— Ты с ума сошёл? Я чуть инфаркт не получила!
Он приподнимает бровь.
— По-моему, ты ещё жива.
— Очень смешно. — Ноги всё ещё ватные от неожиданности, но сердце постепенно возвращается к нормальному ритму. — Да пошёл ты, — бурчу.
— Слово дня у тебя сегодня «пошёл ты»? — парирует он.
Хайдес подходит ближе и, не дав мне времени среагировать, поднимает мой рюкзак. Я тянусь за ним, но он отстраняется и кивает в сторону двери:
— Пошли.
Я теряюсь. С каких пор он таскает мои вещи? И почему мы идём не в спортзал, а в сад?
— Ты сказал, встречаемся у спортзалов.
— Передумал. Сначала пробежка. — Он проходит мимо, наши руки почти касаются.
Я вылетаю вперёд и встаю прямо перед ним, преграждая дорогу.
— Пробежка? Я никогда в жизни не бегала.
Список вещей, которые я ненавижу, короткий: бег, бег на месте, бег на беговой дорожке… и спускаться по лестнице, когда на меня смотрят.
Хайдес скользит по мне взглядом сверху вниз: от хвоста, собранного высоко, через чёрную толстовку и леггинсы, до кроссовок.
— Видно, Хейвен, — заключает он. — Пошли. У меня нет целого дня.
Он уже распахнул дверь. Ледяной воздух раннего утра бьёт в лицо, и по коже бегут мурашки.
— У морской водоросли мышц больше, чем у тебя. Ради всего святого, просто делай, что я говорю.
— А зачем мне бег? Мне нужно учиться бить. Научи меня удару. Это разминка? Я могу размяться по-другому.
Он закатывает глаза. Ладонь ложится мне на поясницу и толкает наружу. Но даже когда я оказываюсь во дворе, он не отстраняется — наоборот, склоняется ближе, нависает сзади. Его подбородок ложится в выемку между шеей и плечом. Он слегка поворачивается — кончик носа щекочет мне щёку.
— Знаешь другой способ разогреться, Хейвен?
Я сглатываю.
— Судя по твоему похабному тону и внезапной близости — секс, да?
Его рука скользит на бок и сжимает меня.
— Тебе самой выбирать, какой вариант лучше.
— Если позовёшь Аполлона, выбираю второй.
Хайдес отскакивает с раздражённым рыком.
— Нет. Ты побежишь, пока я не скажу «стоп». — Он бросает мой рюкзак к ногам. — Забирай.
Я едва не улыбаюсь. Хайдес уже уходит, но я не тороплюсь догонять его. Иду сзади, не отрывая взгляда от его спины.
Трудно представить, как девушка, имея любовь Аполлона, могла предпочесть Хайдеса. Может, если бы сам Аполлон рассказал мне эту историю, я бы поняла. Но я уже смирилась: Лайвли не отвечают на вопросы. Конечно, я всё равно буду их задавать, но удивляться перестала.
— Сегодня мой день рождения, — вдруг напоминаю, и мой голос — единственный звук в тихом дворе, где мы остановились.
Хайдес скучающе кривит губы:
— Знаю. Ты сказала это вчера ночью в библиотеке.
— Но ты не поздравил.
— И что?
— Даю шанс исправиться. Поздравь сейчас.
— Не будет, — отрезает он. — Начинай бег: чередуй с быстрой ходьбой. Потом сделаем растяжку.
Я остаюсь на месте. Его холодность — выше моего понимания.
— То есть помочь мне победить тебя на ринге ты смог, а с «с днём рождения» у тебя затык?
Даже с расстояния его глаза впиваются в мои, будто нас разделяет всего сантиметр.
— Семнадцатое ноября — день, который я ненавижу больше всего. Если бы мог вычеркнуть его из календаря, я бы сделал это.
— Но это же ещё и твой день рождения, — шепчу, надеясь, что он не услышит.
Он слышит. Его тело напрягается.
— Именно поэтому и ненавижу.
— Ну, я-то тебя поздравлю. С днём…
— Нет. Хватит. Не поздравляй меня. Никто никогда не поздравляет меня в этот день. Я это ненавижу. Беги. И заткни уже свою грёбаную пасть.
Я молчу, обдумывая: может, и правда перестать ему отвечать.
— Не обязательно быть таким мудаком, — кричу вслед. — Пошёл к чёрту!
Хайдес идёт крупными шагами ко мне. Его дыхание обжигает кожу, лицо искажает ярость.
— Хейвен, я теряю терпение. Беги и делай, что я сказал, если хочешь иметь хоть призрачный шанс не отхватить от меня через месяц. — Он наклоняется ближе, поднимает руку. Его большой палец касается моей губы, взгляд пылает какой-то неразгаданной эмоцией. — И я был бы благодарен, если бы эти красивые губы ты использовала для чего-нибудь получше, чем чтобы слать меня к чёрту.
Я шлёпаю его по руке, заставляя отпустить. Он лишь ухмыляется и отходит. В ответ я срываюсь в бег.
Бегу умеренно, и через пару секунд дыхание уже сбивается.
— Моя бабка под наркозом бегает быстрее! Давай, двигай задницей, Хейвен, — орёт Хайдес с середины площадки.
Я закатываю глаза.
— Как зовут твою бабку? Медуза? Или у неё нормальное имя?
— Сохрани дыхание. И уши мне не засоряй своим бредом. Быстрее, — рявкает он.
Я ускоряюсь. Лёгкие горят, каждый вдох — как огонь в горле. Но я не жалуюсь. Он приказывает замедлиться, перейти на быстрый шаг. Потом снова ускориться, потом остановиться и тянуть мышцы. Потом опять бег. Похоже, ему это в удовольствие.
Я уже не чувствую холода. Останавливаюсь рядом с Хайдесом. Он готов меня отругать, но слова застревают у него в горле, когда я расстёгиваю молнию и снимаю толстовку. На мне остаётся только спортивный топ. Живот блестит потом. Взгляд Хайдеса несколько раз скользит по моему телу, а потом резко уходит в сторону.
— Ещё два круга — и закончим, — бурчит он.
К моему огромному удивлению, на этот раз он не соврал. Когда я останавливаюсь перед ним после второго круга, Хайдес сверлит меня взглядом, подхватывает с земли мой рюкзак вместе с толстовкой и бросает коротко:
— В спортзал.
Он идёт вперёд, даже не дожидаясь ответа. Я бросаюсь за ним и замечаю, как краем глаза он всё-таки притормаживает, когда понимает, что я не успеваю. Его спина прямая, лицо напряжённое, будто он изо всех сил старается меня не видеть.
Мы идём по коридорам Йеля молча: я занята тем, что жадно пью воду, он — тем, что делает вид, что я для него воздух.
Он заводит меня в тот же зал, где месяц назад я застала его за тем, как он лупил голыми кулаками по боксерскому мешку. Кладёт мои вещи на скамью, сам снимает толстовку, оставаясь в чёрной майке, и подходит к мешку. Бьёт по нему ладонью, и мышцы на руке вздрагивают так красиво, что я залипаю на них на пару секунд.
— Начнём с этого.
— А я надеялась потренироваться на тебе, — кривлюсь я.
Он молчит. Не пойму, то ли я его задела, то ли день у него просто паршивый. Жестом велит подойти. Я послушно двигаюсь. Указывает на скамью.
— Мне сесть? — спрашиваю, не понимая.
— Нет. Перепрыгни её, как барьер, Хейвен.
Ну… странноватое упражнение, но ладно. Чем меньше вопросов я задаю, тем быстрее закончим. Я приседаю, отталкиваюсь и перепрыгиваю скамью. Кеды чуть скользят по поверхности, но я приземляюсь уверенно.
Разворачиваюсь к Хайдесу, гордая как слон, но он смотрит на меня с приоткрытым ртом и нахмуренными бровями. Гнев, что только что исходил от него, испарился.
— Что? — не выдерживаю. — Ты же сам сказал прыгнуть.
Он уже давится смехом.
— Хейвен, я же пошутил. Я хотел, чтобы ты села. Мне надо перемотать тебе руки и надеть перчатки.
Слова застревают у меня в горле.
— Ладно… может, я лучше сяду и больше не буду пытаться выкручиваться, — бормочу, краснея и опуская голову.
Он идёт к углу, берёт перчатки и ещё что-то, возвращается и встаёт надо мной. Несколько секунд смотрит сверху вниз.
— Не верю, что ты реально перепрыгнула скамью… — качает головой.
— Есть шанс, что ты не будешь припоминать мне это до конца жизни? Вместе с моим «эротическим сном»? — вылетают у меня слова.
Улыбка у него хитрая, кусает губу.
— Хейвен, сама знаешь ответ. Иллюзии больно рушатся.
Я вздыхаю. Он опускается на колено передо мной и протягивает ладонь. Я кладу в неё свою, и он начинает обматывать её белым тейпом. Его движения удивительно бережные, совсем не такие, каких ждёшь от парня, который бьёт мешки голыми руками. Красивые руки, изрезанные шрамами и свежими ссадинами на костяшках.
— Почему ты никогда не используешь защиту, а мне обязательно надо? — спрашиваю.
Он отпускает первую руку, берёт вторую и так же аккуратно её бинтует. Я уже думаю, что он промолчит, но вдруг:
— Потому что не хочу, чтобы ты поранилась. А на меня плевать.
Я сглатываю.
— А вот зря тебе плевать, — выдавливаю. Его перепады из «нежного» в «холодного» сводят меня с ума.
И точно — момент мягкости кончился. Он молча натягивает на меня чёрные перчатки, объясняет про вес и защиту, а я киваю, как прилежная ученица, делая вид, что понимаю.
— Теперь открой рот.
Я моргаю.
— Что?
— Рот открой, Хейвен. — В руках у него коробочка, а внутри — штуковина, которую я вижу впервые. — Капа.
Я приоткрываю губы.
— Это у тебя максимум? — приподнимает он бровь.
Я загораюсь как факел. С трудом распахиваю рот пошире, и он таки смеётся. Ставит капу на место и ладонью закрывает мне челюсть.
Отходит к мешку, показывает.
— Бей. Изо всех сил.
Ну ладно. Что может быть сложного? Я замахиваюсь правой и врезаю по мешку. Он даже не шелохнулся.
Мы оба молча смотрим на него, потом встречаемся взглядами.
— Это было самое жалкое зрелище в моей жизни. И напоминаю: я видел, как Лиам читал Афине рифмованные стихи.
Я делаю вид, что не слышу.
— Я вообще никого никогда не била. Даже не знаю, куда девать большой палец — внутрь кулака или наружу.
Он глубоко вздыхает, руки на бёдрах. Потом возвращается и снимает с меня перчатки. На этот раз я молчу — решила довериться.
Он берёт мою правую руку и складывает пальцы в кулак. Двигает большим пальцем, при этом смотрит мне прямо в глаза.
— Всегда снаружи. Если зажмёшь внутрь — вывернешь сустав и останешься без своей красивой ручки на недели.
У меня пересыхает во рту. Он поправляет палец, и когда кулак готов, не отпускает, а медленно проводит пальцами к запястью, касаясь так, будто это нежность.
— Запястье держи ровно, это важно, — продолжает. — И бей в основном вот этими костяшками, — он касается указательного и среднего пальцев. — Да, остальные тоже встретятся с целью, но первыми должны быть именно они. Поняла?
Я киваю. Говорить не могу. Его прикосновения к моим рукам — куда интимнее, чем всё, что у меня когда-либо было. В голове тут же вспыхивает тот сон о нём, смешиваясь с утренними воспоминаниями… Сердце колотится так, что готово выпрыгнуть и само кинуться к нему.
— Ты вся красная, — выводит меня из транса Хайдес. — Устала?
Я трясу головой, вырываю руку.
— Нет. Всё поняла. Давай ещё раз.
И следующие полчаса он заставляет меня снова и снова отрабатывать удары в воздух, поправляет стойку, объясняет, что сила идёт от ног. Я топчусь на месте, но всё равно получается жалко. И всё же он не злится. Каждый раз, когда я ошибаюсь, он поправляет и спокойно говорит:
— Сначала. Давай, смелее.
Он тоже наносит удары. Не по мне, разумеется. Продолжает показывать технику, указывая на мои ошибки. И только глядя, как Хайдес бьёт мешок, я по-настоящему понимаю, какая пропасть лежит между мной и им. Он двигается легко, словно невесомый, и при этом каждый удар костяшками о ткань звучит так, что внутри всё сжимается.
Не знаю, искренни ли его слова о том, что я «немного улучшилась», или это всего лишь желание побыстрее закончить тренировку.
— Ты ведь мог размазать меня в том бою, — бормочу, пока он убирает перчатки на место. — Мог свалить одним ударом, выиграть и отправить меня в больницу.
— Знаю.
— Но не сделал. Теперь я понимаю, что твои удары, какими бы сильными они ни казались, были просто… поглаживания по сравнению с тем, на что ты способен.
Хайдес оборачивается. Его руки блестят от пота в свете ламп. Он задирает майку, чтобы вытереть лицо, и перед глазами у меня — обнажённый пресс, влажный, рельефный, до боли красивый. Я уже поднимаюсь взглядом выше, к груди, когда ткань снова падает на место.
К моему разочарованию, он меняет тему и кивает на дверь за своей спиной:
— Там душевые. Можешь освежиться и переодеться. У тебя пара?
— Да. А у тебя нет? — тяну я, чувствуя, как внутри растёт неловкость. Не думала, что реально буду мыться здесь.
— Есть. Но я не пойду. — Он открывает дверь в душевые и остаётся на пороге. — Прошу.
Я хватаю рюкзак и быстро захожу. И застываю. Всего три кабинки, разделённые лишь матовыми перегородками чуть выше пояса. Косо гляжу на Хайдеса. Он тоже вошёл и уже закрывает за собой дверь. Я смотрю на него вопросительно.
Он ухмыляется:
— Если ты не заметила, пока глазела на мой пресс, я тоже вспотел. Так что да, мне нужен душ.
Я роняю рюкзак.
— Ты серьёзно? Мы что, вдвоём… здесь?
Хайдес закатывает глаза и достаёт из сумки два больших полотенца. Одно кидает в меня — падает, как плеть. Я возмущённо бурчу.
— Хейвен, это не «вместе», если мы стоим под разными душами, — парирует он, скидывая кроссовки. — Разве что ты хочешь иначе.
Я поднимаю голову. Какой бы это ни был раунд, я снова проигрываю. С ним всегда так: мы вступаем в игру, даже не называя её вслух. И я не хочу дарить ему победу.
Пожимаю плечами:
— Ладно. Раздевайся.
Повторять дважды не пришлось. Он рывком снимает майку, бросает её к ногам и смотрит прямо на меня. Я стягиваю кеды и спускаю леггинсы. Хайдес повторяет движение, а его глаза уже цепляются за мой топ.
Я улыбаюсь и, не отводя взгляда, стягиваю его через голову. Хайдес сжимает челюсть, но взгляд держит на моём лице — не опускает его к груди, обнажённой до последней детали. Точно, как тогда, на сцене.
— Хейвен… — выдыхает он.
Я делаю шаги навстречу. Наши торсы касаются, по коже бегут мурашки. Хайдес дёргается, опускает голову ровно в тот момент, когда мои пальцы ложатся на резинку трусиков и начинают тянуть вниз. Его подбородок взлетает — он отказывается смотреть.
Я сбрасываю остатки одежды и встаю на цыпочки. Не достаю до уха, приходится довольствоваться ключицами. Смотрю снизу вверх, он отвечает взглядом.
— В любой игре, Хайдес, я никогда не отступлю. Буду подстраиваться под каждое правило, даже если его изменят в последний момент, и всё равно постараюсь обратить ход в свою пользу. Буду играть, даже когда у меня не останется ни одной фигуры. Всегда.
Он сглатывает. В серых глазах плещется яростное, дикое желание. Два шага назад — и хриплый рык:
— Иди под душ, Хейвен, пока я не послал к чёрту своё самообладание и не позволил себе рассмотреть каждый сантиметр твоего тела.
Я склоняю голову набок, с наигранным интересом:
— Ах да? А зачем тебе это самообладание? Почему не смотришь?
Он сокращает расстояние. Мы сталкиваемся телами, остаёмся приклеенными друг к другу. От него пахнет потом, но этот запах смешивается с чистотой и дурманит так, что хочется уткнуться лицом в его грудь и пить его без остановки. Я замираю, когда чувствую напряжение в его боксерах.
— Я посмотрю на твоё голое тело только тогда, когда сам раздену тебя. С твоего согласия. И когда ты мне его дашь, а ты дашь, Хейвен, одежду я сниму не так нежно, как ты это сделала. — Он отворачивается и указывает в сторону. — Иди.
Ответа у меня нет. Раунд закончен вничью — и меня это устраивает.
Я захожу в кабинку, ноги ватные. Открываю кран, горячая вода накрывает меня с головы до ног. Я закрываю глаза, чтобы не сорваться и не уставиться на Хайдеса, пока он раздевается. Но всё равно слышу, как он становится рядом, за перегородкой.
В конце концов не выдерживаю. Поворачиваю голову. Он в профиль, вода приглаживает чёрные волосы, он проводит по ним руками, откинув голову назад. Капли бегут по прессу, скатываются вниз по животу и дальше… Я резко обрываю взгляд, прежде чем они достигнут слишком запретной линии.
— Хочешь подойти поближе и рассмотреть, как следует? — бросает он.
Я мгновенно отворачиваюсь, подставляю спину, хватаю мыло и начинаю тереть кожу так быстро, что сама едва успеваю за руками. Мне нужно смыться отсюда, и как можно скорее. Моё сердце точно не выдержит дольше.
Рука хватает меня за предплечье и тянет к перегородке. Моя спина ударяется о холодную поверхность, и Хайдес, с другой стороны, наклоняется ближе.
— Семнадцатое ноября для меня — день, когда мать бросила меня у мусорного бака. День, когда женщина, девять месяцев таскавшая меня в животе, смирилась с тем, что так и не смогла избавиться от меня. Видимо, я был мелким ублюдком, слишком цеплявшимся за жизнь. Вот почему мне нечего праздновать. Каждый семнадцатый ноября — это настырное напоминание о том, что меня не должно было быть, что я с самого начала был существом, недостойным ни любви, ни самой жизни. Я не хочу поздравлений. Не хочу подарков. Не хочу ничего, кроме того, чтобы притвориться, будто это день, как все остальные, — шепчет он хрипло. И голос ломается именно на последних словах, руша маску равнодушия, которой он пытался прикрыться.
Я хватала воздух, не в силах найти ни одной внятной фразы. Может, стоило промолчать; я уже усвоила, что умею сказать самое неподходящее даже тогда, когда хочу лучшего.
Я поднимаю руку и кончиками пальцев касаюсь его ладони, всё ещё сомкнутой на моём предплечье. Не вижу его лица — не могу понять, раздражает ли его это прикосновение или, наоборот, почему-то нравится.
— Хорошо, — шепчу я, надеясь, что шум воды не заглушит мой голос. — Я поняла, Хайдес. Но хочу, чтобы ты знал одно. Ты можешь не праздновать, можешь не хотеть поздравлений. Но ты заслуживаешь жизнь. Ты заслуживаешь того, что родился. И я рада, что твоя мать так и не смогла от тебя избавиться.
Он издаёт недовольный звук и вырывает ладонь. Мы больше не произносим ни слова. Просто смываем с себя мыло, избегая даже краем глаза взглянуть друг на друга.
Первым выходит Хайдес. Обматывается полотенцем. Я остаюсь стоять под душем, глядя, как вода скатывается вниз тонкими каплями.
— А я всегда любила свой день рождения, — говорю я в пространство. — Потому что мой брат превращал его в настоящий национальный праздник. Он заполнял всю комнату шарами, а на стол ставил торт со свечами. У нас нет того уровня отношений, где звучат сладкие слова и обнимашки, но однажды он сказал мне фразу, которую я никогда не забуду и храню в сердце. «Семнадцатое ноября — мой любимый день в году, потому что в этот день родилась ты. И пусть ты заноза в заднице, упрямая и непредсказуемая, ты моя лучшая подруга».
Я улыбаюсь при этом воспоминании. Да, чаще он орёт на меня за то, что я безответственная дурочка, но одна эта фраза перевешивает целую жизнь ссор. Когда теряешь мать, а отец сутками работает ради куска хлеба, брат, любящий тебя как родитель, становится настоящим спасением.
Хайдес не отвечает. Но я слышу, как он подходит ближе. Отступаю назад, пока спину не накрывает полотенце. Он укутывает меня, а я помогаю, придерживая край спереди. Оборачиваюсь. Он уже одет.
Его взгляд задерживается на моём лице — на чём-то, чего я не успеваю уловить. Потом его ладонь появляется перед глазами и отодвигает с моего лба прядь.
— С днём рождения, Хейвен, — шепчет он. Разворачивается и уходит.

Глава 22

Утреннее небо
Борода, серьёзное и зрелое выражение лица, холодный взгляд — так изображали Аида: восседающим на троне, рядом с трёхголовым псом Цербером и четвёркой чёрных коней. Его шлем обладал силой скрывать от глаз. Этот шлем он не раз одалживал богам и смертным: Персею — для битвы с Медузой, Гермесу — против Гигантов, Афине — во время Троянской войны.

Неделя тянется медленно и монотонно. Каждое утро Хайдес ждёт меня в коридоре, в нескольких шагах от двери моей комнаты. Я пыталась отказаться от пробежки всего дважды — и оба раза безуспешно. После этого сдалась: теперь, ещё до того, как поздороваюсь, направляюсь к выходу. И каждый раз всё одно и то же: бег, растяжка, немного упражнений на мышцы, боксёрский мешок. Бег, растяжка, немного упражнений на мышцы, боксёрский мешок.
Между мной и Хайдесом — почти никаких слов. Разве что его редкие колкости:
— Даже корова в агонии бегала бы быстрее тебя.
— У тебя такие мощные удары, что, если ударишь по подушке, сама же и пострадаешь.
Я никогда не жалуюсь, но внутри растёт раздражающее ощущение: всё это слишком для меня. Может, стоило бы отступить? Или хотя бы сменить вид игры? Обязательно ли это должно быть именно бой без правил?
— Доченька, ты со мной? — выводит меня из задумчивости голос отца, Кори.
Фокусирую взгляд на экране телефона. Те самые глаза, что у Ньюта, и орлиный нос с парой очков на переносице. Мы разговариваем по видеосвязи меньше пяти минут, а я уже успела уйти мыслями раз десять.
— Да, да, извини. Ты что говорил?
— Будете что-то делать, чтобы отпраздновать день рождения?
— «Будете»? Я и кто?
Он хмурится:
— Ты и Ньют.
Ах да. Ньют. Мой брат, который сейчас меня ненавидит за то, что я заявилась на Игры Афины.
— Думаю, да, — отвечаю неуверенно.
Он же отец, его обязанность — понимать, когда что-то не так.
— Хейвен, у тебя всё в порядке?
Я не хочу впутывать его в драмы между мной и Ньютом. И уж точно не хочу, чтобы он знал, что я ввязалась в дела Лайвли, тайно надеясь выиграть денег, чтобы помочь ему. Натягиваю улыбку:
— С девяти утра до шести вечера была на занятиях, просто устала. Отпразднуем в другой день.
Отец делает вид, что верит. Отлично понимает: я из тех, кто выговаривается только когда готова, в то время как Ньют вываливает жалобы без приглашения.
Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть на маленьком двухместном диванчике. Кто это может быть в такой час? Может, Джек вышла и забыла ключи?
— Прости, пап, мне нужно идти. Созвонимся скоро, ладно? — встаю, готовясь открыть.
— Конечно. Ещё раз с днём рождения, Хейвен.
— Люблю тебя. Пока!
Гашу экран телефона. За дверью снова стучат.
— Кто там?
— Это я, Хейвен, — раздаётся голос Лиама.
Вздыхаю и открываю, уже готовая к очередной его выходке.
— Привет.
Лиам стоит, пряча руки за спиной и улыбаясь подозрительно широко.
— Я — Лиам.
— Да уж понятно. Что тебе нужно?
Он оглядывает меня с ног до головы, оценивающе скользя взглядом по моей блузке и светлым джинсам.
— Сойдёт, — бормочет.
— Что, прости?
Он показывает руки, и я рефлекторно отшатываюсь: в них чёрная маска для глаз.
— Если я попрошу тебя надеть её и пойти за мной без вопросов, ты согласишься?
Думать не нужно. Перспектива, что Лиам наденет мне повязку и потащит куда-то, — худший сценарий из возможных.
— Нет.
Он кивает.
— Я так и думал. Поэтому я предлагал тебя вырубить одним ударом.
Я выпучиваю глаза:
— Лиам!
— Ну что? Всего лишь короткая потеря сознания. Очнулась бы без проблем. — Он делает паузу. — Ну, надеюсь. Но все мою идею забраковали.
Так, а вот теперь становится любопытно. «Все» — это кто? Ньют едва со мной разговаривает. С Джек мы обменялись парой «как дела?» за неделю. Перси со мной учился в библиотеке, но давно не появлялся.
Ворчу, сдаюсь и вырываю маску из его рук. Надеваю и жду. Слышу, как Лиам отходит, и окликаю:
— Я ничего не вижу. — Указываю на повязку. — Ты должен меня вести.
Он оказывается рядом мгновенно:
— О, точно. Пошли. — Кладёт руки мне на плечи и разворачивает в нужную сторону.
Порыв холодного воздуха бьёт в лицо, и я морщусь. Зачем мы идём в сад? Кто знает, может, именно Лиам и был тем таинственным автором записки у моей двери. Такой безобидный, что неудивительно было бы, если под маской он окажется психом с тёмными планами.
— Подожди, — останавливается он. — Я забыл дорогу. Секунду.
Ладно, не он.
Лиам снова находит ориентир и продолжает крепко держать меня, пока мы не останавливаемся. Воздух свежий, почти холодный, и я чувствую себя неуютно: с повязкой, с Лиамом за спиной, посреди йельского двора. В ожидании неизвестно чего.
— Лиам, — шипит мужской голос, раздражённый. — Сними с неё повязку.
— А не должны мы крикнуть «сюрприз»?
— Какой в этом смысл, если она ничего не видит?
— Можем крикнуть прямо в момент, когда я снимаю, как думаешь?
Хор голосов в унисон:
— Лиам!
Я не удерживаюсь и хихикаю. Но смех обрывается, когда он сдёргивает маску и все разом кричат:
— Сюрприз!
В паре метров от меня — столик с тортом и свечами. Вокруг — Ньют, Джек, Перси и Лиззи. И, на ещё более странном фоне, трое братьев Лайвли.
Гермес сияет улыбкой до ушей. Следом Аполлон — руки за спиной, пытается смотреть мне в глаза, не отводя взгляда. Кивает. И, наконец, Хайдес. Вид у него такой комичный, что я едва сдерживаю смех. Даже слепой заметил бы: он предпочёл бы быть где угодно, только не здесь. Но сквозь непроницаемую маску равнодушия его губы всё же предательски дёргаются, готовые сложиться в улыбку.
Кашель Лиама возвращает меня в реальность. Все ждут, что я что-то скажу.
— Зачем? — спрашиваю.
Ньют делает шаг вперёд:
— Неделя была чересчур… тихой, — морщится, — но день рождения стоило отметить. Это Джек предложила, и я почувствовал себя виноватым, что не додумался сам.
Джек за его спиной поднимает руку и улыбается. На редкость — искренне. Я снова смотрю на Ньюта:
— Значит, ты больше не злишься на меня?
Брат проводит рукой по волосам и вздыхает:
— Ты меня напугала, Хейвен. Ты ужасно упрямая. Но думаю, ты извлекла уроки, и теперь всё будет хорошо.
Гермес прыскает в насмешке, и мне так и хочется дать ему пощёчину.
— Конечно. Всё отлично, — заверяю я максимально убедительно.
Кто ему объяснит, что мне предстоит поехать в Грецию и снова драться с Хайдесом — уже на глазах у его родителей? Честно, это трудно объяснить кому угодно, не только брату.
Ньют сжимает меня в крепком объятии, перехватывающем дыхание, и оставляет руку на моём плече, подталкивая к столу.
— А братья Яблока что здесь делают? — уточняю.
Гермес указывает на Лиама:
— Он нас пригласил. Сказал, ты к нам хорошо относишься и тебе будет приятно.
— Скажем так, нас заставили, — добавляет Хайдес, закатив глаза. — Не обольщайся. Ты нам не нравишься.
Гермес наклоняется, чтобы толкнуть его, но та махина и на миллиметр не двигается.
— Говори за себя. Мне Хейвен нравится. Я и Аполлон — Группа поддержки Хейвен, правда, братишка?
Аполлон приоткрывает губы. Его зелёные глаза направлены куда угодно, только не на меня.
— Эм, ну да. Думаю.
— А можно я тоже вступлю в команду? — Лиам хлопает меня по голове, будто я собака.
Хайдес кривит губы:
— Ты и золотую рыбку не смог бы защитить, ради всего святого.
— Эй! — восклицает Лиам. — Кто проболтался про Берни? Мне было всего пять лет! Я же не знал, что, если залить аквариум горячим шоколадом, рыбка умрёт. Я просто хотел, чтобы она попробовала что-то новое.
Хайдес открывает рот, но из его розовых губ не вырывается ни звука. Он отмахивается, будто от назойливой мухи:
— Забудь, я не хочу знать подробностей.
Ньют ставит меня перед тортом. Он двухъярусный, слегка кривоватый, но покрыт голубой глазурью — моим любимым цветом. Взбитые сливки выложены кусочками, образуя облака. Я знаю, чья это работа.
— Аполлон?
Он кивает.
Я прикусываю губу, щеки заливает румянец.
— Не стоило… Ты уже сделал один в ту же ночь.
Хайдес нахмуривается:
— Что?
— В библиотеке, — быстро поясняю. Лиззи зажигает свечи. — После того как ты ушёл, появился Аполлон. Я сказала ему, что у меня день рождения и что настроение — хуже некуда. Тогда он отвёл меня в кабинет кулинарного клуба, и мы вместе испекли шоколадный торт. Он был потрясающий.
Мы с Аполлоном обмениваемся понимающим взглядом.
— И правда, — подтверждает он.
Гермес наслаждается каждым мигом, словно смотрит любимый сериал. Толкает Хайдеса локтем, и я уже знаю, что сейчас последует.
— Не переживай, Дива, ты ещё можешь её покорить. Сделай что-нибудь. Ну, например… рисунок восковыми мелками, где вы держитесь за ручки.
— Отвали, придурок, — рычит Хайдес.
— Или сочини для неё стихотворение, — вставляет Лиам. Не знаю, зачем он вообще разговаривает с братьями Яблока, всё равно кончится плохо. — По статистике, срабатывает в девяноста девяти случаях из ста.
Хайдес приподнимает бровь, оглядывая его с презрением:
— На Афину твои стихи не действуют.
— Вот почему я сказал «девяносто девять».
Голубые глаза Гермеса светятся радостью человека, нашедшего родственную душу.
Джек хлопает в ладоши, возвращая всех к порядку:
— Так, хватит подыгрывать Лиаму. Напоминаю: вас никто не заставляет его слушать, а от его бреда существует вакцина — алфавит задом наперёд. — Подмигивает мне. Это была одна из первых её фраз при знакомстве. — Хейвен, загадывай желание и дуй на свечи.
Я смотрю на два огонька перед собой, как они колышутся в темноте, ожидая, пока я их погашу. На язык так и просится: «Пожалуйста, сделай так, чтобы Хайдес не разорвал меня пополам через месяц, в Греции». Или хотя бы: «Сделай так, чтобы Лиам наконец понял: я умею сама добираться на занятия».
Краем глаза бросаю взгляд на Хайдеса. Он стоит справа, чуть ближе к воображаемой линии, за которой держатся его братья. Может, чтобы видеть меня лучше. Может, чтобы сбежать в тот миг, как я задую свечи. Его руки спрятаны в карманы чёрных брюк. Мускулистый торс обтянут чёрной рубашкой, словно сшитой по нему. Верхние пуговицы расстёгнуты, и лёгкий ветер колышет ткань, обнажая всё больше кожи. В эту секунду меня накрывает резкое, жгучее желание, перехватывающее дыхание. Я моргаю несколько раз, прогоняя наваждение. Всё произошло так быстро, что я сама не уверена: это было желание его. Всего лишь. Простое и до банальности ясное: «Его».
— Хейвен, ты закончишь к Рождеству? — бурчит Хайдес.
Я фыркаю, склоняюсь к торту и закрываю глаза. Я всегда говорила: мне всё равно, полный ли стакан наполовину или пуст наполовину. Главное — что он есть. Но этой ночью я хочу стакан полный. Настолько полный, чтобы вода чуть переливалась через край. Я хочу настоящей победы. Не в игре. Там я выигрываю всегда. Хочу настоящей, чёртовой победы.
— Самое длинное желание в истории, — шепчет Лиам, но слышат все.
Я задуваю свечи. Вокруг раздаётся аплодисменты. Лиам визжит, и кто-то тут же одёргивает его.
Лиззи и Джек начинают резать торт на куски. Гермес потирает руки, первый в очереди за едой. С ужасом замечаю: Лиам делает точно так же.
— Было абсолютно не в радость, — заявляет Хайдес. — Теперь я могу уйти. Развлекайтесь на своей жалкой вечеринке.
— Хайдес, — одёргивает его Аполлон. — Ты хоть иногда можешь притвориться нормальным человеком?
Тот прищуривается, будто брат его оскорбил:
— Может, займёшься своими делами и вернёшься к шоколадным тортикам?
Я хочу вмешаться и разрядить обстановку, но вместо этого бросаю немой призыв Гермесу — единственному, кто умеет справляться с братьями. Гермес отвечает взглядом-обещанием.
— Дива, ну чего ты. Если эмоций слишком много, и ты не знаешь, куда их деть, вспомни: у тебя есть твой блог на Tumblr, куда можно всё вывалить. Ну же, давай, будь паинькой.
Я таращу глаза. Не то, чего я ждала. Естественно, Хайдес злится ещё больше. Когда Лиззи протягивает ему тарелку с тортом, он рычит:
— Сама жри.
Это точка кипения. Я глубоко вдыхаю и иду к нему.
— У тебя даже совести нет попробовать торт, который испёк твой брат! Ты смотришь на него, будто это просрочка из магазина. Ты стоишь тут с видом человека, которому лучше бы пойти на войну. Так иди, Хайдес. Мне всё равно, будешь ты здесь или нет. Может, без твоей вечно мрачной физиономии нам даже будет легче. Твои грёбаные манеры, твоё умение портить людям праздник — это уже за гранью.
Когда я заканчиваю, дышу так, будто пробежала свой утренний кросс. И сразу жалею о резкости — но поздно. Впрочем, я не так уж неправа. Он стоит тут, как будто его распяли. Всего-то нужно съесть кусок торта и перестать корчить из себя распятого мученика. Даже Христос после сорока дней в пустыне не выглядел так раздражённо.
Хайдес стискивает челюсти и сверлит меня взглядом.
— Он её снова ударит? — доносится голос Лиама.
— Нет, расслабься. Просто у него встал, — отвечает Гермес, жуя торт.
— Понимаю. Я тоже немного возбудился. Хейвен, ты крутая, правда?
— Кончайте! Это моя сестра! — взрывается Ньют. Раздаётся шлёпок и болезненный вскрик Лиама.
Когда я уже жду оскорблений, Хайдес склоняет голову:
— Доброй ночи. — И уходит. Не в дом, впрочем. Я замечаю, как он садится на уединённую лавку неподалёку. Вот идиот, попробуй пойми его.
Аполлон смотрит так, будто хочет меня утешить, но я не в настроении. Беру кусок торта и вгрызаюсь жадно. Сдержать стон удовольствия невозможно:
— Боже, Аполлон, это офигенно!
Бисквит внутри мягкий, не чета магазинным. Даже непосвящённый поймёт, что он свежайший. Между слоями — голубой заварной крем. Идеальный. Не слишком сладкий, не приторный. Такой торт, который ешь до тошноты, только чтобы потом снова есть.
Аполлон вертит свой кусок в руках.
— Спасибо, — говорит тихо. Видно, что похвала его не радует.
— Что случилось?
Его зелёные глаза встречаются с моими — и тут же ускользают.
— Он меня убьёт, — бормочет он.
Кладу тарелку на стол и подхожу к нему. Лиам взрывается оглушительным смехом, за ним — Гермес.
— Аполлон, что ты имеешь в виду?
Он кивает на торт вилкой. Лоб у него в морщинах — похоже, это выражение скоро так и останется у него навсегда.
— Этот торт испёк Хайдес.
Хриплый шёпот едва слышен, но для меня звучит как крик. Я сглатываю и нервно усмехаюсь:
— Ты шутишь, да? Не верю. С каких это пор он умеет готовить?
Он криво усмехается:
— В среду вечером Лиам явился к нам в комнату и пригласил на этот сюрприз-вечеринку. Не скрою, Хайдес сказал ему «нет» и захлопнул дверь перед носом…
— Типично.
— Типично, — повторяет он и облизывает губу. — А сегодня в четыре утра я проснулся оттого, что Хайдес стоял на коленях у моей кровати и стучал мне по лбу пальцем, назойливей мало что бывает. Попросил отвести его на кухню и научить печь торт. Сначала даже не хотел признаться, что для тебя.
Я жду. Он не может оборвать на самом интересном.
— Дальше, — сиплю, разрываемая любопытством. — И потом?
Он оглядывается — убеждается, что Хайдес не вернулся и сидит всё там же, далеко, не услышав наш разговор.
— Когда он сказал, что хочет покрыть торт голубой глазурью и сделать облака из сливок, я спросил, зачем такой торт. И он ответил: «Потому что, даже если в её имени нет буквы “е”, так что оно не буквально значит “Парадиз”, я думаю, что утреннее небо ей идеально подходит».
Сердце на миг замирает. И я чувствую себя дурой. Не должна я так реагировать. Да, мило. Но Хайдес всё равно придурок. Что за смысл в таких жестах, если потом он ведёт себя как свинья?
Я быстро хмурею:
— Очень мило с его стороны.
Аполлон вздыхает и ставит тарелку на стол. Она и пяти секунд не простояла: рука Лиама её перехватывает, и он хватает кусок рукой, запихивая половину в рот. Зрелище мерзкое, но, обернувшись к Гермесу, я вижу, что он делает то же самое.
— Хейвен, мой брат… особенный, — продолжает Аполлон.
Я скрещиваю руки на груди и смотрю себе под ноги:
— Да, особенная сволочь.
Он улыбается:
— И это тоже. Но когда дело доходит до… проявлений любви, к нежности, он не очень. Никто никогда не учил его, что это такое. Он родился у матери, которая его ненавидела. Он не знал, что такое родительская привязанность. В отличие от нас. Да, нас всех усыновили, но у нас были семьи, раньше. Мы знаем, что значит получать и дарить тепло. Хайдес — нет. Он никогда этого не получал. Даже когда мужчина по имени Кронос и женщина по имени Рея забрали его из приюта, где к нему относились как к блохе.
Сердце сжимается. Я никогда не задумывалась, что Хайдес с рождения очутился в приюте.
— Это его не оправдывает, — шепчу… правда, как-то неубедительно.
Он кивает:
— Конечно. Но это даёт ему скидку. Он не нарочно. Представь: когда мы закончили торт, он пригрозил вырвать мне глазные яблоки, если я хоть кому-то скажу, что испёк его он.
Я смотрю поверх его широких плеч — туда, к скамейке. Хайдес всё ещё там. И даже если темно, а нас разделяет приличное расстояние, я знаю, что он смотрит в ответ. И вся моя злость… исчезла. Ушла. Забылась. Я уже и не помню, чего я на него так взвилась.
Знаю только одно: торт прекрасный и на вкус, и на вид, и Хайдес поднял брата в четыре утра, чтобы тот дал ему мастер-класс, — лишь бы устроить мне сюрприз на день рождения.
Мне не нужно говорить Аполлону, что я собираюсь сделать. Он сам отходит, и я быстро прохожу мимо, прямо к Хайдесу. Кто-то окликает — кажется, Ньют, — но я не отвечаю.
Каждый шаг, приближающий меня к Хайдесу, добавляет сомнений в правильности моего решения. И всё же, когда мы оказываемся на расстоянии взгляда, на его лице нет и следа прежней злости.
— Чего тебе?
Как будто и не было. Двух слов хватает, чтобы я развернулась на каблуках. Но чья-то рука обхватывает мой запястье. Хайдес тянется ко мне. Привлёк внимание — отпускает. Откидывается на спинку скамейки и кивает на свободное место рядом.
Я опускаюсь с усталым вздохом:
— Ты невозможный, ты в курсе?
— Вкусный был торт? — выпаливает он. В голосе — напряжение. Если бы я не знала, что пёк он, я бы удивилась, почему ему так не всё равно.
— Офигенный, — шепчу. — Спасибо.
Он резко поворачивает голову. Я не решаюсь ответить взглядом — гляжу вперёд.
— Аполлон может быть идиотом, но на кухне у него не бывает провалов.
— Ага. Хотя этот торт намного вкуснее того, шоколадного, который мы делали вместе, — решаюсь я.
Хайдес застывает на пару секунд, потом наклоняется ко мне, ловит мой взгляд — и я позволяю. Он так горд, что у меня сердце трескается пополам.
— Ты правда так думаешь? Ну, облака из сливок, честно, могли бы получиться лучше. И ему пришлось переделывать три раза, пока вышло как надо, но…
Я тихо смеюсь:
— Хайдес. Он идеальный.
— Значит, ты догадалась, что это я.
— Да.
Он лениво потягивается и приподнимает бровь:
— Тогда я пойду и набью Аполлону морду.
Я заливаюсь смехом, когда Хайдес встаёт. Останавливаю его, беря за руку, — он опускает взгляд на наши сплетённые пальцы. Он не сжимает в ответ, но подушечка его большого пальца едва-едва проводит по моей коже — так быстро, что мне может показаться.
Я слегка тяну его обратно, усаживая рядом:
— Почему ты решил, что утреннее небо — это про меня?
Он смачивает губы. Похоже, это последний в мире вопрос, которого он хотел, — и я понимаю его. А для меня сейчас это единственный ответ, который мне нужен.
— Это не просто утреннее небо, — поправляет он. — Аполлон много молчит, много слушает, а пересказывать не умеет. Я снова хочу ему врезать.
Я сжимаю его руку:
— Хайдес.
Он запрокидывает голову, затылком упирается в спинку. Нос — к небу, глаза закрыты.
— Это не просто утреннее небо. Это ясный полдень, тёплый, светлый день. Знаешь, когда поднимаешь взгляд, а солнце так слепит, что ты щуришься, морщишься от боли и прикрываешься ладонью?
Я киваю, но вспоминаю, что он не видит:
— Да.
— Ты ровно это чувство, Хейвен, — выговаривает он каждое слово.
Я молчу пару секунд. Вообще не то, чего я ждала.
— Не уверена, что это комплимент.
Его лицо поворачивается ко мне, на губах — насмешливая улыбка:
— А кто сказал, что я хотел сделать комплимент?
Я отпускаю его руку и скрещиваю руки на груди:
— Ты мудак.
— Солнце слепит. И как бы ни было больно и неприятно смотреть на него невооружённым глазом, мы всё равно это делаем. Подумай. Помнишь, как впервые попыталась на него посмотреть? Помнишь, сколько раз повторяла, зная, что человеческий глаз не выдерживает такой яркости? Это маленькая вредная привычка, от которой не избавляешься. Ты продолжаешь смотреть, потому что оно тебя тянет.
Неуверенность в его голосе подсказывает: такой объяснения он мне давать не хотел. Скорее всего, не хочет и продолжения. Да я и не смогла бы — ладони вспотели, сердце колотится.
— Если я — солнце, то ты кто? Луна? День и ночь?
С его губ срывается чарующий смешок:
— Я — облака. Те, что порой встают между солнцем и людьми и прячут его от всех. Чтобы оставить его, эгоистично, себе одному.
Жар вспыхивает в каждом нерве. Пусть хоть минус за бортом — мне всё равно жарко. Я шумно сглатываю и тут же краснею от неловкости.
— Понятно.
— Хейвен?
— М-м?
— Повернись.
Я поворачиваюсь — его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Приходится чуть наклонить голову, чтобы наши носы не соприкоснулись.
— Прости, что я такой… трудный, — выдавливает он. Не в его стиле — для такой Дивы, как он — признавать свои косяки. — Я не знаю, что значит делать что-то нежное, потому что в детстве мне этого не дали. Я не знаю, что значит заботиться о ком-то, потому что обо мне никто не заботился. Я не знаю, как звучит «я тебя люблю» из чьих-то уст, потому что мне этого никогда не говорили. Я знаю только, как это произношу я. Я не знаю, как гладят человека, и не знаю, что чувствуешь, когда тебя гладят. Я знаю одиночество, когда ты один, и одиночество, когда ты среди людей и никому до тебя нет дела. Я тот придурок, который делает что-то хорошее и не признаёт этого, прячет и приписывает другому. И я тот придурок, который говорит не то и не понимает этого, пока ему не ткнут носом.
Глаза щиплет. И всё же я улыбаюсь — или пытаюсь. Не знаю, как ответить, потому что что вообще скажешь парню после таких признаний?
Я поднимаю руку к его лицу — к той стороне, где шрам. Хайдес прищуривается и едва отшатывается, но я молча успокаиваю его, и это, кажется, срабатывает. Сначала касаюсь тыльной стороной пальцев — он напрягается. Но когда прикосновение остаётся мягким и ровным, он выдыхает. Я принимаю его лицо в ладонь и большим пальцем слегка провожу по мягкой коже. Держу ритм, и глаза Хайдеса медленно закрываются, будто он готов заснуть.
— Вот это, — шепчу, и голос срывается, — так ощущается, когда тебя гладят по-настоящему.
Серые радужки впиваются в меня. Хайдес приоткрывает губы, и я не могу оторвать взгляд.
— Mou arései pára polý. Mi stamatás na me angízeis, — шепчет он. («Мне очень нравится. Не переставай меня трогать.»)
Я не успеваю спросить, что это за язык и что он сказал, — разухабистый смех Лиама и Гермеса прорывает ночной йельский двор, и мы оба вздрагиваем. Быстро делаем вид, будто ничего не было. Хайдес откашливается.
— Пойду возьму кусок торта, — объявляет, уже поднимаясь. — Скоро вернусь.
Я киваю и остаюсь одна — гореть в темноте и надеяться, что к его возвращению кожа перестанет пылать. В голове роятся его слова — про солнце и облака — я повторяю их снова и снова, как заклинание, и уверена: запомнила навсегда.
Краем глаза ловлю белый огонёк у дерева. Он в нескольких шагах от стола, где мои друзья болтают и смеются. Свет двигается — справа налево, сверху вниз. Будто намеренно привлекает моё внимание. Высокая, широкоплечая фигура водит источником света, и у меня не уходит много времени, чтобы понять: это Хайдес.
Я поднимаюсь и иду к нему, чуть нервная. Сидеть на скамейке под взглядами брата и остальных было как-то безопаснее. Точно безопаснее, чем уходить вдвоём в темноту — непонятно куда.
Когда я подхожу достаточно близко, по позвоночнику пробегает холодок. Это не Хайдес. Мужчина такой же красивый, но от него исходит опасность, и я её чувствую. Тьма не даёт разглядеть черты, но я вижу, как его губы растягиваются в улыбке.
— Привет, Хейвен. — Голос незнаком. И, в отличие от внешности, звучит почти дружелюбно.
— Кто вы?
Он обходит меня кругом. Свет погашен — видимо, чтобы его не заметили остальные.
— Человек, который тобой очень интересуется.
— Это не ответ на мой вопрос.
Он усмехается безрадостно:
— Надеюсь, ты в таком же тоне отвечаешь и моим сыновьям. Им полезно время от времени встречать того, кто ставит их на место.
«Моим сыновьям». А кому ещё? Лайвли. Передо мной их отец? Кронос? Я настолько ошеломлена, что только раскрываю рот — и ни звука. Делаю глубокий вдох:
— Значит, вы — Папа Яблок.
Боже, Хейвен, что ты несёшь?
Он не выглядит раздражённым. Откидывается спиной к стволу, скрещивает руки и оглядывает меня:
— Надеюсь, ты приняла наше приглашение в Грецию в следующем месяце. Мы с женой очень хотим посмотреть, как ты сыграешь против Хайдеса.
— Приняла. Я не из тех, кто отступает, но… — Он смотрит с любопытством и жестом велит продолжать. — Но просить меня играть именно в тот вид — нечестно. Борьба — прежде чем игра — это ремесло, которому учатся годами.
Он кивает, довольный ответом:
— Ты права, дорогая. Разве тебе не говорили, что мы придумываем игры, чтобы ты проиграла? Какой смысл выбирать другие, если мы знаем, что в этой ты не сильна и шансов у тебя мало?
Несколько секунд — и я уже понимаю: здравым смыслом тут не пахнет по всей линии. Почему я вообще думала, что игры — выдумка одних только сыновей, а родители ни при чём?
— Это нечестно, — повторяю, как ребёнок.
— Жизнь нечестна, — парирует он. — Ты это знаешь. Твой отец это знает. Бедный твой папа — пашет день и ночь, чтобы платить счета, которые вдвое больше его зарплаты. Чтобы платить долги твоей матери. Ведь твоя мать, Хейвен, умерла, оставив долги — не так ли?
Лёд стекает в вены. Это личное. Об этом знаем только я и Ньют. Откуда он…?
— На какую сумму тянет общий долг твоего отца? — спрашивает он с нарочитым интересом. Что-то подсказывает — он и сам знает. — А, да. Пять миллионов долларов. Много, правда? Бедняга. Если ты оступишься здесь — потеряешь стипендию, и про учёбу можно забыть. То же и с твоим братом. Печальная история. — Он прикладывает руку к сердцу. — Я глубоко тронут.
— Ближе к делу, — шиплю.
Глаза его блестят. Он приближается, улыбаясь, как искуситель:
— Разве не прекрасно было бы, если бы ты могла заплатить за всё сама? Минус пять миллионов — вот так. А у тебя остаётся ещё восемь, чтобы жить куда спокойнее, чем последние двадцать лет. Верно, Хейвен? Ты не из тех, кто когда-то имел много.
Кронос смеётся моему выражению. Я уверена, у меня глаза на лоб. В голове крутится: «пять миллионов», «восемь миллионов». Тринадцать. Тринадцать миллионов долларов.
— Не может быть, что…
— Если ты выиграешь игры, — обрывает он, — ты получишь тринадцать миллионов долларов, Хейвен Коэн. А, может, и кое-что сверх того — узнаешь в своё время.

Глава 23

Плод страсти
Сын Ареса и Афродиты, Купидон — которого греки звали Эросом, — был не столько богом любви, сколько силой притяжения, воплощённой в его стрелах. Первые мифы считали его рождённым из первозданного Хаоса, мощи, удерживающей вселенную в единстве. Лишь у Гомера он обретает более романтический облик — хотя и там не обходится без драм: души, пронзённые стрелами Эроса, могли лишиться рассудка или даже уничтожить себя из-за невозможной любви.

— Хейвен, призрак моего деда, умершего четыре года назад, бил бы сильнее, — возмущается Хайдес, уперев руки в бока и глядя на меня с тоской. — Сколько ещё раз мне повторять, как правильно бить?
Я тихо обзываю его и снова ударяю по боксёрскому мешку.
— Браво, — продолжает он без остановки. Начинает хлопать. — Давай ещё раз, посмотрим, получится ли у тебя разнести себе сухожилия на запястье.
Я щурюсь и стараюсь игнорировать его ядовитые комментарии. Капля пота стекает от линии волос — я тут же стираю её тыльной стороной ладони.
Хочу сосредоточиться. Правда хочу. Хочу дать хороший удар и не слышать привычных едких фраз Хайдеса. Но голова занята другим. Перед глазами всё время стоит лицо Кроноса. Его слова прилипли к моему мозгу: если я выиграю у Хайдеса, меня ждут тринадцать миллионов долларов. Тринадцать миллионов.
— Тринадцать… — бормочу рассеянно.
— Да, тринадцать раз, как у меня яйца падали на пол сегодня утром, — огрызается Хайдес. Бьёт мешок с силой. — Давай, Хейвен.
Я выпрямляюсь. Хайдес уже не раз показывал, как наносить удар. Я помню каждое движение его тела: широкая спина, играющие мышцы рук, костяшки, покрытые шрамами, врезающиеся в мешок, и пот, делающий кожу блестящей.
Нет, не на этом надо сосредотачиваться.
Я замахиваюсь, но прежде, чем ударить, Хайдес перехватывает меня. Его пальцы обхватывают моё предплечье в воздухе, его фигура нависает надо мной. Челюсть сжата, серые глаза — тёмные, яростные.
— Хочешь, я ещё приведу в пример парочку моих мёртвых родственников? Или ты сама поймёшь, что всё делаешь неправильно?
Я вырываюсь рывком.
— Если бы ты только был чуть добрее…
— Добрее? — он хохочет, без малейшего веселья. — Хейвен, если бы я был куском дерьма, то гонял бы тебя для галочки, не исправляя и не давая полезных советов. Но я стараюсь дать тебе базу, чтобы меньше, чем через месяц, в Афинах, тебя не уложить в нокаут одним ударом. Дошло или нет?
Я сжимаю зубы так сильно, что ноют. Чувствую себя ребёнком, которого отчитывают родители, и при этом он прав.
— Я стараю…
Он перебивает:
— Нет, не стараешься. Ты витала в облаках. Что случилось?
Из его тона ясно: интереса там ноль. Скорее, он хочет знать и вычеркнуть. Поэтому я опускаю взгляд на носки кроссовок и молчу, ожидая, что он скажет «продолжай».
Дверь спортзала распахивается с грохотом.
— Доброе утро! — поёт бодрый голос Гермеса. Он входит ленивой походкой, за ним — Аполлон. Но спортивная форма — только на втором.
Настроение Хайдеса, если это возможно, становится ещё хуже.
— И какого чёрта вы здесь делаете?
Вопрос звучит так резко, что Гермес выставляет руки вперёд и отступает:
— Эй, Дива, остынь. Ты что, свой фраппучино ещё не выпил?
Я поднимаю бровь.
— Фраппучино?
Глаза Гермеса загораются.
— О, да, ты не знала? Хайдес пьёт фраппучино со сливками. Потом фоткается и выкладывает в свой блог на Tumblr вместе с цитатами Джона Грина.
Аполлон, положивший спортивную сумку на скамейку, улыбается во весь рот, не в силах сдержаться.
Хайдес рычит:
— Это неправда. — Потом добавляет: — Про блог на Tumblr. Фраппучино я пью. Они вкусные. Идите вы оба.
Я смотрю на него слишком долго, пока он не отвечает на мой любопытный взгляд.
— Тебе стоило бы реально завести блог, — говорю без намёка на сарказм. — Это было бы весело.
Гермес подходит ближе. Его зелёные штаны-клёш колышутся при каждом шаге.
— Представляешь? Пост-знакомство: «Привет, меня зовут Хайдес Лайвли, мне двадцать один. Учусь в Йеле, но почти не хожу на пары, предпочитаю стоять, прислонившись к стенам, и есть яблоки. Забочусь о волосах и пью фраппучино под One Direction. В свободное время бешусь на людей и хожу в Sephora за уходом для волос».
Я прыскаю и подхватываю:
— Второй пост: «Ребята, я реально бесился сегодня. Вгляделся в зеркало и понял: никогда не смогу целоваться сам с собой. Это так несправедливо».
Я делаю задумчивое лицо:
— А ещё, наверняка, написал бы что-то романтичное. Пронзительное, глубокое. Типа стихотворение, где сравнивает себя с чайкой в небе.
Гермес кивает серьёзно:
— А в био написал бы: «Ищу того, кто вызовет эрекцию в сердце, а не в штанах».
Аполлон обхватывает Гермеса за плечи, смеясь над всей сценой. Вскоре и я смеюсь вместе с ними. Гермес уже готов добавить ещё, но Хайдес наставляет на него палец:
— Только попробуй сказать ещё слово, и…
— И что? — провоцирует Гермес, наклоняя голову. — Запустишь в меня свою маску для волос с аргановым маслом? — Он обращается ко мне: — Банка огромная, тяжёлая. Весь шкаф в ванной занимает.
Пока всё не скатилось в очередную перепалку, я решаю вмешаться:
— Ладно, было весело, но мне нужно продолжать тренировку.
Аполлон подходит ко мне. Лицо его свободно от привычной рамки длинных волос — они собраны в низкий пучок. Он ослепительно красив.
— Тогда давай.
— Я её тренирую, — встревает Хайдес. — Отойди.
Аполлон даже не смотрит на него. Проверяет мои перчатки и подтягивает завязки.
— Наш отец сказал, что тренировать её должны мы оба. Один раз ты меня обманул — хватит.
— Перчатки и так были идеальны, пока ты к ним не полез, — бурчит Хайдес.
Но я застреваю на другом:
— «Обманул» в каком смысле? Когда?
Гермес широко распахивает глаза и довольно улыбается. И тут я понимаю: сейчас будет признание, от которого Хайдес покраснеет. Надеюсь. Сам Хайдес делает шаг вперёд:
— Аполлон, клянусь, если ты…
— На днях я спросил, когда моя очередь тебя тренировать, — объясняет Аполлон. Встаёт рядом с мешком и жестом подзывает меня ближе. — Хайдес сказал прийти сюда в девять, уверяя, что найду тебя готовой. Похоже, он перепутал время.
Я смотрю на Хайдеса. Он отворачивается, и лёгкий румянец заливает его скулы — хотя это может быть и от злости, которую он вот-вот выльет на брата.
— Чушь, — бормочет он. — Я сказал в шесть. Если у тебя уши дырявые, это не моя проблема.
— Конечно, Хайдес, — поддакивает Аполлон с иронией. Подмигивает мне, и я кусаю губу, чтобы не рассмеяться.
Задетый, Хайдес отходит в сторону и садится на ближайшую скамью у мешка. Аполлон сосредоточен на мне. Встаёт за спиной и кладёт тёплые ладони на мои открытые плечи, мягко и бережно поправляя стойку. Его пальцы скользят вниз по моим рукам.
— Вот правильное положение, — шепчет он.
Я тяжело сглатываю.
— Окей.
Краем глаза бросаю взгляд на Хайдеса. Гермес уже уселся рядом с ним, открыв пакет чипсов. Лицо Хайдеса — сама ярость. Поднятый подбородок должен был бы выглядеть равнодушием, но в его версии — пародия на равнодушие.
— Хейвен? — зовёт Аполлон. Я возвращаюсь к нему. — Ударь, давай.
Я поднимаю руку в перчатке — и в тот же миг Гермес с треском разрывает пакет чипсов. Мы все оборачиваемся. Он засовывает в рот чипс и таращится на нас, не жуя.
— Что?
Хайдес толкает его локтем:
— Герм.
Тот протягивает ему пакет:
— Хочешь?
Я вздыхаю, но на лице играет улыбка. Снова поворачиваюсь к мешку и бью, не задумываясь. Мешок остаётся на месте.
Гермес прыскает.
— Теперь понимаю, почему ты такой злой, — комментирует он, глядя на Хайдеса. — Она и правда никакая. Или это ты такой никчёмный тренер?
— Закрой, блин, рот, — чеканит каждое слово Хайдес.
Аполлон не обращает внимания. Снова поправляет мне руку:
— Само движение верное. Нужно лишь добавить силы, ладно? Думай о том, что бесит сильнее всего, и бей. Ты справишься.
Голос Хайдеса звучит в моей голове — сперва как шёпот, потом громче и громче, не давая от него отгородиться. Его колкие фразы всплывают одна за другой, и злость, которую я обычно давлю, прорывается наружу.
«Только что родившийся теленок бегал бы быстрее.»
Я бью.
«Даже на четвереньках я быстрее тебя.»
Ещё удар, сильнее. Но недостаточно.
И вот я переключаюсь с его злых «мотивашек» на другое. На то, что подавляю ещё сильнее: на свою дикую, изматывающую фрустрацию из-за Хайдеса и чувств к нему.
Я не знаю, чего хочу от него. Не знаю, чего он хочет от меня. Не знаю, что у нас. Не знаю, стоит ли это чего-то такого, чтобы давать определение. Не знаю, думает ли он обо мне, а потом сжимает кулаки, выгоняя мысль. Не знаю, просто ли я его эксперимент или нечто большее.
Я начинаю лупить мешок сериями ударов, настолько сильными, что руки горят от напряжения. Мышцы жгут, грудь тяжело вздымается, дыхание чаще, чем после круга по йельскому двору.
Аполлон отводит мешок с моей траектории, и я опускаю перчатки вдоль бёдер. В его лице — тревога, но и удовлетворение.
— Думаю… ты поняла, Хейвен.
Справа Гермес застыл с открытым ртом, чипс повис в руке.
Хайдес вскакивает. Если это возможно, он ещё более раздражён.
— Поздравляю, братишка, ты сделал из Хейвен бабулю, — язвит он, без намёка на добродушие.
— Может, если бы ты сменил стиль подбадривания, у тебя бы тоже получилось, — парирую я. Поднимаю руки в немой просьбе помочь снять перчатки.
Аполлон уже шагает ко мне, но Хайдес опережает его и бросает сердитый взгляд. Сдирает перчатки с моих рук резкими движениями и запускает их в Гермеса. Тот едва не падает, уворачиваясь. Ругается с набитым ртом, и крошки летят во все стороны.
Я иду к рюкзаку, беру полотенце и вытираю пот, струящийся по животу и спине. Чувствую себя так, будто по мне два часа катался танк. Хочу только душ.
— …тренируй её сам, раз у тебя выходит лучше, чем у меня, — доносится голос Хайдеса у меня за спиной.
Этого хватает, чтобы у меня проснулся запал. Я оборачиваюсь, держа бутылку.
— Что? Ты хочешь меня бросить?
Он даже не смотрит — в отличие от Аполлона.
— Если мои методы не подходят, а Аполлон лучше справляется, то зачем? Пусть дальше будет он.
Я ловлю ртом воздух, подбирая самые едкие слова, лишь бы признать, что не хочу. Аполлон понимает: уговорить его могу только я, и молчит, ожидая.
— Послушай, Хайдес, — начинаю, откручивая крышку. — Ты мне нужен. С твоими адскими пробежками я больше не задыхаюсь после лестницы. Это уже результат, не находишь?
Хайдес морщится:
— Отстой.
Я закатываю глаза и продолжаю. Отпиваю холодной воды, наслаждаясь секундным облегчением.
— Вы оба мне нужны. В разных вещах. Вы — ключевые. Я хочу победить, и для этого мне нужны двойные тренировки. Сейчас у меня слишком много на кону.
— Она права, — вмешивается Гермес. — Аполлон зверь, всё в силе. Хайдес — стратег, играет по правилам. Вы как две стороны одной печеньки, и…
Хайдес поднимает руку. Только теперь я замечаю, что он уставился на меня с нахмуренным лбом и прищуром.
— Хейвен. Что значит «слишком много на кону»?
Три пары глаз парализуют меня. Три брата Лайвли делают шаг вперёд синхронно. Я пятюсь, пойманная с поличным.
— Ничего.
— Чушь, — рычит Хайдес. Рука уходит в волосы, и он растрёпывает их ещё сильнее. — Немедленно скажи правду.
Я тяну время, делая глоток. Потом ставлю бутылку и сажусь. Говорю, не отрывая глаз от носков кроссовок:
— В ночь моего сюрприза я встретила вашего отца. Точнее… это он меня нашёл.
Молчание. Огромная, давящая тишина, полная напряжения и неверия.
— Невозможно, — шепчет Аполлон.
— Ты уверена, что это был наш отец? — спрашивает Гермес.
Я пожимаю плечами:
— Глаза психа и голос слишком вежливый для угроз?
— Да, звучит как он, — подтверждает Гермес.
Тень нависает надо мной — поднимаю взгляд. Хайдес стоит совсем близко.
— Что он сказал? Что случилось? Он тебя тронул? Хоть пальцем коснулся? Хейвен, ты должна рассказать всё.
— Хайдес, — мягко одёргивает Гермес. — Чтобы она всё рассказала, ей нужно рот открыть, а ты перестать её засыпать вопросами. — Он улыбается с видом человека, который понял кое-что раньше всех.
— Он сказал, что знает о долгах моего отца — о долгах, что оставила мама после смерти, — шепчу. — И что, если я выиграю вашу игру, в Греции, мой приз — тринадцать миллионов долларов.
— А, — откликается Аполлон, ничуть не поражённый. — Да, похоже на правду. Часто в играх разыгрывают большие деньги. Наши родители очень богаты.
Ага. Теперь я это уже усвоила. Не каждый предложит тринадцать миллионов за победу в бою без правил в Афинах, с парнем по имени «Хайдес».
Трое братьев перешёптываются, но я снова проваливаюсь в спираль мыслей про тринадцать миллионов и даже не пытаюсь подслушать.
Хлопок закрывающейся двери заставляет меня поднять взгляд. Я удивляюсь: Аполлон и Гермес ушли, оставив меня наедине с Хайдесом. Интересно, зачем?
Он молча убирает перчатки на место. Опускается на одно колено, чтобы снять с моих рук эластичные бинты поверх перчаток — дополнительную защиту. Сворачивает их и встаёт.
Я не даю ему уйти:
— Хайдес.
Он останавливается:
— Да?
— Я хочу эти тринадцать миллионов больше, чем хотела когда-либо что-то в жизни, — признаюсь, чуть смутившись. — Обычно осуждают тех, кто придаёт деньгам слишком большой вес. Люди любят повторять пустые фразы вроде «деньги не приносят счастья». Верно. Иногда. В моём случае деньги облегчили бы жизнь моему отцу. И мне тоже. Это было бы как вынырнуть после лет, проведённых с головой под водой.
Хайдес долго меня изучает. Его взгляд обводит каждый сантиметр моего лица, останавливается на губах, кадык заметно дёргается.
— Я понимаю.
— Но это не та игра, на которую я надеялась, — продолжаю. — Я хороша в играх. В любой другой, кроме борьбы, я могла бы обыграть тебя и всех твоих братьев. Ты знаешь, вы знаете, мы оба знаем.
Он наклоняется ближе. Поддевает мой подбородок указательным пальцем — легко, чтобы лучше видеть меня. И снова задерживается на моих губах.
— Не нужно объяснять. Я знаю, о чём ты. Ты — как я. Как мы. Ты любишь игры. Любишь чувство победы. Любишь даже те секунды паники, когда почти проигрываешь и вынуждена искать выход. Я понимаю. Я уважаю это. И мне жаль, но единственная партия — на ринге, против меня.
Я резко выдыхаю, и всё тело пробивает озноб, который он, конечно, замечает.
— Окей, — бурчу и кривлю глупую гримасу. — Ненавижу игры с физическим контактом.
Лицо Хайдеса озаряется озорством:
— Все игры с физическим контактом, Хейвен?
Я мну плечами:
— Ну, я не так много их знаю.
Чёрный вихор падает ему на лоб, он прикусывает губу:
— Приходи в кабинет кулинарного клуба Аполлона сегодня в девять. Поиграем вместе. Без ударов и пинков. Увидишь, некоторый физический контакт делает игры интереснее.
Предложение застает меня врасплох, хотя не должно — Хайдес такой же импульсивный, как и я.
— Ладно, — выдыхаю тоненько. Любопытство, смешанное с предвкушением новой игры, уже захватывает меня. — Я согласна.
Ещё как согласна.
Впервые за сегодня — с того момента, как он, как обычно, ждал меня у двери комнаты, — Хайдес позволяет себе улыбку. Улыбку только для меня. Первую за день — и её вызвала я. Невероятно.
Я собираю свои вещи, а он готовится к своей персональной тренировке. Он всегда так делает. Заметив, что он даже не собирается наматывать бинты и хочет бить по мешку голыми руками, я меняю курс. Беру белый рулон. Едва я открываю рот, Хайдес резко мотает головой.
Я кладу ладонь ему на грудь — кожа горячая, и от этого у меня перехватывает дыхание. Толкаю, пока его дивская задница не плюхается на скамью. Делаю по-его: опускаюсь на колени, беру одну руку, затем другую. Наматывать бинты я уже научилась — подтверждение тому его молчание и внимательный взгляд, без ядовитых комментариев.
Закончив, я не решаюсь поднять на него глаза. Встаю, тщательно избегая любого лишнего касания. Разумеется, Хайдес не даёт мне так просто улизнуть.
Он перехватывает моё запястье, но не разворачивает меня силой:
— Я знаю, что вам действительно нужны эти тринадцать миллионов. Но я надеюсь, что однажды самой желанной вещью для тебя будут уже не они.
***
— Клянусь, — таращит глаза Лиам. — Клянусь, профессор назвал моё эссе «блестящим и трансцендентным»!
— Хотя бы знаешь, что это значит? — спрашивает Джек, проглотив кусок салата.
Лиам улыбается — будто ждал именно этого вопроса:
— Конечно. Блестящее — это…
— Не «блестящее». «Трансцендентное», — перебивает она.
Лиам хмурится:
— А. Нет.
Мы с Перси переглядываемся, едва сдерживая смех. Брат, сидящий рядом, качает головой — раздражённо, но уголки тонких губ тянутся в улыбку.
С той ночи, с моего «сюрприза», у нас идиллия. Я уже начинаю думать, что можно и не посвящать его в будущую поездку в Грецию. Исчезну на пару дней под предлогом встречи со старыми друзьями — он и не узнает. Как ему узнать? Ну, разве что я умру, и об этом покажут по новостям. Тогда да. Но в таком случае я уже умерла — лекции читать будет некому.
Возможно, если сказать, что на кону — и как это поможет нашей семье, он передумает. В конце концов, я делаю это ради нас. Из любви. И немножко потому, что я игроманка, ладно.
— Эй, Ньют, — окликает Перси, вертя в воздухе вилкой и хихикая. На гладких щеках проступают две ямочки. — Лиззи снова на тебя пялится.
Брат дёргается и изо всех сил не смотрит в её сторону.
Лиам, наоборот, вскакивает, чтобы разглядеть лучше:
— А, точно. И сейчас смотрит. Привет! — машет рукой.
Джек, сидящая рядом, дёргает его за рукав свитера:
— Прекрати уже.
Лиам вооружается вилкой и ножом, расправляется с остатками стейка:
— Ладно-ладно, доем.
Я издаю протяжный, обречённый звук. Лиам — живое пособие по «семи видам интеллекта». Учится блестяще, но жить… не умеет. Никогда не встречала человека, которому жизнь давалась бы хуже. Это почти трогательно.
Проверяю время на телефоне. Без десяти девять — мне к Хайдесу. Встаю. Я так нервничаю, что стул скребёт о пол, и все оборачиваются.
— Уже уходишь? — приподнимает бровь Ньют. В тарелке у него ещё половина ужина.
Я треплю ему волосы, он фыркает, а потом щипает меня в ответ:
— Устала. Приму душ и немного почитаю перед сном.
— Душ? — переспрашивает Лиам. — Я тебя нюхнул в очереди на кассе — от тебя отлично пахнет. Душ не нужен.
Джек шлёпает его по затылку, он театрально стонет. Ничто не смешнее Лиама, у которого не получается жить; разве что дуэт Лиам+Джек.
Я киваю всем напоследок и уношу своё бешеное сердце из кафетерия. Единственная причина, по которой им заходят мои отговорки: каждый мой пятничный вечер — с ними. Я больше не пробираюсь на игры Лайвли. И да, они меня не зовут. Я не показываю интереса. Ньют знает, что я иногда разговариваю с Хайдесом, Гермесом и Аполлоном, но уверен: всё утихло, повода для тревоги нет.
Господи, я худшая сестра на свете. Но когда я выиграю партию и закрою семейные долги — мне простят всё. Иначе и быть не может.
Дверь кабинета кулинарного клуба открыта. Свет внутри горит. Чем ближе подхожу, тем отчётливее слышу шаги Хайдеса и звук того, чем бы он ни занимался.
— Привет.
Он оборачивается. Стоит у пустого стола. На дальнем краю — деревянный ящик с чем-то, что я не распознаю: цвета, формы.
— Привет, — отвечает спустя миг. — Закрой дверь на ключ.
Я так возбуждена, что, если бы сердце могло выскочить, оно уже размазалось бы по стене. Я послушно поворачиваю ключ. Выходит, дольше обычного: руки дрожат, и я сцепляю их, чтобы унять.
Хайдес ждёт. Он облокотился на стол и кивает на параллельный, пустой. Поверхность чистая — та самая, где Аполлон замешивал тесто для моего шоколадного торта.
— Садись.
Я снова делаю, как он говорит. Запрыгиваю. Ноги не достают до пола, и я болтаю ими, как ребёнок. Хайдес смотрит на это с маленькой улыбкой, но тут же берёт себя в руки. Из заднего кармана джинсов он вытаскивает кусок чёрной ткани.
Повязка на глаза.
Он медленно подходит и встаёт между моими ногами — как в ту ночь на Хэллоуин в кафетерии. На этот раз никаких зёрен граната. Завязывает повязку, но оставляет её на лбу.
— Ничего опасного, если ты об этом.
— Ещё чего. Я ничего не боюсь.
Я избегаю его взгляда. Слышу, как он впивается глазами.
— Можно опустить повязку, Хейвен? — шепчет.
— Да, — заикаюсь как идиотка. Нужно собраться. Это игра. А в игры играть я умею.
Чёрная ткань опускается на глаза — и мир исчезает. Хайдес отходит, что-то шарит, потом возвращается передо мной. Колени упираются в его бёдра.
— Игра на вкусы, — говорит. — У меня тут необычные фрукты. Будешь называть их. Сначала — на вкус, потом пойдём дальше… другими методами.
Я едва не захлёбываюсь слюной. Откашливаюсь как ни в чём не бывало и киваю, не в силах вымолвить ни слова.
— Открой рот.
Я приоткрываю губы, но вместо того, чтобы вложить что-то внутрь, Хайдес проводит плодом по нижней губе. Поверхность шероховатая. Я беру инициативу — откусываю. Во рту — сладость, как у клубники, а когда глотаю — тянет ананасом. Я морщу лоб, Хайдес тихо посмеивается. Сдаюсь сразу:
— Что это?
— Белая клубника. Из Чили. На вкус как обычная клубника, но с ананасным послевкусием. Чувствуешь?
— Да. Вкусная.
Жду следующий. Кончиками пальцев барабаню по столешнице, на которой сижу. Если срочно не успокоюсь — сердце взорвётся.
Вдруг его ладонь ложится мне на основание шеи и скользит вокруг. Он наклоняет мою голову, и горячее дыхание касается кожи.
— Этот ты могла бы узнать по форме. Но пользоваться ничем, кроме рта, запрещено, так что придётся выкручиваться, Хейвен.
Что-то влажное упирается в мои губы. Я высовываю кончик языка и обвожу края плода. Хайдес двигает его, чтобы я ощутила весь контур и сложила картинку. Грани ровные и сходятся в несколько острых кончиков. Похоже на звезду. Он отводит плод. Палец несколько раз проводит по моим губам и исчезает. Слышно, как он втягивает сок. Я снова не угадываю.
— В некоторых странах его зовут «звёздный фрукт». Настоящее имя — карамбола. Обычно идёт как украшение, но по вкусу неплох, — поясняет он хрипло, и я отдала бы что угодно, чтобы сорвать повязку и увидеть его лицо сейчас.
Зато я точно знаю: я проигрываю. Дышу слишком часто и не могу это скрыть, тем более — сбить ритм. Жар пробегает по каждой клеточке, щеки наверняка пылают. Надо срочно отыгрываться.
К третьему раунду я поднимаю ладонь вверх — немой запрос. Предвосхищаю возражение:
— Знаю, руками нельзя. Доверься мне.
Хайдес колеблется, но кивает. Я не щупаю форму — вместо этого свободной рукой тянусь вперёд и упираюсь в его грудь. Провожу выше, к шее, притягиваю его. Ведя как могу, провожу плодом по его коже. Когда уверена, что оставила заметный след, кладу фрукт рядом на стол.
Тянусь к нему лицом. Руками цепляюсь за его плечи и касаюсь губами основания горла. Хайдес вздрагивает. Эта реакция даёт недостающую смелость довести задумку до конца.
Я высовываю язык и провожу им по всей длине его шеи. Увожу вправо — пока не ловлю другой вкус. Вкус еды, которую я намеренно «пометила для себя». Пробую шире, приоткрывая рот, позволяя языку лизнуть. Сладость смешивается со вкусом Хайдеса — и это сочетание превосходит всё, чего я ждала.
Он замирает, словно парализованный. А потом с его губ срывается стон — удовольствие, смешанное с болью. Стон, который дарит мне безусловную победу. Стон, который я хочу услышать ещё раз.
— Кажется, от фрукта не осталось ни следа, — шепчет он на выдохе, не забывая о своей заносчивости. — Понравилось?
Я медленно отстраняюсь — и сдёргиваю повязку вниз. Делаю это внезапно: Хайдес не успевает собраться. В его глазах — самый безумный голод из тех, что я когда-либо видела. Никто никогда так на меня не смотрел. Это новое и страшное чувство — будто несёшься сто восемьдесят в темноту. Там будет стена? Или ещё дорога?
— Потерял дар речи? — спрашиваю невинно.
Он вымучивает ухмылку:
— Знаю, ты думаешь, что выиграла. Но нет. Есть финальный раунд. И, поверь, ты проиграешь.
Он оборачивается за последним фруктом, но я окликаю:
— Ты не сказал, как назывался…
— К чёрту названия, Хейвен, — резко перебивает. — Мне плевать.
Я молчу. За его плечом вижу: он берёт ярко-пурпурный драконов фрукт. Разрезает пополам — белая мякоть с россыпью чёрных семечек. Никогда не пробовала, но знаю, как он выглядит. Если игра всё ещё «угадай, что за плод», я могу взять этот раунд и уйти в общагу спокойно. Но что-то подсказывает: Хайдес только что сменил правила.
Он отрезает дольку. Я задерживаю дыхание, когда он проводит ею по губам, пропитывая вкусом, который мне предстоит «снять». Чтобы не пропадало, он закидывает кусочек себе в рот, жуёт и проглатывает.
Поворачивается ко мне, пытаясь выглядеть торжествующе — выходит плохо. Серые глаза всё ещё пылают желанием, грудь ходит часто, слишком часто. Он упирается ладонями по обе стороны от моих бёдер, прижимая меня к себе. Наклоняется, выравнивается со мной и усмехается:
— Fílisé me, Persefóni mou, — шепчет.
Я не знаю, что именно он сказал, кроме одного: «Персефона».
— Я попросил тебя поцеловать меня, — переводит.
Я судорожно сглатываю — слюна не проходит. Он отслеживает движение в горле и снова смотрит мне в глаза.
— Знаешь другой способ почувствовать вкус фрукта? — спрашивает. — Тебе остаётся только поцеловать меня, моя Персефона.
Я тянусь левой рукой — обвиваю его шею. Правая ложится на скулу. Большим пальцем глажу тёплую, гладкую кожу. На миг желание отступает, уступая место нежности, от которой он кажется маленьким и беззащитным.
— Я не могу тебя поцеловать, — признаюсь.
Разочарование вспыхивает у него на лице. Шрам перекашивается.
— Почему? Я недостаточно красив, как Аполлон?
— Я сказала, что не могу, — уточняю. — А не что не хочу.
Он остаётся с приоткрытым ртом и морщится лбом. Ждёт, наверное, что я расхохочусь и спишу всё на шутку, но этого не будет. Я не шучу.
— Наш первый поцелуй не должен быть таким, — объясняю.
Он шумно втягивает воздух. Его ладони скользят к моим бёдрам и едва касаются через джинс.
— Тогда либо находишь другой способ попробовать, либо сдаёшься и отдаёшь мне победу.
Такого варианта у меня нет. Я выталкиваю из головы всё лишнее, игнорирую его пальцы, скользящие ниже по моим бёдрам, и умоляю мозг выдать толковую идею.
У «поцелуя» много определений. Универсального нет, верно? Поцелуй с языком — поцелуй. «Чмок» — поцелуй. А если я…
Я резко дёргаю его к себе. Он таращит глаза и берёт себя в руки. Хочет что-то спросить — не даю. Снимаю нижнюю губу зубами и прижимаю к ней язык, втягивая вкус плода страсти. Хайдес рвёт дыхание, горячая струя ударяет прямо мне в рот. И мне безумно хочется по-настоящему поцеловать его — несмотря ни на что, несмотря на игру.
Он пытается превратить мой приём в поцелуй, но я кусаю сильнее — и он замирает. Когда вкуса не остаётся, переключаюсь на верхнюю губу и повторяю всё точь-в-точь. Его пальцы вжимаются в мои бёдра так властно, что я не удивлюсь, если сейчас штаны разлетятся. Больно не становится — наоборот.
Я отталкиваю его голову и облизываю губы, собирая остатки.
— Неплохо, — произношу. Не понимаю, как мне удаётся говорить спокойно, когда дрожит буквально каждый сустав.
Хайдес тоже не пытается держать вид:
— Про фрукт?
Я спрыгиваю со стола, но он не даёт пройти — прижимает меня корпусом. Я улыбаюсь, глядя из-под ресниц:
— Про твои губы, — поправляю.
Выскальзываю из его рук и, не оборачиваясь, оставляю его одного на кухне.

Глава 24

Ночь светлячков
У Эроса было три облика: Антерос — взаимная любовь, Имерос — вожделение, и Потос — недостижимая любовь, сопровождаемая сожалением. Люди чаще всего гонятся за последним — за «второй половинкой яблока», которая однажды сделает их целыми. 

— Тебе бы стоило завязать волосы, Рапунцель, — первое, что бросает Хайдес Аполлону, едва переступает порог спортзала, а я — следом.
Аполлон криво улыбается, совсем не задетый подколом:
— Уже собирался, но спасибо за заботу.
— Доброе утро, Хайдес, — говорю я самым вежливым тоном, на какой способна.
В ответ Хайдес роняет на пол штангу. Блины на концах грохочут так, что дрожит пол.
— Привет, — отрезает он, даже не глядя на меня.
Я уже открываю рот, чтобы велеть ему прекратить корчить из себя придурка, пока я не выбила это из него пощёчинами, как Аполлон кладёт ладонь мне на плечо и качает головой:
— Оставь.
— Надеюсь, ты прогнал её по стадиону, прежде чем тащить сюда, — облаивает Хайдес. И только теперь замечаю: на руках у него никакой защиты, даже бинтов.
Аполлон остаётся непоколебим:
— Конечно. Я бегал с ней, за компанию.
— Какой благородный жест, — произносит Хайдес фальшиво-растроганным голосом. — Что дальше — поедешь копать колодцы в Африке?
Аполлон его игнорирует и машет мне к мешку. Руки у меня уже забинтованы, один перчатка надета. Он помогает натянуть вторую, подтягивает завязки и отпускает только убедившись, что всё сидит как надо.
— Почему он сегодня в таком мерзком настроении? — шепчу. — Кто-то оставил злой коммент в его блоге на Tumblr?
Губы Аполлона еле сдерживают улыбку:
— Он злится, потому что тренирую тебя я, а не он.
Я замираю с открытым ртом:
— Не может быть.
— Ещё как. — Он кивает на мешок — сигнал начинать.
Я бью вяло. Глубоко вдыхаю, пытаюсь собраться, но опять расслабляю корпус и оборачиваюсь к Аполлону:
— Это очередная его «дивность»? Он считает себя лучше тебя и потому хочет быть единственным тренером? Как вы это терпите?
Взгляд Аполлона нечитабелен. Что бы ни мелькнуло у него в голове, он ловит мой вопросительный взгляд и отодвигает мысль в сторону:
— Не совсем так, Хейвен. Сфокусируйся на тренировке.
Краем глаза замечаю: Хайдес застыл, хмурясь, и уставился на нас. Стоит нашим взглядам встретиться, как он резко отворачивается и врезает по другому мешку на противоположной стороне. Я улыбаюсь про себя. Он такой ребёнок в своей обидчивости, что меня это не бесит — меня это уморяет.
Я поднимаю руку — и тут Аполлон цокает языком. Замираю, ладонь в воздухе. Он подходит, встаёт за спиной. Одна ладонь ложится на мой бок, другая — на открытое плечо. Пальцы скользят к плечевой кости и локтю, поправляют стойку.
Его лицо почти у моего, подбородок едва касается моей кожи.
— Вот так, Хейвен, — шепчет он.
Хотя он вспотел после пробежки, от него пахнет восхитительно. В отличие от Хайдеса с его «свежестью», Аполлон пахнет цветами и ванилью. Этот аромат заполняет лёгкие, и я совершаю самую глупую вещь — закрываю глаза на пару секунд, смакуя.
Грохот удара по мешку заставляет вздрогнуть и меня, и Аполлона. Хайдес смотрит на нас, готовя новый удар:
— Ты её тренируешь или просто лапаешь?
Аполлон нарочито покашливает:
— Так вот, я говорил…
Ещё один зверский удар.
Аполлон убирает от меня руки и отступает на несколько шагов, глядя на брата.
Хайдес бьёт снова — уже мягче.
Аполлон проводит ладонью по волосам, забыв, что они стянуты в низкий хвост, и избегает моего взгляда:
— Положение правильное. Пробуй ещё.
Вторая попытка выходит куда лучше первой — это замечаю даже я, всё ещё плохо разбираясь. Аполлон удовлетворённо кивает и велит продолжать. Хайдес с той стороны не удерживается от комментария:
— Молодец, бабуля Хейвен.
Я фыркаю и снова в стойку. Каждый раз, когда у меня получается сделать что-то правильно — когда я держу дыхание, когда дольше не сдыхаюсь на пробежке — я чувствую, как сила разливается по венам. Это даёт азарт — ехать в Грецию и выдержать этот нелепый поединок Лайвли. И да, ещё мысль, что на кону — тринадцать миллионов. Возможно, это даже важнее остального.
Я наношу ещё серию ударов — и знаю, что прогресс есть. Хайдес не язвит, Аполлон не поправляет ноги и руки, и на миг я верю: у меня получится.
Дверь распахивается — и меня обрывает. Гермес вваливается так беззаботно, будто его ждали и так, и надо.
На нём фиолетовый спортивный комплект: майка и шорты до середины бедра. Под мышкой — свёрнутый фуксиевый коврик.
— Утро, ребятки. Как там тренировка у бабули Хейвен?
Я опускаю перчатки вдоль бёдер:
— Перестанете уже так меня называть?
— Перестанем, когда ты ударишь так, чтобы болело сильнее, чем если бы бабушка запустила нам в лицо свою вставную челюсть, — отзывается Хайдес.
Я слышу, что он запыхался, оборачиваюсь — и застываю. Он снял чёрную футболку и стоит по пояс голый. Каждый мускул подчеркнут потом, кожа под светом ламп будто блестит. Широкая грудь ходит часто. Я поднимаю взгляд к лицу — и давлюсь слюной: Хайдес смотрит прямо на меня. То есть он видел, как я разглядывала его тело.
— Что ты тут делаешь, Герм? — спрашивает Аполлон.
Тем временем Гермес раскатал коврик на полу и сел по-турецки. Ладони раскрыты, тыльной стороной на коленях.
— Йогой занимаюсь. — Закрывает глаза и улыбается. — Видали?
Аполлон с Хайдесом переглядываются. Отвечает второй:
— Похоже скорее на медитацию.
— Точно, это я и хотел сказать: «медитация».
— Гермес… — зовёт Аполлон.
Тот приоткрывает один глаз — и при этом серьёзен:
— Мне нужна уважительная причина присутствовать на этих тренировках и наблюдать, насколько Хайдес ревнует, пока ты помогаешь нашей маленькой Диве номер два, ясно? А теперь займитесь своими делами и продолжайте шоу. Я не просто так встал рано.
Да здравствует честность. Не то чтобы от Гермеса стоило ждать другого. Его братья, похоже, думают так же: больше вопросов нет, они просто игнорируют его присутствие.
— Не против, если я включу дзен-музыку, чтобы правдоподобнее медитировать?
— Да, — отвечаем мы хором с Хайдесом.
— Хейвен. — Тёплая ладонь ложится мне на плечо. Зелёные радужки Аполлона прибивают меня к месту. Он кивает на мешок: — Продолжим. Ещё четверть часа — и отпущу тебя.
— Наконец-то, — бурчит Хайдес достаточно громко, чтобы мы оба услышали.
Я начинаю бить по мешку. Прекрасно осознаю: на меня уставились трое Лайвли. Но только одна пара глаз заставляет кожу покрываться мурашками и вызывает дикое желание посмотреть в ответ. Я даже имени владельца думать не хочу — личное поражение.
Чем сильнее закипает мозг и тянется время, тем тяжелее становятся мои удары. До хрипа, до огня в бицепсах. Неплохо для той, кто едва таскал упаковку из четырёх бутылок воды.
— Хейвен, — останавливает Аполлон. Он держит мешок обеими руками. Я успеваю влупиться ещё раз и только потом замираю. — Достаточно. Отлично поработала.
Я благодарно улыбаюсь. Очень хочется повернуться к Хайдесу и сказать, что ему бы не мешало брать пример, но идея так себе. Я молчу и смотрю на Аполлона: он подходит к скамье и показывает на мой рюкзак.
— Можно?
Я киваю. Он расстёгивает молнию, достаёт полотенце и термобутылку. Я пытаюсь сама стащить перчатки — и вдруг прямо передо мной вырастает чья-то фигура. Я чуть не взвизгиваю, но удерживаюсь.
Руки Хайдеса быстро расправляются со шнуровкой и снимают с меня перчатки. Я не могу оторваться от его разбитых костяшек. С некоторых будто вот-вот сочится кровь. Он ловит мой взгляд — шрам на лице едва дёргается. Тут же пытается спрятать ладони и отходит, унося перчатки на место.
Аполлон всё это время стоит с полотенцем и водой, молча наблюдая. Я освобождаю ему руки и шепчу извинение — в ответ получаю лукавую улыбку.
— Увидимся сегодня ночью, — говорит он.
Гермес уже свернул коврик и делает пару растяжек. Подпрыгивает:
— О да, сегодня ночью!
Я хмурюсь:
— А что сегодня ночью?
Гермес разочарован моей неосведомлённостью:
— Не знаешь, Хейвен? Сегодня — Ночь светлячков!
Я облизываю губы:
— Я должна знать, что это?
— Светлячки — это насекомые со светящейся попой, — поясняет он.
Аполлон коротко смеётся и хлопает его по спине:
— Думаю, вопрос был не про светлячков, а про саму ночь. — Он поворачивается ко мне: — Это студенческая традиция Йеля. Ночью все собираются в саду и загадывают желание на текущий учебный год. На восточной стороне кампуса между деревьями натягивают длинную гирлянду тёплых огней. Каждый пишет желание на бумажке и вешает туда. Говорят, это к удаче.
Вот почему Лиам расписывает мне меню кафетерия на неделю вперёд, а про такое молчит? Серьёзно, этот парень — вечный раздражитель.
— У каждого универа свои странности, — продолжает Гермес. — Например, знаешь, что в одном из римских, если посмотреть в глаза статуе Минервы — то есть нашей Афины, — это к провалу сессии?
— Чем дальше, тем точнее имя нашей сестры, — бурчит Аполлон.
Пока Гермес не пустился по списку всех универских суеверий мира, я возвращаю разговор к сути:
— Я приду. Без вариантов.
Они прощаются: Аполлон — своей тихой, сдержанной манерой; Гермес посылает воздушный поцелуй и смотрит мне за спину, туда, где Хайдес:
— Надеюсь, он не придёт меня бить после этого, — шепчет так, чтобы слышала только я.
Я всё ещё глупо улыбаюсь, когда зал проваливается в тишину.
Хайдес прибирает снаряды, не говоря ни слова. Я кидаю полотенце на скамью, откручиваю крышку:
— Знаешь, похоже, я серьёзно продвинулась, — начинаю. — На следующей неделе хочу попробовать выйти против тебя. Хватит этого тупого мешка.
Он замирает на секунду и продолжает наводить порядок:
— Самоуверенна. Ты вообще не готова.
Я прикусываю губу — то ли задеть его и проверить, то ли уйти и оставить всё как есть. В итоге выбираю худшее:
— Аполлон — отличный наставник. Со мной случился гигантский скачок.
Хайдес роняет гантель с надетым блином. Удар о пол — и я едва не прикусываю язык.
— Хейвен, хватит. У меня сегодня нет ни грамма терпения на тебя.
— Правда?
— Да, — резко. — Так что сделай доброе дело и помолчи. Если можешь.
Я закатываю глаза и делаю пару маленьких глотков — как он сам вечно орёт: пить медленно. Пока я пью, он обходит зал кругом, убеждаясь, что всё на местах.
— Можешь уже идти, Хейвен.
Это как внезапно выбило пробки — и ты в темноте. То же самое с моей терпеливостью. Но на этот раз я не огрызаюсь. Я подхожу с мирной улыбкой и плескаю ему в лицо содержимое бутылки, заодно заливая волосы. Капли бегут по его прессу, смешиваясь с потом.
Хайдес распахивает рот — видимо, чтобы заорать. Я снова играю на опережение. Заряжаю удар, но слишком долго выверяю стойку — и он, несмотря на внезапность, уходит на долю секунды.
В его глазах вспыхивает злость. И вместе с ней — возбуждение. Он облизывает нижнюю губу, и я залипаю на кончик языка.
— Давай, мелкая бестия, — шепчет.
Я бью ещё раз. Он принимает кулак на раскрытую ладонь. Звук — хлёсткий, а виду — будто не больно вовсе. Улыбка на его розовых губах расползается ещё шире.
— Ещё раз, Хейвен, — подзадоривает он. — Докажи, какой Аполлон мастер. Докажи, что от него ты учишься больше, чем от меня.
Я выбираю финт. Делаю вид, что пущу кулак, и в последний миг бью ногой. Хайдес не такой дурак, как мне хотелось бы. Он ловит мою голень в воздухе, удерживает поднятую ногу, резко тянет меня к себе — и наши тела сталкиваются. Я пытаюсь оттолкнуться и вернуться к своему жалкому «бою», но свободная рука соскальзывает мне на бёдра и прижимает к нему.
Между нашими грудными клетками — только тонкая ткань моего спортивного топа.
— Докажи, что тебе больше нравятся руки Аполлона, — шепчет в лицо. — Что ты предпочитаешь, чтобы это он в миллионный раз правил твою стойку. Что ты выбираешь его запах, а не мой. Что, лупя тот мешок, думаешь не обо мне. Докажи, Хейвен.
Я с трудом сглатываю; он следит за движением, явно довольный тем, как меня заклинило. Подушечки его пальцев вжимаются в мой бок глубже.
Не зная, как перехитрить, пользуюсь секундной его расфокусировкой — и толкаю вперёд, пытаясь уронить. В который раз забываю: он тренированнее. И быстрее. Он переворачивает ситуацию — и уже я опасно заваливаюсь на спину.
Хайдес не даёт мне удариться: пол мягкий, с амортизацией, и я позволяю нам рухнуть. В последний миг его ладонь охватывает мой затылок — голова не бьётся. Другая рука, всё ещё на моём боку, принимает на себя часть удара спиной.
Дыхание перехватывает. Не от боли. От него. Всегда от него.
Он смотрит зло. Я уже жду привычную колкость, но слышу:
— Ты цела?
Киваю.
— В следующий раз, когда решишь вытворить дурь, подумай лучше. — Вот и прежняя ухмылка. Потому что Хайдес как я: он любит играть. Любит провоцировать и быть спровоцированным.
Я просовываю руки между нами и упираюсь, пока мы оба не переворачиваемся — теперь Хайдес на спине, а я верхом на нём. В его взгляде разом загорается свет.
— Мне нечего тебе доказывать, — говорю. На его лице мигом появляется трещина в настроении. — Потому что прошлым вечером, в кулинарном кабинете, когда я облизывала тебе губы, ты попытался превратить это в настоящий поцелуй. Я это почувствовала. И ты это знаешь.
Он серьезнеет. Обе его ладони надёжно держат мои бока, и будь я не столь гордой, велела бы им скользить ниже. Или выше. Каждая клеточка моего тела молит о наглости — проиграть хотя бы разок.
— Мне нечего тебе доказывать, — продолжаю, — потому что, когда ты лупишь мешок, бесишься как шакал, ты мечтаешь оказаться на месте Аполлона. И мечтаешь, чтобы я снова неправильно ставила руку — лишь бы был повод меня трогать.
Я осаживаюсь ниже, оказываясь у него на коленях, обхватив бёдрами его талию. Между нами — мои шорты и его. Как только мой лобок упирается в него, кадык у него дёргается. Дважды подряд. Серые глаза мутнеют от желания — и от этого моё только разгорается.
— Ты зверски ревнуешь, Хайдес, — подвожу итог с довольством. — Ревнуешь до смерти. И хоть ты этого никогда не признаешь, твоих поступков более чем достаточно.
Он хмурит брови:
— Я не… — сдаётся.
Я барабаню пальцами по его прессу. Он следит за каждым движением, гадая, что я выкину. И не угадывает. Потому что у меня есть опасная черта: как только чувствую, что партия в руках, начинаю рисковать больше, чем следует.
Я наклоняюсь вперёд — и скольжу вниз. Прикладываю губы к его ещё влажной коже, чуть ниже пупка. Провожу ими вверх по кубикам, туда-сюда, мучая, и, кажется, больше себя, чем его. Приоткрываю рот, подключая кончик языка.
Хайдес стонет — громко, на весь зал. Звук зависает между нами, лишая меня слов.
Теперь дрожат руки. Я хватаю его предплечья — удержаться и унять дрожь. Поднимаюсь к груди. Провожу губами по ключице и добираюсь до финальной цели — шеи.
— Хейвен… — выдыхает молитвенно.
— Скажи это, — приказываю. — Скажи, что ревнуешь. И что мне нечего доказывать.
— Нет. Потому что, если скажу — ты перестанешь меня трогать.
Моё сердце спотыкается на этой фразе. Он это слышит. Чувствует микропаузу — ту самую секунду, когда партия грозит снова качнуться в его сторону. И я этого не позволяю.
Я атакую выемку у его шеи, веду от плеча к основанию горла. Правая ладонь Хайдеса вцепляется в мой затылок, левая ложится на бедро. Пальцы ныряют под резинку шорт, едва касаясь ягодицы. От внезапного движения я задыхаюсь ему в кожу.
— Хейвен, Хейвен, Хейвен, — мурлычет моё имя, жалобно и жадно. — Хейвен.
Его ладони обрамляют моё лицо и поднимают, уравнивая нас. Он смотрит на мои губы с одержимостью — я в упор на его, как загипнотизированная.
Миллиметры. Нас разделяют лишь миллиметры.
— Я ревную, — признаётся он, и наши губы едва соприкасаются. По позвоночнику стреляет дрожь. — Я ревную, потому что ты огромная жуткая заноза. Но моя жуткая заноза. И я хочу, чтобы ты изводила меня — а не кого-то другого. — Он закрывает глаза, будто берёт разгон, чтобы закончить: — Потому что в следующий раз, когда кто-то положит руки тебе на бёдра, этот «кто-то» останется без рук.
С тех пор как мы знакомы, это первый момент, когда мне хочется бросить фишки, отдать ему победу — если это будет значить поцеловать его.
Потом дверь на этаж спортзалов хлопает — и доносится шум голосов студентов, направляющихся к нам. Партия снова на паузе. Мы с Хайдесом поднимаемся и раскладываем фишки на исходные места.
***
— Ребята, я не могу решить, какое желание загадать. — Мы с Лиамом всего пять секунд, а он уже говорит. — Я отношусь к Ночи светлячков максимально серьёзно, вы же знаете. Нужно разыграть правильно.
Джек закрывает дверь нашей комнаты и молча «читает» губами буквы алфавита, с выражением крайнего раздражения. Я хихикаю и беру Ньюта под руку.
— Что ты загадывал в прошлом году, Лиам? — спрашиваю.
Ньют, Перси и Джек дружно стонут.
— Я загадал высший балл по уголовному праву, — сообщает Лиам. — И в итоге всё сбылось. Поэтому я верю.
Джек нарочито кашляет и толкает его локтем.
— Да, на четвёртой попытке, — уточняет Лиам. — Но сдал же. Так что не бурчи, Джек.
Ньют вздыхает. Иногда я не понимаю, как он подружился с таким, как Лиам. Впрочем, и как у Лиама вообще есть друзья? И тут внутренний голос шепчет: «Ты — одна из них». Ужас.
Мы ещё на середине коридора, а шум из йельского сада уже слышен как на ладони. Стоит распахнуть дверь — и у меня отпадает челюсть. Я не сдерживаю улыбку, рвущуюся наружу. Ньют смотрит на меня с тем же счастьем, что и у меня на лице.
— Красота, да?
Я киваю.
Сад переполнен студентами. Справа — ряд столиков. На каждом — корзины с маленькими листочками бумаги. За столами волонтёры раздают бумажки и следят, чтобы каждому досталась одна.

Мы с ребятами становимся в очередь к столику, где дежурит Лиззи. Она встречает нас восторженно, но глаза задерживаются на моём брате дольше, чем на остальных, и дарят улыбку, в которой трудно ошибиться. Джек — она, как и я, всё заметила — отворачивает голову, чтобы я не прочитала ничего на её лице.
В груди сводит. Лиззи милая; не скрою, я бы радовалась, если бы у брата была такая девушка. Но Джек — это Джек. Мы не болтаем часами и не шепчем секреты под сериалы, чаще просто сидим каждая на своей кровати и читаем. И всё равно она — как тихий свет рядом. И такая уж у неё порода: если мне понадобится помощь, она будет. Она могла бы дать Ньюту так много, а он не видит.
— Могу попросить собаку, — заявляет Лиам, размахивая бумажкой. — Нет-нет, лучше дрон! Буду доставлять девушкам цветы и покорю их всех.
Перси пристраивается рядом и дружески толкает меня плечом. Протягивает листочек, видно, взял два — себе и мне. Я улыбаюсь.
— Уже придумала?
Впереди Лиам бубнит свои варианты желаний, не замечая, что его никто не слушает.
— Допустим. А ты?
Он пожимает плечами:
— Надо хорошенько подумать. — Его взгляд уходит мне за плечо, и я прослеживаю траекторию.
У столика Лиззи разговаривает с Ньютом, одновременно подавая листок Джек. Та, едва получив, уносится большими шагами. Не догнать. Я тянусь ухватить её за рукав, но у Джек бесконечные ноги — и через пару секунд её уже и след простыл.
Хочется стукнуть брата по макушке, но в чём его вина? Если Джек не показывает ни намёка на интерес, выходящий за пределы дружбы, Ньют никогда не рискнёт. Естественно, он смотрит по сторонам. Господи, это так бесит.
— Братья Лайвли на тебя пялятся, — сообщает Лиам, вытаскивая меня из мыслей.
Я не выдерживаю — резко верчу головой, вправо-влево, пока не нахожу их. Стоят под деревом. Единственные, кто умудряется вокруг себя вырезать пустой пузырь, куда никто не суётся. У них тоже по бумажке.
Гермес машет рукой. Потом показывает на Хайдеса, строит вопросительное лицо и большим, и указательным складывает кольцо, в которое несколько раз проталкивает палец другой руки.
Афродита, стоящая позади, шлёпает его по затылку.
Я смеюсь и перевожу взгляд на Хайдеса — настолько голодный взгляд, что у меня подскакивает сердце. Волосы взъерошены, сильнее, чем обычно. Чёрная кожаная косуха обтягивает грудь, расстёгнута настолько, что видно белую футболку под ней. Он кивает, мотнув головой в сторону — мол, идём.
Передо мной, метрах в нескольких, длинная гирлянда огней, переброшенная между деревьями, полностью захватывает внимание. Кто-то уже вешает свои желания, кто-то ждёт, пока освободится место.
Я окликаю брата, и мы все вместе движемся туда. Лиам, назначенный хранителем ручек, раздаёт каждому по одной. Джек нигде не видно.
Лайвли подходят следом и как бы непрямо вливаются в нашу компанию, держась на расстоянии. Но Хайдес — как тень у меня за плечом; я и так знаю, что он рядом.
Мы ждём своей очереди, но, оказавшись перед огнями, я замираю. Я никогда не загадывала желаний. Просто потому, что у меня надежда умирает первой. Если я загадывала, это значило — оно не сбудется. Для меня это было «пусть кроссовки дотянут до следующей зарплаты отца». «Пусть счёт за свет в этот месяц упадёт, я же так старалась экономить». Мне не хочется снова просить о чём-то, что обернётся ещё одной отповедью от реальности.
Я срываю колпачок с ручки и зажимаю его губами, уставившись на белый квадратик в руке. Хайдес выравнивается со мной, приподнимая бровь. Он, похоже, уже написал своё — складывает лист и цепляет на гирлянду. Вместо того чтобы уйти, остаётся и смотрит на меня.
Я игнорирую его свежий запах и тихий шорох кожи его куртки, задевающей мою. Начинаю рисовать. Не знаю почему — выходит само. Рисую стакан воды, как могу, и закрашиваю его целиком, добавляю капли, переливающиеся через край и падающие на воображаемую поверхность. Складываю листок и вешаю рядом — прямо под бумажкой Хайдеса.
Я знаю, он увидел мой жалкий арт и знает, что он для меня значит. И он не комментирует. Впервые Хайдес Лайвли меня не подкалывает.
Он наклоняется и вытаскивает у меня изо рта колпачок. Берёт из руки ручку и защёлкивает. Он всё ещё не произнёс ни слова — и я не знаю, как долго он будет держать этот обет тишины.
И вдруг его пальцы переплетаются с моими. Он ведёт меня подальше от толпы, от друзей, от брата и от других Лайвли. Я иду покорно, поражённая тем, как сильно хотела, чтобы у нас было это «вдвоём».
Мы останавливаемся у дерева на другом конце сада. Тьма, тишина, ни людей, ни света. Он отпускает мою руку.
— Зачем? — спрашиваю.
Он мнётся:
— Хотел сказать, что завтра утром тренировать тебя буду я.
Я прищуриваюсь и киваю:
— Ладно.
— Если ты не против, — добавляет с лёгкой провокацией.
— Переживу, — отвечаю в тон.
Мы улыбаемся одновременно. И, уловив это, одновременно становимся серьёзными. Я давлю смешок. Почему я так нервничаю?
Наверное, потому что каждый раз, когда остаёмся наедине, нас заносит всё дальше. После фруктов и того, как я целовала его живот, страшно представить следующий уровень.
— Ну, — разрываю натянутую тишину я. — Тогда мне лучше идти спать. Завтра кое-кто ожидает, что я явлюсь в зал на рассвете.
Он не реагирует. О чём-то думает и тщательно прячет это от меня.
— Да, тебе стоит отдохнуть, — бормочет скорее себе, чем мне.
Я поворачиваюсь, полная сомнений и досады. Он взял меня за руку, отвёл в укромный угол — чтобы сказать то, что я и так знаю? И тут же, спустя пять минут, отправить меня восвояси? Я уверена: он хотел сказать ещё, но не находит смелости.
— Спокойной ночи, — бурчу.
— Хейвен?
Я замираю с ногой в воздухе, ставлю её на траву и стою к нему спиной:
— Да?
— Я утром в зале забыл сделать одну вещь, — голос у него дрожит.
Сердце молотит.
— Какую?
Сначала он молчит, и мне хочется упасть на землю и заорать от фрустрации. Но потом до меня долетает одно слово:
— Эту.
Я не успеваю повернуться — он сам меня разворачивает. Его пальцы намертво охватывают мой запястье — и мы оказываемся лицом к лицу. Я пытаюсь что-то сказать, но его ладони уже обрамляют моё лицо, и наши губы встречаются.

Глава 25

Богиня
Аид — владыка множества богатств, даров земли: драгоценные металлы, символы твёрдости и постоянства. Но у Аида есть и великая слабость — страсть к Персефоне.

Хайдес
В тот миг, когда мои губы касаются губ Хейвен, для меня всё кончено. Обратной дороги не будет. Я много раз пытался представить, как это — поцеловать её, и всегда приходил к одному ответу: чертовски прекрасно. В этом я не сомневался ни секунды.
Не помню, когда впервые задался этим вопросом. Может, в тот день, когда увидел, как она идёт в западное крыло Йеля, с бейджем первокурсницы на груди. Может, когда она напрямик спросила, откуда у меня шрам на лице. Может, в вечер открытия игр, когда была готова раздеться перед всеми, хотя и выиграла. А может, и не было «первого момента». Может, мысль о её поцелуе поселилась в голове сразу, как только мои глаза увидели это смешное, нежное лицо, прозрачную кожу и розовые щёки. Ее миниатюрное тело и тонкую талию, которая переходит в бёдра — туда, где я хочу прижать ладони и больше никогда не убирать.
Любая её провокация, каждое резкое слово, каждый наезд, каждая фраза, брошенная мне в лицо с яростью… ничто из этого не способно выбить из головы желание узнать вкус её губ. Желание коснуться каждого сантиметра голой кожи и целовать, пока не сотру до последней искорки терпения.
Меня ничто не заводит сильнее, чем решимость. А эта девчонка — самая решительная из всех, кого я знал. До упрямства, до глупой гордости. И я такой же идиот: знаю, что каждый раз, когда она вляпается, буду рядом, чтобы вытаскивать.
Но я ошибался. «Чертовски прекрасно» — это оскорбление для её мягких, горячих губ, которые двигаются навстречу с той же жадностью, что и мои. Это гораздо больше.
В жизни я целовал много. Поцелуи были только ступенькой к сексу: не интересовали, а иногда раздражали. Но Хейвен… Чёрт, я мог бы целовать её часами, не дотронувшись больше ни до чего.
Её руки обнимают меня за шею, мои ладони ложатся на бёдра — тяну её ближе, пока наши тела не слипаются, будто я хочу вмонтировать её в себя. Прижимаю к шершавой коре дерева, не отрываясь от её губ.
Первым прошу разрешения — язык легко находит дорогу внутрь, и Хейвен жмётся ко мне ещё сильнее. Я рычу, как зверь: не думал, что она хочет того же, что и я, — до такой степени. И теперь я хочу лишь сорвать с неё одежду и дать то облегчение, которого она так отчаянно просит.
Запускаю руки под её худи, нахожу горячую гладкую кожу — ту самую, к которой уже прикасался, поправляя её на тренировках. Сейчас можно дальше. Играю с краем спортивного топа, пропуская под него только указательный. Касаюсь подушечкой соска — Хейвен стонет, прямо мне в рот. Так громко, что ей приходится прервать поцелуй и откинуть голову.
Я замираю, чтобы смотреть. Чтобы жадно разглядывать. Щёки пылают, губы распухли от моих поцелуев, дыхание рвётся, медные пряди беспорядочно обрамляют лицо. Она — богиня. Моя богиня, которая просит, чтобы её трогали и поклонялись ей.
— Не останавливайся, — шепчет без тени стыда, без тормозов, ослеплённая желанием.
Я целую её шею долго, с нажимом. Кожа покрывается мурашками.
— Хейвен, если бы мы не были в саду кампуса, я уже стоял бы на коленях между твоих ног.
Так и поступают с богинями: преклоняешься и поклоняешься. И я хочу сделать это с Хейвен — пока её ноги не задрожат, а она не кончит мне на язык, едва держась на них.
Глаза Хейвен распахиваются. То ли рефлекс, то ли осознанно, но она сильнее прижимает таз ко мне. Я подхватываю движение, расстёгиваю две верхние пуговицы на её джинсах, просовываю ладонь и хватаю её за ягодицу. Тяну ещё ближе — она захлёбывается воздухом.
— Так лучше? — шепчу в ухо. — Или отвести тебя в комнату и снять их сразу?
Не знаю, как далеко она хочет зайти. Сегодня утром мы метались между руганью и тем, что чересчур интимно. Поцеловал первым я — и она не отстранилась. Но чего она от меня хочет? Мне нужно, чтобы она сказала. Вслух. Я хочу слышать её сбивчивый голос, когда она попросит запереть дверь и доводить её всю ночь снова и снова.
— Я… — сбивается она. Тело продолжает тереться обо мне, отчаянно вымаливая удовольствие, которое я дал бы ей бессчётно — только скажи «да».
Скажи «да», Хейвен.
— Хейвен? — зову.
Она не отвечает. Берёт мою руку, всё ещё прижатую к её ягодице, и неловко ведёт её вперёд. Я ищу в её глазах подтверждение тому, что она просит, — и получаю его в поцелуе. Жадном, напористом.
Моя ладонь тонет в тепле её кожи и ложится на мягкий лобок. Стоит опуститься на пару миллиметров, Хейвен кусает мне губу и снова стонет. У меня коротит мозг. Я перестаю думать. Веду указательным по всей длине её влажной щели, пока она запрокидывает голову и стукается затылком о кору. Один раз шепчет моё имя. Она настолько мокрая, что я готов послать к чёрту приличия и закончить прямо здесь, в саду, в нескольких десятках метров от толпы студентов, которые вешают свои тупые желания на деревья.
Засовываю всю ладонь в её трусики — Хейвен вцепляется мне в волосы у шеи. Трётся о мою ладонь, её тело дрожит так сильно, что я подстраховываю — удерживаю, чтобы она не рухнула.
Я не свожу с неё глаз, пока она старается не шуметь и кусает собственные губы. Я любуюсь ею, как самый верный своей вере человек — своим божеством. И во мне растёт, ширится желание обладать — всеми способами. Видеть её голой в моей постели и прижимать к себе, пока я вхожу в неё и дарю все оргазмы, которых больше ей никто не даст. Хочу, чтобы она умоляла кончить. И хочу, чтобы она кончала столько раз, чтобы в итоге умоляла о передышке.
— Ты — богиня, — вырывается. — Единственная женщина, которой я позволил бы усесться на моё лицо и использовать меня столько, сколько, блядь, ей вздумается, — рычу и ввожу средний палец.
Хейвен закатывает глаза от удовольствия и бросается мне на шею, оставляя дорожку поцелуев, от которой я рискую окончательно лишиться рассудка.
— Пойдём отсюда… — шепчу, собирая волю в кулак, чтобы не застонать. — Пойдём в комнату. Хейвен, дай мне…
И тут из ниоткуда взлетает голос Бритни Спирс — …Baby One More Time. Мы каменеем, а я всё ещё с пальцем внутри неё. Только через несколько секунд отстраняемся, и Хейвен выдёргивает телефон из кармана куртки.
— Это брат. Чёрт. Сколько нас нет?
Я не знаю и знать не хочу. Знаю одно: брат не брат, я бы с удовольствием заехал ему в челюсть за то, что он прервал, возможно, лучший трах в моей жизни.
Хейвен принимает звонок, выдержав паузу, чтобы выровнять дыхание. Пока она объясняет, что отошла «на минутку», я застёгиваю ей джинсы и поправляю свои. Настроение у меня такое, что капитан «Титаника» на их фоне проживал лучший день в карьере.
— Ладно. Тогда я с Джек вернусь в комнату. Увидимся завтра, — заканчивает она.
Сжимаю кулак, только бы она не заметила.
— Всё в порядке? — голос меня сразу сдаёт. Жалкий.
Она уже выровняла дыхание. И явно соображает лучше меня, который до сих пор думаю о своих пальцах, скользивших по её…
— Да. А ты? Ты как-то не очень.
Когда она наконец встречается со мной взглядом, у меня нехорошее предчувствие.
— Как думаешь, Хейвен? У меня в трусах эрекция размером со столб и картинка тебя голой в голове. А ты хочешь уйти. Как мне должно быть?
Она замирает с открытым ртом; если бы не темнота, я бы точно увидел, как она краснеет. Заправляет волосы за уши — без надёжи на порядок.
— Мы поддались моменту, Хайдес. Так не должно было быть.
Больно сильнее любого удара, что я ловил в жизни.
Я прикрываю глаза; злость подступает, ломится наружу.
— Наоборот — должно. И должно повториться, — говорю.
Она улыбается — и это сводит меня с ума.
— Хайдес.
Я внимательно её изучаю. Пары секунд хватает, чтобы понять: она бежит от страха. Она тоже хочет. Хочет вернуться туда, где нас оборвали. Я вижу это по тому, как избегает меня взглядом, по сцепленным пальцам и плотно сжатым бёдрам — будто пытается не замечать, насколько там сыро.
— Ладно, — соглашаюсь, готовясь поддразнить и довести до края. — Ты права. Не стоило. И больше не будет.
Её глаза впиваются в мои. Удивление вспыхивает и тут же прячется.
— Прекрасно.
Я киваю на ближайшие двери:
— Я провожу тебя до комнаты.
Она поправляет куртку — хотя на ней и так всё идеально — и кивает. Я пропускаю её вперёд, чтобы полюбоваться задом и заранее смаковать момент, когда снова вцеплюсь туда ладонями, чтобы войти в неё как следует. Потому что она сдастся. Ещё до двери общаги она развернётся и поцелует меня. В этот раз — сама сделает первый шаг.
По крайней мере, я надеюсь.
Ночь светлячков всё ещё кипит, как всегда. Студенты вешают желания и болтают. Хорошо, когда есть время на такую чепуху. Хейвен это не волнует: она бросает последний взгляд на бесконечную гирлянду огней и бумажек, едва улыбается и входит в здание Йеля.
Я следую тенью. Она ускоряет шаг — пытается меня отцепить, но забыла: это я обычно подстраиваюсь под её темп, чтобы не оставлять позади. Маленькая вредина, хочет избавиться от меня только потому, что знает — не выдержит.
Я выравниваюсь с ней. Хочу усложнить ей задачу. Не потому, что жажду игры. Обычно — да, но сейчас по-другому. Сейчас я не игры хочу. Я хочу её. До того, что едва сдерживаюсь, чтобы не прижать к стене и не заорать, чтобы перестала меня так мучить.
— Жаль, — говорю.
Она не смотрит.
— Мм.
— Не спросишь, о чём?
— Нет. — Она изо всех сил не улыбается.
— Жаль, что я хотя бы не закончил то, что начал. Ты ведь не кончила, да?
Она вспыхивает и таращит глаза:
— Хайдес!
Я поднимаю ладони — сдаюсь.
— Просто, к слову.
— Отлично. Сказал. Теперь тихо.
Поворачиваем направо. Её общага всё ближе, время уходит.
— Жаль. Я бы с удовольствием продолжил языком.
Хейвен замирает посреди коридора. Я замечаю с опозданием, оборачиваюсь — статуя.
Слизываю нижнюю губу:
— Всё хорошо? — копирую её тон из сада.
Хейвен быстро, нервно проводит пальцами по волосам. Только ещё больше их растрепывает — и, парадокс, становится ещё красивее.
— Хайдес, подумай сам. Это всего лишь секс. Нельзя разрушать наши отношения из-за…
Я не успеваю скрыть чистую ярость — и она умолкает. «Всего лишь секс». Это так она видит? И думает, что я так вижу? Я не собираюсь говорить ей, что для меня это больше. Отчасти из гордости, отчасти потому, что сам не до конца понимаю. Я не влюблён, но и «просто трахнуться» — не про нас. Это точно.
— Хайдес? — возвращает меня.
Фокусируюсь на её лице. В глазах — блеск желания. Двумя шагами оказываюсь рядом, обхватываю её лицо и прижимаю губы к её губам. И она первой прорывается языком, она обхватывает мои предплечья и вонзает ногти в кожу.
Потом резко отстраняется. Я не хватаю её обратно, но растерян. Что у этой девчонки в голове?
— Нет, нельзя, — шепчет, задыхаясь. — Нет, Хайдес. Хватит.
На губах у меня её вкус. На среднем пальце правой руки — её мокрота. Чёрт.
— Ладно, —рычу. — Тогда пошли.
Она скользит мимо, пьяня меня запахом, который я узнаю где угодно — и не смогу описать. Смотрю ей вслед и считаю до трёх, прежде чем двинуться. Осталось чуть-чуть. Провожу, убеждаюсь, что вошла, и вернусь к братьям.
Дверь её комнаты всё ближе, видна уже чётко.
В паре метров от неё Хейвен тормозит, на миг мнётся и разворачивается ко мне. Я уже открываю рот — и в следующую секунду она буквально запрыгивает на меня. Обвивает ногами мои бёдра — я подхватываю её, ладони ложатся на её зад. Наши губы снова находят друг друга, и не проходит и секунды, как языки вновь сцепляются в погоне.
Она на вкус такая — сладкая, невозможная — что у меня срывается выдох, и я сильнее прижимаю её к себе. Вот он, нужный ритм: она трется об меня, мои ладони толкают её за ягодицы на мой стояк, а мозг ругается из-за одежды между нами.
Я отрываюсь только затем, чтобы насладиться победой:
— Ты проиграла, — шепчу.
Она слишком сильно прикусывает губу. Я освобождаю одну руку, чтобы остановить её, и провожу большим пальцем по мягкой коже:
— Тише, тише. Мне эти губы нужны целыми.
Хейвен вздёргивает бровь, и я понимаю: она уже просчитывает, как перевернуть партию.
— Последнее слово ещё не сказано, — шепчет так, что у меня холодеет затылок.
Я захватываю её палец губами и беру в рот, медленно посасывая. Её взгляд не отпускает мой. Я с трудом сглатываю.
— Ты просто маленькая несносная вредина, — одёргиваю её.
Вытаскиваю руку — только чтобы занять её чем-то полезнее: стаскиваю с неё куртку и швыряю на пол. Хейвен не возражает — наоборот, ждёт не дождётся, когда я сделаю то, ради чего она послала к чёрту гордость.
Прижимаю её спиной к стене и фиксирую своим корпусом. Играю с краем худи, запускаю руки под низ и, приподнимая ткань, срываю с неё приглушённый выдох. Расстёгиваю спортивный топ без церемоний и целую её живот. Хейвен подаётся ко мне, хватает за основание шеи и прижимает моё лицо к груди.
Хихикаю в её тёплую кожу:
— Ты лжёшь, вредина. Смотри, как сильно ты меня хочешь.
Она глухо стонет:
— Заткнись.
Я оскаливаюсь, отодвигаю бельё и на миг застываю, как полный идиот, просто глядя на её грудь. С ней ничего не даётся легко. Даже пара тёплых, полных грудей. Всё трудно. Всё — до боли.
— Чёрт, — выдыхаю. — Открой, к чёрту, дверь, пойдём в кровать, пока я не вошёл в тебя прямо посреди коридора.
— Может, мне лучше зайти потом?
Женский, чужой голос — и мы каменеем. У Хейвен глаза по блюдцу. Я тут же опускаю худи, прикрывая её, хотя, кажется, уже всё, что можно, было видно.
Её соседка — та, что всегда с апатичной, скучающей физиономией — стоит в паре шагов. Под мышкой у неё куртка Хейвен, подобранная с пола. Она смущена настолько что я еще никогда такого не видел. И ещё обеспокоена. Потому что, в конце концов, я здесь. А не какой-нибудь нормальный парень из Йеля.
— Джек! — сипит Хейвен.
Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза и не выругаться. Сначала брат, теперь соседка. Кого ещё не хватало? Ах да, того идиота Лиама. Неужели вся вселенная против нас?
Джек смотрит то на неё, то на меня, потом проходит к двери, вставляет ключ, поворачивает — щёлк. Кивает внутрь:
— Ну… ты входишь?
— Я бы с удовольствием вошёл, — бормочу, подразумевая совсем иное.
Хейвен пихает меня локтем в рёбра. У Джек глаза вылезают из орбит после моей реплики.
— Я сейчас. Не волнуйся. Пять минут.
Джек кивает, сверлит меня взглядом и исчезает в комнате.
Я тут же разворачиваюсь к Хейвен:
— Надеюсь, ты сказала это, чтобы её успокоить. Я не собираюсь тебя отпускать.
Хейвен отступает, мотая головой:
— Хайдес, может, сегодня не та ночь. Нас прервали дважды. И уж точно я не могу привести тебя в комнату при Джек.
Я секунду думаю:
— Дадим ей беруши и попросим повернуться лицом к стене. Проблема решена.
Она смеётся — чисто, прозрачно, красиво. У меня распирает грудь, и я боюсь, что клетка не выдержит и сердце вырвется наружу.
— Хайдес, нет.
Я пожимаю плечами:
— Ладно.
Хейвен мнётся у двери, перекатываясь с пятки на носок. Не хочет уходить. Хочет остаться со мной не меньше, чем я — с ней.
— Ну… спокойной ночи.
Я криво улыбаюсь и чешу затылок:
— Kalinýchta, Persefóni mou.
Она улыбается в ответ и исчезает, оставляя мне пустоту в груди — и слишком явную наполненность в штанах.
Не знаю, сколько я торчу в коридоре полным идиотом. Перед тем как уйти, приподнимаю коврик и проверяю, нет ли там новых бумажек с полу-угрожающими, мутными фразочками. Вздыхаю с облегчением. После первой я стал регулярно мониторить её дверь. Скажем так, слегка навязчиво. Я успел перехватить ещё две, прежде чем Хейвен уходила на тренировки за последние пару недель. Итого — три. Три клочка с загадочными предупреждениями, адресованными Хейвен непонятно кем и непонятно зачем.
Знаю, воровать их не стоило бы. Но не хочу её пугать. И то, что в каждом записка крутится вокруг игры, мне очень не нравится. Нужно обсудить это с умной частью семьи. В норме это был бы я один. Но попробую подключить хотя бы Аполлона — и Афродиту. Гермес сегодня пытался сыграть в крестики-нолики внутри кроссворда — просить от него лишнего бессмысленно.
В моей комнате — все. Кроме Афины, чему я рад. Афродита с Гермесом на диване: её ноги у него на коленях, он массирует. Аполлон у мини-кухни пьёт пиво. Поднимает бутылку в приветствие.
Стоит мне только попытаться поздороваться, как у Гермеса сужаются глаза:
— У тебя недавно был стояк, — объявляет он.
Все присутствующие уставились на меня. Я теряюсь:
— Что?
Он тычет в меня пальцем:
— Ты занимался чем-то сладострастным. От тебя пахнет сексом. — Начинает принюхиваться, как трюфельная собака.
Я только вошёл — и уже сытый по горло. Скидываю ботинки в угол:
— Ты не в себе, — бурчу.
— Он лыбится как идиот, — констатирует Гермес. — Правда, Афродита?
Она мычит:
— Похоже на то. Ухмылочка озорная.
— Значит, либо он трахнул Хейвен, либо подрочил, — продолжает Гермес.
— Надеюсь, первое.
— И я за это. Аполлон, как думаешь, кого он сделал? Хейвен или руку?
Аполлон молчит. Ему смешно — я вижу — но он не ведётся на Гермесовы приманки. Ждёт, пока тот устанет говорить в пустоту. Мне бы тоже научиться, да я рот закрыть не умею.
— Я трахался с Хейвен, — срываюсь. — То есть не совсем. Нас дважды прервали, и на этом всё.
У Аполлона по подбородку течёт струйка пива. И судя по тишине за спиной, Гермес с Афродитой тоже в ауте.
Я ухмыляюсь и падаю в кресло. Складываю руки на груди:
— Ну что, ещё будут ваши тупые комментарии?
Гермес сияет:
— Да это же прекрасно! Наконец-то! Вы же всегда выглядите, как двое, которые могут сцепиться даже на эскалаторе и пересе…
Афродита перекрывает его, устав от его словарного запаса. Обычно меня его грубость не бесит, но стоит ему так говорить о Хейвен — и хочется свернуть ему шею.
— Хайдес, — говорит она; красивое лицо перекашивает тревога.
Я задерживаю дыхание. Не стоило говорить.
— Знаю.
К делу подключается и Аполлон со своей дурацкой бутылкой пива. Подходит ко мне и замирает, когда замечает, что на лице у меня нет ничего похожего на умиротворение.
— Вам надо думать об Играх, о поединке, который состоится меньше, чем через месяц. Заводить какую-то мутную историю — последнее, что стоит делать.
Я скрежещу зубами. У Аполлона уникальный талант: он, может быть, одинаково любим и одинаково желанным объектом для того, чтобы двинуть ему в морду.
— Никакой истории. И даже если бы была — Играм она не помешает.
Я вру. И знаю это без всяких братских нотаций. Наши родители всегда твердили: никогда не дружите с противниками. Единственные, кому можно доверять, — это семья.
Аполлон понял это на собственной шкуре. Когда влюбился в Вайолет, а она влюбилась в меня. А Вайолет поняла, что связываться с нашей семьёй — себе дороже.
— Мы все сейчас думаем о Вайолет, да? — нарушает молчание Гермес. — Без обид, Аполлон.
Аполлон мрачнеет, замолкает и медленно опускает бутылку. Я протягиваю руку, он отдаёт мне пиво. Делаю глоток, позволяя холодной жидкости обжечь горло.
— Хейвен справится, — шепчу. — Всё будет нормально. Она другая.
— Она другая, — соглашается Афродита. — Но семья та же.
Красивый способ сказать: мы всё те же безумцы с раздутым эго.
Я никогда не отвечал взаимностью Вайолет. Во-первых, из уважения к брату. Во-вторых, потому что сам не знаю, что такое любовь. Никто мне этого не показывал. Были проблески заботы от приёмных братьев и сестёр, но в целом? Ничего. Я слишком часто ловил на себе взгляды жалости и отвращения, чтобы позволить себе роскошь верить: я способен любить и быть любимым.
Я переспал со многими. Даже со студентками Йеля. Не дурак — я вижу, как на меня смотрят. Замечаю вожделение. И замечаю тот лёгкий перелом в их выражении лица, когда взгляд скользит с общего на мою шрамированную щёку. И вот этого Хейвен никогда не сделала. Так же, как никогда этого не делали мои братья и родители.
Я трясу головой, будто это может выкинуть всё лишнее из мозга. Могу не думать об этом. Не думать о Греции, о семье и о занозе Хейвен Коэн, которая тёрлась о меня, задыхаясь.
Пальцы сжимаются на бутылке так сильно, что Аполлон осторожно выдёргивает её у меня из рук.
— Всё нормально? — спрашивает.
Гермес, сам того не зная, спасает ситуацию: хлопает в ладоши.
— Ну так что, какое желание вы загадали? Я попросил, чтобы Хайдес перестал скупать тонны средств по уходу за волосами, которые занимают всю ванную, и… шикарное пальто из кашемира небесно-голубого цвета. — Поворачивается к Афродите. — Помнишь? Мы видели его в витрине, в Париже, пару месяцев назад.
Она кивает:
— Конечно. Я же сказала тогда: заходи и примерь.
Мы с Аполлоном обмениваемся взглядами.
— У тебя получилось два желания? — уточняю я.
— Нет. — Он загибает пальцы, шепча цифры. — Восемь.
Афродита заливается смехом, краснея до корней волос. Аполлон садится на подлокотник кресла рядом со мной. Улыбается так широко, что на щеках проступают его фирменные ямочки-убийцы, ради которых половина Йеля теряет голову.
— По традиции нужно загадывать одно, — говорит он.
— Я знаю, но мне на традиции плевать. Поэтому я ставлю рождественскую ёлку даже на Пасху.
Мы все одновременно кривимся. Это правда. Гермес на Пасху наряжает ёлку, пьёт соки вместо вина, завтракает печеньем, размоченным в красном, а когда у него «правильное настроение» — читает книги с последней страницы. Для него это вызов правилам. Для меня — полная хрень.
Они продолжают спорить, а я выключаюсь.
И снова думаю о Хейвен. О той самой девчонке, что сняла лифчик на сцене театра передо мной. О той, что рисовала на бумажке стакан воды и выводила капли, стекающие вниз.
И снова думаю о себе. О том самом парне, который не имеет ни малейшего понятия, как правильно вести себя с людьми, и который на бумажке написал: «Хочу понять, что такое любовь».

Глава 26

Шкатулка Пандоры
Но Пандора была слишком любопытной: ослушалась Эпиметея, брата Прометея, и открыла сосуд. Она не знала, что тем самым исполняла план Зевса, задумавшего отомстить смертным. Из сосуда вырвались все беды мира: старость, зависть, болезни, боль, безумие и пороки. На дне осталась лишь надежда, вышедшая последней — чтобы облегчить людские муки.

Сегодня воскресенье, и мне совершенно не хочется вставать с кровати. Я наблюдаю, как солнечные лучи пробиваются сквозь окно и ложатся на белые простыни Джек — смятые, брошенные бог знает когда.
Вчера мы так и не поговорили. И что бы я ей сказала? «Эй, Джек, это не то, что ты думаешь. Сколько именно из моих сисек ты успела увидеть? И что мне сделать, чтобы стереть из памяти образ Хейдеса, который наклоняется, чтобы слизнуть их?»
Стоит только мысленно сформулировать последнюю фразу — и у меня в животе всё переворачивается. Я втыкаюсь лицом в подушку, словно собираюсь задушить саму себя и покончить со всем этим. Думать о Хейдесе — губительно. А я не выбросила его из головы с той самой ночи. Уходить было последним, чего я хотела. Я мечтала пойти к нему в комнату и отдать ему каждую клеточку своего тела — без стыда, без тормозов.
Я вообще не понимаю, какие чувства связывают меня с ним. Он меня бесит, выводит из себя, испытывает моё терпение до предела, и чаще я хочу залепить ему пощёчину, чем обнять. Но я всё равно думаю о том, как хорошо его руки легли на меня.
Господи. Это всё неправильно.
Я позволяю себе долгий горячий душ; сушу волосы, пока не устаю, и оставляю кончики влажными. Натягиваю шерстяное платье и начинаю собирать всё необходимое. Книги, конспекты Лиама — в рюкзак. Единственный выход — идти в библиотеку. Чтобы не видеть Ньюта, Лиама, Перси и Джек. Ну правда, кто ещё в здравом уме попрётся учиться в библиотеку в воскресенье? Только та, кто вчера тёрлась об руку Хейдеса Лайвли, прижатую к дереву. Вот кто.
Перед выходом проверяю коврик у двери — нет ли там очередной записки с угрозами. Фух. Пусто. И какой вообще смысл был подсунуть мне ту первую, заманить в планетарий и потом исчезнуть?
Йель дремлет. По воскресеньям тут всегда тишина и умиротворение. Только мои шаги эхом отдаются по полу, пока я пересекаю вестибюль и поднимаюсь по парадной лестнице к библиотеке. Там тоже пусто.
Дежурная за стойкой поднимает на меня глаза.
— Доброе утро. Учиться в воскресенье?
— Ага. Я же… прилежная студентка. — Потому что «пытаюсь спрятаться от друзей, чтобы они не догадались, что я хочу переспать с Хейдесом Лайвли» звучало бы чересчур длинно.
Мы обмениваемся дежурной улыбкой. Я устраиваюсь за столиком на двоих у окна с овальным верхом, обрамлённым барочными завитками. Пару секунд просто пялюсь в стекло, оттягивая момент.
Я даже книгу не успела открыть, как в кармане джинсов завибрировал телефон. Хватаю его машинально — и сердце застывает. Хейдес.
Где ты? Заглянул к тебе в комнату, но никого не застал.
Я торопливо печатаю:
Мне нужно побыть одной.
Ответ прилетает мгновенно:
Хейвен, я не могу перестать о тебе думать. Не делай так со мной.
Я кусаю губу до боли. Вдыхаю, выдыхаю снова и снова. Его слова только хуже делают. Счастье, накрывшее меня от этого признания, в сто раз опаснее.
Мне нужно побыть одной.
Нет. Ты просто закрываешься, гоняешь по кругу своих тараканов и внушаешь себе, что вчерашнее — ошибка.
Ну вот, попал в точку. Как обычно. И меня это даже поражает.
Поговорим потом.
Уже собираюсь убрать телефон, но вижу мигающие точки. Он печатает дальше. Я жду.
Сделай одолжение. Не думай обо мне. Тогда не сможешь убедить себя, что это было неправильно.
Хейдес.
Не думай обо мне, Хейвен. Если сможешь.
Улыбка вырывается сама собой. Со стороны я выгляжу полной дурой. Сколько я так просидела, уставившись в экран? И ведь он прав — почти всегда прав. Не думать о нём невозможно. Я всё ещё ощущаю его запах, его руки на себе, слышу наш поцелуй. Каждую деталь. Только сильнее.
Хватит перечитывать мои сообщения и займись учёбой.
Телефон выскальзывает и глухо бьётся о столешницу. Я резко дёргаю головой, высматривая его. И вот он — за столиком напротив. Подперев щёку ладонью, смотрит на меня с той самой нахальной улыбкой, которую я то ненавижу, то хочу сорвать… поцелуем. Он машет рукой.
Я не нахожу сил ответить. Как он сюда пробрался? И почему я не услышала?
Он беззвучно складывает губы: «Не думай обо мне».
Я отвечаю жестом: «Не буду».
Он раскрывает книгу с синей обложкой и принимается читать, покусывая карандаш. Я же думаю только о том, как у него получается так быстро сосредоточиться, когда я едва могу удержать ручку.
Минут тридцать я кое-как «учусь». А потом поднимаю взгляд — и натыкаюсь на его серые глаза. Магниты. Улыбка самодовольная, вызывающая. Он постукивает пальцем по виску — немой намёк. Я закатываю глаза и, к своему ужасу, улыбаюсь.
Его взгляд скользит под стол, к моим ногам в чёрных колготках. Бровь взлетает вверх. Я заливаюсь краской. Если бы вчера на мне была юбка…
Я резко опускаю голову, пока окончательно не сошла с ума.
Телефон снова вибрирует. Сообщение от Хейдеса:
Ты ведь точно сейчас не думаешь обо мне?
Я даже не поднимаю глаз, хотя знаю — он сверлит меня взглядом.
Нет.
Лгунья. Прекрати. Или дай мне разрешение взять то, чего я хочу.
Стул напротив скрипит, и Хайдес опускается на него с книгой и карандашом в руках. Наши колени соприкасаются, и через каждую клеточку моего тела проносится разряд адреналина. Голова начинает играть со мной злые шутки: я воображаю, как его ладони скользят вверх по моим бёдрам, прячутся под платьем и продолжают то, что мы не успели вчера.
Его пальцы барабанят по моему колену, потом сжимают его и скользят выше — останавливаются на полпути. У меня вырывается дрожащий вздох.
Я слышу, как он тихо усмехается, и поднимаю на него глаза. Лучи солнца скользят по его лицу, придавая ему ангельский вид. Чёрные растрёпанные пряди мягко падают на лоб. В чёрном свитере поверх белой рубашки он похож на примерного парня. Примерного парня, которому я бы позволила сделать со мной бесконечно много неприличных вещей.
— Чего ты хочешь, Хайдес? — спрашиваю я.
Он не колеблется ни секунды. Наклоняется вперёд:
— Тебя.
Я сглатываю с трудом. Его челюсть сжата, а рука под столом усиливает хватку. Сама того, не замечая — или замечая слишком хорошо, — я чуть раздвигаю ноги. Но Хайдес не двигается. Его пальцы застывают, слишком далеко от того места, где я хочу их чувствовать.
Это игра. Я понимаю это слишком поздно. Игра-наказание за то, что вчера я отступила. Игра, в которую я хочу играть — и выиграть, как всегда.
Я отодвигаю стул, прерывая контакт. Хайдес хмурится, застигнутый врасплох. Я поправляю подол и встаю над ним; он смотрит снизу вверх, кадык дёргается, он ждёт моего хода.
— Следуй за мной, — приказываю я.
Я отворачиваюсь, зная, что повторять не придётся. Он тут же появляется рядом, тенью, готовой не упустить ни малейшего движения. Прежде чем нырнуть между рядами стеллажей, я проверяю, что поблизости никого нет, а библиотекарша занята у стойки.
Я останавливаюсь в конце коридора, прижимаясь спиной к стене. Хайдес смотрит с интересом, в глазах вспыхивает азарт. Я сохраняю серьёзность:
— С этого момента ты делаешь только то, что я скажу.
Он приподнимает бровь:
— Я бы предпочёл сделать тебя.
Я игнорирую. Убедившись, что всё его внимание принадлежит мне, начинаю. Сбрасываю туфли. Хайдес открывает рот, но я поднимаю палец и затыкаю его. Поддеваю платье и стягиваю колготки, легко избавляясь от них. Кладу поверх обуви.
Он мечется взглядом между мной и залом.
— Хейвен, мы же в библиотеке, — шепчет. В голосе слышится нервозность, но желание берёт верх: он уже помутнён от возбуждения.
Я маню его пальцем. Когда расстояние, между нами, меня устраивает, останавливаю. Прижимаюсь спиной к полкам.
— Встань на колени.
Он замирает — не то от неверия, не то от шока.
— На. Колени, — повторяю.
И медленно его ноги подгибаются, он оседает передо мной. Его лицо на уровне моего живота; он поднимает голову, ловя мой взгляд.
— И что теперь?
Смелость начинает меня покидать. Вдруг думаю: стоило ли вообще устраивать этот спектакль? Я бы соврала, если бы сказала, что не хочу его. Хочу — так же сильно, как вчера ночью. Может, хотела всегда, просто запрещала себе думать об этом. Но я не хочу, чтобы это был только секс. Не хочу, чтобы для Хайдеса это оказалось очередной игрой. Что будет после? Захочет ли он меня ещё? Что я для него? И что он для меня?
И почему мне кажется, что отдать ему тело — значит отдать и душу? А он… он сумеет позаботиться о ней? Хочет ли?
— Persefóni mou, — простонал Хайдес. — Я тут внизу умираю.
В его пользу скажу одно: он всегда ждёт. Никогда не касается меня без разрешения. Ждёт, с блеском в глазах, словно действительно видит во мне богиню, которой подобает поклоняться. И то, как он смотрит сейчас… Я чувствую себя всесильной. Чувствую, что я — всё, чего он желает. Чувствую, что могу отдать ему всё, чего он так отчаянно хочет, и для него это будет чудо.
Я беру его руку и кладу себе на обнажённое бедро.
— А ты тоже… не думал обо мне, чтобы не убедить себя, что это ошибка?
Он не отвечает сразу — слишком сосредоточен на том, как его ладонь движется к моему бедру, всё ближе к влажной от него ткани.
— Хайдес? — напоминаю я.
Он качает головой:
— Нет. Потому что чем больше я думаю о тебе, тем сильнее хочу. Если думаю слишком много — убеждаюсь, что то, что, между нами, не имеет ничего общего с ошибкой.
Я колеблюсь, ослабляю хватку. Его пальцы сами тянутся выше, дотрагиваются до резинки моих трусиков. Я позволяю. Он водит подушечками по ткани, и я прикусываю губу, чтобы не застонать.
— Подними подол, — приказываю с хрипотцой.
Он замирает, ища подтверждения в моём взгляде. Получив его, его руки дрожат едва заметно, я это вижу. Хайдес задирает платье до бёдер, обнажая живот и лобок. Смотрит, сглатывает громко.
— Вчера ты назвал меня богиней, — шепчу я.
Он кивает:
— Да. Thélo na se proskyníso, Persefóni mou. — И тут же добавляет: — Хочу поклоняться тебе, моя Персефона.
— Тогда делай это. Поклоняйся. — Я хватаю его за затылок и направляю к себе. — Заставь меня кончить, Хайдес.
Он не заставляет себя ждать. Поддевает пальцами бельё и сдёргивает вниз резким движением. Я чувствую, как вспыхивает смущение, но оно мгновенно растворяется в его взгляде, полном восхищения. Его губы накрывают мою кожу, язык двигается медленно, глубоко. Я выгибаюсь и подаюсь навстречу, прижимаясь к его губам в отчаянной жажде облегчения.
Его руки сжимают мои бёдра, пальцы впиваются в плоть, и этого мне мало. Я зарываюсь пальцами в его волосы, чуть дёргаю, и стоны вырываются из меня всё громче. Его губы начинают всасывать, и колени подкашиваются.
Я душу стон, который грозит сорваться громче остальных. Хайдес чуть отстраняется, чтобы посмотреть на меня.
— Хочу услышать, как ты кричишь моё имя.
А я хочу быть свободной, чтобы это сделать. Вместо этого сохраняю ровное выражение лица:
— Я не говорила тебе останавливаться.
Он ухмыляется. Он такой же, как и я: ненавидит приказы. Но эти исполняет без возражений. Возобновляет то, что прервал. Теперь с ещё большей жадностью. Я двигаю бёдрами навстречу его языку, наслаждаясь видом Хайдеса между моих ног, занятого тем, чтобы дать мне всё, в чём я нуждаюсь.
Я шепчу его имя. Сначала раз. Потом два. Потом три. И повторяю снова и снова, как заклинание, уже не в силах сдерживать стоны. Мне не хватает воздуха, и я чувствую, как нарастает оргазм, готовый взорваться. Хайдес стонет против меня, всё ещё целуя и облизывая каждый сантиметр моей кожи.
Он понимает точный момент, когда я на грани, потому что резко выпрямляется. Одной рукой прикрывает мне рот, а другой заменяет свой язык, доводя меня до финала.
Я трясусь в его руках. С широко раскрытыми глазами и отчаянными, приглушёнными стонами. Я вижу, что ему хочется убрать ладонь, чтобы услышать меня во весь голос, услышать, насколько он был хорош. Но он не делает этого.
Я без сил. Совсем раздавленная. Совсем потерянная. В нём. И в поисках выхода — ведь боюсь, что впереди меня ждёт только тупик.
Хайдес меняется местами со мной. Берёт на руки и опирается на книжный стеллаж, прижимая мою голову к своей груди. Его сердце колотится так бешено, что я боюсь — сейчас остановится. Моё ненамного спокойнее. Нога подламывается, и я вспыхиваю от смущения. Но он не комментирует: просто поднимает меня выше и усаживает, чтобы я обхватила его бёдра ногами. Держит меня так легко, словно я пушинка.
— Хайдес…
— Шшш. — Он прижимает лоб к моему и закрывает глаза. Дышит прерывисто. Облизывает губы раз за разом, пока на них не появляется самодовольная усмешка. — Мне нравится твой вкус.
Я не отвечаю. Потому что знаю: стоит ему продолжить шептать такие вещи — и я сама попрошу второй раунд, на этот раз со сброшенной одеждой.
Хайдес устраивает меня удобнее и бросает взгляд вниз — туда, где наши бёдра соприкасаются, а на мне почти ничего нет.
— Хейвен, ты сводишь меня с ума. Мне нужно… — Слова застревают у него в горле. Потому что продолжение звучало бы так: «Мне нужно заняться с тобой сексом».
Мне это нужно тоже. Но движет ли нами одно и то же?
— А потом что будет?
Он теряется. Хмурит лоб, словно ищет те слова, которые, по его мнению, я хочу услышать.
— Потом… будем делать это снова и снова? — пробует он неуверенно.
Я смеюсь. Его пальцы скользят вниз по моей спине и сжимают меня жёстче.
— Нет. Я о другом. После секса что? Ты вернёшься к тренировкам, мы полетим в Грецию, где ты будешь бить меня до полусмерти? А потом снова подменишь правила и устроишь так, чтобы я проиграла?
Он сбивается.
— Что ты несёшь, Хейвен?
— Я говорю, что между нами есть физическое притяжение. Но кроме него — что ещё? — шепчу я.
Он тяжело выдыхает, не сводя с меня глаз и не убирая рук. Если возможно, он прижимает меня ещё крепче. И вдруг целует. Спокойно, глубоко, интимно. Его язык ищет мой, ловит, удерживает. Он опирает меня на стеллаж и берёт лицо в ладони. Наклоняет мою голову набок, чтобы целовать ещё жаднее. И слава богу, что я держусь за него, потому что ноги снова подкашиваются.
Он отрывается и смотрит на меня. В его серых глазах — боль, желание и злость.
— В тот вечер, на открытии Игр, когда мы играли в Голую правду, Афина спросила, хочу ли я увидеть тебя голой. Я ответил «нет», и детектор не показал лжи.
— Я помню. — Но к чему он ведёт?
— Я сказал «нет», но это была полуправда. Я хотел. Но на моих условиях. Первое: чтобы это я снимал с тебя одежду, а не ты сама. Второе: чтобы это было не ради игры. И третье, самое важное: чтобы не было никого рядом. Я хотел быть единственным. Единственным, кто тебя увидит. Единственным, достойным поклоняться твоему телу.
Между нами падает тишина. Хайдес гладит меня по щеке с той редкой нежностью, на которую способен. Убирает волосы за ухо, задерживает взгляд на губах и целует снова — без языка. Потом посасывает мою нижнюю губу, как я делала в ту ночь с фруктами.
Я глупо стону.
— Хайдес…
— Я не могу сказать, что люблю тебя, — признаётся он. Его губы скользят по линии моей челюсти и находят шею. Я прижимаю его ближе, подсказывая двигаться вниз. Он понимает. Задирает платье. Снова оголять мою грудь. Я почти обнажена, прижатая между его телом и полкой. Его губы скользят по моему левому соску, обжигая каждое касание.
— Не знаю, что чувствую к тебе, Хейвен. Разрушающее влечение? Да. Привязанность? Возможно. Иногда скучаю? Да. Когда слышу твоё имя из уст брата — меня выворачивает? Сильно. Могу обещать, что после секса захочу тебя снова? Нет. Могу обещать, что влюблюсь? Тоже нет. Я не могу это назвать, не могу понять. Хотел бы быть другим. Но я такой.
Я глотаю слёзы. Он прав. Это не его вина.
— Ты мне и таким нужен. — Я провожу пальцами по его шраму и целую. Раз. Два. Три. — Но я не могу лечь с тобой в постель, если ты не уверен, что чувствуешь что-то большее, чем похоть, ревность и некое подобие… привязанности.
Хайдес чуть отстраняется. Платье падает, закрывая меня.
— Не можешь? — повторяет он.
Я качаю головой.
Мы смотрим друг на друга. Я сползаю с него, встаю на ноги — уже гораздо устойчивее. Хайдес теряется в своих мыслях; не знаю, позвать ли его обратно или оставить.
Наконец он выдыхает:
— Пожалуй, ты права.
— Что?
— Я всё ещё хочу до безумия переспать с тобой. Но понимаю, что ты сказала. Это больно. Но это правильно. И я это принимаю.
Я улыбаюсь. Только губами. А где-то внутри я надеялась на другое.
— Когда ты говоришь «никакого секса»… — тянет Хайдес. Он стоит в стороне, боком ко мне. Я снова натягиваю снятую одежду. — Ты имеешь в виду и «никаких поцелуев» тоже?
Как же мне хочется сказать «нет». Хочется, чтобы он снова схватил меня за лицо и поцеловал. Чтобы я сама его об этом умоляла. Но я шепчу:
— Никаких поцелуев.
Ему больно. И он даже не скрывает. Я надеваю туфлю, а он вдруг спрашивает:
— А задницу я ещё могу трогать?
Я замираю.
— Нет.
— Уверена? Подумай секунду.
— Нет.
— Ладно.
Я выхожу к нему, готовая вернуться к столам, собрать вещи и уйти в комнату проклинать себя. Он хватает меня за запястье крепко:
— Но я всё равно хочу тебя целовать, — говорит с обидой ребёнка, которому отобрали игрушку.
Я смотрю на него с улыбкой. Он снова из парня, подарившего мне оргазм у книжного шкафа, превращается в привычную инфантильную Диву.
— Может, тебе просто хочется поцеловать кого-то. Здесь полно девчонок, готовых это сделать.
Он хмурится, будто я сказала кощунство:
— Я даже не смотрю на других.
Что-то внутри меня сдвигается. Но я давлю это чувство. Мы идём дальше. Через пару секунд он сдаётся, убирает книги и следует за мной. Мы выходим из библиотеки, избегая взгляда дежурной за стойкой. Просто киваем в знак прощания.
Мы идём молча. Но Хайдес долго молчать не умеет, так что не удивляюсь, когда он заводит разговор:
— Вообще-то то, что двое не влюблены, не значит, что им нельзя спать вместе. Ты сдашься. Первая. Будешь умолять меня заняться с тобой сексом, Хейвен.
Я зеваю и поправляю лямку рюкзака:
— Уверен?
Сначала он полон решимости, потом даёт слабину и фыркает:
— Нет. Сдамся первым. Сдамся через три… две…
— Хайдес! — не удерживаюсь от смеха.
— …одна. — Он обхватывает меня за талию и притягивает к себе. — Займись со мной сексом, Хейвен Коэн.
Проходит пара секунд тишины — реакция нулевая, — и он кривит рот:
— Если скажу по-гречески, прозвучит более чарующе?
Нет, но мне хочется, чтобы он старался как последний идиот.
— Возможно. Попробуй.
— Se thélo tóso polý, — шепчет. («Я хочу тебя до безумия.»)
Его горячее дыхание касается моих губ, и я залипаю на его полные розовые губы. Воспоминание об их вкусе рубит мне мозг.
Я перестаю думать. Хайдес мгновенно это считывает — прижимает ещё сильнее, ладонь скользит куда угодно. Он ждёт, что первый шаг сделаю я, что я его поцелую. А я не хочу. Но не уверена, что выдержу долго. Почему это так сложно? Почему нельзя один раз просто раздвинуть ноги и повеселиться? Нет же, мне подавай чувства, конечно.
— Я жду, когда ты меня поцелуешь, — бормочет.
— Знаю.
— Ты поторопишься или мне продолжать говорить по-гречески?
Мы одновременно улыбаемся — и обе улыбки звенят от напряжения.
— Эй, ребя… — раздаётся знакомый голос. Я подпрыгиваю и вижу лицо Лиама. Он смотрит на нас так, будто перед ним два призрака. — О. Э… Я вам помешал?
Я не успеваю перебить ответ Хайдеса:
— Да. Проваливай.
Я бью его по руке. У Лиама вид потерянный.
— Лиам, привет, всё окей? — выдавливаю беззаботный тон.
Лиам таращится вниз — ровно туда, где рука Хайдеса всё ещё держит меня за талию. Он бледнеет. Настолько, что вмешивается даже Хайдес:
— Он сейчас ласты склеит или что? Лиам, ты в норме?
Тот кивает, с заметной задержкой:
— Да, думаю, да. Просто немного… задуплил.
Я пытаюсь отойти от Хайдеса, но он лишь сильнее прижимает меня к себе и ухмыляется:
— Поменяй «т» на «д» — и соглашусь.
Лиам выпускает кончик языка и делает своё фирменное умное лицо:
— Затуплил?
Я вздыхаю. Впервые болела за него. Высвобождаюсь из провокационных объятий Хайдеса и хлопаю Лиама по плечу:
— Увидимся на обеде, ладно? Если увидишь Ньюта…
— Ты никогда не была здесь с Хайдесом на грани поцелуя, всё понял, — бормочет он как попало, машет нам и уносится скорым шагом.
Хайдес открывает рот, но я останавливаю его пальцем:
— Нет. Тихо. Ты ужасен. Я — в комнату. Делай что хочешь.
Мне следовало бы обижаться, но, кажется, я ещё никогда так не веселилась с Хайдесом, как сегодня. Он делает вид, что «зашивает» себе губы, и жестом указывает направление к общежитию. Похоже, хочет проводить — в этом нет ничего предосудительного. Пусть.
Мы больше не говорим. Время от времени наши руки задевают друг друга, и у меня идут мурашки по коже. Напряжение, между нами, такое густое, что я с трудом верю, будто могу так к нему тянуться. Где это было месяц назад? Я замечала, как меняется наша динамика, но теперь рядом с ним находиться почти невозможно. Словно первый поцелуй открыл Ящик Пандоры. В мифе там все беды мира. В нашей версии — вся сдержанная страсть, фрустрация, злость, ревность, неспособность довольствоваться малым. И всё же на дне ящика, по легенде, осталась ещё одна вещь. Надежда. Если хорошенько поискать, возможно, найдём её и мы.
— Что, чёрт возьми, происходит? — шепчет он.
Я поднимаю взгляд от ботинок. У двери в мою комнату, прислонившись к стене, стоят Аполлон и Гермес. У Гермеса в руке яблоко.
Они уже смотрят на нас. Молчат, ждут, пока подойдём ближе. Но прежде, чем они успевают объяснить, что тут делают, происходят три вещи. Первая — я машинально, по привычке, смотрю под дверь: нет ли анонимной записки. Вторая — Хайдес делает ровно то же. Третья — у двери лежит чёрный конверт.
— Почему ты смотришь на коврик? — спрашиваю его.
Он вскидывает голову:
— А ты почему?
Он что, знает о записках? Я ему никогда о них не говорила. В ту ночь в планетарии, когда я наткнулась на него после побега от незнакомца, заманившего меня внутрь, я не сказала, что это тот же человек, что шлёт странные послания. Тогда как он узнал?
— Возможно, у нас есть ответ на ваши вопросы, — голос Гермеса влезает в мои мысли и возвращает к реальности.
Он вытаскивает из кармана фиолетовых джинсов сложенные листочки.
— Гермес, нет… — рычит Хайдес, и злость у него буквально искрит. — Не смей.
— Хейвен, как давно ты получаешь анонимные сообщения? — продолжает Гермес.
Аполлон едва шевелится:
— А ты как давно их у неё забираешь и прячешь в своей комнате? — обращается он к Хайдесу.
Я вырываю листки из рук Гермеса и начинаю читать. Ещё три записки, адресованные мне. Как и первая. Тот же почерк, тот же чёрный чернила, ни подписи. Не знаю почему, но читаю вслух:
— «Не беспокойся о фигурах, которые видишь на игровой доске. Бойся тех, о которых думаешь, что они не играют».
Вторая:
— «Пешка — самое слабое в шахматах. А ты — одна пешка среди слонов, коней и ладей. Пешка никогда не выигрывает партию».
И третья:
— «Ты проиграешь даже тогда, когда выиграешь».
Я переворачиваю их в руках; коридор густеет тишиной, будто все перестали дышать. Кладу записки в рюкзак и почёсываю волосы — тяну время, делая вид, что спокойна.
Две серые радужки упираются в меня, стараясь выпросить внимание:
— В одну из ночей я шёл к тебе поговорить. В нескольких метрах от твоей двери увидел фигуру, которая подкладывала одну из этих идиотских записок. Кто бы это ни был, сдрыснул до того, как я успел его догнать и разглядеть. Знаю только, что это был парень.
— Знаю, — шепчу.
— Ты знаешь? — одновременно восклицают Гермес и Аполлон.
Я допускаю ошибку и смотрю на Хайдеса. Он считывает правду за пару секунд:
— Нападение в планетарии западного крыла. Тот тип, который тебя там запер. Это был он?
Я киваю:
— Он сказал это прямо.
Братья переглядываются молча. Потом Хайдес матерится:
— Мы найдём этого урода-загадочника. Хейвен, верни, пожалуйста, записки. Они мне нужны, чтобы засунуть ему их в з…
Я кладу ладонь ему на руку. И удивляюсь, как один этот жест его останавливает. Лицо у него смягчается, хоть злость и не уходит.
Он вздыхает и опускает голову:
— Почему ты мне не сказала?
— Потому что не видела, чем ты мог бы помочь, — честно отвечаю. — Думала, это моя проблема. Никто не знает. Ни вы, ни мой брат, ни друзья.
Он морщится:
— Ну что ж, Хейвен, начни составлять список своих великих косяков и добавь туда этот. Первым делом ты должна была прийти ко мне.
Я пытаюсь убрать руку с его предплечья. Он накрывает её своей и задерживает. Это не попытка «быть милым», но большой палец всё же едва-едва гладит мою кожу — слабость на мгновение.
— Если вы уже закончили нас игнорировать, у нас тоже есть что сказать, — вмешивается Гермес. — А именно: теперь это и наш вопрос. И Хайдес прав.
— Про засунуть ему… — начинает он.
— Нет. То есть и это тоже. Но сперва нам нужно его найти. Понять, кто он. А лучше — ещё и расшифровать то, что он пишет. Согласны?
Я прикусываю губу. Как это сделать? Эти фразы могут значить всё и ничего. Допустим, у них вообще есть смысл. А если это всего лишь розыгрыш? Игра?
— А если это Афина? — предполагаю. — Она меня ненавидит. Может, решила попугать.
Ни один из троих не соглашается.
— Нет, исключено, — отрезает Гермес. — Афина подошла бы и дала пощёчину. На записульки бы не распылялась.
Да, утешили — спасибо.
Хайдес кивает на чёрный конверт, всё ещё лежащий на коврике у моей двери:
— Остаётся один вопрос: что это? Не похоже на прежние записки. Обычно они без конвертов. Белые, сложенные пополам.
У Гермеса и Аполлона те же сомнения.
— Хейвен? — подталкивает Аполлон. — Открой.
Хайдес тянется меня остановить, но я сверлю его взглядом — и он отступает. Бумага шершавая, дорогая, с мелкими прожилками. Конверт запечатан золотым воском. Я ломаю печать и достаю прямоугольный лист того же цвета. Пробегаю глазами — и у меня перехватывает дыхание.
Госпоже Хейвен Коэн надлежит явиться на Олимп
на Балл Зимы.
Ночью 10 декабря в 21:00.
В надежде на Ваше участие
и в ожидании встречи,
Кронос и Рея Лайвли.
Внутри — авиабилет до Афин.

Глава 27

Тупик
Кронос был младшим из титанов, сыном Геи и Урана; власть он захватил, оскопив отца. Но оракул предсказал: когда-нибудь один из его детей низложит и его. Тогда Кронос стал пожирать новорождённых — одного за другим. Лишь Зевс уцелел благодаря хитрости Реи, жены Кроноса и матери Зевса: она тайно родила его на Крите и подсунула мужу свёрток с камнем, который он проглотил, решив, что это младенец. Повзрослев, Зевс заставил отца изрыгнуть всех проглоченных детей; вместе они выступили против Кроноса и победили его.

— Ты шутишь, да? — через пару секунд спрашивает Ньют.
— По-моему, она серьёзна, — отвечает Лиам рядом со мной. В руке у него огромный стеклянный стакан с шоколадным фраппе и жёлтой трубочкой. — Классный фраппе, ребята, вы пробовали?
Я сосредотачиваюсь на брате, который подаётся ко мне вперёд с налившимся багрянцем лицом.
— Хейвен, ты не можешь ехать в Афины на бал, который устраивает семейство Лайвли. Ты рехнулась уже от того, что вообще это рассматриваешь!
Я закатываю глаза. Лиам протягивает фраппе — мол, хочешь глоток? Я качаю головой.
— А ты рехнулся, если думаешь, что меня волнует твоё мнение.
Мы сверлим друг друга взглядами. Если он так реагирует на приглашение на бал, страшно представить, что будет, когда я скажу про бой с Хайдесом. Джек, сидящая рядом, кладёт ему ладонь на плечо:
— Оставь.
Кажется, я Джек не слишком мила. В одном я уверена: увидев меня с Хайдесом в коридоре три ночи назад, она остыла ко мне окончательно. Отводит глаза, со мной почти не говорит. Не то чтобы я страдала — уверена, ей понадобится время, чтобы выветрить из памяти мои сиськи.
Ньют ляпает ладонью по столу — Лиам вздрагивает, трубочка остаётся у него во рту.
— Полегче, дружище? — бурчит он. — По крайней мере, они оплатили ей билет.
Перси, до сих пор молчавший, поджимает губы:
— Вы оба правы, как ни странно. С одной стороны — всего лишь бал. С другой — это же Лайвли и Греция.
Ещё мне не хватало его комментариев по поводу моей жизни. Игнорирую — не хочется срываться и устраивать ссору ещё и с ним.
В кофейне этой ночью пусто. Поэтому, когда дверь распахивается, мы все поднимаем головы. Ньют с досадой цокает:
— Стоило вспомнить…
Входят Хайдес и Гермес. Нас они замечают сразу, и на лице Хайдеса проступает самодовольная ухмылка. До нашего столика добираются за секунды. Блестящие ботинки Гермеса бросаются в глаза всем.
— Добрый вечер, котики, — машет Гермес. Потом кивает на Лиама: — Шоколадный фраппе тут огонь. Отличный выбор.
Лиам счастлив, что кто-то оценил его напиток:
— Замечал, что с жёлтой трубочкой вкус ещё лучше? Говорят, я псих, но это чистая правда.
Глаза Гермеса округляются:
— Точно! Я всегда так говорил!
Хайдес наблюдает обмен репликами с выражением отвращения:
— Закончили? — Затем переводит взгляд на Перси, сидящего справа от меня. — Ты.
Перси напрягается:
— Да?
— Встань.
— С чего вдруг?
— С того, что рядом с Хейвен сяду я, — произносит так, будто это очевиднейшая вещь в мире. Жестом велит подчиниться.
Перси не двигается. Все вокруг на нас таращатся. У Гермеса — развесёлая улыбка:
— Возьми стул и пересядь куда-нибудь.
Лиам трагически втягивает воздух:
— Вот бы мне такие яйца. — Мы все разом смотрим на него. Он хлопает рукой по рту: — Не в сексуальном плане. «Яйца» как «смелость». Хайдес меня немного пугает.
Устав терять время, я сдвигаю свой стул так, чтобы Перси оказался рядом с Лиамом, а я — во главе стола. Хайдес довольно скалится Перси и придвигает стул к себе. Садится, как на царский трон.
Гермес за моей спиной начинает перебирать мои волосы:
— Ну что, Хейвен рассказала, что на неделе у неё намечается поездка?
У Ньюта злость вспыхивает с новой силой:
— Она никуда с вами не поедет. Тем более — к вашим родителям на какой-то зимний бал.
— Мы вообще-то не наркобароны-убийцы, — обижается Гермес. — Ну, то есть Аполлон в детстве случайно угрохал мышку, но это… случайность. А мы с Афродитой иногда курим травку, но не…
Хайдес поднимает ладонь:
— Хватит, Герм, мы поняли. Ты всё портишь, остановись.
Ньют, Джек, Перси и Лиам — с отвисшими челюстями. Не виню. Братья Лайвли на новичков всегда действуют именно так.
— Короче, — продолжает Хайдес. Его рука ложится на спинку моего стула за моими плечами — возможно, машинально. — С твоей драгоценной сестрёнкой ничего не случится. Обещаю.
Ньют выглядит так, словно Хайдес только что объявил, что меня повесят вниз головой над костром ради сатанинских ритуалов:
— Почему я должен тебе верить? И убери от неё руку.
— Потому что мы с ним и Аполлоном — Группа поддержки Хейвен, — встревает Гермес.
Ньют выгибает бровь:
— Чушь. — Потом смотрит на меня: — Хейвен, пожалуйста. Не делай этого. Мысль о том, что ты там, с ними, — меня передёргивает.
Если бы он знал, что мы с Хайдесом творили в библиотеке, передёргивать перестало бы. Похоже, Хайдес думает о том же — усмехается и качает головой.
— Ньютон…
— Это не моё имя.
— И мне плевать, — лезвием отвечает он. — С твоей сестрой ничего не случится, потому что я этого не допущу. Хейвен полетит в Грецию, потому что так хочет. Можешь страдать, сколько влезет, но ты её не остановишь. Выплеснись в дневник или начни писать стихи, как твой дружок Лиам — помогает.
— Или заведи блог на Tumblr, как у Хайдеса, — кидает Гермес.
Я едва сдерживаю улыбку. Высовываю руку назад вслепую — он даёт мне «пять». Брат и друзья смотрят на нас всё растеряннее.
— У Хайдеса есть Tumblr? — на секунду сбивается Ньют.
— Нет, — рычит сам объект. Тянется ударить брата, но Гермес отскакивает, визжа.
Ненадолго все умолкают. И когда мне кажется, что Ньют смирился, он вздыхает:
— Хайдес, ты мне не нравишься. И мне не нравится, как ты смотришь на мою сестру. Ты — последний человек на земле, которого я хотел бы видеть рядом с ней. Даже если речь просто об очереди в кофейне. Держись от неё подальше.
Я склоняю голову, краснея от всего, что у нас было с Хайдесом. И потому что знаю — сейчас начнётся. Рядом Хайдес наваливается вперёд и стукает локтями по столешнице:
— На минуточку: я хочу затащить твою сестру в постель. Ровно так же, как она хочет оказаться там. Я не мудак и не тот «плохой парень», за которого ты меня держишь. Так что займись, черт возьми, своими делами и дай ей жить.
Муха пролетит — услышишь. У Лиама трубочка повисает в воздухе, зажатая губами. Выскальзывает, падает ему на колени — он даже не шевелится.
Брат открывает рот — и тишина. Пытается снова — пусто. Несколько глубоких вдохов, барабанит пальцами по столу, кусает губу так, что я боюсь, он себе навредит. Мне больно, что он из-за меня так.
— Ньют, — шепчу. — Всё будет хорошо. Пожалуйста, перестань жить моими тревогами и живи своей жизнью.
Он не отвечает и даже не смотрит на меня, но я знаю — услышал. Перси гладит меня по спине и улыбается:
— Да, Ньют, доверься сестре.
— А ты доверься, что эту руку я тебе отрежу, — бурчит Хайдес так тихо, что, кажется, слышу только я. Судя по роже Гермеса — не только.
Напряжение, вроде бы, спадает. Гермес с Лиамом обсуждают фраппе и, какая трубочка к нему «лучше». Джек что-то втолковывает Ньюту своим обычным серьёзно-усталым тоном. Я молчу — слишком отчётливо чувствую руку Хайдеса за спиной и его ладонь, свисающую рядом.
И тут Ньют резко встаёт. Метает в меня взгляд, полный ненависти. За столом оседает тишина. Лиам тянет руку с фраппе к Гермесу. Стакан перекрывает мне обзор — я подхватываю его и передаю Гермесу.
— Ты дура с болезненной тягой к говёным решениям. В какие ещё передряги ты должна влезть, чтобы научиться? Газетная статья, игры Афины — и теперь поездка в Грецию? Серьёзно, Хейвен, у меня в голове не укладываетс…
— Следи за языком, — шипит Хайдес, наваливаясь на моего брата с глазами, налитыми злостью. — И сбавь тон.
От этого у Ньюта настроение не улучшается. Похоже, видеть, как Хайдес встаёт на мою защиту, — последняя капля. Он сжимает кулаки и резко выдыхает. Знаю, как ему хочется огрызнуться Хайдесу, но он заставляет себя бросить напоследок взгляд на меня:
— Иногда я жалею, что ты моя сестра. А в остальном — делай что хочешь. Только потом не приходи ко мне реветь.
Он пролетает мимо Гермеса, как ураган, и Джек сразу же устремляется следом. Я сама не понимаю, чего хочу: броситься за ним и спросить, когда это я вообще приходила к нему плакаться, или остановить её и сказать, что, если уж так хочет ему понравиться, пусть честно признается в своих чувствах. Вместо того чтобы по привычке занимать сторону против меня — лишь бы угодить.
— Позорище, — заключает Лиам.
Да, было позорно. На редкость — Лиам прав. Позорно, потому что брат обозвал меня дурой при всех, отчитал как ребёнка — и потому что… он чертовски прав. Поехать в Грецию — первая в списке самых плохих моих идей. Но как объяснить, что лечу я туда из-за Хайдеса? Из-за парня, которого он хочет держать от меня подальше, а я всеми способами стараюсь придвинуть ближе. Будто между мной и Хайдесом вообще может что-то быть.
Кто-то трогает меня пальцем за плечо.
— Пойдём отсюда, — шепчет мне в ухо Хайдес.
Знаю, он хочет, чтобы я посмотрела на него, но у меня блестят глаза, а плакать на людях я терпеть не могу.
— Нет.
— Ты в порядке?
— Да.
— Не похоже. Пойдём. Тебе надо отвлечься, — настаивает он.
Я качаю головой:
— Со мной всё отлично, отвлекаться не от чего. Наоборот, надо проверить погоду в Афинах и собирать чемодан.
— Легко: бери только купальники.
Я всё-таки оборачиваюсь:
— В декабре там жарко?
Он кривит губы, неуверенно:
— Понятия не имею, но на всякий случай хочу видеть тебя в купальнике.
Он выдавливает из меня улыбку. Видимо, улыбку печальную — потому что его лицо темнеет, и он проводит пальцами по моей щеке. Прикосновение такое мягкое и робкое, что мне сложно сопоставить его с Хайдесом.
— Хейвен, выбирай: либо поднимаешь свою прекрасную попку и идёшь сама, либо я беру тебя на руки и уношу.
Я хмурюсь. Не понимаю — он серьёзен или шутит. Но с места не двигаюсь — и сразу получаю ответ. Хайдес встаёт, обхватывает меня за талию одной рукой, а другой рукой подхватывает под колени. За миг переворачивает и закидывает на своё плечо вниз головой, прижимая мои ноги к своему прессу.
— Ты что творишь? — ошарашенно восклицает Перси.
— Хайдес, поставь меня! — велю, но даже себе не кажусь убедительной.
— Увожу её, — отвечает он Перси. — Если возражаешь — мне плевать. Всем спасибо, всем пока.
Никто не успевает вставить ни слова. Хайдес шагает быстро и широко, будто я весила как перышко. Держит надёжно, и от этого ощущения устойчивости я перестаю протестовать. Он меня не отпустит. И другой пары рук мне сейчас не надо.
Мы выходим в освещённый холл Йеля, и он негромко говорит:
— Ты бы хоть для вида подёргалась и повозмущалась. А то у меня не будет повода носить тебя на руках.
У меня срывается искренний смешок — быстро гаснет.
— Куда ты меня тащишь?
— В планетарий. Но если предпочитаешь мою кровать — просто скажи.
Краем глаза заглядываю назад. Он не врёт. Вдалеке узнаю лестницу западного крыла. Ту самую, где мы с Хайдесом встретились впервые, в день, когда я решила, что больше его не увижу и уж точно мы не заговорим. А теперь мне предстоит сойтись с ним в Греции — после того, как мы «окрестили» одно дерево на кампусе и одну полку в библиотеке.
Ноги касаются пола только у дверей планетария. Хайдес растворяется в темноте зала, и меня на секунду накрывает паника. В прошлый раз здесь какой-то аноним, шлющий мне записки, едва не придушил меня. Но когда под куполом загораются звёзды и планеты Солнечной системы, я снова обретаю покой.
Хайдес стоит у Венеры. Розоватое свечение обрисовывает его высокий, мощный силуэт. Я крадучись подхожу — почти как будто не хочу, чтобы он меня заметил. Только чтобы посмотреть на него, пока он не видит. Эго у него и так зашкаливает — не стоит давать поводов.
Делаю ещё несколько шагов, поднимаю руку, сжатую в кулак. Как он меня учил. Рывок — и… Хайдес резко разворачивается и ловит мою руку. Я застываю. Потом он притягивает меня — и я врезаюсь в его грудь. Не могу двинуться, чувствую, как его губы раздвигают мои волосы и замирают у мочки уха.
— Ты ошибаешься, Хейвен.
— В чём? — еле слышно. — Рука стояла правильно. Большой палец — снаружи. Я не издала ни звука.
— Если мы в одном помещении, даже не глядя, я ощущаю, где ты. Я знаю, где ты. — Он тщательно выговаривает каждое слово, его тёплое дыхание касается кожи на шее. — Я всегда тебя чувствую, Хейвен. Ты — моё проклятие.
Не самая приятная вещь, что можно услышать. Я уже готова огрызнуться, но меня накрывает волна его запаха. Я вдыхаю глубоко — и не прячу это. Закрываю глаза, откидываю голову, подставляя шею под его мягкие губы. Он не целует. Не целует, потому что в библиотеке я сказала: между нами, больше ничего.
— Твой брат — самоуверенный придурок, — шипит он. — Но он переживает за тебя. И именно потому, что хочет тебя защитить, я воздержусь от того, чтобы разбить ему морду. Помни: он тебя любит, но решения принимай всегда сама.
Глаза снова щиплет.
— Моя мама погибла в автокатастрофе, — вырывается у меня. Внезапно хочется поделиться этим с ним. — Она была с отцом. В них влетела фура. Мама — насмерть. Отец чудом выжил. У нас никого не было, кроме них двоих. И мы слышали, как полицейские обсуждали, что нас, возможно, отправят в приют. Мне было страшно. Стыдно признаться, но я больше боялась не того, что умрёт и папа. Я боялась, что нас с Ньютом разлучат. Я рыдала часами, прижавшись к брату — такой маленький, но достаточно сильный, он гладил меня по волосам, пока я не уснула. В ту ночь он пообещал, что никому не позволит нас разделить.
Вместо того чтобы поцеловать меня, Хайдес выпрямляет мне голову и прижимает её к своей груди. Его пальцы скользят в мои волосы, и он удерживает меня в самом странном объятии, что я когда-либо получала.
— Не позволю никому разлучить тебя с братом, Хейвен. Вот почему участие в Зимнем балу моей семьи безопасно. С тобой ничего не случится. Ты вернёшься целой и невредимой — и сможешь ткнуть этим в лицо маленькому Ньютону.
Я улыбаюсь. Высвобождаю руку из его захвата и кладу ладони ему на талию. Провожу выше, по спине, ощущая гладкую ткань рубашки. Чувствую исходящее от него тепло, слышу быстрые удары сердца. Поднимаю голову, чтобы встретить его взгляд.
— Знаю, я сказала «никаких поцелуев», но прямо сейчас хочу тебя поцеловать.
Он долго изучает меня, словно разрываясь между желанием сократить расстояние первым и упрямством дождаться, пока сделаю это я. Медленно тянется рукой, на редкость неуверенный, и обводит контур моих губ. Пальцем скользит по ним, и я судорожно вдыхаю. Когда моё дыхание задевает его палец, глаза Хайдеса резко впиваются в мои.
— Только поцеловать хочешь, Хейвен? — шепчет он.
Я с трудом сглатываю.
— Нет.
— А чего ещё, Persefòni mou? Проси — и будет дано, — произносит он почти торжественно.
Я тянусь к вороту его рубашки и начинаю расстёгивать пуговицы. Он замирает под моими пальцами. Челюсть сжимается, и красота его лица сбивает меня с мысли о всём остальном. На лоб падает прядь чёрных волос, отбрасывая тень на глаза. Я заправляю её назад, и в этот момент Хайдес целует тыльную сторону моей ладони. Его губы задерживаются дольше, чем должны, и он не отводит взгляда, пока медленно опускается к моему запястью. Слегка царапает зубами кожу, а потом вновь осыпает поцелуями. Останавливается у локтя и возвращается обратно. Но на этот раз разворачивает мою руку и целует раскрытую ладонь.
Ноги у меня такие ватные, что я готова рухнуть прямо к его ногам. Настолько слабая, что почти готова умолять его снова меня поцеловать — разъедаемая желанием ощущать его губы на каждом сантиметре своего тела.
Когда он отпускает мою руку, я сама перехватываю его ладонь и прикладываю к своей шее.
— Хочу этого, — шепчу непривычно для себя застенчиво. Веду его руку вниз — к ключицам, затем к груди. Он не двигается, позволяя мне решать, что и как он должен трогать. Я направляю его дальше, к животу, потом к джинсам. Разрешаю пальцам коснуться ширинки, и Хайдес закрывает глаза. Срывается с губ тихий стон.
— Хейвен… — умоляюще выдыхает он.
Я переплетаю пальцы с его и подношу его руку к своему лицу. Как и он раньше, целую её. Сразу же вижу, как он дышит ровнее и снова открывает глаза.
— Мне жаль, что мой брат так к тебе относится, — признаюсь. — Хотела бы, чтобы он видел тебя таким, каким вижу тебя я. Настоящим.
— А какой я для тебя?
Я колеблюсь, слишком сосредоточенная на его рубашке. Расстёгиваю последнюю пуговицу. Ткань расходится, открывая мне вид на его гладкий, натренированный торс. Провожу ладонью по линии пресса, и Хайдес вздрагивает.
— Ты самоуверенный и считаешь, что всё знаешь. Упрямый. Говоришь глупости с уверенностью, будто это истина. Совершаешь хорошие поступки и стыдишься их, потому что не знаешь, как себя вести с людьми. Иногда ведёшь себя по-детски и можешь довести человека даже простым «привет».
Хайдес хмурится.
— Не совсем то, что я хотел услышать.
Я выдыхаю и кладу ладони ему на грудь, наслаждаясь теплом его кожи.
— Но ты не плохой человек. Ты не то странное и опасное создание, каким тебя считают. Ты и твои братья устраиваете безумные игры, но никого не заставляете участвовать. Именно поэтому у тебя было полное право врезать мне, когда я согласилась играть с Афиной. Но ты этого не сделал. Лучшее в тебе, Хайдес, в том, что ты уверен — ты хуже, чем есть на самом деле. А на самом деле ты лучше, чем когда-либо поверишь. Ты говоришь, что не знаешь, что такое любовь, но я её вижу — в твоих жестах, взглядах, словах. Любой, кто способен дарить любовь, которой сам никогда не получал, не может быть плохим.
Он молчит, вглядываясь в меня так пристально, словно я только что объяснила задачу по квантовой физике, и он ищет решение. Наконец облизывает губы.
— Ты не представляешь, как сильно мне сейчас хочется тебя поцеловать.
Я улыбаюсь, и он отвечает тем же. Завожу пальцы за пояс его брюк и начинаю пятиться, заставляя его идти за мной. Он молчит, позволяя мне вести, словно просто хочет узнать, что я сделаю дальше. В конце концов, хороший игрок сначала наблюдает, а потом делает ход.
Мы упираемся в кресло. Я снимаю с него рубашку, и она мягко падает на пол.
— Нам стоит прекратить устраивать подобное в общественных местах, — бормочет он, явно не собираясь останавливаться. — У меня есть очень мягкая кровать.
— Знаю. Я же в ней спала, помнишь? — трудно разговаривать, когда передо мной он, без рубашки, словно живой греческий бог.
— Помню. Это была одна из худших ночей в моей жизни.
Я наклоняю голову, удивлённая.
— Потому что ты спал на диване?
— Потому что в моей постели завелась маленькая вредная девчонка, и я не мог лечь рядом, — поправляет он с усмешкой. И, прежде чем я успеваю обидеться, добавляет: — Вредная девчонка с самыми красивыми глазами, какие я когда-либо видел.
Он уже не раз говорил о моих гетерохромных глазах.
— Правда?
— Хейвен, скажи мне, чего ты хочешь. Определись. Скажи это вслух, чётко и уверенно. Я хочу твоего согласия, ясного и громкого, прежде чем сделаю с тобой всё, что у меня на уме, — его голос низок и хрипл, почти звериный.
Внутри меня поднимается жар. Сердце вот-вот выскочит из груди.
— Делай со мной всё, что захочешь. Сейчас.
Ему не нужно повторять дважды. Он подхватывает меня на руки и усаживается в кресло, устроив меня у себя на коленях. Ещё до поцелуя срывает с меня свитер, растрепав волосы. Замирает на секунду, разглядывая их с игривым выражением, но стоит его взгляду скользнуть ниже — и лицо становится серьёзным.
Его руки жадно обхватывают мои бока. Он поднимается ближе, совсем к губам, но целует меня в подбородок.
— Три дня назад ты сказала, что мы должны остановиться. Что изменилось?
Я расстёгиваю его джинсы и, дрожащими руками, скольжу по животу.
— К чёрту моего брата. К чёрту всё, Хайдес.
И магия рушится. Две фразы — и всё.
Он отдёргивается, убирает руки с моей талии и перехватывает мои, возвращая их на место. Я собираюсь спросить, что это значит, но он опережает меня:
— Нет. Мы ничего не будем делать.
— Что?
— Мы не будем заниматься сексом только потому, что ты злишься на брата, Хейвен, — твёрдо произносит он.
Я моргаю несколько раз.
— Но это не причина.
— Только что сама это сказала.
— Это неправда.
Он смотрит мне прямо в глаза, обхватывает ладонями моё лицо. Наши лбы соприкасаются, и он замирает на целую вечность.
— Ты хочешь этого только ради реванша над Ньютом. Чтобы доказать, что можешь делать, что вздумается, особенно то, чего он не одобряет. И я бы мог согласиться, Хейвен. Мог бы поддаться и позволить тебе. Но завтра утром ты пожалела бы. А я бы чувствовал себя ничтожеством. Поэтому — нет. Мой член и на этот раз останется в штанах, увы.
Финал его фразы заставляет меня тихо рассмеяться, хоть я и чувствую себя полной идиоткой. Он прав: отчасти я действительно хочу самоутвердиться перед Ньютом. Но это желание живёт во мне и без всякой злости — желание, что жжёт меня изнутри и заставляет дрожать руки каждый раз, когда я рядом с Хайдесом.
— Прости.
Он гладит моё лицо.
— Всё в порядке.
— Нет, не в порядке. Это несправедливо и по отношению к тебе. Никто не заслуживает быть разменной монетой в глупой ссоре между братом и сестрой, и…
— Если не замолчишь, мне придётся тебя поцеловать, чтобы заткнуть, — перебивает он.
Я опускаю голову, переполняемая стыдом. Кончиком пальца отбиваю на его боку воображаемый ритм.
— Я и правда этого хочу, — повторяю. — Хочу, чтобы ты был во мне, до последнего сантиметра. Хочу чувствовать твою кожу на своей, безо всякой одежды, между нами. Хочу всё то удовольствие, которое ты можешь мне дать, и не собираюсь этого стыдиться. Но я хочу и твоей любви. Хочу ощущать твои толчки, когда ты будешь на грани оргазма, измученный и потерянный, но всё равно найдёшь силы прошептать, что любишь меня. Ты должен сойти с ума по мне — не только физически, но и душой. — Его кадык дёргается. — Я хочу каждую твою часть, — выговариваю медленно.
Я оставляю его без слов. И, наверное, больше нечего добавить. Теперь, когда я всё испортила, могу просто вернуться в комнату и лечь спать, чтобы забыть этот день. Я уже поняла: слишком долго находиться рядом с Хайдесом губительно для нас обоих. Как можно хотеть кого-то так невыносимо сильно?
Я хочу его, но не могу получить на своих условиях. Мы зашли в тупик. Настоящий тупик: ситуация без выхода. Даже в карточных играх так бывает — например, в бридже это ход, когда предполагаешь, что нужная карта у того соперника, который уже сыграл, а не у того, кто ходит следующим.
Я только начинаю подниматься, как его руки возвращают меня обратно.
— Куда собралась? Я ведь не сказал, что не хочу тебя рядом.
Приходится сдерживать глупую улыбку, будто я какая-то дурочка. Изображаю кашель и киваю:
— Ладно.
Подбираю с пола свой свитер и натягиваю его. Когда ткань освобождает мне обзор, вижу: Хайдес смотрит на меня с мрачным видом.
— Надо было швырнуть его подальше, — бурчит он.
Я взъерошиваю ему волосы. Он отстраняется, но с широкой ухмылкой, редкой и оттого особенно дорогой. И если эта улыбка — моя заслуга, я не могу не расправить плечи от гордости, смешанной с чем-то похожим на счастье.
Он кивает куда-то за мою спину:
— Передашь мне рубашку?
Я не двигаюсь. Продолжаю рассматривать каждый сантиметр его обнажённого торса, представляя, каково это — ощущать его прижатым ко мне.
— Нет.
Он закатывает глаза.
— Ну ясно. Двойные стандарты. — Щипает меня за щёку. — Хитрюга.
Мы замолкаем. Минуты тянутся бесконечно, мы просто смотрим друг другу в глаза. Обычно такой долгий зрительный контакт заставил бы меня смутиться. Но с Хайдесом всё иначе: его глаза выдают, как трудно ему удержаться и не поцеловать меня. Напряжение между нами можно резать ножом. И тогда я задаю вопрос, который мучает меня с тех пор, как получила приглашение от его родителей:
— И что это вообще за Зимний бал? И что значит — меня пригласили на Олимп?
Он морщится:
— Олимп — это владения моей семьи. Я мог бы описывать тебе, но ты всё равно не поймёшь. Это нужно увидеть самой. А бал… бал — всего лишь повод устроить вечеринку и продемонстрировать гостям, какие Лайвли богатые и могущественные.
— Ну, в пределах нормы.
Он улыбается:
— В пределах нормы.
Я рассеянно играю пальцами на его животе.
— Полагаю, мне придётся найти себе кавалера для танца?
Его палец упирается мне под подбородок, и я встречаюсь с его серыми глазами, полными ревности.
— Можешь и поискать. Но не факт, что я позволю кому-то, кроме меня, танцевать с тобой, Persefóni mou.

Глава 28

Олимп
Мята была прекрасной нимфой, рождённой из Кокита, подземной реки, впадавшей в Ахеронт, и выросла в царстве мёртвых. Долгое время она была наложницей Аида и наслаждалась его свободной и страстной любовью. Но когда Аид похитил Персефону, чтобы сделать её своей женой и царицей, Мята ощутила себя преданной. Она наполнила подземное царство жалобами и речами о собственной красоте и любовных талантах. Гордыня и ревность нимфы довели Персефону до ярости. В разных версиях мифа её карает по-разному, но в одной из них именно Деметра, ревнивая мать Персефоны, встретив Мяту в разгар её обидных речей, растоптала её. На месте раздавленного тела выросла ароматная трава — мята, бесплодная, но с пряным запахом, и получила имя нимфы.

Престижный частный университет Йель в Коннектикуте находится в девяти часах лёта от Афин. И, как будто этого мало, мешает ещё и разница во времени: в Греции на семь часов больше. Поэтому в пятницу вечером мы вместе с братьями Яблока приезжаем в аэропорт к шести, чтобы успеть на рейс в восемь. В самый раз — прилететь и иметь несколько часов перед знаменитым Зимним Балом, который для меня до сих пор окутан тайной. Я даже спросила у Хайдеса, устраивают ли у них балы на каждое время года, но, судя по его лицу, это была глупейшая из идей.
Сегодня утром пришлось подняться в несусветную рань, чтобы закончить курсовую и собрать сумку для поездки. Братья тоже встали рано, но будто и не почувствовали — свежие, выспавшиеся, ни волоска не выбилось из прически. А я тащусь в спортивных штанах, с косо собранным хвостом, из которого торчат упрямые пряди, и чувствую себя полностью анестезированной. Сон одолевает настолько, что по очереди Гермес, Аполлон и Хайдес дежурят рядом, чтобы я не рухнула лицом вниз посреди аэропорта.
Когда моим «телохранителем» оказывается Хайдес, оставаться бодрой легче. Сегодня его тёмные волосы чуть вьются, глаза спрятаны за чёрными солнцезащитными очками. Несмотря на декабрь, он в светлой джинсовой куртке поверх белой футболки. Выглядит расслабленным, совсем не тем самодовольным парнем, который в Йеле ходит так, будто мир у его ног. Может, он счастлив вернуться домой, в Грецию. А может, я просто слишком устала и придумываю лишнее.
Я ловлю себя на том, что пялюсь на него с открытым ртом, как идиотка. Но он не издевается, а только довольно улыбается. А потом, в обычном стиле, хватает меня за локоть, чтобы я не врезалась в стену или случайного прохожего.
Афина единственная, кто решительно не разговаривает со мной и делает вид, что я воздух. Они с Афродитой сидят подальше, но всё равно в первом классе. Я бы хотела насладиться единственным в жизни перелётом среди роскоши, но стоит опустить зад на кресло — и глаза тут же захлопываются. Я погружаюсь в сон в тот самый момент, когда Хайдес занимает место рядом.
Иногда просыпаюсь. То от громогласных комментариев Гермеса к фильму, то от лёгкой тряски. А один раз меня выдрал из сна жуткий звук: Гермес блевал в пакет. Даже разозлиться не успела — воспользовалась шансом подглядеть, чем занят Хайдес.
Первый раз, проснувшись от смеха Гермеса, я заметила его: развалился на кресле, сильные руки в белой футболке подчёркивали каждую линию, а в руках у него была книга. Он читал. Внимательно скользил взглядом по страницам, проводил пальцами по бумаге, будто боялся её помять.
Мне хотелось спросить, что именно он читает, но возможность смотреть на него украдкой была слишком сладкой. Я просто любовалась им — и снова засыпала.
Последние полчаса полёта я провела, притворяясь спящей, повернувшись к нему лицом. Приоткрыла один глаз, чтобы убедиться, что он всё ещё читает… и поймала его взгляд. Он уже смотрел на меня. Без выражения. Я тут же зажмурилась и сделала глубокий вдох, имитируя спящий ритм. Он тихо усмехнулся, но промолчал. При резкой посадке он выставил руку передо мной, чтобы я не тряхнулась слишком сильно, даже при застёгнутом ремне.
Сзади раздалась цветистая ругань Гермеса.
Мы начали освобождать ряды. Хайдес взял и мой чемодан, пошёл вперёд. Я потянулась, и тут мой взгляд упал на Аполлона. Его зелёные глаза были покрасневшими, и я мгновенно поняла, каково ему девять часов провести рядом с Гермесом. Я бросила ему сочувствующую улыбку — он вспыхнул и спрятал лицо в волосы.
Гермес был белее мела, но энергии не растерял. Он потирал живот:
— Я блевал пять раз, Хейвен. Совсем вымотался. Как твой перелёт?
— Ну, я проспала весь…
— Нет, шесть! — выкрикнул он и снова уткнулся в пакет.
Я сбежала с трапа, всё ещё слыша его спазмы. Голова тяжёлая от сна, ноги сами спотыкались, но внизу меня ждал Хайдес.
— И что теперь? — спросила я. Солнце стояло высоко и обжигало. Для декабря жара была невыносимой.
— А теперь — едем на Олимп, Persefóni mou.
У выхода нас ждал чёрный внедорожник. За рулём — мужчина в костюме с ярко-розовыми волосами. Братья Лайвли приветствовали его хором, будто старого друга. Я промолчала, забралась внутрь и заняла место у окна. Гермес плюхнулся рядом, Хайдес напротив.
Они смотрели на меня так, будто я в любую секунду могла вскочить и сбежать. Но, честно говоря, я не знала, чего ожидать от Лайвли и их таинственного «Олимпа», зато была уверена, что хуже не станет.
За окнами мелькали улицы Афин. Машина неслась слишком быстро, чтобы разглядеть всё как следует, но я старалась уловить детали. В отражении стекла я заметила Хайдеса — он смотрел на меня с идиотской улыбкой.
Слева Гермес засыпал Аполлона вопросами:
— А ты когда-нибудь думал подстричься?
— Нет.
— Ты похож на Тарзана.
— Хорошо.
— А покраситься?
— Нет.
— Сделать чёлку?
— Нет.
— Побриться налысо и носить парики?
— Нет.
— У тебя секутся концы. Надо ухаживать за волосами.
— Ладно.
— А побрить только макушку и оставить по бокам, как у монаха?
Я едва не расхохоталась. Как Аполлон его терпит? По лицу Хайдеса было видно — он задаётся тем же вопросом. Его кулак уже сжался, и я боялась, что он врежет брату.
Но тут машина остановилась. Сначала я подумала — светофор. Но дверь Афины распахнулась. В животе сжалось. Значит, мы приехали.
Я вышла последней — и задержала дыхание. Лишь для того, чтобы испытать разочарование: передо мной раскинулось море и одинокая лодочка. Но Гермес обнял меня за плечи и показал вперёд. Остров.
— Олимп, — шепнул он, сияя. Потом отпрянул: — О, чёрт, меня снова тошнит.
Я позволила мужчине с розовыми волосами погрузить мой багаж на катер и, с помощью Афродиты, перебралась на борт.
Пока братья спорили о чём-то своём, я не сводила глаз с острова, который стремительно приближался. С каждым метром я всё яснее видела очертания — и с каждой секундой всё больше поражалась.
— Олимп — место особенное, — сказал Хайдес и легко коснулся моей ноги. — Это остров с нашим фамильным поместьем и всеми аттракционами, что нам принадлежат.
— Аттракционами?
Я знала, что он смотрит на меня, но сама не могла оторвать глаз от картины передо мной. Море было настолько чистым и прозрачным, что его цвет напоминал глаза Гермеса — ослепительный, нереальный голубой.
— Представь себе казино, — объясняет Хайдес. — Есть несколько зданий, каждое предназначено для своего вида игр. Вон там — главный вход, где платят за доступ к «аттракционам» и выбирают, куда идти. Мы свернём в сторону и поднимемся к нашей вилле. Уверен, ты её заметишь: она возвышается над всем остальным.
Катер делает поворот, как и сказал Хайдес. Скользит вдоль левого берега острова. Я успеваю разглядеть вход, где дежурят охранники в костюмах. Чёрные здания с геометрическими формами, подсвеченные так, будто сейчас ночь, вырастают среди мощёных улиц и изумрудных деревьев. Вижу и людей, но деталей слишком много, и мозг не успевает всё обработать.
Катер швартуется у отвесной скалы, увитой плющом. В камне вырублены мраморные ступени, ведущие прямо к самой высокой точке острова. Я двигаюсь, как в трансе, не слушая, что болтают братья Лайвли. Даже чемодан забываю взять. Следую за светлой шевелюрой Гермеса и механически переставляю ноги.
Добравшись до вершины, поворачиваю голову налево — и застываю с открытым ртом. Где-то рядом слышу приглушённые смешки, видимо из-за моей реакции.
Передо мной возвышается вилла Лайвли. Ни один талантливый писатель не смог бы подобрать слов, чтобы передать её красоту. Я никогда не видела ничего настолько огромного. И, наверное, больше не увижу.
Вся белоснежная, с множеством открытых пространств. Греческие колонны образуют у входа арку, уходящую в сад. Три этажа с балконами, украшенными капителями и теми же мраморными колоннами. К парадной лестнице ведёт сад, больше похожий на целый лес. Центральная дорожка проложена между рядами колонн, а по бокам — густые фруктовые деревья, среди которых легко заблудиться. Посередине дорожка расширяется, уступая место фонтану высотой метра три — мужчина и женщина в объятиях.
— Ты ещё ничего не видела, — шепчет Хайдес у самого уха. От его голоса по коже бегут мурашки, и я отвожу взгляд от виллы. — Повернись.
Я поворачиваюсь — и не жалею. С этой высоты открывается панорама на весь остров. Все уголки как на ладони, а маленькие движущиеся точки — это посетители. Тринадцать зданий: три в форме пирамиды, три сферических и остальные прямоугольные. Каждое окрашено в свой цвет, а неоновые вывески бросают отблески на мостовые.
— Тринадцать зданий, — объясняет Хайдес. — Для тринадцати олимпийских богов. Для их тринадцати игр.
Я поражена, хотя могла бы догадаться сама. Значит, и здесь они управляют играми? Что-то подсказывает, что в Йеле они ещё сдерживаются, а настоящая жестокость начинается на этом острове.
Блуждаю взглядом — и замираю.
— А это что?
Вопрос явно не из тех, что он хотел услышать. Плечи у Хайдеса напрягаются.
— Это Лабиринт Минотавра.
Я жду продолжения, но он молчит, подогревая моё любопытство.
— Ты же не думаешь, что мне хватит одного ответа?
— Ты знаешь миф?
Я закатываю глаза. При чём тут это? — Да. Человек-бык сидел в лабиринте. Другой парень должен был его пройти ради девушки, а она дала ему красный клубок, чтобы не заблудился.
Уголок его губ приподнимается.
— Примерно так. Ну, это наш семейный лабиринт. Самая трудная игра из всех. Участвуют единицы. И рискуют всем, как только переступают порог.
— Неужели там и правда есть бык?
Хайдес смеётся, разряжая обстановку. Но и не отрицает.
— Хайдес, что там внутри? Неужели цель только выбраться? Если это по мотивам мифа, наверняка есть подвох.
Он пожимает плечами.
— А зачем тебе знать? Всё равно ты туда не пойдёшь.
Я снова вглядываюсь в лабиринт. С высоты видна его полная схема. И ужас в том, что даже если изучать её часами, оказавшись внутри, всё равно не найти выхода. Живые стены из кустов образуют такие хитросплетения, что, кажется, даже Лайвли не смогли бы выбраться.
— Наши родители ждут нас, — вмешивается Афродита, улыбаясь безупречной улыбкой. — Готова, Хейвен?
Нет. Но как тут скажешь «до свидания» и уйдёшь? Я подхватываю чемодан, брошенный у ног Хайдеса, и иду следом за братьями. Дорожка ведёт прямо ко входу. Солнце жарит так, что я останавливаюсь и снимаю куртку. По бокам растут яблони самых разных сортов.
Пятеро Лайвли шагают впереди. Я не решаюсь идти рядом: в Йеле они кажутся обычными людьми, но здесь всё иначе. Спины прямые, шаг синхронный, походка такая, о какой любая топ-модель могла бы только мечтать. Даже со спины они безупречны — будто боги.
Когда мы минуем фонтан, понимаю, кого изображает скульптура. Женщина держит за спиной камень, пряча его от любимого, хотя и обнимает его. Это Кронос и Рея. Вполне в их духе — нарциссично до предела.
Настоящие Кронос и Рея Лайвли уже ждут у подножия лестницы. Рея — самая красивая женщина из всех, кого я видела. Золотые волосы, стройная фигура, обтянутая полупрозрачным лиловым платьем. На щеке — родинка, на губах — сияющая улыбка. Кронос — тот самый изысканный мужчина, что привлёк меня в Йеле в саду меньше месяца назад. Белая рубашка, чёрные брюки, взгляд скользит по детям, потом останавливается на мне.
Хайдес и Гермес отступают в стороны, оставляя мне дорогу. Я выхожу вперёд.
Но прежде, чем успеваю что-то сказать, пятеро Лайвли синхронно произносят:
— Kaliméra, patéra. Kaliméra, mitéra.
Вот теперь мне точно станет сниться, как их хор на греческом бормочет заклинания в моём саду.
— И вам доброе утро, дети, — отвечает Кронос. — Будем вежливы, воздержимся от греческого: наша гостья его не знает.
— Доброе утро, — говорю я, вскинув подбородок и изобразив уверенность. — Спасибо за приглашение.
Рея отходит от колонны и величаво спускается по ступеням. Под солнцем она словно сама богиня. Останавливается передо мной, нависая надо мной. Я не низкая, но рядом с ней чувствую себя карлицей. Она берёт моё лицо в ладони, заглядывает прямо в глаза. В её доброжелательности есть что-то странное.
— Добро пожаловать, Хейвен. Мы рады познакомиться и видеть тебя нашей гостьей. — Она целует меня в лоб и отступает.
Я теряюсь. Рея Лайвли только что поцеловала меня в лоб. Надеюсь, Кронос тактильной частью церемонии не вдохновится.
К счастью, он остаётся на месте. Лишь указывает рукой на дом:
— Хайдес, покажи Хейвен её комнату. Всё подготовила Рея — надеюсь, ей понравится.
Хайдес кивает и слегка подталкивает меня вперёд. Мы заходим первыми, следом остальные.
И если фасад виллы впечатлил меня, то интерьер готов добить окончательно. Деньги творят чудеса. Роскошь, доступная лишь избранным. Я даже чувствую укол зависти: у них есть всё, чего у меня никогда не будет.
Внутри — современный стиль с древними акцентами. Чёрное, белое и серое царят в мебели. Цвета разбавляют только вазы с цветами в углах. Гостиная настолько огромная, что я не вижу её конца. Плазма, белые кожаные диваны, хрустальные люстры, сияющие под потолком.
Мои кеды скользят по полу, инкрустированному узорами из чёрного, серого и золотого. Хайдес ведёт меня наверх. Лестница мраморная, белая, с прожилками тёмно-зелёного, почти чёрного цвета, ограждена позолоченным перилами с завитками. Я задираю голову и любуюсь узором ступеней, уходящих выше.
Мы поднимаемся на самый верхний этаж. Аполлон исчезает в первой справа комнате. Афродита — в соседней, слева. Гермес машет:
— Увидимся на пляже.
И скрывается за дверью. Последней уходит Афина.
Я и Хайдес доходим до конца коридора. Там две двери, одна напротив другой. Он открывает левую и жестом приглашает меня войти.
Я бросаю чемодан и обхожу комнату по кругу, не веря глазам.
— Эта спальня размером с мою старую квартиру, — шепчу.
— Тут ещё и ванная есть.
— Тогда она больше моей квартиры. — Слышу его тихий смех.
Тема та же: мрамор, прожилки, белое, чёрное и золото. В центре — огромная кровать, напротив — книжный шкаф, ломящийся от томов. Я беру один, открываю — и тут же закрываю: греческий. Две тумбочки, шкаф для одежды, дверь в ванную и выход на террасу.
Выхожу на террасу, за мной тенью — Хайдес. Невысокая белая стенка с привычными греческими колоннами, вид на кусок пляжа, всё утопает в зелени. Отсюда видно всё, а вот меня — нет. Я почти уверена.
— Начинаю волноваться, знаешь? — говорит Хайдес, снова надев чёрные очки. — Обычно тебя не заткнёшь и пистолетом у виска. А с тех пор, как мы приехали, ты подозрительно тихая.
— У меня просто нет слов. Здесь всё… так… — Хочется сказать «красиво», но в этом месте это прозвучало бы как оскорбление.
Глаза Хайдеса на мне, прищуренные, задумчивые.
— Понимаю, — кивает. — Ни одно прилагательное не справится с чем-то настолько прекрасным.
— Ага.
Он подходит вплотную, наши руки касаются. Поддевает пальцем бретельку моей белой майки и играет ею, не опуская.
— Мы с остальными — на пляж. До бала есть время. Спустишься по вон тем ступенькам и выйдешь на тропу.
Следую его взгляду: в конце балкончика проём в стенке и мраморная лесенка. Я не отвечаю — меня всё ещё штормит от увиденного.
Как будто нарочно, он прижимается ко мне корпусом, выводит прядь из-за уха, даёт ей упасть на лицо — и так на неё смотрит, что тишину прерывает хруст моего глотка. Хайдес улыбается:
— Пляж частный. Открыт только для нас, — шепчет. Потом разворачивается и уходит.
Я перевожу взгляд на тележку с неприличным количеством еды. Потом — на время в телефоне. И, наконец, на балкончик. 
Я уже успела принять быстрый душ, надела купальник и накинула белую накидку. Пяточкой отбиваю ритм по полу, сомневаясь. Чем дольше я здесь, тем сильнее тянет домой. Но выбирать между одиночеством в комнате и Лайвли на пляже — выберу второе. По крайней мере, там я знаю, чего ждать.
Перед тем как выйти, ещё раз набираю Ньюта. Утром он так и не попрощался. Пожелали хорошего полёта только Лиам, Перси и Джек, которая до сих пор едва может смотреть на меня, не вспоминая мои сиськи. Три гудка — и сброс. Кладу телефон в рюкзак и уговариваю себя не принимать близко к сердцу.
Мы пережили слишком многое и переругались тысячу раз. Мы выросли вместе — не в бытовом, а в самом настоящем смысле. Мы были друг другу за родителей, пока папа пахал смена за сменой. Переживём и это.
Сейчас три часа декабрьского дня, но тепло по-летнему. Солнце ещё высоко и греет макушку, пока я пробираюсь сквозь зелень по тропе к пляжу.
Они уже там. Гермес и Афродита лежат на шезлонгах в купальниках и думают только о загаре. Афина читает у кромки воды, бледная, до прозрачности худая, в винтажном купальнике. И ещё двое играют в волейбол метрах в двадцати от неё. Хайдес и Аполлон.
Стоит мне сфокусироваться на них — сердце делает мёртвую петлю. Со стороны трудно сказать, кто красивее. Да и выбирать между ними бессмысленно. Оба в бермудах, тела рельефные, блестят от пота. Перекидывают мяч легко и точно, не давая ему упасть. У Аполлона длинные волосы распущены и, кажется, мокрые от моря — дикость в придачу. Хайдес тоже взъерошен, но двигается более изящно.
Они меня не замечают, и я дохожу до Гермеса с Афродитой. Между шезлонгами — столик и поднос со свежими нарезанными фруктами.
— Привет, Маленький рай, — кивает он.
В отличие от братьев, он совсем не накачан. Кожа розовая, из тех, что быстро горят, и небольшой животик.
Он освобождает мне место, похлопывает — садись. Я послушно устраиваюсь, повернувшись спиной к морю, чтобы не залипать на двух Лайвли.
— Тебе бы намазаться кремом, Хейвен, — оценивает он мои голые руки. — Можешь попросить Хайдеса.
— Лучше сгорю, — закатываю глаза.
Гермес откручивает крышку тюбика и начинает намазывать грудь щедрыми порциями. Особенно тщательно — соски. Ловит мой взгляд и моментально переходит в оборону:
— У меня соски нежные. Сильно обгорают.
Я переглядываюсь с Афродитой; она качает головой, смеясь. Такая красивая — с длинной косой, что хочется сбежать прятаться в комнату.
— Хайдес с радостью помог бы тебе намазаться, — добивает она.
— И Аполлон, — добавляет Гермес. К этому моменту его торс уже белый от крема. — Хотя, честно говоря, и я бы не отказался.
— Мило, конечно. Но насчёт Аполлона — сомневаюсь. Он на меня вообще не смотрит.
Афродита морщит носик и закидывает солнечные очки на затылок — на меня выстреливают два лазурных прожектора.
— В последний раз я видела, как Аполлон избегает смотреть девушке в глаза, когда он встретил Вайолет.
Гермес напрягается. Мне и самой неуютно, но его реакция даёт понять, что Афродита зря это сказала.
— Да? — тяну.
— Аполлон держится от тебя подальше, потому что уверен: у него нет шансов, — бормочет Гермес, глядя на кристальную волну. — Он держится подальше от всех после того, как первая любовь предпочла его брата. Теперь он даже не пытается.
— Ну, — вздыхает Афродита, — в этом конкретном случае он не пытается ещё и потому, что когда Хайдес и Хейвен оказываются в одной комнате, сразу видно, как вы…
Я жду продолжения, но она захлопывает рот, сжимая губы в тонкую линию.
— Как мы…? — подталкиваю, внезапно нервничая.
Она откашливается:
— Ничего. Прости, глупости сказала.
— Афродита…
— Сразу видно, как вы влюбляетесь друг в друга, — выпаливает Гермес. Он садится, лоб хмурится — то ли от тревоги, то ли от серьёзности момента.
Я открываю рот, чтобы блестяще опровергнуть — и выдаю жалкое:
— Вы преувеличиваете. — Браво, Хейвен. Прирождённый оратор. Хорошо ещё, что я изучаю право. Это же так и скажу в суде, когда моего клиента обвинят в убийстве: «Вы преувеличиваете, Ваша честь».
— Хейвен, вы, может, и не замечаете — вы такие похожие, что мне иногда страшно, — отвечает Гермес. — Упрямые, несговорчивые, обидчивые, бешеные и провокаторы. И вы влюбляетесь.
— Нет единственной «второй половинки» на всю жизнь, — добавляет Афродита. — Нам встречаются многие, кого мы способны любить. С каждым из них можно быть счастливыми. Но есть тот самый — любовь раз в жизни. Та, что делает тебя более целой, и ты не узнаешь об этом, пока не почувствуешь.
Я смотрю то на него, то на неё. Почему они говорят о влюблённости такими встревоженными голосами и с такими печальными лицами?
— Влюблённость — это не плохо. Почему вы говорите об этом так?
Афродита склоняет голову и перебирает голубую верёвочку на щиколотке с подвеской-сердцем.
— Быть влюблённым и влюбляться — разные вещи. Когда ты влюблена, связь ничто не разрушит. Когда ты только влюбляешься — миллиард причин может всё испортить.
— И что за «миллиарды причин» могут встать между мной и Хайдесом? — спрашиваю. Вся эта беседа звучит бредово.
Она смотрит прямо в глаза. У неё всегда был мягкий, ровный взгляд — единственная из братьев, кто ни разу не показал ни высокомерия, ни злости. Но сейчас за добротой прячется другое.
— Наши родители никогда не позволят такой связи. Так же как твой брат скорее согласится видеть тебя монахиней, чем рядом с Хайдесом. И есть вещи, которые больше тебя — и даже больше нас.
Я утаптываю тёплый песок пальцами ног, ошарашенная. Я понимаю, что у них, как у семьи, много тайного, но неужели между мной и Хайдесом всё настолько сложно? И главное — они правы? Мы ещё можем отступить и выйти целыми? Я правда влюбляюсь? И он — в меня?
— А вот кто с нами, — раздаётся за спиной знакомый голос. Тень закрывает мне солнце. Хайдес во всей красе смотрит на меня, хищно усмехаясь. — Ты меня ждала, чтобы намазать крем?
Хочу уже сказать ему «нет», но Гермес швыряет тюбик, и Хайдес ловит его на лету. Аполлон, шагах в нескольких, стоит как вкопанный и смотрит в никуда. Афродита подвинется на шезлонге и гладит его по щеке — от этого жеста у меня в груди всё тает.
— Давай, Хейвен, у меня не весь день, — окликает Хайдес.
Вздыхаю и поднимаюсь.
— Ладно.
Но он уже идёт к кромке воды с кремом в руке.
— Куда это ты?
— Идём — узнаешь!
Я не решаюсь смотреть на оставшихся Лайвли — и бегом догоняю Хайдеса, пока его длиннющие ноги не сделали дистанцию неприличной. Он всё идёт и идёт по линии прибоя, всё дальше от места, где Афина читает.
Оглядывается на меня и усмехается, когда видит. Сбавляет шаг, чтобы мы шли рядом и мне не приходилось надрываться.
— Спасибо, — вырывается у меня.
Он подкидывает тюбик и ловит снова.
— За что?
— Ты всегда подстраиваешь шаг, чтобы я не отставала.
Крем на этот раз кружится в воздухе и… не попадает к нему в ладонь. Плюхается к ногам.
— Ты заметила?
— Конечно.
Он идёт дальше, хмурясь, и вдруг останавливается. Его братья — уже крошечные точки вдали. Обводит меня взглядом с головы до пят и открывает флакон.
— Раздевайся, — приказывает.
Я разеваю рот.
Он фыркает:
— Платье очень милое, но, чтобы намазать тебя кремом, надо хотя бы остаться в купальнике, как считаешь?
Я не даю ему удовольствия увидеть моё смущение. Стягиваю платье, не отводя взгляда, и бросаю слева на песок. Хайдес даже не пытается скрыть: осматривает меня сантиметр за сантиметром, столько раз, что приходится щёлкнуть пальцами — алло, сюда.
Он подзывает меня пальцем и разворачивает спиной. Начинает мазать плечи — движения как у массажиста. Я закрываю глаза и изо всех сил не издаю звуков, пока его руки скользят по моей спине, будто созданы, чтобы касаться именно меня.
— Кажется, крем уже распределён более чем, — подкалываю, потому что он уже добрую вечность «застрял» у меня на спине.
Он не даёт мне договорить. Кладёт ладонь на мой бок, проводит вперёд — обнимает живот. Притягивает к себе: моя спина упирается в его пресс. Я затаиваю дыхание.
— А я вот думаю, что дальше ты справишься сама. Спереди ты вполне достанешь.
— Думаю, да, — прикусываю губу.
Его губы касаются моего уха.
— Думаешь или уверена?
— Возможно, тебе всё же стоит помочь.
— М-хм.
Подушечки его пальцев вычерчивают на моём животе воображаемые узоры. Я чувствую, как его нос прячется в ямке у шеи, и он глубоко вдыхает.
— Мне нравится запах солнца на твоей коже.
— У солнца есть запах? — подзуживаю.
— Нет. Но у кожи, поцелованной солнцем, — да, — поправляет. — И твоя сводит меня с ума.
Он переворачивает тюбик и выдавливает немного на ладонь. Начинает мазать спереди — от живота, мы всё ещё прижаты друг к другу. Скользит выше, к груди, продевает пальцы между завязок купальника и тихо смеётся, когда у меня идут мурашки. Мне требуется несколько лишних секунд, чтобы сообразить: его движения — не про сексуальность и не про «продолжение банкета». Это мой бедный сердечный мотор шалит. У Хайдеса дыхание ровное; он наносит крем внимательно, мягко, избегая самых интимных зон. Я даже рада, что он не видит моё лицо.
Он легонько подталкивает меня в локоть — я поднимаю обе руки, чтобы он покрыл каждый сантиметр. Добравшись до плеча, он щекочет меня подмышкой, и я чуть не отвешиваю ему локтем, хихикая как ребёнок.
— Хейвен? Повернись.
Я поворачиваюсь, без лишних слов. Две серые радужки пригвождают меня на месте; я уверена, что даже если бы захотела что-то сказать, не смогла бы издать ни звука. Хайдес смотрит серьёзно, и я уже переживаю, не ляпнула ли чего.
Вдруг он поднимает руку — и выдавливает мне на лицо целую гору крема. Она стекает повсюду, заливает всё. Я плотно сжимаю губы, чтобы не попало в рот, и даю ей стечь к ногам, склоняя голову.
Хайдес отходит на шаг. Серьёзность мигом сменяется улыбкой до ушей — идеальный ряд зубов напоказ. Импульс кинуться на него и обложить самыми крепкими словами испаряется. Я просто стою столбом и смотрю на эту улыбку — и уже не в силах сдержать собственную.
— Зачем ты так сделал? — выговариваю по слогам, чтобы сохранить видимость спокойствия.
Он пожимает плечами:
— Подумал, что будет смешная реакция, — говорит. — И что это отвлечёт тебя от той сексуальной напряжённости, что ты испытывала ко мне, пока я тебя мазал.
Я фыркаю и отвожу глаза. Не мог же он и правда заметить. По лицу всё ещё течёт крем. Я собираю его ладонями и делаю вид, что мне всё равно.
— Чушь.
— Тебе очень идёт этот трупно-белый, знаешь?
— Хайдес, — предупреждаю.
— Ещё немного?
— Нет.
— Не скромничай, Хейвен.
— Сейчас убью.
Он смеётся — так, что я сама поворачиваюсь на звук. Швыряет тюбик направо, в песок, и вытирает руки о чёрные бермуды. Кончик языка скользит по нижней губе медленно и нарочно. Он поднимает бровь и приглашает меня согнутым пальцем:
— Иди сюда.
Просить дважды не надо. Не из жажды мести — потому что я больше не могу держаться от него подальше. Я бросаюсь вперёд, руки вытянуты — размазать остатки крема по нему. Он срывается в бег и кружит по кругу, загоняя меня в петлю, от которой я чувствую себя курицей-идиоткой.
— Ты как курица с отрубленной головой, Хейвен! — орёт, ухохатываясь. Подпрыгивает, уворачиваясь от моего удара ногой. — Знаешь, что куры ещё несколько секунд бегают по кругу после обезглавливания? Ты прямо одна из них.
Я делаю финт, но он слишком ловкий — снова ускользает. Дистанцию так и не сокращаю.
— Прекрати! — приказываю, но звучит это как просьба. Я уже запыхалась, и пот тонкими дорожками сбегает к пупку.
Хайдес прикусывает губу, руки за спиной. Он уже стоит в воде по щиколотку, а я всё на берегу. Волнa лениво стирает следы наших ног на мокром песке.
— Иди сюда, Хейвен, — шепчет мягко.
И я таю. Полностью.
Я иду к Хайдесу — он вырисовывается, как греческий бог посреди греческого моря. Кожа у него уходит в золотистые оттенки и, вместе с каплями пота, блестит сильнее, чем я когда-либо видела. Я не отрываю взгляд от его шрама, пока нас не разделяют считанные сантиметры.
— Привет, — говорит он.
— Привет. Ты уже наигрался со мной?
Он качает головой, и глаза вспыхивают тем самым редким огоньком.
— Я только начал.
Я улыбаюсь — чтобы держать лицо. Киваю, будто в раздумье, а потом шлёпаю обеими ладонями ему по лицу. Хайдес настолько ошарашен, что даже не двигается — даёт мне стереть с себя весь крем. Когда довольна результатом, ополаскиваю руки в море. И, для полного счастья, ещё раз брызгаю ему в лицо.
— Хейвен, — роняет он сурово. — Буду великодушен, ладно? Дам тебе три секунды форы — убегай, пока я не схватил тебя. Договорились?
— Пожалуйста…
— Раз.
— Ты же не серьёзно? Ну давай! Ты делал и похуже. Ты же настоящая Дива… — возмущаюсь.
— Два, — объявляет он, тянется вперёд, подхватывает меня и перекидывает через плечо вниз головой.
— Ты говорил «на три», — протестую.
Хайдес идёт в воду, всё глубже, будто ему это ничего не стоит. Движения у него замедлены, да и я не пушинка.
— Я ещё брату говорил, что не хочу иметь с тобой ничего общего, — бросает он, — а в итоге прижимал тебя к дереву, к стеллажу и к стене коридора. Слишком уж не рассчитывай на моё слово.
Я фыркаю со смеху. Но недолго — когда понимаю, что он задумал.
— О. Нет. Хайдес…
— Задержи дыхание, хитрая-провокаторша.
Моё тело уходит в воду в быстрый бросок. Пара секунд — и я уже под водой. Ещё меньше — и я судорожно работаю руками и ногами, вырываясь на поверхность. Прилипшие волосы закрывают пол-лица.
Хайдес заливается смехом. И, будто мало было внезапного купания, швыряет мне в лицо ещё порцию брызг. Хлёстко, как пощёчина, — под его всё громче хохочущий голос.
— Боже, Хейвен, — говорит, захлёбываясь от смеха. — Ты такая смешная.
Я считаю про себя до пяти, вскакиваю и со всей силы бросаюсь на него. Поймала врасплох — он выругался и ушёл под воду вместе со мной. Наши ноги переплетаются, и всплывать только сложнее. Я пытаюсь высвободиться, но Хайдес лишь крепче сжимает, обездвиживает меня. Обхватывает за талию — и одним плавным движением вытаскивает нас обоих.
Мы выныриваем, отплёвываясь. Он всё ещё улыбается. И моё сердце раскалывается во второй раз. Потому что, если бы кто-то не отобрал у него чувство любви с рождения, всё могло бы быть иначе. Он бы знал, что то, как я сейчас ему улыбаюсь — после подначек и ныряния, — это почти что любовь. И понял бы, что то, как он держит меня, не отпуская ни на миллиметр, — тоже любовь.
— О чём думаешь? — шепчет он. С губ у него сваливается капелька воды; я провожаю её взглядом до самого подбородка, пока не исчезает.
Молюсь Богу, чтобы однажды ты стал моим. Целиком. Душой и телом. — Ни о чём.
Он не выглядит убеждённым, но не давит. Откидывает мне назад волосы и криво улыбается:
— Всё равно ты мокрая меньше, чем в библ...
Я стукаю его по руке:
— Прекрати!
Он прижимает меня ещё крепче и приподнимает так, что мне приходится склонять голову, чтобы видеть его глаза.
— Только не говори, что тебе стыдно, Хейвен, — журит. — Боги не стыдятся ничего. Им можно все.
Я молчу и смотрю на него как потерянная. Голова полна слов, которые я хотела бы выпалить, но чувства сложно объяснять такому, как Хайдес. Даже если разложу всё по пунктам — что он ответит?
— Нам пора, — разрезает тишину он, глядя куда-то за моё плечо. — Кажется, Гермес нас зовёт.
Я прячу разочарование. Мне нравится этот запах соли, нравится сидеть у него на бёдрах, пока вода лижет нас, пропитывая кожу Хайдеса морем и солнцем. Я бы склонилась и поцеловала его плечо, слизав вкус солнца и моря. Но киваю и ограничиваюсь лёгким поцелуем в шрам, что тянется у него по щеке.
Хайдес замирает — удивлён.
— Ты промахнулась. Мои губы здесь, — показывает.
Я резко выскальзываю из его рук. Он всё ещё поддевает меня шуточками, пока мы выходим на песок. Подбираем мою накидку и многострадальный тюбик, выжатый до последней капли, и идём к остальным. Афины уже след простыл. Гермес и Афродита собирают вещи, включая шезлонги.
Аполлон наблюдает, ничего не делая. Его взгляд цепляется за беззаботное выражение Хайдеса, потом — за меня. Когда опускается ниже, кадык у него резко дёргается, и он, развернувшись на каблуках, уходит. Гермес дважды окликает — потом посылает его к чёрту.
Хайдес перехватывает шезлонг у Афродиты, и мы поднимаемся по тропинке сквозь зелень. Гермес сопровождает путь своими бессмысленными монологами и прощается репликой: «Надеюсь, защита сработала и мои соски опять не сгорели, как обычно».
Афродита всё ещё хихикает, закрывая за собой дверь комнаты.
Хайдес доводит меня до моей. Я знаю, что его комната — прямо напротив, но он только прислоняется к стене в коридоре, скрестив руки на груди, и наблюдает, как я нажимаю ручку и шагаю внутрь. Кивает — мол, до встречи. Я прижимаюсь спиной к стене, сердце колотится так, будто выпрыгнет, и мне отчаянно нужна ванна — залечь в неё и уснуть.
Проходит несколько секунд — в дверь стучат. Я колеблюсь, думая, что это Хайдес что-то забыл. Но на пороге — девушка. Чёрное каре с прямой чёлкой. Ниже меня ростом. Немного похожа на эльфа — кошачьи глаза, задранный нос.
— Привет, помочь чем-то? — первой спрашиваю я.
Она долго меня изучает, потом усмехается себе под нос:
— Значит, ты Хейвен.
— А ты…?
— Минта.
Я морщу лоб, не заботясь о вежливости:
— Минта?
Минта усмехается уже в голос, хотя ничуть не выглядит развеселённой. Берёт прядь моих мокрых волос и отпускает:
— Может, ты знаешь меня как Вайолет. Теперь я Минта, так что запомни.
У меня отвисает челюсть — реакция настолько неприкрытая, что теперь она смеётся по-настоящему. Смех у неё звонкий, лёгкий.
— Вайолет? Та самая Вайолет, которая…
— …с Аполлоном? Та самая стерва, влюбившаяся в брата. Да, это я. Как там Йель? Давно не заходила. Немного скучаю.
Говорит, будто мы сто лет подруги. И есть в её взгляде что-то, отчего мне не по себе. Как будто у неё в голове шарики за ролики. Впрочем, кто ещё менял бы имя с Вайолет на Минту?
— Почему ты ушла? Что ты здесь делаешь? И зачем менять имя? — вываливаю пулемётом.
Черты её милого лица каменеют. Она отступает на шаг и смотрит куда-то в конец коридора:
— Хотела бы сказать, что вопросов слишком много и ответ на них займёт кучу времени. Но правда одна и простая: Хайдес Лайвли. Источник почти всех моих бед.
— С чего это он…
Минта перебивает:
— Ты уже была на их частном пляже с Хайдесом? Типично. Наверняка играл с тобой в воде. И намазывал крем, да? Он всегда так делает. Запоминай дальше: следующий шаг — затащит смотреть рассвет. Поверь, он попросит.
Я научилась не верить людям с порога. И, особенно, дважды думать, прежде чем обвинять Хайдеса, не выслушав его самого. Но насчёт пляжа она права. Значит, водил и её?
Минта пользуется моей паузой, подаётся ближе и встаёт на носочки к моему уху:
— Хайдес — тот тип, о котором молишь Бога, чтобы однажды был твоим. Так ведь? Конечно так. Тот, кто говорит, что не знает, что такое любовь, — и одновременно обнадёживает жестами, будто знает это чертовски хорошо. А стоит тебе довериться — его уже нет. Их имена — просто имена, Хейвен. Но быть с Хайдесом — это и правда болезненное и неизбежное сошествие в Аид.

Глава 29

Игра королевы и короля червей
Олимп — самая высокая гора Греции. Древние греки считали его обителью богов. Его вершины, высочайшая из которых — Митикас (2917 метров), часто скрывались в облаках, и люди верили, что именно они закрывают собой богов.

Я погружаюсь в ванну так глубоко, что над водой торчит только нос, когда кто-то стучит в дверь моей комнаты. Вздыхаю, пуская на поверхности мыльные пузырьки. Надеюсь, это не снова Минта, то есть Вайолет. И ещё меньше хочу видеть Хайдеса, потому что после всего, что Минта рассказала мне о нём, у меня одно желание — отвесить ему пощёчину. Нет, если честно, я не хочу причинять ему боль. Просто я ревную. Отвратительно, до тошноты. Мне не нравится быть одной из многих, а ещё меньше — когда из меня делают дуру.
Кто бы там ни был, он явно настойчив. Стук не прекращается, и я, закутавшись в мягкий белый халат, открываю дверь.
Гермес привалился к косяку. Светлые кудри идеально растрёпаны. На нём ярко-жёлтый костюм, укороченный пиджак и… без рубашки, так что узкая полоска кожи на животе остаётся открытой. Голубые глаза подчёркнуты сияющими тенями, на губах блестит прозрачный глянец.
Увидев, что под халатом у меня ничего нет, он ухмыляется:
— Добрый вечер, Маленький Рай. Какие божьи дары ты там прячешь?
— Зачем ты здесь? — обрываю я.
Не дожидаясь приглашения, он протискивается в комнату. В руках у него серебристая сумка, которую он ставит на кровать.
— Принёс тебе платье для бала. И свои таланты визажиста— накрасить тебя.
Он даже не дал мне возразить. Молнию — вниз, и из чехла выскальзывает красное, сияющее платье. Я замираю. Лиф в форме сердца, плотно сидящий, как корсет. От талии — пышная юбка, прямо царская. Это самое красивое платье, которое я когда-либо видела. Лучше даже тех, на которые в кино смотришь с мечтательными глазами.
— Оно… — заикаюсь. — Великолепно. Гермес, зачем ты это сделал?
Он пожимает плечами, будто подарил мне леденец.
— Когда ты нашла приглашение при нас, я понял: ты без понятия, в чём туда идти. Вот и купил.
Глаза предательски наполняются слезами. Я бросаюсь ему на шею — так неожиданно, что он чуть не теряет равновесие, но быстро восстанавливается. Поглаживает меня по спине и смеётся:
— Не за что, прекрасная Персефона.
Мы отстраняемся. Я стараюсь выкинуть из головы, как он меня назвал. Гермес усаживается на край кровати, закидывает ногу на ногу. Я понимаю намёк — пора примерять. Возвращаюсь в ванную и влезаю в платье. Не знаю, как он угадал размер, но сидит оно идеально. Макияжа ещё нет, волосы — кошмар, зато от отражения в зеркале невозможно оторваться.
Когда выхожу, Гермес поднимает голову. Увидев меня как следует, он таращится во весь глаз:
— Клянусь всеми изменами Зевса… Ты просто волшебна, Маленький Рай.
Я опускаю голову, пряча румянец. Гермес встаёт, поддевает мой подбородок пальцем и заставляет встретиться с его глазами:
— Никакого смущения, Хейвен, — приказывает мягко. — Ты красивее богини. Держись, как богиня. Выйди на бал с гордо поднятой головой, уверенная, что тебе всё по плечу. Поняла?
Я киваю. — Спасибо, — шепчу.
Он треплет мне волосы, как щенка, и указывает на кровать. В сумке — косметичка и плойка. Полчаса он колдует над моими волосами и лицом. Я не задаю вопросов, просто доверяюсь его вкусу… хотя этот жёлтый костюм вызывает лёгкое подозрение и головную боль.
— Готово! — объявляет он, отступая, чтобы полюбоваться. Если раньше в его взгляде было восхищение, то теперь — чистое благоговение.
Что означает одно: обычно я выгляжу так себе.
— Ну как? — спрашиваю.
Он прикусывает губу, пытаясь сдержать улыбку. — Теперь я понимаю, как тебя видит мой брат, — шепчет. — Богиней. Только он, возможно, думает так даже без платья и макияжа.
Я подскакиваю и бегу к зеркалу. Нет, это правда чудо. В отражении смотрит девушка с глазами, полными уверенности. Гермес лёгким макияжем заставил их сиять в тон блёсткам платья. Чёткая красная стрелка, губы — нежный нюд. А мои медные волосы струятся мягкими волнами по плечам и груди.
Гермес появляется за спиной, аккуратно убирает пряди назад.
— Такую спинку надо показывать. Телефон уже наготове, чтобы снять реакцию Хайдеса.
Я закатываю глаза, но улыбаюсь.
— Герм…
— Да-да, а мог бы сказать и «стояк Хайдеса».
Я всё ещё смеюсь, застёгивая золотые босоножки на гигантском каблуке. Нога уже ноет, но я решаю держать вид, будто всё отлично.
Гермес ждёт у двери, подставив руку. Я не думаю о том, что не Хайдес ведёт меня на бал. Не важно. Мне хорошо, что рядом Гермес.
Мы минуем зал и входим в длинный коридор, полный колонн и золота. В конце — огромные створки с рельефами. Два охранника кивают Гермесу и распахивают двери.
Наверху мраморной лестницы открывается зал. У меня перехватывает дыхание. Потолок расписан мягкими красками: сцены из мифов. Кронос, пожирающий детей. Рея, прячущая Зевса. Зевс, восстающий против отца и свергающий титанов. Их изгнание в Тартар. Зевс, Посейдон и Аид делят мир: небо, море и подземное царство. Афродита рождается из пены морской — дивное зрелище. И, наконец, я нахожу то, что ищу: Аид похищает Персефону, а потом — Персефона на троне, Аид склонён перед ней, в почтении. Картина так прекрасна, что я могла бы смотреть вечно.
Гермес кашляет в кулак:
— Хейвен? Нам пора.
Мы всё ещё скрыты от множества гостей, но я поднимаю голову, как он учил, и начинаю спускаться. Я уже чувствую взгляды, но не поддаюсь искушению обернуться.
Внизу — знакомые каштановые волосы. Аполлон беседует с Афродитой, бокал в руке. Первая замечает меня она: улыбается и говорит брату. На нём прозрачная чёрная рубашка, сквозь которую проступают татуировки, рукава с буфами, сзади бант.
В тот миг, как зелёные глаза Аполлона встречаются с моими, он замирает. Бокал завис на полпути к губам. И — впервые — он не прячет взгляд. Только лёгкий румянец выдаёт его.
Магию разрушает Гермес:
— Ну что, ребята, видали, какая богиня наша Хейвен сегодня?
Афродита не уступает. Хотя рядом с ней я — куриный наггетс рядом с лобстером. Её розовое атласное платье обтягивает каждую линию тела. Лёгкий макияж, цветок в волосах — и выглядит она убийственно.
— Ты прекрасна, Хейвен, — говорит она.
— Спасибо. Ты гораздо красивее.
Она закатывает глаза.
— У меня своя красота, у тебя своя. Не обесценивай. Держи голову прямо и…
— И заставь Хайдеса пожалеть, что не надел штаны пошире, — вставляет Гермес. Он выхватывает бокал из руки Аполлона, всё ещё зачарованного мной, опрокидывает в себя и возвращает.
Афродита бросает взгляд на брата — и увлекает Гермеса под руку, утаскивая Аполлона с собой, прежде чем тот успевает возразить.
— Ну… — начинаю я.
— Ты восхитительная, — вырывается у Аполлона, будто сам он этого не заметил.
Я замираю. — Что?
Он несколько раз моргает, словно возвращаясь в реальность. Оглядывается, качает головой, потом кивает на меня:
— Платье. Оно восхитительное.
Я уверена, что услышала «восхитительная» — и что комплимент был обращён ко мне, а не к ткани, но вслух это не озвучиваю. Мне и так неловко: красивейший парень не отрывает от меня взгляда, прикусывает губу и сжимает челюсть.
— Хочешь выпить? — предлагает он.
Я киваю и иду за ним, хотя внутри пульсирует один-единственный вопрос: где Хайдес? Аполлон идёт рядом, заслоняет меня от толпы гостей. И, к моему облегчению, никто особенно не интересуется мной. Я просто одна из многих. Весь их интерес достаётся исключительно ему.
Я скольжу взглядом по залу, пока Аполлон достаёт мне бокал. В углу играет оркестр, исполняя знаменитые мелодии в классической обработке. Я безошибочно узнаю «Bohemian Rhapsody» Queen. Кто-то уже танцует, но большинство гостей стоят по сторонам, щеголяя в дорогих нарядах и обсуждая своё.
И вдруг я их замечаю. Кронос и Рея. Они буквально сидят на тронах — его выше, её чуть ниже. На помосте с четырьмя ступенями, держась за руки, они наблюдают за каждым движением в зале. Взгляд Кроноса сразу же находит меня, губы изгибаются в улыбке. Он кивает, и я отвечаю тем же.
И это ощущение мне не нравится. Потому что вместо изумления я испытала лёгкую зависть. Мне самой захотелось сидеть на троне, выше всех остальных, в красоте, которую дарит власть.
Под носом возникает бокал. Я поднимаю глаза, чтобы поблагодарить Аполлона, и вижу его. Точнее — их.
Хайдес и Вайолет. Точнее Минта. Как бы она ни предпочитала себя называть.
Они стоят у края танцпола. Он облокотился о стену — его коронная поза. Пьёт, глядя прямо на неё, пока она что-то оживлённо рассказывает.
Я могла бы задержаться на её платье изумрудного цвета, но взгляд тянется к нему, как к маяку в тумане. Волосы зачёсаны назад, но две тонкие пряди выбились на лоб. Чёрная подводка подчеркивает глаза, шрам прорисован тем же цветом. На нём нет рубашки. Только чёрный пиджак, из-под которого то и дело мелькает обнажённый, рельефный торс.
Маленькая ладонь ложится ему на живот — и я так резко стискиваю зубы, что едва не хрустят. Минта приподнимается на носки, чтобы шепнуть ему что-то на ухо.
В этот момент его взгляд встречает мой. И я забываю о том, как смотрели на меня Гермес, Аполлон или Афродита. В его глазах — не просто удивление, не просто восхищение. Там чистая, абсолютная вера. Он скользит по мне взглядом сверху вниз и обратно, не останавливаясь. Губы приоткрываются, и у меня подкашиваются колени. Он не отводит глаз даже тогда, когда её ладонь скользит выше, к груди.
— Хейвен? — зовёт меня Аполлон.
Я заставляю себя взглянуть на него. Натягиваю улыбку и делаю глоток. Сладкая искристая жидкость обжигает горло и приносит такое нужное облегчение.
— Прости, я… — лепечу, пытаясь найти объяснение, лишь бы он не обернулся и не увидел, что его первая любовь снова рядом с его братом.
Аполлон не даёт мне договорить. Просто убирает с моего лица выбившийся локон и заправляет его за ухо. Улыбается. На щеках проступают ямочки.
— Сегодня ночью тебе не нужно ревновать. Не нужно сравнивать себя с другими. Выходи на танцпол так, чтобы каждый захотел быть тобой. Пусть завидуют те, кто никогда не сможет быть тобой и рядом с тобой.
Я в шоке от его слов, а ещё больше — от мягкого, низкого тона. Сегодня он явно не тот стеснительный Аполлон, к которому я привыкла.
Я сглатываю.
— И ты… завидуешь?
Что-то промелькивает в его глазах, слишком быстро, чтобы я успела ухватить.
— Я завидую тем, кто может смотреть тебе в глаза, Хейвен. Тем, кто видит твои разные радужки и не сгорает от желания обладать тобой.
Теперь я сама не выдерживаю его взгляда. Аполлон наклоняется ближе, его рука ложится мне на талию. Я вдыхаю сладкий аромат, и, хотя его внимание приятно, всё равно смотрю поверх его плеча.
Хайдес смотрит прямо на нас. Минта всё ещё говорит, но он её не слушает. В его руке бокал, пальцы сжимают его так, что костяшки белеют.
Когда она снова тянется к нему, он резко отстраняет её. Мне хочется рассмеяться.
Но он не двигается. Не подходит ко мне. Мы оба кипим от ревности, и ни один не хочет первым уступить гордость.
Я поворачиваюсь к Аполлону:
— Потанцуем?
Хайдес говорил мне в планетарии, что не позволит никому, кроме него, танцевать со мной. Пора проверить, это правда или просто слова, которые он шепчет всем.
— Хочешь, чтобы Хайдес набил мне морду? — усмехается Аполлон. Но, не дожидаясь ответа, берёт меня за руку и ведёт на танцпол. Уводит в угол, подальше от взглядов — и родительских в том числе.
Мы встаём друг напротив друга, и я сразу жалею о своей затее. Танцевать я не умею. Ну, если включить Бритни Спирс — ещё ладно. Но держать ритм под оркестр?..
Рука Аполлона едва тянется к моей талии, как внезапно тень нависает над ним и перехватывает его запястье.
— Не советую, братишка.
Хайдес стоит прямо, глаза прищурены, серый цвет почти исчезает. Он зол. Но не на Аполлона. Так же, как и я не злюсь на Минту. Мы злимся на себя и на то, что эти чувства жгут и режут изнутри.
Аполлон хмыкает, но отступает.
— Не думал, что ты настолько собственник.
— Я сказал Хейвен, что никто, кроме меня, не будет с ней танцевать, — отвечает он.
Аполлон ищет глазами моё подтверждение. Я киваю. И мне жаль, что его оттеснили так грубо. Поэтому я сама беру руку Аполлона и кладу себе на талию:
— Я хочу станцевать с Аполлоном.
От Хайдеса исходит почти ощутимая ярость. Она электризует воздух. Но он молчит. Отходит на шаг, потом ещё — и широким жестом приглашает нас танцевать.
Аполлон явно не в своей тарелке, и я его понимаю: он угодил в одну из игр между мной и Хайдесом. Я стараюсь сосредоточиться на его шагах, не выглядеть неуклюжей. Хотя именно так себя и чувствую.
Краем глаза замечаю: Минта подступает к Хайдесу, бросает на меня взгляд — смесь равнодушия и раздражения. И всё же уводит его на танцпол.
В итоге — Аполлон и Минта спиной друг к другу. А я и Хайдес — лицом к лицу. Я вцепляюсь взглядом в приветливое лицо Аполлона, но чувствую, как Хайдес смотрит. Смотрит, даже танцуя с другой. Откровенно, вызывающе. Так, будто мечтает вырвать меня из рук брата и прижать к себе. А я… я знаю, что позволила бы. Позволила бы разрушить меня до основания, лишь бы он продолжал смотреть так.
Аполлон раскручивает меня в пируэте. Я не успеваю сориентироваться и врезаюсь в грудь другого человека. В нос бьёт знакомый свежий аромат Хайдеса. За его плечом вижу, как Минта удаляется быстрыми шагами.
Его руки ловят меня и не отпускают. Вместо того чтобы вернуть на место, он прижимает сильнее. Щекой я упираюсь в его грудь и слышу сердцебиение — такое же сумасшедшее, как у меня. Его губы скользят по моим волосам, находят ухо:
— Это твоё место. Здесь. Со мной.
Воздух вырывается из лёгких.
— Ты уверен?
— Είσαι δικός μου. («Ты моя».)
Я морщу лоб, поднимаю взгляд.
— Что это значит?
Он колеблется.
— Просто сказал «да».
— Слишком длинно для простого «да».
В его глазах вспыхивает лукавый огонёк.
— Думаешь, я перевёл неправильно?
— Именно.
Он выдерживает паузу.
— Жаль, что ты не знаешь греческий. Значит, никогда не узнаешь правды. — И снова ставит меня в позицию для танца, одной рукой обхватив талию, другой сжав мою ладонь.
Решаю уступить ему — только на этот раз. И тут замечаю странность. Он общается с кем-то за нашими спинами. Кивает и чуть улыбается. И вдруг музыка меняется. Начинается новая песня. Та, которую я узнаю с первых же нот — одна из моих любимых.
— Heaven Is a Place on Earth, — бормочу себе под нос. — Обожаю её.
Тело Хайдеса ведёт меня в танце. Двигается плавно, элегантно. Никогда бы не подумала, что он умеет так танцевать.
— Это моя любимая песня. Навсегда.
— «Говорят, что в Раю любовь стоит превыше всего, — напеваю я слова припева. — Тогда мы найдём на земле место и сделаем его нашим Раем».
Хайдес улыбается. Один из его настоящих, открытых улыбок.
— «Когда я одинок, ищу тебя — и ты возвращаешь меня домой. Когда тону в море, слышу твой голос — и он выносит меня к берегу. Раньше я боялся, но теперь нет», — подхватывает он негромко.
Наши глаза встречаются, и я впервые замечаю, что мы — в центре внимания всей залы. Не понимаю, как это случилось, но Хайдес вывел меня ровно в середину танцпола. И все вокруг, как бы ни пытались делать вид, что заняты чем-то другим, смотрят на нас.
— Все пялятся, — шепчу я, в ужасе.
Его это не волнует. Он закручивает меня в пируэт и возвращает в свои руки.
— Я бы тоже смотрел, если бы ты стояла в центре зала в этом платье и с такими глазами.
Я прячу лицо, краснея как ненормальная.
— Зачем ты вытащил меня в самый центр? Может, уйдём куда-нибудь в угол, потише?
— Нет, — отрезает он. — Я хотел, чтобы все увидели богиню, которой ты являешься. Мои родители сидят на нелепых тронах, недосягаемые и могущественные, но именно ты приковываешь к себе все взгляды.
Даже если бы я хотела ответить, слова застряли бы в горле. Я позволяю его фразам укорениться в памяти навсегда. Не хочу их терять. Хочу хранить их в потайном ящике и возвращаться туда, когда захочу снова пережить этот миг: Хайдес, его голос сладкий как мёд и глаза, горящие теми же желаниями, что и мои.
— У меня ещё не было моей клишированной сцены, — говорю я. — Той, где ты улыбаешься и говоришь, что я сегодня красивая.
Он явно забавляется моей репликой — да и сама понимаю, что это прозвучало внезапно и нелепо. Его рука скользит с талии к середине спины. И прежде, чем я успеваю осознать, он резко наклоняет меня назад, следуя моему движению своим. Держит крепко — я точно не упаду. Несколько долгих секунд он смотрит прямо в глаза, превращая каскад в самый затянувшийся в истории.
Кончик его носа касается моего.
— Я не сказал тебе этого, потому что для меня ты сегодня не красивая.
Я таращу глаза.
— Отлично. Спасибо.
Он ухмыляется.
— Для меня ты всегда красивая, — поправляется. — Каждый раз, как вижу тебя, хочу сказать это. Но мы почти всегда спорим и язвим друг другу, и я замолкаю. Я подумал это ещё в первый момент, как увидел тебя. Без макияжа, с растрёпанными волосами и потерянным видом. А я нашёл тебя до безумия красивой.
Наконец он возвращает меня в исходное положение, и мы продолжаем танцевать. К сожалению, песня уже подходит к концу.
— В Йеле полно красивых девушек. Да и весь мир ломится от красивых людей.
Он кивает.
— Ты права. Но Хейвен Коэн одна. К счастью, добавил бы я.
Я ущипываю его за основание шеи, но он не реагирует.
— И пока ты хочешь быть частью моей жизни — в любом виде, — я буду видеть только тебя. Я не политеист. Я верю в одну богиню.
— Мне безумно хочется тебя поцеловать, — вырывается у меня.
Он приподнимает бровь и скользит взглядом по вырезу платья.
— А мне — сорвать с тебя это потрясающее платье.
Мы смотрим друг на друга серьёзно, а потом смеёмся в унисон. Это безумие. Всё это — чистое безумие. И если раньше я чувствовала себя не на месте, то теперь — нет. Хайдес прав: моё место здесь, рядом с ним. С ним всё обретает смысл и лёгкость. Даже танцевать я научилась. Почти уверена: если прямо сейчас выйду на парный танец с кем-то другим, снова буду выглядеть неуклюже, как прежде.
Хайдес склоняется ко мне, и я думаю, что он поцелует меня. Но он меняет траекторию. Его горячее дыхание касается моего шеи, и я замираю.
— Хочешь завтра встать пораньше и встретить рассвет на пляже?
Улыбка уже рождается на моих губах, но замирает на полпути. Слова Минты, сказанные несколько часов назад: Запиши и это — следующим шагом будет рассвет. Поверь, он обязательно позовёт. Это невозможно. Но она была права.
Я каменею и перестаю двигаться.
— Хейвен?
— Сколько ещё девушек ты водил встречать рассвет? — спрашиваю ледяным тоном, чувствуя, как сердце готово раскрошиться.
Он хмурится и тянет меня продолжить танец. Но я не поддаюсь.
— Прошу прощения?
— Сколько их было, тех, кому ты мазал крем от солнца? Сколько ты облил с ног до головы тюбиком и потом играл с ними в море? Скольких ты называл богиней или Персефоной? Через сколько времени ты устанешь от меня и перейдёшь к следующей?
Хайдес потрясён. Смотрит так, будто я превратилась в говорящую корову. Открывает рот и закрывает его снова, в поисках слов.
— Я не понимаю. Объяснись?
— Ты делал всё то же самое с Минтой! — взрываюсь я, громче, чем следовало. К счастью, музыка перекрывает мои слова. — Разве нет? Забыл ту часть треугольника с Аполлоном, где ты трахаешь Вайолет или Минту или как там её зовут. Я ошибаюсь, Хайдес? Ты её трахнул? Ты водил её на рассвет?
— Пойдём обсудим это снаружи, — он указывает на стеклянные двери балкона.
— Ты с ней спал? — повторяю я.
Мой тон не оставляет ему выхода. Ответ должен прозвучать сейчас и здесь.
— Да, — признаётся он.
Меня тошнит. Я давно ничего не ела, но готова вывернуть желудок прямо здесь, в центре танцпола. Я отстраняюсь. Хайдес тянется к моим бокам, но я ускользаю. Отворачиваюсь и иду прочь. Сквозь шум музыки и голосов слышу его шаги — тяжёлые, неотступные.
Я замечаю Аполлона и Гермеса вместе. Гермес, как всегда, засыпает его вопросами, а тот лишь кивает или отвечает односложно. На лице написано, что он предпочёл бы висеть вниз головой часами, чем провести ещё секунду рядом с Гермесом.
Первым меня замечает Аполлон. Начинает улыбаться, но, увидев Хайдеса за моей спиной, внимательнее вглядывается в моё лицо и понимает, что что-то не так.
Чья-то рука хватает меня за запястье. Я дёргаюсь и вырываюсь. Оборачиваюсь, чтобы сказать Хайдесу убраться и дать мне переварить услышанное, — и в этот момент оркестр умолкает.
Вокруг воцаряется тишина. Такая резкая, что становится страшно. Все взгляды устремлены в одну точку. Кронос и Рея. Два титана поднялись с тронов — и этого хватило, чтобы остановить танец.
— Добро пожаловать на Зимний бал, — гремит Кронос. Его голос змеится по воздуху, настолько мощный, что в микрофоне нет нужды. Никто не смеет шелохнуться или вымолвить хоть звук. — Для нас честь принимать вас, как и все прошлые годы. Мы знаем, насколько важна эта традиция — радостная и значимая, объединяющая самые престижные и могущественные семьи мира. Национальности, культуры и красоты со всего света стекаются на Олимп, чтобы пить, праздновать и наслаждаться тем, что подарила нам жизнь: властью и деньгами.
Я ищу глазами Аполлона. На лице у меня, наверное, отпечатались сотни вопросов. Он указывает на родителей — предупреждение быть осторожнее.
— И какой же Зимний бал без нашей традиционной игры? — подхватывает Рея.
По залу проносится волна радостных возгласов. А меня прошибает озноб. Как я могла не подумать, что будут Игры? Что ещё ассоциируется с семьёй Лайвли, кроме яблок, конечно?
Танцпол пустеет за секунды. Из дверей входят двое мужчин в костюмах, с бархатными мешочками в руках. Они останавливаются в центре, лицом к трону, и ждут.
— Напомним и объясним для тех, кто пришёл впервые, — Кронос тут же находит меня взглядом и подмигивает, — правила игры. Вы можете играть, а можете не играть. Игра пройдёт при выключенном свете, в полной темноте. Чтобы те, кто не участвует, не увидели, что происходит. Мы все понимаем, что иначе было бы несправедливо. Кто захочет участвовать, подойдёт к моим доверенным людям и попросит повязку. Женщины наденут её и зайдут по своему выбору в уголки танцпола — уже в темноте. Мужчины будут искать их. И узнавать. Здесь много пар, кто-то женат, кто-то нет. Сумеете ли вы узнать свою половинку только на ощупь? Разговаривать нельзя. Целоваться нельзя. Пользоваться обонянием нельзя. Нельзя прикасаться к самым интимным местам; кто ослушается — будет наказан без пощады. Женщины не будут пассивными игроками: они смогут определить, кто их трогает — знакомый ли — это мужчина. Тот, кто первым угадает пару, побеждает. Вам даётся десять минут. Для пар одного пола решаете вы сами, кто будет с повязкой, а кто нет.
После ужаса во мне просыпается неудержимое желание участвовать. Три брата Лайвли это мгновенно читают и одновременно тянутся ко мне. Я уворачиваюсь от их рук и иду к людям с повязками. На середине пути оборачиваюсь — смотрю только на Аполлона и Хайдеса. — Найдите меня. Или дайте себя найти.
И сама не знаю, зачем хочу играть. Но, судя по тому, как Кронос следит за моими движениями, он доволен. Значит, он хотел, чтобы я сыграла? С какой целью?
Отступать поздно. Мне дают чёрную атласную повязку, и я завязываю её на лбу. Танцпол наполняется женщинами и мужчинами. Кажется, все на взводе от предвкушения.
Когда последний участник получает повязку, двое незнакомцев отошли в сторону — и зал погружается в полную тьму. Вокруг шуршат ткани, слышен стук каблуков. Я тоже двигаюсь, не ведая, куда, и натыкаюсь на людей, извиняюсь — никто не отвечает.
— Ну что же, — произносит Кронос. — Да начнётся Игра Королевы и Короля Червей.
Оркестр возобновляет музыку: сначала звучит скрипка, затем подключаются остальные инструменты. В спину кто-то задевает меня плечом — я недовольно фыркнула. Кто-то уже начал: слышатся тихие смешки и шёпот Реи, успокаивающей толпу.
Я переживаю, балансируя с ноги на ногу, в ожидании, когда меня найдёт Хайдес или Аполлон. Я не думала, что придётся терпеть прикосновения шестидесятилетнего мужчины, и почти готова снять повязку и уйти. Могла бы тихо улизнуть в темноте и вернуться в комнату.
Но вдруг кончик чьей-то пальца касается моего предплечья — и это не случайность. Я напрягаюсь, настороженная. Хочется крикнуть «Хайдес!», но правила не позволяют. Как бы абсурдно ни было всё это, я хочу сыграть честно.
Две руки кладутся мне на голые плечи. Я чувствую тепло чужого тела у спины. Кто-то нависает надо мной — и мне это не по душе. Тревога разливается в желудке.
— Приятно снова увидеть тебя, Хейвен.
Это не голос Аполлона и тем более не голос Хайдеса. Я не знаю этого голоса и, по идее, не должна была бы — ведь говорить запрещено. Я собираюсь сделать замечание, но меня опережают.
— Мне очень не понравилось, что Хайдес забрал мои записки. Они были адресованы тебе. Ты ведь знаешь об этом? Он хотел тебя защитить. Полагаю.
Каждый мускул во мне замирает. Сердце стучит так сильно, что мне кажется: вот-вот случится инфаркт. Если в планетарии я испытывала страх, то сейчас это настоящий ужас — самый чистый и первичный, который мне когда-либо доводилось испытывать.
— Снова ты, — шепчу. Стараюсь звучать жёстко, но голос предательски дрожит.
Я думала, что это кто-то из студентов Йеля. Но тогда что он делает здесь, в Греции, в усадьбе Лайвли, на их Зимнем Балу? Студент, с которым я пересекалась разок-другой? Или он как-то пробрался на кампус?
Незнакомец хихикает. Он берёт прядь моих волос и крутит её, позволяя ей упасть мне на грудь.
— Наше первое знакомство было ужасным, Хейвен.
— По-моему, — рычу я, — ты почти меня задушил. Заставил меня застрять в планетарии. Дай одну причину, почему мне не закричать и не повалить тебя здесь же.
Он ходит кругами вокруг меня, так близко, что ткани наших нарядов шуршат. Кто-то рядом нарушает правила и шёпчет.
— Я дам тебе причину. Очень вескую, Хейвен. Такая, что ты начнёшь смотреть на всё иначе. — Он делает паузу, изводящую до предела. — Я не запер тебя в планетарии. Ты сама так думала. Дверь была открыта. Я тебя не душил. Я схватил первую попавшуюся вещь, чтобы тебя удержать, и это оказался капюшон. Я просил тебя подождать, не уходить. Не хотел причинять вред. Это был несчастный случай. Набор недоразумений.
Я не знаю, что сказать. Да, это звучит правдоподобно, но мне этого мало.
— А откуда мне было это понять? По записке с милой поддерживающей фразой, которую ты подложил под дверь? Или по другим запискам, всё менее загадочным и всё более «любезным»?
Он фыркает и встаёт передо мной. Снова трогает мои волосы — я отталкиваю руку и шлёпаю его по руке.
— Записки — предупреждения, и ещё эта игра для моего развлечения. Но прежде всего — предупреждения. Я не злодей, хоть и выгляжу так. И сами бумажки не те, чем кажутся.
Что это, чёрт побери, значит? Разве трудно говорить ясно?
— Слушай, — рву я, — либо говоришь прямо, либо я никогда не пойму, чего ты от меня хочешь.
— Пожалуйста, Хейвен, — хихикает он. — Ты очень умна. Ты поймёшь. Ты никогда не любила короткие пути. И я уверен, что скоро дойдёшь до того, о чём я пытаюсь сказать.
— Кто ты? — теперь я уже просто любопытна.
— Скоро узнаешь, не за горами. Я ближе, чем тебе кажется. — Он снова касается моего предплечья и скользит прочь. — Следи за позицией пешек.
Он ушёл. Я понимаю, что, если сейчас заговорю, мне никто не ответит — так и происходит: тишина.
Я остаюсь одна буквально мгновение, и тут чья-то рука сжимает мою талию и тянет к себе. В ту же секунду вспыхивают огни, и Хайдес оказывается рядом. Узнать меня ему хватило почти прикосновения — и это отвлекает меня от недавнего разговора с незнакомцем.
Кронос и Рея возобновляют речь. Гости аплодируют. Кто-то ликует, вероятно, потому что выиграл. Мне всё равно. Я всё ещё на грани сердечного приступа: ладони мокрые, внутри пустота. Даже присутствие Хайдеса не залечивает ран.
Я отрываюсь от его рук и направляюсь к дверям зала. Пусть Кронос видит — он не запретит мне уйти. Я хочу закрыться в своей комнате под ключ и ждать утра. Ньют был прав: мне вообще не следовало сюда ехать.
Что мне принесло это путешествие? Знакомство с Минтой, открытие, что у неё и Хайдеса была какая-то странная связь, и что теперь он повторяет со мной то, что делал с ней. Я даже не знаю, в курсе ли этого Аполлон. К панике добавляется тошнота.
И ещё — незнакомец с записками. Больше я его не боюсь, но боюсь того, что он хочет, чтобы я узнала. Боюсь, что попала в серьёзную проблему. То, что сначала казалось игрой, всё больше похоже на реальность.
— Хейвен! Стой! — кричит Хайдес. Его голос отзывается по всей вилле, пока я поднимаюсь по мраморной лестнице на верхний этаж.
Он рядом через несколько шагов — я медленнее и ещё на каблуках.
— Оставь меня в покое, — шиплю. — Я хочу спать.
— Ты ляжешь только после того, как мы уладим историю с Минтой.
Из груди вырывается горькая усмешка.
— Ты не будешь решать, что мне делать. Я не собираюсь тебя слушать. Я хочу свалить отсюда как можно скорее. Почему бы тебе не вернуться к Минте и опять не переспать с ней? Иди, получай удовольствие. Может, угости её чем-нибудь экзотическим, раз уж тебя гложет фантазия.
Хайдес фыркает. Он явно не принимает всё в трагизм, в его злости много веселья.
— Постой. Дай поговорить. Позволь мне объяснить.
Мы стоим посреди коридора с дверями комнат братьев. Я сталкиваюсь с ним, резко загородив путь, затем расшнуровываю туфли и скидываю их, облегчая уставшие ступни.
— Объяснить что? Мы не вместе, это я знаю. Но повторять со мной то, что ты делал с ней? Боже, противно. Ты жалок. Ты — мерзкий ублюдок!
Я не выдерживаю и швыряю в него туфли. Он ловит их на лету и роняет на пол, всё ещё ухмыляясь, как будто смотрит самый смешной фильм на свете.
— Хейвен… — говорит он.
— Боже, — вырывается у меня. — Я бы с удовольствием влепила тебе пощёчину. Без шуток. Я сейчас так взбешена, что видеть тебя не могу. Убирайся. Иди и нашёптывай свои романтические фразы по-гречески первой встречной. Давай! — срываюсь на крик. Ревность жрёт меня изнутри, как паразит, выгрызающий органы.
— Ты очень милая, когда ревнуешь, — спокойно комментирует он.
Я уставляюсь на него, ошарашенная:
— Это всё, что ты можешь сказать? Серьёзно? — выговариваю по слогу. — И я не ревную. С чего бы? Из-за тебя? Идиота, который жрёт яблоки и играет в ролевые игры со своей семейкой?
Он опускает голову, пряча беззвучный смешок. Когда вновь встречает мой взгляд — опять серьёзен:
— Ты ревнуешь до костей. Как и я тебя. И тебе не надо стыдиться, тем более — прятать это от меня. Потому что я ещё никогда так не хотел прижать тебя к стене и показать, с кем именно мне действительно хочется трахаться, как сейчас. Так что ревнуй. Ревность — тоже лицо любви, и я от тебя хочу всё, что ты готова мне дать.
Я не могу сглотнуть. Не могу вспомнить, отчего я вообще на него так разозлилась. Не могу отвести взгляд. Могу только запомнить каждое его слово.
— Я ничего не «повторял», — Хайдес возвращает разговор к сути.
— А откуда она тогда знала, что мы делали?
Он пожимает плечами:
— Она работает здесь. Логичнее всего — узнав, что я вернулся, она за нами следила. А потом устроила тебе спектакль.
Я мну губы. Этот вариант я, правда, не учла:
— А рассвет? Она сказала, что ты позовёшь меня встречать рассвет. Значит, вы это делали.
Он качает головой, криво сжав губы:
— Нет. Она просто знает, что я почти всегда встаю на рассвет. Она как раз заканчивает смену к этому времени. Так что, бывало, особенно летом, когда мы тут отдыхаем, она натыкалась на меня на пляже. Но мы никогда не встречали рассвет вместе. И я её на это никогда не звал.
У меня, наверное, самое униженное выражение лица в истории униженных выражений. Хайдес делает шаг, и я не отступаю. Он всё равно настороже — справа от меня ваза, и он явно боится, что я метну её в него.
— Но в постель ты с ней лёг. А Аполлон? Как ты мог…
Он тут же перебивает:
— Это была игра, — бормочет почти с неловкостью. — Игра, в которой участвовал и Аполлон. Прошлым летом, да. Я не хотел. Я просто следовал правилам. И это был только секс. Я её даже не поцеловал. Больше — ни разу не прикоснулся. Но она стала ещё сильнее зацикливаться на мне. Так что…
— Я ошиблась во всём, — подытоживаю. Отхожу назад, пока не упираюсь в холодную стену.
Хайдес следует за мной — всё ещё немного тревожный.
— Ты не ошиблась. Не на этот раз, — улыбается. И явно вспоминает, сколько раз раньше говорил обратное. — Минта тебя обвела вокруг пальца. И когда ты спросила, спали ли мы, наверное, мне не стоило первым словом отвечать «да».
Глаза наполняются слезами. Он не сваливает на меня вину. А ведь часть вины — на мне. Ноги подкашиваются, я сползаю вниз, но он ловко подхватывает и ставит на место. Ладонями перекрывает мне пути к бегству, упираясь в стену по обе стороны от моего лица.
— Я дала себе слово не доверять, — шепчу. — Но когда ты позвал встречать рассвет… Это было слишком. Я не выдержала. Прости.
Он склоняет голову, глаза прикованы к моим губам:
— Для такой упрямой, строптивой Дивы, как я, приятно слышать, что ты умеешь извиняться.
Я закатываю глаза, но улыбаюсь:
— Перестань пытаться мне облегчить жизнь. Я не заслужила.
— Заслужила это и больше.
По инерции я касаюсь его руки, обтянутой чёрной тканью. Скольжу к вороту пиджака и прячусь под ним, прижимая ладонь к его коже. Его дыхание тяжелеет, когда кончики моих пальцев обводят рельеф пресса. На нём без ремня — я стягиваю брюки ровно настолько, чтобы открыть «V» у паха. Провожу по ней дрожащей ладонью — и эрекция Хайдеса упирается в ткань.
Он зажмуривается, морщась от сладкой муки:
— Не делай так, Хейвен. Убери руки, пока я не сорвался.
Я не раз говорила ему, что не хочу «просто секса». Что мне нужно, чтобы он хоть как-то озвучил, что чувствует. Хоть что-то, отдалённо похожее на любовь. Я не прошу «я тебя люблю». Не прошу речей про то, какая я дивная и как ему со мной хорошо.
Мне нужно… хоть что-то. Точка, с которой начинается картина. Пятно цвета, которое разрастётся в целое полотно.
И тут я вспоминаю слова, которые только что бережно спрятала в память.
— Только что… — я прочищаю горло. — Только что ты сказал: ты ревнуешь меня.
Хайдес распахивает глаза — его зацепил мой резкий вираж.
— Да. И?
— Ты ревнуешь меня, Хайдес?
— Да, — отвечает неуверенно.
Ревность не испытывают к человеку, которого хочешь лишь утащить в постель, а потом забыть. Ревность цепляется к костям и выгрызает изнутри. Это, в своём больном и странном виде, грань любви.
— И в кафетерии ты сказал моему брату, что не позволишь, чтобы со мной что-то случилось, — добавляю.
Он всё больше сбит с толку, но подыгрывает:
— Да.
— Ты хочешь меня защищать, Хайдес?
Его челюсть каменеет:
— Я раскрошу рожу любому, кто хоть раз доставал тебя раньше. Дай список — и я пойду, Хейвен.
Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Его это бесит — теперь он понимает, как бесился я минутой раньше, а он только развлекался.
Может, он и не сказал, что я ему нравлюсь. Не говорил обо мне словами любви. Не обозначил нас парой. Он бывает груб. И будет злить меня снова и снова. Мы будем спорить и устраивать войны. Но посреди всего этого — есть любовь.
Я её вижу. Я её слышу. Он обрушивает её на меня — не словами, а силой, от которой я удивляюсь, как раньше не замечала.
Я встаю на носки и касаюсь губами его уха. Целую мочку:
— Пойдём ко мне, — шепчу.
Хайдес напрягается:
— Что?
— Пойдём ко мне. Покажи, с кем ты на самом деле хочешь заняться сексом.
Его челюсть едва не падает на пол. Я вижу миг, когда он взвешивает — и решает.
— Ты уверена, Хейвен? Ты говорила, что не хочешь, чтобы это было просто секс.
Я поднимаю ногу и обвиваю им талию, притягивая ближе. Он не возражает. Не отступает. Но и не трогает меня — ждёт подтверждения.
— Хайдес, я снова тебя обыграла. Потому что первой поняла: между нами, никогда не будет «просто секса».
Я расстёгиваю ему брюки — они всё равно держатся на бёдрах. Я уже собираюсь повторить, что хочу его, но это, похоже, не требуется. Его руки подхватывают меня, он берёт меня на руки, несёт к своей комнате и захлопывает дверь, поворачивая ключ.
Мы остаёмся у порога, дыхание сорвано, вокруг темнота. Лунный свет просачивается из-за стекла балконной двери. Хайдес зарывается лицом в вырез моего платья и осыпает поцелуями каждый сантиметр обнажённой кожи.
— Надеюсь, ты не хочешь спать, Persefóni mou, — шепчет он. — Не думай, что после того, как окажусь в тебе один раз, я смогу остановиться.

Глава 30

Восхождение в рай
Рай в греческой мифологии — это Елисейские поля, место вечного покоя и счастья для душ героев и смертных, признанных богами достойными. На Елисейских полях нет страданий и лишений — только полная и светлая жизнь.

Хайдес прижимает меня к двери, в то время как его руки возятся с корсетом моего платья, нащупывая молнию. Его лицо всё ещё утонуло в моей груди, язык оставляет дорожку бесконечных поцелуев, клеймя кожу своей слюной. Он поднимается к шее, достигает уха и прикусывает мочку, дыхание урывистое, заставляющее его останавливаться.
— Да как, чёрт возьми, это расстёгивается, — шипит он, раздражённый.
Я прыскаю со смеху:
— Думаю, его нужно снимать целиком…
Его руки покидают мои бёдра и скользят вверх по телу. Я слышу, как он ругается себе под нос, и в тот же миг — звук рвущейся ткани заполняет тёмную комнату. Мы замираем. Корсет сползает до живота, обнажая меня наполовину.
— Ты только что порвал платье? — спрашиваю, ошеломлённая.
— Да.
Я ставлю ноги на пол, помогая ему стянуть его совсем. Хайдес на секунду застывает, разглядывая моё полуголое тело; облизывает нижнюю губу и смотрит на меня, как хищник на добычу. Но сквозь пелену желания в его глазах проступает что-то человеческое. Этот его взгляд буквально вырывает у меня дыхание.
— Что ты делаешь? — шепчу дрожащим голосом. Внутри я молюсь, чтобы он продолжил.
Вместо этого он гладит моё лицо, переплетает пальцы с моими волосами. Наклоняется и касается щёки лёгким поцелуем — и от этого я дрожу сильнее, чем от любого настоящего.
— Хотел на тебя посмотреть, — признаётся. — Ты так красива, Хейвен. Такая… болезненно красивая.
— Гермес отлично поработал. Жаль только, что платью конец.
Неожиданно его большой палец скользит по моим губам, будто хочет стереть помаду. Другая рука медленно перебирает мои волосы. Меня пробивает смех.
— Что ты вытворяешь?
Он останавливается, и взгляд становится ещё более восхищённым.
— Дело не в платье и не в макияже. Ты красива сама по себе. Мой маленький уголок рая…
— На земле? — подхватываю я, цитируя песню, под которую мы танцевали.
Он качает головой:
— В Аиде. Ты — мой маленький уголок рая в аду, Хейвен. Луч света, пробивающийся сквозь заволочённое тучами небо. То ощущение, когда кажется, что вот-вот польёт дождь, но вдруг выглядывает солнце и согревает кожу.
Я больше не выдерживаю. Обвиваю руками его шею и притягиваю к себе, позволяя нашим губам встретиться снова. И пусть прошло не так уж много времени — кажется, что вечность. Всё так, как я помнила. Те же ощущения, что преследовали меня неделями перед сном. Те же эмоции, которые я безуспешно пыталась вытеснить.
Хайдес рычит в поцелуй и вторгается настойчиво, но медленно. Его язык ищет мой, смакуя каждую секунду, и дрожь пробегает вдоль позвоночника. Я стягиваю с него пиджак, обнажая тело, высеченное как у бога. Провожу руками по его коже, жадно впитывая каждый горячий сантиметр.
Я пытаюсь прижаться плотнее, но его ладонь скользит вниз, и он касается меня поверх ткани белья. Улыбается в поцелуй:
— Уже куда более влажная, чем тогда в море.
— Ну так используй это с толком, — парирую я.
Он замирает на миг, затем стягивает брюки и остаётся в боксёрах.
— А ты просто раздвинь ноги. Остальное я сделаю сам, маленькая наглая бестия.
Я тоже улыбаюсь. Его пальцы играют с краями моего белья, мучительно медля.
— Может, тебе стоит отнести меня в кровать?
Он цокает языком и отстраняется. Я не успеваю возмутиться — он уже опускается на колени. Берёт мою руку, прижимает губы к её тыльной стороне, целует, не сводя с меня глаз.
— Я не смогу сказать тебе то, что ты хочешь услышать. Но клянусь: каждый раз, когда позволишь мне быть рядом, я встану к твоим ногам и сделаю всё, что тебе нужно.
Сердце сбивается с ритма.
— Как думаешь, чего я хочу сейчас?
Он стягивает бельё вниз по моим ногам. Я поднимаю стопы по очереди, освобождаясь. Нет времени стыдиться наготы. Его руки ложатся мне на колени и скользят выше. С лёгким нажимом разводят бёдра, выставляя меня навстречу ему, беззащитную.
Я зарываюсь пальцами в его волосы и тяну к себе. Его губы осыпают поцелуями мои бёдра и двигаются к самому сокровенному. Сначала — лёгкие, невинные касания. Но стоит мне застонать, как на смену приходит язык: жадный, настойчивый. Я двигаюсь в такт, и, как бы ни нравилось видеть его голову между моих ног, глаза я закрываю.
— Хайдес… — выдыхаю я.
Его ногти вонзаются в мою кожу.
— Не заставляй меня ждать, — умоляю.
Он поднимает взгляд. Облизывает губы, втягивая мой вкус.
— Скажи. Вслух, Хейвен. Скажи, чего ты хочешь.
— Хочу чувствовать тебя внутри, — отвечаю без тени сомнений.
Он рывком поднимается, подхватывает меня на руки и бросает на кровать. Стоит сбоку, рассматривая моё обнажённое тело, распластанное на его холодных простынях. Улыбается, не сводя глаз. И вместо смущения я ловлю себя на мысли: пусть смотрит вечно.
Я тянусь к нему и, прежде чем он успевает что-то сказать, стягиваю с него последнее. Теперь уже я улыбаюсь, разглядывая каждый дюйм. Мои руки ложатся ему на бёдра и скользят к шраму. Хайдес вздрагивает. Я приближаю губы — он отстраняется.
— Хейвен… — его голос полон боли.
Я впиваюсь пальцами в его кожу и начинаю осыпать её поцелуями. Не страстными — нежными, бережными. Медленно провожу губами по шраму, и Хайдес зарывает пальцы в мои волосы. Держит меня за затылок, пока я целую каждую часть его тела, которую он считал испорченной навсегда. Потом я бросаю на него взгляд из-под ресниц, и он отвечает — робко, смущённо.
— Я всегда хотела прикоснуться к твоему шраму, — признаюсь.
— Он уродливый, — отводит он лицо.
Я поднимаюсь на колени, ловлю его голову ладонями и заставляю посмотреть в глаза.
— Он прекрасен, — поправляю твёрдо, с дрожью в голосе. — По-настоящему прекрасен.
В его глазах что-то меняется. Черты лица смягчаются, и он накрывает мои руки своими.
— Теперь, когда ты сама её поцеловала, наверное, да.
Я улыбаюсь. Он отвечает тем же. И медленно укладывает меня спиной на матрас, устраиваясь сверху. Он ничего не делает. Просто отводит волосы с моего лица и смотрит.
— Хочешь знать забавный факт? Когда у тебя есть явный физический дефект, люди думают, что должны обращаться с тобой так, будто его нет. Так делает моя семья. А я хочу, чтобы люди видели шрам, что тянется по всей левой стороне моего тела — от лица до стопы. И ты это делаешь, Хейвен. Твои глаза самые честные: ты видишь мою рану и не притворяешься, будто её нет. Ты видишь её и находишь красивой. С тобой я чувствую себя нормальным.
Я глажу его щёку, и он пьянитcя от моего прикосновения. Тихо вдыхает, и горячее дыхание касается моей кожи. Луна за нашими спинами направляет на него луч света — словно выбирает своим любимцем. И я согласна с ней.
— Можно спросить? — шепчу.
— Конечно.
— Если ты когда-нибудь влюбишься в меня… — выдыхаю, чувствуя себя глупо. — Если вдруг узнаешь, то чувство, которого никогда не знал, и это окажется ко мне… ты скажешь мне?
Его лицо становится печальным.
— Я постараюсь, Persefóni mou.
Он целует меня, не давая договорить. Его тело наваливается на моё, и я рефлекторно раздвигаю ноги, впуская его. Обхватываю его за спину как можно ниже и толкаю к себе, жадная, чтобы наши тела слились воедино. Хочу, чтобы каждый дюйм моей кожи соприкасался с ним.
Я обвиваю ногами его бёдра, и когда наши пахи сталкиваются, Хайдес стонет на моих губах. Он отрывается лишь затем, чтобы атаковать мою шею. Я запрокидываю голову, пытаясь хоть как-то дышать. Его ладонь сжимает мой ягодицу и поднимает меня навстречу. Он замирает и смотрит прямо в глаза.
— Ты уверена?
Слов ему мало. Я беру его член рукой и провожу им по своей влажности, останавливая там, где жажду больше всего. Не впускаю. Просто оставляю, глядя на него твёрдо.
— Ты когда-нибудь представлял меня голой в своей постели, с раздвинутыми для тебя ногами?
Его кадык дёргается — застала врасплох. Но он быстро берёт себя в руки.
— Больше раз, чем ты можешь вообразить. Столько, что стыдно, Хейвен.
Я целую его нижнюю губу и, когда он хочет углубить поцелуй, отстраняюсь. Двигаю бёдрами к нему, и из его груди срывается гортанный звук.
— Я тоже, — признаюсь. — Каждую ночь представляю твои руки, твои поцелуи, твоё голое тело на моём и твой хриплый выдох у уха, когда ты кончаешь. Покажи мне это. Сделай реальностью.
Хайдес ухмыляется и тянется к тумбочке. Достаёт из ящика блестящий пакетик, рвёт его одним быстрым, но уверенным движением.
Вернувшись, он целует меня в шею и прижимается к уху, в то время как кончиком скользит у входа. Я задыхаюсь, и он довольно усмехается:
— Я дам тебе лучшее, Persefóni mou.
Он толкается — и входит до конца. Полностью. Решительно. Я выгибаюсь дугой, запрокидываю голову и громко стону, захлёбываясь от наслаждения, когда чувствую его внутри.
Хайдес ругается грязно. Повторяет моё имя снова и снова, оставаясь неподвижным. Потом начинает двигаться. Я слишком ошеломлена, чтобы помочь. Остаётся лишь позволять его бёдрам входить и выходить медленно, но всё глубже. Я выдыхаю его имя и, смутившись, прикрываю рот ладонью.
Когда я начинаю двигаться ему навстречу, Хайдес рычит, как зверь. Наклоняется, не прерываясь, и вгрызается в моё плечо. Боли нет, только новая волна удовольствия. Поднимается к уху и дышит тяжело:
— Хотел бы встретиться с твоим отцом и сказать, что он должен был назвать тебя Heaven — с «е». [прим. пер.: игра слов: Haven («убежище») и Heaven («рай»)]. Быть внутри тебя, Хейвен, значит быть в раю. — Его ладонь сжимает мою грудь властным жестом. — Мой маленький уголок рая.
У меня нет дыхания. Не знаю, от слов или от его движений. Я могу только мычать в ответ, глаза закатываются при каждом его толчке.
Он тоже дышит с трудом. Его каменная грудь вздымается и опадает, но хватает сил шептать моё имя, как мантру. Только через миг я понимаю: он не произносит «Хейвен». Он шепчет:
— Моя богиня.
Когда он приподнимается, я следую за ним и оказываюсь у него на коленях. Его руки крепко держат мои бёдра, помогают двигаться. Волосы бьют по спине, лицо поднято к потолку. Хайдес осыпает меня поцелуями, застревает на груди и метит её мелкими укусами. Я вцепляюсь в его затылок, безмолвно умоляя не останавливаться.
Я хочу, чтобы это не кончалось. Оргазм накатывает, и я уже жажду продолжения. Хайдес будто чувствует это или сам близок — потому что ритм становится быстрее, движения резче, сбивчивее. Мы задыхаемся в унисон, мои мышцы судорожно сжимаются вокруг него.
Я кончаю первой — с долгим стоном, зажмурив глаза, с дрожащими от удовольствия ногами. Когда открываю их, он смотрит на меня. Смотрит, словно молится. В его взгляде смешаны восторг и счастье, и он прекрасен до боли.
Я продолжаю двигаться, зная, что ему осталось немного. Его пальцы вонзаются в мои бёдра, уже не в силах направлять меня. Он запрокидывает голову, кадык двигается, дыхание сбивается — оргазм накрывает его. Я жадно наблюдаю каждую грань, каждую тень на его лице. Но это и не нужно — он не скрывается. Показывает всё. И я благодарна ему за это. Как за его улыбки, что принадлежат мне. Как за его взгляды — нежные и злые. Как за наши войны и перемирия. Как за его руки — и мягкие, и властные. Его тело принадлежит мне: я поняла это, когда впервые поцеловала его шрам.
Я цепляюсь за его плечи в финальном толчке. Хайдес ругается и целует меня. Целует всей душой, лишая воздуха. Я прижимаюсь к нему изо всех сил и не хочу отпускать. Не хочу, чтобы он выходил. Хочу держать его в себе. Всегда.
Мы отрываемся с неохотой, и я кладу лоб к его лбу. Наши дыхания смешиваются, как будто мы делим один воздух. Он всё ещё во мне, неподвижный, не собирающийся уходить. Держит меня прижатой к себе. Разлука была бы болью.
— Хайдес? — зову тихо.
Он кивает, слегка стукается со мной лбом и улыбается.
— Можно скажу кое-что?
— Да.
Он облизывает губу. Подушечки пальцев прочерчивают мой позвоночник и останавливаются у основания шеи. Он охватывает её обеими ладонями и целует резко, прикусывая мой нижний край губы и втягивая его между зубами.
— Это вообще ни разу не был «просто секс», — шепчет, будто секрет.
Он не даёт мне возразить: кладёт указательный палец на мои губы — мягко просит молчать. Укладывает меня под ставшими тёплыми простынями и ложится рядом; обнимает и прижимает к себе. Прижимает так, как прижимают после первого глотка того, что называют любовью.
Меня возвращает из сна лёгкое касание. На меня смотрят серые глаза. Голова Хайдеса покоится на белой подушке, чёрные спутанные пряди оставляют на ней «пятна». Одной рукой он охватывает меня за талию, другая поднята и ласкает мою щёку.
— Хейвен, почти рассвет. Спустимся к морю? — шепчет.
Если бы это был не он, я бы отказала. Точнее, даже не ответила бы и снова уснула. Но в глазах Хайдеса вспыхивает надежда — вижу, как это для него важно. Да и кого я обманываю? «Хочу заняться с ним сексом прямо у кромки воды».
Брови Хайдеса взлетают. Рука замирает.
— Прошу прощения?
Каждая мышца во мне каменеет.
— Что?
— Ты сказала, что хочешь заняться со мной сексом на берегу?
Я раскрываю рот. Захлопываю. Хайдес смеётся, а мои щёки вспыхивают. Я ещё полусплю, тормозов у мозга ноль.
— Это должна была быть мысль. Она… вырвалась.
Он перекатывается на кровати; простыни обвивают его бёдра так низко, что открывают большую часть паха. Мой взгляд прикован к нему, к тому, как бронзовая кожа контрастирует с белизной ткани.
— Не знаю, Хейвен, — тянет задумчиво. — Не уверен, что хочу снова с тобой переспать.
Я рывком поднимаюсь и выдёргиваю у него из-под головы подушку — шлёпаю ею по лицу. Сквозь пух слышу его громкий смех. Соскальзываю с кровати и начинаю искать хоть какую-то одежду.
— Можно встретить этот чёртов рассвет без твоих комментариев? Спасибо.
Я открываю наугад ящики шкафа, и тут две руки подхватывают меня и отрывают от пола. Я извиваюсь как могу, но Хайдес не морщится, и я сдаюсь.
— Тише, маленькая бестия, — журит он.
На нём уже худи и штаны. Я фыркаю:
— Чего ты хочешь?
Он зарывается в мои волосы и дотягивается до уха — похоже, ему полюбилось шептать.
— Ничего на себя не надевай.
Я зависаю, выбитая из колеи. Это как понимать? Поворачиваю голову насколько получается, выискивая на его лице намёк на шутку.
— Хайдес. Мы не можем спуститься на пляж голыми.
Он приподнимает бровь:
— А кто сказал?
— Температура. И комнаты твоих братьев, из которых нас могут увидеть.
Он уже готов возразить.
— Хочешь, чтобы Аполлон видел меня голой? Или Гермес? — добиваю я.
Он мрачнеет и опускает меня. Распахивает правую створку шкафа и вытаскивает чёрную худи. Я тянусь взять её, но он молча натягивает её на меня сам. Подправляет, отходит на шаг, оглядывает.
— Идеально.
— По-моему, нет, — бурчу, глядя вниз. — До колен. Слишком большая.
— По-моему, у тебя хорошо получается иметь дело с большими вещами.
Я шумно выдыхаю, но одаряю его ангельской улыбкой:
— Не знаю. Спросим у Аполлона?
Во взгляде Хайдеса вспыхивает ярость. Он делает шаг — и уже поднимает меня, просовывая руки под худи и беря за попку. Несёт к балконной двери и прижимает к стеклу, плотнее притесняя к себе.
— Осторожнее с провокациями, — цедит. И всё же я вижу, как он подавляет смешок.
Я обвиваю его шею и прижимаю живот к его животу.
— Да?
Он поддаётся, прижимая ещё сильнее.
— Ты адская заноза, знаешь? Благодари, что мне нравишься, иначе давно бы сбросил в море.
Он касается моих губ быстрым поцелуем и распахивает балконную дверь. Я пытаюсь спрыгнуть, но он лишь крепче сжимает меня и шагает по балкону со мной на руках. Спускается по лестнице к тропинке, ведущей на приватный пляж. Небо уже трогают первые проблески рассвета, ночь сдаёт смену новому дню. Воздух свеж, но не такой холодный, как я ожидала, пахнет солью. Тишину нарушает только шёпот волн, катающихся по берегу.
Хайдес ставит меня на песок лишь у воды — море лежит перед нами сапфировой гладью. Мы садимся рядом, почти впритык; его ладони скользят по моим ногам, изучая каждый сантиметр, никак не желая останавливаться. Да и если бы захотели — я бы первая попросила не прекращать.
— Так почему тебе так нравится рассвет? — спрашиваю.
Он смотрит краешком глаза, приподнимает бровь:
— В смысле?
— Хочешь сказать, за этой одержимостью нет истории? Правда? Кто вообще встаёт так рано просто ради него?
— Тот, кто знает, что каждый рассвет — другой, и не хочет упустить ни одного.
Его ладонь сползает на внутреннюю сторону моего бедра и замирает там, подушечками пальцев вдавливаясь в кожу. Другой рукой он обнимает меня за плечи и притягивает ближе — так нежно, так тепло, что сердце готово сдаться.
Я кладу затылок ему на плечо, устраиваюсь поудобнее и пытаюсь не отрывать взгляда от неба. Мы ведь за этим здесь.
— Полагаю, историю ты мне всё равно не расскажешь.
Он молчит. Шум воды убаюкивает, веки тяжелеют на секунду. Тепло его тела прячет лёгкий бриз. И, несмотря на солёный запах моря, я различаю в нём аромат Хайдеса — свежий, чистый.
— Я родился на рассвете, — бормочет он так тихо, что мне приходится ловить звук. — На рассвете семнадцатого ноября я появился на свет. Много лет я думал, что рассвет — мой враг, потому что никто не хотел, чтобы я родился. Думал, что я — проклятие. А потом начал смотреть иначе. Рассвет — напоминание, что я справился. Несмотря на попытки избавиться от меня до рождения и на то, что меня оставили через несколько часов, рассвет снова и снова говорит: я жив. Он напоминает: пусть меня никогда не ждали — я жив, Хейвен.
Он избегает моего взгляда, но я всё равно улыбаюсь ему. Пальцами касаюсь его щеки — той, где пролегает шрам.
— Как ты его получил?
Он напрягается, и я боюсь, что испортила момент неправильным вопросом. Он склоняет голову, и чёрные пряди закрывают лицо.
— Мои родители.
— Биологические или…
— Кронос и Рея, — уточняет.
Я замираю. Подступающая тошнота накатывает так сильно, что хочется согнуться и вывернуть всё, что во мне есть.
— Как?
Рука, застывшая на моём бедре, снова двигается. Рисует на коже воображаемые узоры и изредка исчезает под его худи — дразнит безо всякого второго дна.
— Кронос и Рея не усыновляют, чтобы «совершить добро», — рассказывает он дрожащим голосом. — Они не ходят в детдом и не тычут наугад в ребёнка. Им нужны самые многообещающие. Дети, которые как-то доказывают особый ум и стойкость к ударам жизни. Мы с братьями как раз из таких.
— И как это происходит? Как они понимают, кого «надо» взять?
Он отворачивает голову влево. Я возвращаю её к себе, подцепив пальцем за подбородок. Две серые радужки прибивают меня на месте — в них блеск и крупные слёзы, готовые сорваться.
— Чтобы доказать, что ты достоин быть их сыном, достоин роскоши и богатств, ты должен выиграть игру. Игру Лабиринта Минотавра.
Я раскрываю рот. Тот самый лабиринт, который бросился мне в глаза в первый же день. Больше всего поражает другое: когда я увидела план сверху, подумала, что выбраться невозможно. А Хайдес сейчас говорит, что он, Афина, Афродита, Гермес и Аполлон справились.
— Я вышел, — продолжает он. — Но вышел со шрамом.
Я уже собираюсь что-то сказать, но он мягко прижимает мне палец к губам и с тёплой улыбкой кивает на рассвет. Небо действительно меняется. Две крошечные розовые тучки лениво висят почти у самой воды. Море розовеет, отражая небо, и местами вспыхивает оранжевым — у меня нет слов. В жизни я видела немного рассветов, но такого не помню. Может, он самый красивый. А может, он такой, потому что рядом Хайдес.
— Хейвен, встань у кромки, передо мной, — шепчет он в ухо.
— Что?
— Сделай.
— Но…
— Без вопросов. Иди.
Я поднимаюсь, вся в сомнениях, и иду до самой воды, пока волны не омывают ступни. Скрещиваю руки на груди и смотрю на Хайдеса, ожидая.
— Ну?
Он роется в кармане, достаёт телефон. Пару секунд возится — и наводит на меня. Я всё понимаю.
— Убери эту кислую мину и улыбнись. Хочу фото самой красивой вещи, что видел сегодня.
Этой фразы хватает, чтобы я улыбнулась.
— Меня?
— Нет, рассвета. Постарайся его сильно не заслонять.
Он издевается, но с такой серьёзной миной, что я начинаю сомневаться в собственном чувстве юмора. Он взрывается смехом — видимо, у меня очень обиженная и комичная физиономия. Я не умею скрывать реакций.
— Идиот, — огрызаюсь я.
— Улыбнись, Хейвен, — мягко говорит он. Его лицо выглядывает из-за телефона, и у меня перехватывает дыхание — до чего же он красив. — Улыбнись для меня и покажи рассвету, что сегодня у него есть конкуренция.
Я улыбаюсь автоматически. Настоящей улыбкой — от уха до уха. Не знаю, сколько кадров он делает; я меняю позы и корчу рожицы. Плескаю по воде носком, стараясь забрызгать Хайдеса, но до него ни одна капля не долетает.
И когда украдкой гляжу на него, рассвет уходит на второй план. Да, цвета в небе чудесные, но то, как Хайдес на них смотрит, — ещё прекраснее. Я бы сфотографировала его и показала: он способен любить, он прекрасно знает, что это. Лучше многих. И ещё — спросила бы, так ли он смотрит на рассвет… или на меня.
Он не сводит с меня глаз, пока я возвращаюсь и устраиваюсь у него на коленях, по одну ногу с каждой стороны его бёдер. Он усмехается, довольный новой позой.
— Нравится, — шепчет, и его руки ныряют под худи, ложатся мне на талию. — Очень нравится.
Я обвиваю его шею, нависаю совсем чуть-чуть — он поднимает кверху лицо, молча прося поцелуй. Я не заставляю ждать. Едва касаюсь его нижней губы.
— Хайдес, — зову. Он сразу смотрит. — Ты когда-нибудь занимался любовью?
Он морщит лоб:
— Да, я…
— Нет, — перебиваю. — Я спрашиваю не про секс. Я про любовь.
Его кадык дёргается.
— Нет.
Я прикусываю губу — щёки уже пылают от того, что собираюсь сказать.
— Я могу показать?
Одна его ладонь срывается с моей талии и ложится под подбородок, приподнимая, чтоб я встретила его взгляд. Он изучает меня с любопытством.
— Ты хочешь показать?
Я киваю.
Он не двигается. Ждёт. Похоже, хочет, чтобы я взяла инициативу. Лишь вытаскивает из кармана презерватив. Рвёт зубами, но я забираю у него. Мы приподнимаемся ровно настолько, чтобы стянуть его боксёры и надеть.
Я снова устраиваюсь сверху и не тяну ни секунды: одним плавным движением впускаю его в себя. Мы одновременно запрокидываем головы. Я прихожу в себя первой, тянусь ближе и прижимаю лоб к его лбу.
— Смотри на меня, — шепчу.
Хайдес повинуется. И как только он поднимает веки, я начинаю двигаться — медленно, глубоко, впуская его до самого конца. Он то и дело тянется к поцелую, но вынужден прерываться, чтобы громко застонать; его стоны и шёпот волн сливаются в невероятную мелодию. Я не перехватываю их поцелуями — хочу слышать всё удовольствие, которое дарю. Оно иное, чем несколько часов назад в комнате. Потому что мы не перестаём смотреть друг другу в глаза. Мы не говорим. Мы дышим и встречаем движения друг друга, идём навстречу к оргазму.
Хайдес стягивает с меня худи — я остаюсь совсем голая. Но когда наши животы соприкасаются, я больше не чувствую себя обнажённой. Моя кожа трётся о его, и я вынуждена прикусить ему плечо, чтобы не закричать. Песок под коленями болезненно колет, по мере того как движения становятся быстрее и ровнее.
Хайдес полностью отдаёт мне рычаги. Подстраивается под мой темп. Но касается — всегда. Его ладони нигде не задерживаются надолго: он гладит меня, как святыню. Прикасается с уважением — я это чувствую, не схожу с ума. Даже когда его ладони накрывают мою грудь и пальцы скользят по соскам, это почтительно. Круговые движения сводят меня окончательно. Я пытаюсь спрятать лицо в его шее, но он не даёт. Тогда запрокидываю голову и стону в голос. Вписываюсь в его стоны и шум моря. Мы — одна мелодия, полнее и прекрасней прежней.
Мы кончаем вместе. В один и тот же миг. И застываем, глядя друг на друга, без дыхания. В его взгляде туман эмоций, которым я не нахожу названия. Моё сердце гремит в груди, как часы, отсчитывающие каждую секунду счастья.
Я счастлива. Сокрушена этим невероятным мужчиной, который смотрит на меня как на богиню. Который поклоняется мне, как своей религии. Который читает каждую мою эмоцию, словно священный текст. Который поёт моё имя небу, среди стонов, будто учит этому ангелов.
Хайдес откидывает мне прядь с лица и улыбается:
— Ну что, твой знаменитый порно-сон был вот таким?
Я толкаю его, валю на спину в песок. Накидываю худи, и только когда я одета, он тянет меня к себе. Уткнувшись ему в грудь, я смещаюсь и целую его шрам. Он запускает руку мне в волосы и гладит.
Рассвет почти исчерпался. Небо светлеет до утренней лазури, солнце робко выходит, готовое согреть ещё один греческий день. Я бы осталась и снова занялась любовью с Хайдесом. Ещё раз — и услышать, как он говорит…
— Господи, могли бы предупредить, что и вы тут, — доносится голос.
— Чёрт, только его не хватало, — бурчит Хайдес.
Я поднимаю взгляд к линии горизонта. К нам идёт Гермес. Рядом — Афродита, но держится на пару метров дальше. Причина ясна сразу: Гермес голый. Я тут же отворачиваюсь к морю.
— Он голый, да? — вздыхает Хайдес.
— Ага. Совсем. И я не должна удивляться — видела его уже как мама родила. Но каждый раз как впервые.
Гермес пробегает мимо нас, как ракета, и с головой уходит в воду, с громким всплеском. Вскоре выныривает, отплёвываясь во все стороны.
Он уже открывает рот, чтобы что-то мне сказать, но склоняет голову набок, щурится и указывает на нас с Хайдесом:
— Вы двое только что кончили на этом пляже, да?

Глава 31

Гармония числа шесть
Чтобы снискать благоволение подданных, Минос взмолился к Посейдону: пусть бог моря пошлёт ему быка в знак своей милости. Он пообещал принести животное в жертву. Посейдон даровал Миносу чудесного белого быка. Но царь оказался столь очарован его красотой, что не решился принести его в жертву и оставил себе. Посейдон разгневался и в отместку внушил жене Миноса Пасифае безумную страсть к быку. От плотской связи Пасифаи с быком родился Минотавр — чудовище, наполовину человек, наполовину бык, свирепый и пожирающий людей. Тогда Минос велел Дедалу построить лабиринт, чтобы укрыть там Минотавра, а затем заточил и самого архитектора с сыном Икаром, дабы никто не узнал тайны. Для кормёжки чудовища Минос постановил: покорённые Афины ежегодно отправляют на Крит семь девушек и семь юношей.

Хайдес
Проклятая Хейвен Коэн.
Эта девчонка. Эта, чёртова, девчонка.
Не могу выбить её лицо из головы. Стою, упершись ладонями в мраморный кухонный остров. Должен бы готовить завтрак, а думаю только об одном: мне плевать на всё остальное. Хочу вернуться в её комнату и утонуть в ней.
Всегда казалось, что фраза «Я не верил в Бога, но, когда встретил её — поверил» используется чересчур часто. Неправда. Я никогда не верил в Бога, но, когда встретил Хейвен, я встретил Его.
Делаю глубокий вдох, пытаюсь успокоиться. Стоит закрыть глаза — и будто чувствую её рядом. Её губы у моего шрама, её пальцы, впивающиеся в мою спину, её распахнутые бёдра и взгляд, умоляющий войти. Слышу её стоны, как моё имя срывается с её языка и заставляет меня ускоряться.
Достаю телефон из кармана, разблокирую. В галерее — с два десятка новых кадров: всё, что наснимал на пляже на рассвете. И хотя я клялся себе снимать и небо, главным объектом на каждом кадре — Хейвен. Всегда она. Резкость — только на ней. Цвета неба — лишь рама, делающая её ещё прекраснее, насколько это вообще возможно. Где-то она смеётся, где-то показывает язык или дурачится. И есть один снимок «не в позе»: она смеётся, тянется ко мне корпусом вперёд, порыв ветра перебросил прядь через лицо.
— Почему улыбаешься?
Я дёргаюсь, телефон выскальзывает и падает. В кухню заходит Аполлон, открывает холодильник и вытаскивает пакет сока.
— Напугал.
Он нагибается быстрее меня, подаёт телефон экраном вверх. Замирает. Упирается взглядом в радостное лицо Хейвен и хмурится. Я мягко забираю телефон; кажется, он понимает, что только что сделал. Покашливает и садится за другой край острова.
— Рассвет видел? — спрашивает он, скручивая крышку. Потом кривится: забыл про стакан.
Я достаю стакан из шкафа за спиной, скольжу им по столешнице, он кивает в благодарность.
— Видел. С Хейвен. Потом пришли Герм и Афи.
— Герм был голый, полагаю.
Слежу, как апельсиновая струя наполняет стекло.
— Вопрос из разряда очевидных.
Пока Аполлон потягивает сок, я замираю и постукиваю пальцами по мрамору. Девять утра — скоро все проснутся, наверное. Наши родительские балы длятся до четырёх, так что в отличие от Йеля мы тут встаём позже. Хотя мы с Хейвен ушли намного раньше, я всё равно уложил её спать после рассвета.
— О чём ты так напряжённо думаешь? Мне уже становится тебя жалко.
Кривлю губы:
— Как считаешь, мило приносить кому-то завтрак в постель?
Аполлон поднимает обе брови, стакан зависает на полпути:
— Почему нет? Конечно, мило.
Я не уверен. А вдруг он специально меня подначивает, чтобы я опозорился?
— Ну… есть в постели — так себе идея. А если что-то пролить на простыни?
— Так не суй ей в руки кусок пирога и стакан молока, — усмехается он. — Принеси на подносе. В левой нижней створке должны быть.
Отшатываюсь:
— Я вообще никому ничего не несу. Это был гипотетический вопрос. Личная любознательность, так сказать.
Аполлон понимающе кивает — и умолкает. Вот за что я его уважаю. Гермес бы уже не отстал. Аполлон умеет держаться в рамках, чувствует неловкость собеседника и даёт пространство.
Под его взглядом я брожу по кухне и начинаю вытаскивать всё, что как будто может пригодиться для панкейков. Яйца? Почти наверняка. Мука? Ну, для выпечки же. Разрыхлитель? Кто знает, но панкейки ведь пышные. Значит, нужен. Сахар. Соль? Панировочные сухари?
Оглядываюсь — на столе гора. Аполлону пришлось перехватить стакан, потому что поставить его некуда.
— Ладно. Хотел держаться в стороне, но спрошу: что ты делаешь?
Обычно я упрямей, но, если не сдамся — устрою катастрофу.
— Пытаюсь приготовить панкейки.
Аполлон кивает и оценивает мой «набор». Его длинные пальцы быстро выхватывают нужное. Остальное сдвигает к краю и показывает выбранное:
— Тебе нужны только вот эти. Пожалуйста.
— Ага.
Четверть от всего, что я достал. Ладно. Рано или поздно я бы и сам дошёл. С помощью Гугла. Надо только дождаться, пока Аполлон уйдёт, чтобы без осуждения вбить «рецепт панкейков».
Но он не двигается. Допил сок и нагло уставился:
— Так что, не начнёшь? Хейвен проголодается.
Я закатываю глаза, беру разрыхлитель. Рву пакет слишком резко — часть порошка сыплется на мрамор.
— У тебя нет дел поважнее?
— Хайдес, хочешь, я расскажу, как их делать?
— Буду очень признателен.
Он прячет ухмылку, маскируя её кашлем. Следующие полчаса он идёт за мной шаг в шаг и ведёт меня по всем этапам теста для панкейков. В итоге выясняется: ничего сложного. Я бы и сам додумался. Самое муторное — жарить и, главное, переворачивать. Вышли страшненькие. Несмотря на то, что Аполлон предлагал сменить меня и допечь сам. Не хотел. Хочу принести Хейвен то, что приготовил я, а не брат.
Я складываю их стопкой на тарелку, ставлю на тёмный деревянный поднос и поливаю кленовым сиропом. Всё ещё сомневаясь в ансамбле, беру две черники и кладу на верхнюю лепёшку как глаза. Отрезаю полоску от клубники — получается рот. Уставляюсь на своё творение, неуверенный:
— Сойдёт, — бормочу.
Аполлон нависает у меня за плечом:
— Тебе надо сфоткать и выложить в свой блог на Tumblr.
— Хватит уже с этим, — цежу сквозь зубы.
Ставлю чашку капучино со взбитыми сливками, пиалку с клубникой и черникой и приборы. Всё это — под веселящимся взглядом Аполлона, которому бы не помешало найти хобби. Или кого-нибудь, с кем переспать. Как только эта мысль оформляется, я каменею. Потому что прекрасно знаю, кого бы он затащил в постель, если бы мог. Если бы мог — а он не может. И как бы ни щемило мне сердце, меня совсем не печалит, что этот человек спит в моей постели.
— Что ты собираешься делать с Хейвен? — спрашивает он, когда я выхожу из кухни.
Я останавливаюсь спиной к нему:
— Завтрак.
Он вздыхает:
— Я про «потом».
Ещё проще:
— Секс.
Он хмыкает, но в его хрипотце слышится грустная нотка:
— Понял. Ты избегаешь ответа, потому что вопрос скользкий.
Я ухожу, не попрощавшись. Этих последних реплик мог бы и не говорить. Он отлично знает, что должен делать я с Хейвен. Оставить её в покое. Папе с мамой эта странная «связь» точно не понравится. Да и пусть. Решать за меня они не будут. А Хейвен нас уже знает.
Я стараюсь открыть дверь в свою комнату как можно тише. Бесполезно: внутри понимаю, что поздно. Кровать пуста и всё ещё взлохмачена. Я легко представляю маленькое тело Хейвен, как я оставил его пару часов назад, и улыбаюсь. Ей хорошо в моих простынях. Ей хорошо в моей кровати. Ей хорошо надо мной и подо мной. Ей хорошо со мной.
— Хейвен? — окликаю. А если ушла? Если пожалела о случившемся? Я бы не осудил. Что ей может дать такой, как я? Кроме кучи очень приятных, очень мощных оргазмов. Без хвастовства.
— Я здесь! — отвечает она. Весёлая. И к голосу примешивается плеск воды.
Теперь мне любопытно. Во всех смыслах.
Я захожу в свой санузел. Вот она. Лежит в ванне, утонув в мыльной пене. Торчит только голова. Рыжие волосы, как обычно, заколоты ручкой. Она поворачивается ко мне — сначала ловит мой взгляд. Дарит лучезарную улыбку, и у меня тает сердце. Потом замечает поднос у меня в руках — а я стою, как идиот.
— Еда?
Я киваю и ставлю поднос на раковину. Скрещиваю руки на груди и изо всех сил не пытаюсь выискивать под пеной хоть кусочек её тела.
— Я подумал, ты проголодалась. Ну как утром обычно — люди хотят есть.
Хейвен теребит пригоршню пены; обнажённая рука заставляет меня судорожно сглотнуть.
— Ты сам готовил? Или это сделал Аполлон?
Каждый раз, как эти прекрасные губы произносят имя моего брата, мне хочется врезать ему. Она делает это, чтобы задеть — и частично мне это даже нравится.
— Я. Только я. Аполлон руководил, но не прикасался. И идея нарисовать рожицу на панкейке из фруктов — тоже не его, на всякий случай.
Хейвен смотрит на меня своими разноцветными глазами. Один — карамельный, другой — голубой. Ей смешно.
— Ты нарисовал рожицу на панкейках?
Звучу как полный лузер, да? Почему у меня именно такое ощущение.
— Возможно, я преувеличил формулировку. Я украсил фруктами, и случайно получилась мордашка.
Она прикусывает губу. Её взгляд скользит по мне сверху вниз и снова вверх. Щёки чуть розовеют — я поворачиваюсь так, чтобы она разглядела меня лучше. Если есть то, что она не умеет скрывать, — так это нездоровое влечение ко мне. Я узнаю его — потому что смотрю на неё так же.
— Может, твои родители ошиблись с греческим богом, чьё имя тебе дали.
Я выгибаю бровь, готовый к подначкам:
— Да? И как меня надо было назвать?
Я подхожу ближе; она выпрямляется, обнажая приличную часть груди. Провожу пальцем по бортику ванны и добираюсь до места, где лежит её шея. Вытаскиваю ручку из волос — они распадаются мягкими волнами — и сжимаю их, откидывая её голову назад. Она смотрит на меня. Я касаюсь кончиком носа её носа.
— Ну же, Хейвен, что ты скажешь обо мне?
Она не отвечает. Снизу я вижу линию её грудей. Вдруг она хватает меня за руку, взметнув воду и пену во все стороны. Это врасплох. Не понимаю, что она задумала. Потом скользит моей рукой в воду и тянет вниз, погружая её. Кладёт на середину груди и ведёт ниже, к животу — останавливает ровно настолько, чтобы свести меня с ума.
— Поаккуратнее, маленькая бестия, — предупреждаю серьёзно.
— Иначе что?
Я прищуриваюсь:
— Не думай, что из-за одежды я не залезу к тебе в ванну.
Её рука ведёт ещё ниже — к паху. Дальше не пускает, и я готов выругаться в голос от отчаяния.
— Тогда залезай. Иди сюда.
Она не оставляет мне времени ответить. Поворачивает голову и скользит губами по моему предплечью, оставляя мокрую дорожку. Зубами бережно покусывает кожу — мелко, дозированно, чтобы не дать слишком много. Чтобы не дать того, чего я хочу.
— Господин Яблок, ты растерялся? — спрашивает, делая паузу в своей дразнилке.
Я выдыхаю сильнее, чем стоило бы:
— Думаешь, сможешь меня смутить?
Она замирает и бросает снизу долгий взгляд:
— Уверена.
Я спокойно вздыхаю, даря ей иллюзию победы:
— Ладно, — говорю. Затем рывком освобождаюсь и отступаю. Хейвен следит за каждым моим движением с самодовольной ухмылкой — той самой, когда уверена, что взяла верх. Я закидываю ногу через борт — вода летит брызгами, Хейвен вскрикивает. Упираюсь руками в края и, пока она дёргает ногами, чтобы спрятаться, влезаю и второй ногой. Ставлю ладони по обе стороны от её лица, сжимая фарфор бортика, коленями упираюсь по бокам от её бёдер. Половина меня мокрая, одежда тяжелеет вдвое — плевать.
Хейвен поднимает правую ногу, местами в мыльных пятнах, обвивает меня, пытаясь утянуть вниз. Не нужно — я и так бы наклонился. Опускаюсь ближе и замираю в сантиметрах от её лица.
— Итак?
Она качает головой:
— Мог бы хотя бы снять одежду.
— Это было бы пустой тратой времени, — парирую. — Ты правда думаешь, что я сначала стану раздеваться, если в ванне — ты, голая, и с таким взглядом?
Она хмурится:
— С каким это «таким»?
Я провожу костяшками по её щеке — она едва заметно вздрагивает, и это даёт мне очередное подтверждение.
— Взглядом той, что хочет меня каждой клеткой своего маленького голого тела.
Она облизывает губу — я едва не вздрагиваю сам, представляя её язык везде. Вижу, как она пытается перехватить управление, не дать мне выиграть. Её руки уходят под воду и находят пояс моих брюк. Без колебаний скользят внутрь, и я стискиваю кромку ванны так, что костяшки белеют.
— Тогда забери контроль, — шепчет. — Ты всегда становишься на колени передо мной. Теперь заставь меня встать на колени.
Её слова прокатываются по мне дрожью, сотрясая до последней кости. Повторять не надо. Я встаю и выхожу из ванны — в глазах Хейвен вспыхивает любопытство, видно, что я застал её врасплох. Она открывает рот, но я подношу палец к губам — молчать.
— Встань и иди сюда.
Она подчиняется мгновенно. Из мыльных пузырей выходит её голое, прекрасное тело. Я помогаю ей выбраться из ванны — на случай, если она, как обычно, зазевалась и поскользнётся. Она встаёт передо мной, ожидая моего следующего шага. Как бы мне ни нравилось преклоняться перед ней, опускаться на колени и зарываться лицом между её бёдер, сейчас мне хочется начать игру самому.
— Раздень меня, — говорю.
Хейвен вскидывает бровь, но не спорит. Я поднимаю руки — показываю, с чего начать, — и она стягивает с меня чёрную водолазку. Её маленькие, слегка дрожащие ладони спускают штаны вместе с боксерами — я остаюсь перед ней полностью обнажённый.
Я слышу, как она шумно сглатывает. Её взгляд скользит по моему шраму — как всегда, — но это меня не задевает. То, как Хейвен смотрит на меня, — другое.
Когда она пробует опуститься на колени, я двумя пальцами подхватываю её за подбородок и заставляю смотреть мне в глаза.
— Нет, — шиплю. — Не хочу, чтобы ты становилась на колени.
— Но ты же сказал…
Я наклоняюсь и краду быстрый поцелуй — хотя хочу куда большего.
— Я буду вставать на колени перед тобой всегда. Но ты — никогда. Я не хочу видеть тебя на коленях, Persefóni mou. Ни передо мной, ни перед кем бы то ни было. Ясно?
Она кивает.
Я вновь выпрямляю её и прижимаю ладони к её мокрым ягодицам, притягивая к себе. Утыкаюсь лицом в изгиб шеи и осыпаю крошечными поцелуями, втягивая вкус её кожи — и пены для ванны.
— Но помни: сейчас контроль у меня. Я хочу, чтобы ты снова легла в ванну, на спину, и широко раздвинула ноги для меня. Справишься, Хейвен?
— Да, — шепчет она хрипло. Она прижимается тазом, чтобы потереться о мой стояк, — я пресекаю. Она стонет в протест. — Хайдес…
Я чувствую, как она меня хочет — нутром. И хочу удовлетворить её сильнее, чем дышать. Но она отдала мне руль — я не отдам его обратно в последний момент.
— В ванну.
Хейвен целует меня в кончик подбородка, отступает и снова скользит в воду. Как бы мне ни хотелось ещё помучить себя, любуясь её каждым движением, ждать больше не могу. Я показываю ей жестом «не двигайся» — будто она вообще думала шевелиться — и бегу в комнату за презервативом. Когда возвращаюсь и подхожу к борту, вижу, как у неё подрагивают ладони, пока я нависаю над ней: хочется схватить меня и тянуть ближе, от нетерпения.
Хейвен раздвигает ноги и обхватывает меня крепко, так, что я бы не вырвался даже под пыткой. Я упираюсь предплечьями в край ванны и касаюсь её губ. Она тянется за глубоким поцелуем — я отстраняюсь. Наклоняю голову и смотрю, не скрывая улыбки.
— Знаешь, чего я хочу, Хейвен?
Она качает головой.
Я скольжу ртом к её уху и шепчу:
— Я хочу зарыть в тебе каждую часть себя, всё, чем я являюсь. Каждый день. Утром и ночью. Хочу вернуться в Йель и сказать твоему брату, который так уверен, какой я мудак, какого вкуса его сестрёнка. Хочу рассказать Аполлону, как ты шепчешь моё имя — а не его. Хочу привезти тебя в планетарий, включить звёзды на потолке и целовать твою кожу, освещённую созвездиями. Хочу быть с тобой в твоей комнате, в той маленькой берлоге, где ты живёшь с Джек, и пропитать простыни теплом моего тела — оставить на них свой след, чтобы ты помнила: туда не должен ложиться никто другой. Хочу твоё тело в моей кровати — и, хотя с тех пор, как ты спала в ней, я менял покрывала миллион раз, твои следы так и не ушли. Я бы отвёл тебя ночью в кафетерий, когда там пусто, и дал послушать стенам, сколько раз я заставляю тебя стонать моё имя. — Я делаю паузу. Не знаю, сколько ещё выдержу. — Я хочу тебя всем возможным способом — даже теми, которых ещё не придумали. Понимаешь?
Но это риторика. Она и так понимает — слушает, не перебивая. Её пальцы сжимают мой бицепс, моля прекратить слова и перейти к делу.
Я вхожу в неё одним движением, до самого дна. Хейвен выгибается, вонзает ногти мне в спину. Я шепчу ей в ухо, задыхаясь — хотя формально контроль у меня, теряюсь я.
Я не двигаюсь. Замираю.
— В Ночь светлячков ты нарисовала полный стакан. Твоё желание — хотя бы раз получить «полный стакан». Я не могу тебе его дать. — Её веки распахиваются, в глазах — изумление. — Я не могу дать тебе стакан воды. Это слишком мало. Я дал бы тебе целый океан. Такую безбрежную воду, чтобы компенсировать все разы, когда тебе не хватало.
Облегчение проходит по её лицу волной. Я знаю, что она сделает дальше — и позволяю. Она хватает меня за шею и целует. Тёплый язык прорывается между моих губ; я стону и распахиваю их шире. Она подаётся вверх — я сразу подстраиваюсь, вхожу медленно и глубоко. Почти выхожу — и снова в неё, до перехвата дыхания. Столько раз подряд, что она начинает всхлипывать от удовольствия.
Левой рукой я удерживаю её лицо, правой цепляюсь за край ванны. Смотрю ей в глаза и двигаюсь всё быстрее — вода плескает через край, заливая пол.
И когда наслаждение накрывает её, веки опускаются — я возвращаю её шёпотом:
— Не закрывайся. Пожалуйста. Смотри. Смотри на меня до конца.
В моём голосе есть что-то, что убеждает её. Её пальцы сцепляются в моих волосах — единственном сухом месте — и, несмотря на резкость моих толчков, она гладит меня нежно, наперекор всему.
— Хайдес… — шепчет. — Пожалуйста.
Я на миг замираю:
— Пожалуйста?
Она притягивает меня к отчаянному поцелую. И на секунду я боюсь, что это момент, когда она жалеет о случившемся. Но она лишь отрывается ровно настолько, чтобы выдохнуть мне в губы:
— Пожалуйста, влюбись в меня.
Сердце проваливается. Один удар пропадает. А следующий болит. Оно расколото. Я не знаю, что ответить. Не знаю, как. Что я могу? Я не сумею сказать «я люблю тебя», даже если это будет ложью. И не сумею сказать это, даже если это правда.
Жизнь научила меня не любить никого и ничего — потому что мне не вернут столько же. В пять лет жизнь объяснила, что вопрос «когда мама за мной вернётся» из приюта приносит только ответ: «Она не хочет тебя». Потом — что, когда невероятно красивые мужчина и женщина с добрыми улыбками забирают тебя «в дом», они на самом деле просто испытывают тебя. Запирают в лабиринте, чтобы решить, достоин ли ты юридически стать их сыном. Меня бросили однажды — мать, которая не любила меня. И приняла в объятия — другая «мать», которая тоже не любила. На мой шрам смотрели с ужасом. На меня — с жалостью. С презрением — те, кто считают, что знают меня. Я никогда не получал любви ни на грамм. Если стакан Хейвен всегда был наполовину, мой был пуст. Я до сих пор тот ребёнок со стаканом в руке, ищущий хоть каплю, чтобы налить. Тот стакан я разбил давно. И не хочу снова склеивать осколки ради очередного разочарования.
Если бы Хейвен остановилась и подумала… одно, ничтожное, мгновение — она бы поняла, что я не тот выбор. Ей понравился Аполлон. Он — правильный ответ. Или любой парень из Йеля, с «обычной» семьёй и без шрамов — наружных и внутренних. Ей понадобится совсем немного, чтобы осознать ошибку. И я к этому готов.
Сейчас отчаяние — во мне. Я двигаюсь жёстче, поднимая ванне волны, что шлёпают по нашим телам и льются на пол. Перехватываю её бёдра, чтобы помогать себе и сильнее сталкивать её таз с моим. Хейвен подо мной теряет контроль. Царапает мне спину и уже не пытается двигаться сама. Полностью отдаётся мне — моему желанию, моим рукам и каждому сантиметру, что врывается в неё и толкает к оргазму.
Я чувствую и свой край. Больное напоминание: так вечно не бывает, как бы ни хотелось. Почти уверен — мы кончим вместе, в один миг. Моё имя на её губах и её — на моих, перемешанные с порванным дыханием.
Мы замираем. У Хейвен глаза закрыты — у меня раскрыты: я не хочу потерять ни секунды. Я поднимаю её за спину, усаживаю на борт ванны — её ноги по бокам моих бёдер. Кладу лоб к её лбу и целую в щёку.
— Тебе обязательно так рано улетать?
— Так решили твои родители, когда выдали мне билеты.
Хейвен улетит в это воскресенье утром. Джокс проводит её в аэропорт и проследит, чтобы всё прошло гладко. Я даже не пытался сказать родителям, что поеду с ней; не хочу, чтобы они поняли, насколько она для меня важна. Кронос и Рея Лайвли из тех, кто любит отнимать у тебя всё, что стоит выше них.
— Как бы то ни было, — продолжаю, — мы с остальными вернёмся ночным рейсом. Завтра утром я буду в Йеле.
— С красным яблоком в руке, — дразнит она.
Я заправляю прядь с её лба, и она смотрит на меня. Смотрит — и у меня язык завязывается в узел.
— И взгляд — только на тебе, — добавляю.
Она проводит пальцами по шраму на левом боку. Я позволяю — мне это нравится. Я бы отдал ей и своё бьющееся сердце. И пока я упиваюсь этой нежностью на её лице, сам не замечаю, как шепчу:
— Ты уверена, что не хочешь лететь с нами сегодня ночью?
Хейвен замирает, ладонь всё ещё прижата ко мне:
— Осторожнее, Хайдес, а то я подумаю, что ты будешь скучать.
Я раскрываю рот, но звук не выходит. Чтобы не выглядеть идиотом, закрываю его. И вместо того, чтобы признаться, что да, я сойду с ума без неё, что мне уже не хватает её — лишь от мысли о скорой разлуке, — я отодвигаюсь.
Она понимает, что загнала меня в угол. Вместо того чтобы давить, берёт флакон пены с нишы в стене, выдавливает на ладонь щедрую порцию и начинает мыть меня. Её маленькие ладони нежно трут мою кожу. Я закрываю глаза и отдаюсь этому прикосновению — тихому и успокаивающему. Подушечки пальцев скользят по прессу — я напрягаюсь, потому что снова хочу быть внутри неё и целовать до изнеможения её мягкие, полные губы.
Мы смываем пену друг с друга; когда она поворачивается ко мне спиной и одним взглядом просит ополоснуть ей спину, в сердце колет. Как возможно, чтобы что-то настолько красивое и чистое, упрямое и храброе, с таким умным и хитрым мозгом — выбирало меня? Я вообще достоин?
Когда она перекрывает воду, я вылезаю первым — просто чтобы подать ей руки. Накрываю её плечи халатом, аккуратно затягиваю пояс. Потом беру и свой.
Хейвен не успевает и слова сказать — я подхватываю её на руки, прижимая к себе. Она мгновенно обвивает меня ногами, а я одной рукой держу её, другой — выношу на балкон. Осторожно усаживаю на парапет, не отпуская — вдруг сорвётся.
Разгар утра, солнце льётся на нас. Больше на Хейвен: оно подсвечивает её медные волосы, потемневшие от воды. Она смотрит, явно застигнутая врасплох моим манёвром, наклоняет голову:
— У этого было какое-то особое назначение? Хочешь скинуть меня вниз?
Я едва улыбаюсь, хотя сама мысль, что она может упасть, поднимает во мне волну паники:
— Не искушай.
Она тянется за поцелуем — и тут на пару метров дальше распахивается другая балконная дверь. Гермес выходит из своей комнаты голый, почёсывая ягодицу. Увидев нас, улыбается всеми идеальными зубами:
— Секс на террасе? Возбуждающе. Хейвен, если устанешь от моего брата — заходи ко мне.
Я закатываю глаза и поворачиваюсь к нему:
— Если захочешь, чтобы тебя отмудохали, — заходи ко мне.
Гермес запрокидывает голову и взрывается визгливым смехом:
— Какая же ты ревнивая, Дива. Почему бы не написать проникновенный пост о ревности и не выложить в Tumblr?
Эта тема с моим блогом начинает бесить. Рука Хейвен останавливает меня — будто она почувствовала, как во мне зудит желание двинуть братцу пощёчину.
Гермес облокачивается на парапет в паре шагов от нас и шумно зевает:
— Ночью почти не спал, — сообщает. — Кто-то тут трахался с огромным остервенением.
Щёки Хейвен вспыхивают:
— Прости, это мы…
Гермес перебивает, хмурясь:
— О, нет. Я не про вас. То есть вас я тоже слышал. Но это Афина такой ад устроила.
Классика. Хотя Хейвен выглядит ещё более растерянной. Если бы я не знал сестру, тоже не подумал бы, что она способна на «романы» или на то, чтобы отпустить себя. Она вечно жёсткая и строгая.
И прежде, чем Хейвен — а любопытство у неё профессиональное — начнёт расспросы, к нам присоединяется кто-то ещё. Девушка с растрёпанными волосами, туфлями на каблуках в руках и голубым платьицем, изрядно потрёпанным. Поздно замечает нас троих и, увидев, распахивает глаза:
— Простите. Я думала, отсюда тоже можно выйти…
Гермес даже не пытается прикрыться. Показывает на лесенку в конце — она спускается к пляжу и ответвляется к общественной зоне острова, к игровым залам. Девушка благодарит его робкой улыбкой и, опустив голову, пролетает мимо.
Едва она скрывается, Хейвен шепчет:
— Она вышла из комнаты…
— Афины, — заканчиваю я.
Ей нужно пару секунд, чтобы сложить два и два:
— Афина — бисексуалка?
— Афина — лесбиянка, — поправляет Гермес. — На сто процентов лесбиянка, Хейвен. Не удивлюсь, если вся её «ненависть» к тебе — это всего лишь мощное сексуальное напряжение. Тебе нравятся девушки, Хейвен?
Хейвен подбирается к важному выводу:
— А Лиам знает? Это поэтому его стихи и попытки ухаживать не сработали?
— Нет, не знает. Вообще-то кому-то стоило бы ему сказать. — Вздыхаю. — Хотя, если честно, не сработали они в первую очередь потому, что это Лиам. Но да, её равнодушие к мужчинам тут немало значит.
Она кивает сама себе. С каждой секундой всё больше забавляется этой новостью. И я не виню её. Вспоминать, как Лиам из кожи вон лез, чтобы добиться девушки-лесбиянки, — смешно. Чем дольше думаю, тем больше мне кажется, что не говорить ему — лучший и самый комичный вариант. Мы с Аполлоном и Гермесом усаживались на диван и читали его «рифмованные произведения». Это было нелепо. Было даже стихотворение под названием «Папайя» — и вообще непонятно, к чему он клонит: к вагинам или к фрукту. Видимо, экспериментировал.
— Ну, увидимся, ребята, — Гермес уже разворачивается к своей комнате, щедро демонстрируя нам свой бледный зад. — Хейвен — до завтра, в Йеле. Дива — до скорого.
Хейвен машет ему весело, я даже не напрягаюсь. Я слишком занят ею, теперь, когда мы снова вдвоём. Скользну руками под её халат, беру за талию. От этого у неё широко распахиваются глаза.
— Ты точно хочешь уезжать через пару часов? — повторяю тот же вопрос, уткнувшись лбом ей в грудь.
Хейвен прячет лицо в моих сухих волосах и глубоко вдыхает:
— Мог бы попросить остаться как-нибудь красивее.
Я приподнимаю голову ровно настолько, чтобы встретить её взгляд:
— Останешься?
Она не ожидала, что я её поддержу. Прикусывает губу, чтобы спрятать улыбку.
— Увидимся завтра, — шепчет ласково. Проводит пальцами по моим волосам и, как всегда, задерживается на моём шраме. Замирает, разглядывая его, — и я позволяю, молча, хоть внутри и чувствую себя уродом.
— В приюте меня почти никогда не называли по имени, — вырывается у меня. Хейвен замирает, рука зависает в воздухе. Я прижимаю её ладонь к своей щеке — успокаиваю. — Отчасти потому, что нас было много, и всех не запомнишь. А отчасти потому, что меня бросили перед мусорным баком — не до того им было, чтобы ещё и имя дать. Его выбрал кто-то другой, не знаю кто, но по закону без имени оставлять нельзя.
Тёплое дыхание Хейвен касается моих губ.
— Какое?
Вдыхаю и выдыхаю несколько раз, закрывая глаза.
— Кай. — Снова вдох. — Полностью — Малакай. Хайдес Малакай Лайвли.
Хейвен прижимает меня к себе. Такая маленькая — и всё равно пытается упрятать в своём крошечном теле мои метр девяносто. Ткань халата мягкая и приятная, но я бы предпочёл её кожу. Я распахиваю полы и прижимаю лоб к её голому животу. Она не возражает. Касаюсь губами правой груди — лёгкий поцелуй.
— Когда Кронос и Рея пришли за мной, они ни разу не назвали меня Каем. Разговаривали так, будто у меня нет имени, — продолжаю тихо, как будто они могут нас услышать. — Сказали, что имя и фамилию — знак принадлежности к семье — я получу только когда выберусь из Лабиринта Минотавра. И я их получил. Раненого и потрясённого они взяли меня на руки и сказали: «Теперь ты наш сын, Хайдес Малакай Лайвли».
Хейвен не задаёт вопросов. Прижимает губы к моим — самый нежный поцелуй. Я не двигаюсь. Не отстраняюсь. Пусть делает со мной что захочет.
***
Столовая сервирована безупречно — так было всегда и так будет. Длинный прямоугольный стол, скатерть из дорогих тканей с золотой вышивкой. Фарфоровые тарелки, бокалы из муранского стекла ручной работы, бутылки французских вин многолетней выдержки и хрустальная люстра ровно по центру потолка. Витражные окна слева выходят на весь остров — чтобы два Титана могли держать на виду огни и движения гостей. То есть — мужчин и женщин, которые сейчас лишатся всех своих денег.
— Kalispéra, mitéra. Kalispéra, patéra, — хором здороваемся мы с братьями и сёстрами. Афина и Афродита — в длинных вечерних платьях, я, Аполлон и Гермес — в рубашках и пиджаках. («Добрый вечер, мать. Добрый вечер, отец» — по-гречески.)
Мать идёт нам навстречу, её светлые волосы развеваются, воздух наполняется запахом Dior.
— Мои прекрасные дети, — восклицает. Целует каждого в лоб. Так она целует только своих.
Кронос, во главе стола, уже налил себе красного и тянет его. Смотрит пристально, с улыбочкой. И всё равно от него веет привычной жутью.
— Наша гостья улетела? Долетела до Йеля благополучно?
— Да, — отвечаю. Её самолёт вылетел в час ночи. Сейчас девять тридцать вечера. Она написала, как только приземлилась, пару минут назад. Похоже, Лиам, Перси и Джек встречают её в аэропорту. Я бы с радостью нашёл её брата и обложил за то, как он с ней обращается. Удерживает меня не здравый смысл и не желание не лезть — а то, что я в Греции. Только это.
— Тогда почему бы не сесть и не поесть? — подаёт голос Рея. Обнажённой рукой указывает на наши обычные места.
Мы двигаемся. Гермес и Афина уже сели, когда Кронос издаёт странный звук:
— Ты — нет, Адис.
Я застываю, ошарашенный. Ищу поддержки у матери — и с ужасом понимаю, что она на его стороне: подходит к моему привычному с детства месту и резким движением задвигает стул под стол. Рядом Аполлон едва заметно вздрагивает.
Теперь мои брат с сестрами за столом. Рея тоже садится, закидывает ногу на ногу и не спускает глаз с мужа. Стоим только мы с отцом. Он делает ещё добрый глоток и поманивает меня пальцем — подойди.
Ничего хорошего. И всё же я не понимаю, чем успел его прогневить. Мы с Афиной больше не конфликтовали — значит, дело не в её мании быть идеальной дочерью.
Я подхожу. Он молчит. Разглядывает меня, слизывая вино с губ. Бокал ещё наполовину полон. Протягивает.
— Почему бы тебе не допить? Мне больше не хочется. Хочу пустой бокал.
Я подчиняюсь. Отчасти потому, что вино отменное, отчасти — потому что ему лучше не перечить. Осушаю бордовую жидкость, терпкую и густую, она обжигает горло.
Кронос довольно забирает бокал. Крутит стекло в пальцах и говорит:
— Встань на колени.
— Отец, — вскакивает Аполлон.
— Аполлон, сидеть, — рявкает мать — так, что мороз по коже.
Я падаю на колени, не отводя взгляда отца.
— Поклянись, что с этого момента будешь говорить мне правду.
С трудом сглатываю. Я — нервный комок. Или сейчас будет «показательная порка» в стиле Кроноса Лайвли, или он просто затеял спектакль.
— Клянусь.
Он продолжает играться бокалом.
— Между тобой и Хейвен Коэн есть что-то, что выходит за рамки знакомства и касается интимного?
Не думал, что он так витиевато спросит, сплю ли я с девушкой.
— Да. — Лгать бессмысленно: Кронос задаёт вопросы, ответы на которые уже знает. Он проверяет честность.
И правда — улыбается.
— Знаешь, чего не хватает нашей семье? Гармонии совершенного числа, — шепчет, и глаза у него светятся — я узнаю этот чистый, отмороженный восторг. — Гармонии чётного числа. Числа шесть.
Я хмурюсь.
И понимаю сразу.
— Три мужчины, — спокойно произносит он, голос сладкий, как мёд. — И две женщины. Третья женщина была бы восхитительна, не находишь?
— Отец… — пытаюсь возразить.
Но его лицо темнеет. Как если бы серые тучи внезапно закрыли солнце в летнее утро. Он швыряет бокал о стол — стекло взрывается, в руке остаётся ножка с отломанным острым «льдиной» основания. Он проводит по кромке подушечкой указательного — специально, чтобы показать: больно. Кровь течёт по ладони и пачкает белую рубашку.
Он подносит окровавленный палец к моему лицу и проводит им по всей правой стороне.
— Я всегда думал, что твоё лицо негармонично, сын мой. И не потому, что у тебя чудовищный шрам, рассекающий левую сторону тела. А потому что на правой — зеркального нет.
Я держу дыхание, пока не начинает кружиться голова. Чуть качаюсь вперёд — отец берёт меня за подбородок.
— Хотел бы ты, Адис? — любопытствует. — Хотел бы зеркальный шрам?
Я мотаю головой.
— Тогда держись подальше от Хейвен.
Не знаю, откуда беру смелость и силу, но ответ срывается сразу:
— Нет. — Коротко. Жёстко. Импульсивно. Иррационально. Первая честная реакция на такой «запрос».
Кронос смеётся. Глухо — и всё истеричней.
— Так и думал. Маленький подкидыш наконец узнал, что такое любовь? Сомневаюсь. Как думаешь, сколько понадобится Хейвен, чтобы понять: выбрала не того брата? Не то чтобы Гермес и Аполлон были без изъяна — но кто угодно лучше тебя.
Стул скребёт по полу. Кто-то поднимается — может, чтобы помочь мне.
— Сядь, Афродита, — приказывает Рея. — Никому не двигаться. И уж тем более — не вставать. Поняли? Сидеть, — последние два слова она выстреливает, дрожа от злости.
Кронос отпускает мой подбородок и приставляет острое стекло к моей щеке, прикидывая угол — как резать.
— Ты хочешь Хейвен, — констатирует. — Но её хотим и мы с матерью. Мы хотим, чтобы она стала одной из нас. Лайвли.
Я отчётливо слышу реакции братьев и сестёр. Несмотря на запрет, Афина первой громко возмущается. Краем глаза вижу Аполлона и Гермеса — они переглядываются, рты распахнуты.
— Вы ещё не сделали выводов с прошлого раза, с Минтой? — спрашиваю. — Вы же хотели и её.
— Хотели. И она не прошла лабиринт. Мы позволили ей работать на нас, на вторых ролях. Думали, она лучше, чем оказалась, — вступает Рея. — Хейвен нас не разочарует. По крайней мере, надеемся.
Нет. Нет. Нет. Всё это неправильно. Нет. Нет. И ещё раз, чёрт возьми, нет.
— У неё есть семья. Она не заслужила всего этого, — шиплю.
Я на миг боюсь, что родители взбесится, но Кронос откладывает разбитый бокал и делает неожиданное: опускается передо мной на колено и берёт моё лицо в ладони.
— Нет, она не заслужила. И мы не заслужили, чтобы наш сын ошивался с девчонкой. Отвлекается. Вот кто она. Как и любовь вообще. Бесполезные вещи. Вы знаете, свою задачу, своё будущее. И никто не должен мешать.
— Это всего лишь секс, — бормочу.
— Это не «всего лишь секс», — орёт он мне в лицо. Его ладонь сползает к шее и сжимает чуть сильнее, чем нужно. — Ты поклялся говорить мне правду, Хайдес. Соври ещё раз — и я изуродую твоё лицо так, что ты себя в зеркале не узнаешь!
Слюна попадает «не туда». Я закашливаюсь и щурюсь, не в силах выдержать ярость, слепящую его зрачки.
— Прости, отец.
Он будто остывает — ослабляет хватку. Проводит по щеке, как поглаживая.
— Хейвен — хороший выбор, но не единственный, — этого хватает, чтобы я распахнул глаза. — Если будешь держаться от неё подальше, если оттолкнёшь и прекратишь эти подростковые сопли про закаты и «трах на берегу», мы оставим её в покое.
Медлю. В этой угрозе что-то не сходится.
— А если я не захочу? Если не сделаю этого? Вы не можете заставить её играть. Стать одной из нас. Она не станет.
Кронос смотрит серьёзно, но, видимо, сдерживался — потому что лицо ломается в злую улыбку. Он смеётся так, что отпускает меня и хватается за ножку стола. Рея бесстрастна, а братья с сёстрами шокированы, как и я.
— Ты серьёзно, сынок? — спрашивает, всё ещё забавляясь. — Думаешь, Хейвен откажется от наших денег? От нашей помощи? У отца уже долги. Я могу довести их до такого, что деньги им понадобятся ещё отчаяннее. Я могу заставить её умолять стать одной из нас.
— Она не… — пытаюсь возразить.
Кронос резко встаёт, цепляет меня за шею. Дёргает вверх — я привстаю, и к лёгким приходит всё меньше воздуха.
— Хейвен такая же, как мы, как ты. Она живёт ради победы. Нет ничего важнее игры, денег и семьи. Она бы никогда не выбрала тебя. Запомни, сынок. Потом спасибо скажешь.
Поняв, что мне не хватает воздуха, он отпускает.
Мне нечего сказать. Нечем крыть. Потому что нет ничего, что могло бы вытащить меня отсюда. Кроме как принять условия. А я не могу позволить отцу провернуть с Хейвен свои фокусы.
— Если я закончу… всё, — лепечу по-идиотски, — вы оставите её в покое? Мы столкнёмся через неделю — и на этом конец?
Прежняя ярость исчезает. Сразу. Будто её и не было. Он поправляет мне пиджак на плечах, зачесывает волосы назад — тщетная попытка навести порядок.
— Сделаем так, Адис мой.
Горло сухое, слюна не сглатывается. Сердце по-прежнему колотится, как сумасшедшее. Но я не спорю. Я не хочу, чтобы Хейвен досталась наша судьба — даже если в ней хватает «плюсов». И как бы ни было больно физически от мысли, что мне придётся оттолкнуть её, ещё больнее — представить, что она станет частью семьи.
Отец садится, готов есть, будто ничего не случилось. Я почти поднимаюсь, когда в поле зрения появляется рука. Маленькая, тонкая рука. Рука Афродиты. Сестра улыбается мягко — молча обещая, что всё позади и будет лучше. Я хватаю её, хоть и не использую, чтобы встать: для неё я слишком тяжёл.
Я обнимаю её за плечи, прижимаю к груди, а запах цветов и лаванды щекочет ноздри.
— Se agapó, aderfe mou, — шепчет она мне, прежде чем мы расходимся по местам.
Я ем молча. И ни на кого не смотрю. Во мне — смерть. Я коснулся врат Рая, они распахнулись для меня. И я снова рухнул в Ад. Где мне и остаться навсегда.

Глава 32

Правильная дверь
Загадки стары, как сама история человечества. Греки тоже их любили: они были и развлечением, и поводом для размышлений. Одна из самых известных в классической мифологии — загадка, которую Сфинкс задавал тем, кто проходил по дороге к Фивам: какое животное утром ходит на четырёх ногах, днём — на двух, а вечером — на трёх?

Каждый раз, когда дверь кафетерия распахивается, я дёргаю головой в ту сторону. И каждый раз разочаровываюсь. Потому что уже час, как я жду, чтобы вошли братья Яблока, но их всё нет. С таким успехом я скоро начну узнавать всех студентов Йеля.
Лиам с силой отпускает стакан с фраппе, и стекло гулко ударяется о деревянную поверхность стола.
— Вы издеваетесь? В каком смысле Афина — лесбиянка?
Джек, сидящая напротив нас с вечным скучающим видом и растрёпанными волосами, зевает.
— Лиам, можно скажу? Ты, наверное, единственный в Йеле, кто этого не знал.
Перси кивает, но смотрит на меня.
— Я тоже всё время думал, зачем ты продолжаешь к ней подкатывать. Сначала решил, что тебе смертельно скучно. Потом, что ты не знаешь значения слова «гомосексуальность».
Лиам теребит розовую трубочку.
— А вы уверены? Я её никогда не видел с…
— О, да ладно! — взрывается Джек. — Осенью она постоянно крутилась с той девчонкой с последнего курса медицины. С рыжими волосами, помнишь? Кристал. Афина никогда и не скрывала, что она лесбиянка. Она ещё и организовывала акции за права ЛГБТ-сообщества.
— Я думал, они просто хорошие подруги, — защищается Лиам. — Или кузины, не знаю.
— Они целовались при всех, — вздыхает Перси.
Лиам открывает рот, чтобы возразить, но тут же отмахивается рукой.
— Даже не буду пытаться. Больше оправданий нет.
Всё это довольно забавно. Особенно учитывая, что я совсем не уверена, будто эта новость реально остановит Лиама в его «кампании по завоеванию». Интересно, что он вообще находит в Афине? Ну да, она очень красивая, необычной, почти нереальной красоты. Но при этом она ещё и первостатейная стерва с очевидными проблемами нарциссизма и эгоцентризма. Пусть она больше меня не трогает, я уверена: стоит мне заговорить с ней — и она вцепится мне в горло. И хотя иногда так и чешутся руки залепить ей пощёчину, я предпочитаю делать вид, что её не существует.
Дверь кафетерия снова распахивается. Я вздрагиваю и снова сутулюсь, заметив, что это всего лишь две незнакомые девушки. В конце концов, уже девять вечера. Они должны были прилететь утром. Где они? Где он?
— Кого-то ждёшь? — шепчет слишком близкий голос.
Перси наклонился ко мне. Его тёплые глаза смотрят с какой-то странной искоркой. Я отодвигаюсь, смущённая, и это почему-то его забавляет. Странная реакция для него.
— Нет, никого.
Если бы Усама бен Ладен прочитал речь о мире, она прозвучала бы убедительнее, чем моя ложь.
Правда в том, что Перси прекрасно знает, кого я жду. Спрашивает это только затем, чтобы заставить меня сказать вслух. Зачем? Почему меня вечно нужно испытывать?
— Ребята, я правда не знаю, как переживу это горе, — начинает Лиам трагическим тоном. Он так и не вернулся к фраппе. — Я даже использовал приложение, чтобы совместить своё лицо с лицом Афины и посмотреть, какие у нас будут дети. Ну, да, им бы досталась моя искривлённая перегородка, но они всё равно были бы симпатичными.
Джек, свернувшись калачиком и уперев подошвы своих Converse в диванчик, пожимает плечами.
— Лиам, ну и что? Она тебе правда так сильно нравилась? По-моему, Афина — безумная стерва.
Но Лиам её уже не слушает.
— Это был удар грома среди ясного неба на бескрайней равнине, — бормочет он. — Ужасный раскат, который спугнул коров с пастбища и заставил их броситься наутёк. Ну да, они, может, и получили свободу от пастуха, который дёргает за вымя слишком рьяно, но…
Я, Джек и Перси переглядываемся, пока Лиам продолжает нести какую-то околесицу. Он размахивает руками так бурно, что фраппе выплёскивается и оставляет бурое пятно прямо посреди стола.
— В общем, — вздыхает он, — это очередное испытание, которое судьба подкинула мне. У меня тяжёлая жизнь.
Я поднимаю бровь.
— Лиам, твоя жизнь была бы тяжёлой даже если бы ты был парковой скамейкой. Смирись уже.
Джек и Перси разражаются смехом. Лиам делает обиженное лицо, но не удерживается и сам хмыкает. Джек обнимает его за плечи — слишком по-дружески для их стандартных отношений, но иногда он это заслуживает. Хотя после последних пяти минут его «драмы» мне самой захотелось попросить себе лоботомию.
Надо мной нависает тень. И, прежде чем я поднимаю голову, Ньют садится рядом. От него пахнет свежестью, кончики волос ещё влажные. Он ставит на стол тарелку с куском торта, будто ничего не случилось.
— Всем привет.
— Привет, братик, — делаю ударение на последнем слове.
Наши глаза встречаются. И я понимаю: он всё ещё злится на меня из-за поездки в Грецию. Возможно, даже до сих пор не простил за тот стриптиз в театре. Но это неважно. Потому что, когда ни один из нас не отводит взгляд, через несколько секунд всё забывается. С Ньютом всегда так.
Я улыбаюсь.
— Видишь? Жива.
Он фыркает и отрезает кусок торта. Жует жадно, слишком увлечённый едой, чтобы тут же начать читать мне нотации.
— Тут нечему радоваться, Хейвен. Я всё ещё зол на тебя. За всё. Не думал, что учёба в одном универе обернётся для меня таким стрессом.
Я хватаю край тарелки и тяну к себе, вырываю у него вилку и нагло заглатываю огромный кусок. Ньют отбирает обратно, но дело сделано. Я улыбаюсь с набитым ртом, пока тёплый сладкий вкус тает у меня во рту. Он делает вид, что раздражён, но в итоге сдаётся и тоже усмехается.
Джек и остальные смотрят на нас с облегчением. Думаю, дело не в том, что «два родственника с трагичным прошлым наконец-то помирились», а просто в том, что им не придётся слушать очередную ссору.
— Пообещай мне, что после этой поездки в Грецию всё закончится, — продолжает Ньют, указывая на меня вилкой. — Обещай, что никаких безумств больше не будет.
Я раскрываю рот. Сейчас был бы идеальный момент признаться, что через неделю мне снова придётся туда лететь — на боксерский поединок с Хайдесом. Или же настало время угробить брата прямо на месте?
Источник всех моих проблем — он же то, что меня спасает. Потому что в кафетерий входит весь клан Лайвли. Афина идёт впереди, с волосами, стянутыми в хвост, и огромными глазами, которые настороженно скользят по сторонам. Она ест зелёное яблоко. За ней — Гермес и Афродита: шутят и смеются, в резком контрасте с мрачной аурой, которая сегодня словно окутывает братьев Яблока. Аполлон уставился себе под ноги, волосы растрёпаны сильнее обычного. Он натыкается на спинку стула за их привычным столиком и опускается на место. Делает всё, чтобы не встретиться со мной взглядом. Или это я уже слишком накручиваю?
А его я оставляю на потом. Как оставляешь на конец самое вкусное.
И когда мои глаза жадно, отчаянно находят лицо Хайдеса, сердце делает кульбит. Будто хочет вырваться из груди и со всего размаху врезаться в него. Это жалко. Это нелепо. И я ничего не могу с этим поделать.
Стоит только оглядеть его фигуру — и я понимаю, что что-то не так. Он выглядит злым. Или просто в дурном настроении. Я пытаюсь поймать его взгляд, но, когда серые глаза всё же случайно натыкаются на меня, он тут же хмурится и делает вид, что не заметил.
Я замираю. Нет, этого только что не произошло. Я ошиблась. Сейчас он обернётся, состроит привычную рожицу — будто я его достаю, — и глаза при этом всё равно будут светиться, выдавая его с головой.
Аполлон поднимается, и Хайдес следует за ним через несколько секунд. Они идут к стойке, и я не могу решить, кто из них двигается грациознее. На Аполлоне рубашка расстёгнута почти до пупка, тонкая ткань разлетается при каждом шаге, мелькает темная татуированная кожа. С шеи свисает длинная цепочка с крестом.
Они останавливаются в очереди за четвёркой студентов. Ещё прежде, чем я успеваю приказать себе сидеть смирно, уже киваю Ньюту, чтобы пропустил меня. Он молча отодвигается — наверное, слишком устал, чтобы меня пилить.
Я не свожу глаз с Хайдеса, пока иду к нему. Он сразу это замечает. Я готова поклясться, что прекрасно видел, как Ньют меня пропустил. Но он не отвечает на мой взгляд. Стоит прямо, руки в карманах, глаза в витрине с едой.
— Привет, — говорю им обоим.
Аполлон обводит меня взглядом. Несмотря на мрачность, улыбается:
— Привет.
Я жду, что и Хайдес меня поприветствует, но он молчит. Его губы сомкнуты. Я подхожу ближе, складываю руки на груди.
— Это я стала невидимой или ты стал глухим и хамом? — срываюсь.
Хайдес смотрит на меня краем глаза, пожимает плечами.
— Привет, Хейвен. Какой новый способ довести меня ты придумала сегодня?
Ладно. Я и не ждала, что он побежит ко мне в замедленной съёмке, как в кино, и мы рухнем в объятия, а мир замрёт от созерцания нашей любви… Но это ведь уж слишком противоположный вариант?
Я делаю вид, что всё в порядке. Может, он просто шутит.
— Ты что, в плохом настроении? Маска для волос с кокосовым маслом закончилась?
Он прищуривается.
— Во-первых, я не пользуюсь кокосовым. Только аргановым. А во-вторых, настроение у меня нормальное. Просто твой брат смотрит так, будто хочет подвесить меня под потолком, так что, может, тебе лучше вернуться к нему.
Хайдес делает шаг вперёд, отворачиваясь от меня. Я смотрю на его широкую спину в тягостной тишине. Он только что послал меня. Как будто я — обычная студентка, пристающая с болтовнёй.
Аполлон кусает губу, явно жалея меня. Я его игнорирую и стучу Хайдесу по плечу.
Он разворачивается, уже закатив глаза.
— Что ещё, Коэн?
От того, что он зовёт меня по фамилии, руки прямо чешутся. Хуже, чем когда после мороза попадаешь в тепло и кожу сводит крапивница.
— Серьёзно? Теперь ты зовёшь меня по фамилии?
Он молчит.
— Мы занимались сексом в твоей комнате, на пляже и в твоей ванне, всего каких-то двенадцать часов назад— а теперь ты называешь меня по фамилии и даже не удосуживаешься сказать «привет»? — взрываюсь, может, слишком громко.
Аполлон побледнел. Его губы цвета вишни сложились в ошеломлённое «о».
Хайдес сжимает челюсть. Медлит.
— Это было всего лишь секс. Не вижу, при чём тут…
Аполлон сразу делает шаг вперёд, вставая между мной и братом. Он, видимо, понял, что первое, что я хочу сделать, — это кинуться и придушить Хайдеса голыми руками.
— Аполлон, отойди, — шиплю.
— Хейвен…
— Замолчите оба, — одёргивает нас Хайдес. — Не время устраивать цирк в кафетерии. На нас и так все пялятся.
Это правда. Но мне всё равно. Пусть смотрят, пока я ору, что прошлой ночью он стоял на коленях между моих бёдер, а теперь отворачивается, как последний угрюмый мудак.
Хайдес подходит к витрине с фруктами и десертами. Аполлон тут же заслоняет меня и кладёт руки мне на плечи. Наклоняется, как взрослый, разговаривающий с ребёнком:
— Вернись к своим друзьям. Поверь мне.
— Почему он так себя ведёт? — шепчу. А потом решаю, что хочу, чтобы Хайдес услышал каждое моё слово. И ещё как должен услышать. — Я не собираюсь его оставлять. Не пока он не скажет, что за хрень с ним происходит и почему он не может даже посмотреть мне в глаза или поздороваться. Ещё вчера утром он умолял меня остаться с ним и не садиться в самолёт в полдень. Верно, Хайдес?
Он каменеет и молчит.
— Я с тобой разговариваю. Или твое имя ты слышишь только когда я кричу его у тебя в спальне?..
Одним резким движением Хайдес разворачивается и в два шага оказывается рядом. Его пальцы сжимают мой предплечье, и он склоняется так близко, что наши носы на миг соприкасаются.
— Замолчи, Хейвен, — рычит он, как зверь.
— Скажи, в чём твоя проблема.
Он тяжело выдыхает.
— Моя проблема в том, что я не хочу тебя слушать. Уходи.
— Нет.
— Хейвен.
— Хай…
Грубое проклятие обрывает меня, прежде чем я договорю его имя целиком. И вдруг мои ноги больше не касаются пола. Хайдес легко закидывает меня на плечо и несёт к выходу из кафетерия. Бурчит ругательства и непристойности, будто я самое невыносимое существо на планете.
Он ставит меня на ноги в коридоре. Ни души. И, чтобы он не успел на меня наехать, я опережаю его. Впиваюсь указательным пальцем в его грудь и давлю, прижимая к стене. Хайдес позволяет — ему бы хватило крошечного усилия, чтобы меня отодвинуть.
— Что, блядь, с тобой сегодня? — спрашиваю в который раз. — И мне нужен чёткий ответ.
Он смотрит на меня вечность. Если я злилась минуту назад, то теперь киплю. Он смачивает нижнюю губу.
— Хейвен, когда мы только начали общаться, что ты думала, как всё выйдет?
Вопрос выбивает меня из колеи. Я не знаю, что сказать.
— Ты думала, мы влюбимся? Что я превращусь в романтика, буду нянчиться с тобой и дарить букеты? Верила, что это сработает? — продолжает он.
— Я…
— Это был всего лишь секс, — повторяет. Если в первый раз это ещё не больно ударило, то сейчас я чувствую тоненькую трещину в сердце. — Повторить в третий? Или сможешь понять сама?
Я смеюсь. Истерически — как раз по тому, что я чувствую.
— Неправда. Ты боишься глубины того, что, между нами, и теперь пытаешься раскрошить мне сердце, неся херню. Не куплюсь, Хайдес.
Он стискивает губы. Шрам дёргается, когда он кривит рот.
— Я ничего не боюсь. Захотел бы серьёзных отношений — они были бы. Но мне не интересно. Трахаться было весело, и ты бы на это не пошла, если бы я заранее не постелил дорожку, насыпав тебе в уши сладких, жалких фразочек. Так что спасибо за беззаботность в Греции. А всё прочее — закрываем.
Он пытается выскользнуть, но я хватаю его обеими руками за грудь и снова впечатала о стену. В его серых глазах вспыхивает ярость, он сжимает мои запястья. Я цепляюсь за его толстовку ногтями — не отпущу.
— Прекрати, Хайдес. Прекрати, пожалуйста, — говорю. Я умоляю, но голос у меня ледяной. — Не порть…
Одним рывком он отводит мои руки и прижимает их к бокам. Роли меняются, и уже я зажата между стеной и его горячей грудью. Он дышит слишком часто и глубоко.
— Хейвен, я хотел только трахать тебя, — чеканит он. Каждое, сукин сын, слово — нож. — Хотел только трахать и слушать, как ты стонешь моё имя, как жалкая неудачница. А теперь не хочу.
Я пытаюсь ответить. Не выходит ни звука. Горло сухое, язык ватный.
И когда мне кажется, что дальше уже некуда, он отпускает запястья. Лезет в карман и вытаскивает стодолларовую купюру. Машет ею у меня перед лицом.
— Это потому, что, в сущности, ты тоже выиграла игру. Ты смогла свести меня, не думал, что у тебя выйдет.
Я смотрю, как бумажка качается в воздухе, и меня выворачивает — мне хочется выблевать ему на ботинки всё, что во мне есть.
Я так потрясена и так унижена, что только таращусь на него, а мысли носятся, пытаясь сложить хоть какую-то фразу. Ничего. Даже ругательства слипаются одно на другое.
Я уже не уверена, что он делает это из страха. Но даже если он хотел оттолкнуть меня, испугавшись чувств, зачем так подло? Это дальше любой границы.
Я хочу разрыдаться. Броситься на него и кричать, выставляя себя идиоткой, показывая, как он только что расколол мне сердце.
Вместо этого я вежливо киваю — мол, посторонись, дай дорогу. Хайдес послушно отходит, следит за каждым выражением моего лица, пытаясь угадать следующий ход.
Я киваю ещё раз, с самодовольной улыбочкой, и оставляю его с открытым ртом.
Затем подхватываю купюру и разрываю пополам. Швыряю ему в грудь и подхожу вплотную к его приоткрытым губам.
— В следующий раз, когда так меня унизишь, я переломаю каждую кость в этой руке. Понял?
Мне не нужно видеть его реакцию. Не хочу слышать ни звука. Я прохожу мимо и быстро ухожу — подальше, чтобы наконец позволить себе развалиться.
И, сворачивая за угол, уже далеко от Хайдеса Лайвли, я чувствую солёный вкус слёз на кончике языка.
***
Будильник на тумбочке показывает, что до полуночи полчаса, когда я сбрасываю одеяло и встаю. Джек, сопящая напротив, не шевелится. Одна босая ступня свисает с кровати, из-под голубого пухового одеяла.
Я не переодеваюсь. Натягиваю худи поверх пижамы и запрыгиваю в Vans, небрежно затягивая шнурки. Выскальзываю из комнаты с телефоном в руке — на экране открыт чат с единственным человеком безумнее меня, который поможет осуществить мой план.
Хочу сыграть с тобой.
Прямо. Без недомолвок.
Ответ прилетает через несколько секунд, пока я иду по коридорам общежития к выходу.
Мне тут искать двойное дно? Потому что я за.
Хочу сыграть в твою пятничную игру. Пусть сегодня не пятница и ты меня не звал. Поднимай братьев. Через десять минут встречаемся.
Йель ещё не вымер. Пара студентов бродит туда-сюда; периодически отзываются голоса, и я вижу, как охрана делает обход. Оказавшись вне их поля зрения, я юркаю к задней части здания и начинаю подниматься по лестнице.
На втором пролёте телефон вибрирует в кармане.
Хейвен, ты рехнулась? Мы не можем играть в мою игру. Ты помнишь, почему?
Я фыркаю.
Ещё как помню. Поэтому я хочу твою, а не чью-то чужую. Возражения не принимаются. Знаю, что вы не спите, и знаю, что тебе нравится эта идея. Шевелись.
Я распахиваю пожарную дверь и выхожу на крышу Йеля. Точнее, на крышу главного здания — того самого, где несколько месяцев назад я узнала, в чём состоят игры Гермеса Лайвли.
Разговаривать с Хайдесом снова у меня нет ни малейшего желания — особенно после его слов и поступков. Но часть меня, та, что вдумчиво перебирала всё случившееся, уверена: что-то тут не сходится. В Греции он казался искренним. И до того тоже. Очень до того. А потом я улетаю раньше, чем они, — и вдруг на следующий день я «ничего не значу», и он «хотел только секса». Нет. Я не буду дурочкой-протагонисткой.
Ну ладно, я дурочка — но по другим причинам. Я хочу довести Хайдеса до предела. Если я права, и я ему не безразлична, он не позволит мне играть с Гермесом. Не в эту игру. Он утащит меня на руках. И будет умолять о прощении.
Я стою в нескольких шагах от парапета, обхватив себя за плечи, борясь с холодом. Гермес оказывается куда оперативнее, чем я думала: проходит совсем немного времени — и он появляется.
На нём фуксиевый костюм — пиджак и клёш. Похоже, любимая модель. Тени на веках того же цвета, столько блёсток, что сияют даже во тьме. Позади — все братья, включая Афину.
— Хейвен, какого хрена ты творишь? — рычит Хайдес, выныривая из задних рядов и обходя Гермеса.
Я указываю на парапет.
— Играю с Гермесом. Вы принесли алкоголь?
Афродита, с холщовой сумкой на плече, вытаскивает две стеклянные бутылки и протягивает их Гермесу. Хайдес смотрит на передачу с неверием, морщась.
— Вы все с ума посходили? Герм, ты не можешь играть с ней!
Гермес протягивает мне одну из двух бутылок. На этикетке — мятная водка. Он уже откручивает свою — похоже, другого вкуса.
— Почему нет? Хейвен хочет играть. Я хочу играть. Наши братья хотят смотреть. Погнали. Раз уж хоть кто-то согласился на мои игры…
— Гермес, я засуну тебе эту бутылку в задницу и буду махать тобой как флагом, — рычит Хайдес.
Устав от его упертости, делаю шаг к нему, привлекая внимание.
— Что такое, Хайдес? — язвлю, улыбнувшись уголком рта. — Ещё час назад ты сообщил, что я — просто перепих, и тебе на меня плевать. Тебя волнует, если я встану на парапет и сыграю с Гермесом? Ты переживаешь за мою безопасность? Или просто хочешь всем испортить веселье?
То, как он на меня смотрит, заставляет кожу покрыться мурашками. Длинная дрожь пробегает по позвоночнику — и дело не в холоде. Наоборот, мне жарко. Я бы сняла худи, если бы не пижама со Смурфиками и надписью: «КАК ЗОВУТ СМУРФИКА-НАРКА? СМУРФАНУТЫЙ».
— Хейвен, — шепчет Хайдес, не в силах удержать со мной зрительный контакт, — только не вздумай лезть на этот парапет.
Я отступаю. Откупориваю бутылку и кидаю ему пробку.
— Иначе что? Ты не сможешь дальше делать вид, что я тебе безразлична? Твоя маскировка треснет?
Хайдес запускает пальцы в волосы, взъерошивая их так, как я ещё не видела. Афродита и остальные наблюдают за нами с такими лицами, что мне хочется рассмеяться. Если бы я не была так на нервах. Если бы его присутствие не сводило меня с ума. Эта резкая линия челюсти, кадык, который вздрагивает, чёрная прядь, падающая на лоб, — ту самую прядь ещё вчера я могла убрать ладонью, и он улыбался. Кончик его языка, скользящий по нижней губе, — и как же я хочу сделать это вместо него.
Господи. Как же я зла на него.
Хайдес уже собирается что-то сказать, но я ловлю миг, когда он передумывает. Вижу на лице тот самый момент, когда он решает сменить тактику. Отступает на один, два, три шага. Растопыривает руки, приглашая.
— Ну давайте. Играйте. А загадки задам я.
Окей. Этого я не ожидала. Не так всё должно было пойти. Он и правда хочет, чтобы я играла?
Времени разбираться в его намерениях нет. Гермес торжествующе выкрикивает и чокается горлышком своей бутылки о мою.
— Начинаем с двух глотков. По полной. Потом полезем.
Мы чокаемся. Я следую правилам: набираю мятную водку в рот дважды и глотаю. Вкус так себе, но не такой ужас, как у рома. Стараюсь не морщиться — все Лайвли уставились на меня. Словно Гермеса тут и нет.
Я забираюсь на парапет. И по ошибке гляжу вниз. Дыхание учащается, на секунду накрывает свирепая дурнота. Вместо того чтобы двигаться быстрее, я вростаю в бетон и разворачиваюсь лицом к семейке Лайвли. Каждая клеточка меня выдаёт тревогу, бегущую по венам, — и вся моя аудитория видит, как мне непросто.
— Упростим правила, — объявляет Хайдес, не сводя с меня критичного взгляда. — Кто отгадывает загадку, тот в безопасности. Второй делает глоток. Набрал пять глотков — Гермес!
Гермес уже присосался к бутылке. Льёт в себя ещё водку, хотя партия не началась. Я толкаю его, чтобы он остановился. Я беспокоюсь о себе, но вид его напоминает мне, как я паниковала в первый раз, видя его на этом парапете. У Гермеса нет тормозов. Может быть, моя идея играть — удар по нему, а не по Хайдесу.
— Так вот, — продолжает Хайдес, — кто набирает пять, делает полный круг по периметру. Ясно?
Киваю.
Он не отрывает от меня глаз. И, несмотря на злость на него, я выбираю его зрачки своим «неподвижным пунктом». Точкой, за которую можно держать равновесие. Голосок в голове шепчет: может, он именно этого и добивается — стоять, не шелохнувшись, и смотреть, чтобы помочь мне держаться. Кто его знает.
— Прохожу сквозь стекло и не разбиваю его. Кто я?
Мне нужно несколько секунд. Загадка настолько простая, что хочется спросить, в чём смысл. Я ждала чего-то хитрее. Но моя цель — не выиграть сразу, а заставить Хайдеса нервничать, будто я проигрываю. Я молчу. Жду, пока допрёт до Гермеса.
— Свет, — выпаливает он мгновением позже.
Хайдес хмурится, недоволен.
— Верно. Хейвен, пей.
Пока я набираю «полный рот» водки, нахожу зелёные глаза Аполлона. Если Хайдес прячет напряжение, Аполлон и не пытается. Он всё перебирает пряди, перетаскивая пробор с боку на бок.
Третий глоток даёт о себе знать. Уже полночь, а я ела сэндвич в восемь. Надо было хоть что-то закинуть в желудок перед тем, как сюда тащиться.
Хайдес тяжело вздыхает:
— Ты всегда берёшь меня с собой и оставляешь повсюду. Кто я?
Гермес уже готов ответить. И меня это не впечатляет — я тоже поняла развязку ещё до «кто я?». Раздражённая, стучу пяткой по настилу. Взгляд Хайдеса тут же падает к моим ногам, глаза распахиваются.
— Лёгкие загадки, — говорю ему. — Оскорбление нашему интеллекту. Найди что-нибудь посерьёзнее, Хайдес.
Гермес наваливается мне на плечо, опираясь:
— Дива, увы, я с ней согласен. Что это за детсадовское дерьмо? Ответ — отпечаток пальца. Хейвен, пей.
Ещё до того, как я поднимаю руку, Хайдес говорит:
— Хейвен, не пей. Это не в счёт.
— Ещё как в счёт. — Я делаю щедрый глоток, не разрывая зрительного контакта. Тонкая струйка алкоголя стекает с уголка губ — я ловлю её подушечкой пальца и слизываю.
Кадык Хайдеса резко дёргается. Он отворачивается, и я замечаю — глаза зажмурены.
— Вообще-то для меня они сложные, — вставляет Аполлон, пытаясь, кажется, разрядить обстановку.
Никто не подхватывает. Настроение у Хайдеса становится ещё темнее после нашего с Гермесом последнего обмена репликами.
— Я иду вперёд, иду назад, бегу и останавливаюсь, но места не меняю. Кто я?
Я уже открываю рот, но замираю. Гермес всё тяжелее висит у меня на плече. Он то и дело прикладывается к бутылке, хотя выигрывает и ему пить не положено. Кажется, он уверенно катится в опьянение.
— Член, когда ты трахаешься, — провозглашает он, взмахивая бутылкой. Брызги водки летят сверху с его метр-девяносто, заливая мне волосы и одежду.
Я пытаюсь отшатнуться, но Гермес удерживает меня предплечьем за плечо. Бутылка снова качается, угрожая устроить второй душ.
Аполлон идёт к нам, переступая ту условную черту, что отделяла игроков от зрителей. Он хватается за руку Гермеса — хватка не выглядит мягкой — и оттягивает его от меня.
— Ты рискуешь столкнуть её вниз, Герм. Прекрати.
Гермес тут же серьёзнеет, словно из него моментально вышел весь спирт.
— Я бы никогда не уронил мою подружку Маленький Рай.
Вены на глазах Аполлона наливаются злостью. Его взгляд дважды пробегает по мне сверху донизу — проверяет, всё ли в порядке. Потом возвращается к брату.
— Ты уже обливал её водкой и толкал. Оставайся на своём долбаном месте.
Гермес раскрывает рот. Потом вглядывается в меня, поднося лицо к моей худи. Завидев пятно, хватает ткань зубами и начинает высасывать напиток.
Я слишком ошарашена, чтобы остановить его. К счастью, Аполлон справляется: отпихивает Гермеса так, чтобы между нами было метра три. Афина хихикает.
Хайдес театрально фыркает:
— Вы закончили? Аполлон, браво за галантность. Продолжай — глядишь, и Хейвен завоюешь. Я добился меньшей кровью.
На эти слова оборачиваются все на крыше. Даже у Афины — вытянутое лицо. Гермес пьёт ещё, чтобы переждать паузу.
А мне хочется спуститься и зарядить ему ещё раз.
— Ты козёл, — кричу. — Прекрати уже эти тупые подколы!
Хайдес делает ко мне пару широких шагов. Останавливается прямо передо мной — и даже с приподнятого парапета мы на одном уровне. Он тычет в меня пальцем, не касаясь.
— Потому что ты ведёшь себя глупо. Ты знаешь ответы. Ты просто хочешь пить и ходить по крыше, надеясь, что я начну волноваться, сорвусь и спасу тебя — чтобы доказать, что мне не плевать. — Он делает паузу, и меня проваливает. — Что ты рассчитываешь получить, Хейвен? Потому что в это дерьмо ты залезла сама. И вытаскивать тебя не буду. Так что слушай два совета: отвечай на загадки — и смирись с тем, что трахаться с тобой я больше не хочу.
У меня вырывается дрожащий выдох. Я сжимаю губы, пытаясь держать лицо, но воздух прорывается через нос — и я, наверно, фыркаю как бык. Сжимаю горлышко бутылки с водкой и — внезапно повзрослев — поднимаю подбородок безразлично:
— Едем дальше.
— Так что, мой ответ был правильный? — уточняет Гермес, уже слишком пьяный, чтобы следить за нашими драмами.
Хайдес пятится, не сводя с меня глаз. Возвращается на прежнее место.
— «Я иду вперёд, иду назад, бегу и останавливаюсь, но места не меняю». С чего ты взял, что ответ — член во время секса?
Гермес стучит пальцем по кончику носа, задумчиво:
— Нет, если подумать — логично. Член делает толчки. Вперёд-назад. Если без пауз — как бег. А когда замирает — места не меняет. Привинчен к телу.
Аполлон, успевший опуститься на пол и подпирать щеку ладонью, кривится.
Разгорается спор, но я выпадаю из него. Чем дольше повторяю загадку, тем сильнее уверена, что знаю ответ. Есть предмет, который движется вот так — странно, и будто стоит, и двигается. Стрелки часов. Нет. Думай дальше, Хейвен. Что-то совсем рядом…
— Маятник, — говорю достаточно громко, чтобы перекрыть Гермеса. Он замолкает.
— Верно, — подтверждает Хайдес. — Гермес, я бы сказал «пей», но ты и так не отлипал от бутылки полчаса, так что…
Я поднимаю бутылку в сторону Хайдеса — как бы чокаюсь на его здоровье — и отпиваю крошечный глоток. Вкуса почти не чувствую, но это Хайдесу знать не положено.
— Посложнее, — приказываю. И, кажется, я — единственный звук в этом воздухе декабрьского Йеля.
Афродита смотрит на Хайдеса — светлая головка задрана, в глазах тревога. Он не отвечает взглядом. Сосредоточен только на мне. Я точно знаю, как он хочет послать меня к чёрту; вместо этого выдавливает примирительную улыбку.
— Тогда разгадайте загадку про людоеда и принцессу, — бормочет. — Она — на победу. Остальное не считается.
Я встречаюсь взглядом с Гермесом; он пожимает плечами. Афина подступает к Хайдесу, заглядывает, чтобы украдкой прочитать условие.
Хайдес откашливается:
— Принцессу похищает людоед, и рыцарь мчится её спасать. Людоед показывает две двери и объясняет: «За одной — принцесса, за другой — голодный тигр». На левой двери табличка: «За этой дверью тигр». На правой — табличка: «За одной из дверей принцесса». Людоед добавляет: «Только одна табличка говорит правду». За какой дверью принцесса?
Гермес хихикает. Видно, спиртного он вмазал по горло: наклоняется, чтобы поставить бутылку на пол, и распрямляется — при этом его длинное тело опасно качается. Я тянусь к нему, готовая схватить, но Гермес ловит равновесие в один миг. Улыбается, как ни в чём не бывало.
Я возвращаюсь к своей точке, не без труда. Алкоголь начинает мутить голову. С одной стороны — я легче и расслабленнее, с другой — это состояние чертовски опасно.
Хайдес повторяет загадку. Пока слушаю, стаскиваю худи и бросаю к ногам. Щёки горят. Порыв ветра даёт желаемую прохладу — но, когда поднимаю глаза, Хайдес уже умолк, и все смотрят на меня.
— Что?
Аполлон улыбается. По краям губ — две очаровательные ямочки. Он указывает — даже не на меня, а на мою футболку.
— «СМУРФАНУТЫЙ»?
Гермес подаётся внутрь, чтобы рассмотреть получше:
— Хейвен, из нас бы вышел огненный дуэт. Могли бы дружить и много классно трахаться. На твоём месте я бы подумал.
— Вы собираетесь отвечать на загадку, да или нет? — вступает Хайдес. Лицо серьёзное, но я прекрасно заметила тень улыбки, когда я сняла худи.
— Не сказано, что двери заперты. Значит, можно открыть обе и проверить, где принцесса, — предлагает Гермес.
На миг у меня каменеют все мышцы. Он может быть прав. Вдруг это и есть решение. А я не готова ходить по карнизу на высоте фиг знает скольких метров.
— Нет. Открыть можно только одну.
Я беззвучно выдыхаю с облегчением. Гермес приседает, и меня скручивает приступ тошноты от нервов. Я отвожу взгляд и ищу серые глаза Хайдеса — мою выбранную точку фиксации.
— Две двери, — бормочу, но меня слышат все: слишком тихо вокруг. — Одна истина. Две таблички. Открыть можно только одну. Надо найти ту, где принцесса.
На левой — «За этой дверью тигр». На правой — «За одной из дверей принцесса». И ещё: «Правдива только одна табличка».
Меня резко дёргает. Так, что Гермес тянется меня поймать. Странно: это его игра, он не должен мне помогать.
— Левую, — говорю твёрдо. — Открывать надо ту, на которой написано, что там тигр.
— Да? И почему? — скрещивает руки Хайдес.
Я смачиваю губы — вкус победы уже на языке:
— Правдива только одна табличка. Единственная, которая может быть правдой, — «За одной из дверей принцесса». Мы и так знаем, что она за одной из двух. Значит, табличка «За этой дверью тигр» — ложь. А следовательно, принцесса — за левой.
Несколько секунд — тишина. Но я уже знаю: бутылку пора отложить. И с карниза я могу спуститься.
Хайдес начинает аплодировать. Иронично, да, но в глазах у него странный свет. Удовлетворение? Самодовольство? Не понимаю. Точно такой же огонёк был утром в библиотеке, когда я велела ему встать на колени передо мной и довести меня.
— Браво, Хейвен, — поздравляет Гермес. Шлёпает по плечу, но второй рукой обхватывает меня за талию — не даёт опрокинуться от этого дружеского удара.
Аполлон радуется сильнее всех, вместе с Афродитой — она показывает большой палец и сверкает белозубой улыбкой. Афина держится в стороне — вид у неё такой, словно ей бы хотелось увидеть меня летящей вниз с крыши.
— Освободи площадку, — машет Гермес. — Мне круг надо сделать.
Я охотно киваю. И, пока Гермес уходит к противоположной стороне карниза, я собираюсь спрыгнуть и освободить путь. Но в миг, когда отрываю подошву от поверхности, меня накрывает внезапная дурнота. Я щурюсь — пол под ногами поплыл и раздвоился. Вдруг нет никаких уверенных точек. Я не понимаю, куда ставить ногу, — она повисла в воздухе. Где начинается твёрдое, безопасное?
Слышу глухой звук. Наверно, моё имя.
Его зовут раз, два, три. В третий — громче всего, и тут я понимаю точно. Это Хайдес.
Моё тело заваливается назад. Я пытаюсь вернуть равновесие, но поздно. Ледяной ветер бьёт в волосы — жаль, что я сняла худи.
Я тяну руку вперёд — прошу помочь. Фигур становится больше, чем Лайвли, — надеюсь, хоть одна меня поймает. И как только к горлу подступает крик, что-то хватает меня за запястье и дёргает с такой силой, что дух захватывает.
Я падаю на кого-то, уткнувшись лицом в тёплую, пахнущую грудь. Пальцы всё ещё цепко сжимают запястье — больно. Наверно, останется след.
— Хейвен? — шепчет Хайдес.
Я не хочу поднимать глаза. Хочу полежать лбом у него на груди ещё секунду. Стоит оторваться — он снова натянет маску равнодушия и злости.
— Ты в порядке? — его голос ласкает, как прикосновение.
— Да, — нахожу силы сказать. Чуть отстраняюсь, чтобы увидеть его лицо. — Спасибо.
Он хочет улыбнуться, я уверена, но выпрямляется, и лицо снова каменеет.
Гермес и остальные оказываются рядом в ту же секунду. Гермес первый сгребает меня в объятия и прижимает — это наши первые объятия.
— Боже, Хейвен, у меня сердце остановилось!
Стиснутая в его удушающих объятиях, я нахожу взглядом Аполлона. Он бледный, до ужаса, и гладит меня по волосам.
К нам подступает и Афина. Её обычная «сучья» маска отложена, огромные глаза внимательно меня изучают.
— Со мной всё нормально, — повторяю. — У меня закружилась голова, и я не понимала, куда ставить ноги. Всё вокруг двоилось. — С трудом сглатываю. Если раньше я просто не любила высоту, то теперь, кажется, у меня официальный диагноз — фобия.
Кто-то что-то мне говорит. Гермес продолжает держать меня, покачивая, словно убаюкивает младенца.
А я ищу глазами Хайдеса. Потому что его с нами нет. Он уходит. Я вижу его за хрупкой фигурой Афродиты. Он уже на полпути между нами и дверью аварийного выхода. Я зову его, не успев подумать. И все замолкают.
Кладу ладонь на предплечье Гермеса, которое обхватывает мне грудь, — чтобы отвлечься, чтобы было за что уцепиться.
— Ты мне помог. Тебе не всё равно.
Хайдес замирает, стоя к нам спиной.
— Я помог, потому что иначе меня обвинили бы в убийстве, — поправляет. — Мне не плевать на…
— Ещё как не плевать! — перебиваю. Гермес сжимает хватку, возможно, чтобы не дать мне рвануть к брату. Не знаю, почему никто из них не вмешивается и не помогает. Будто нас сознательно не хотят видеть вместе. — И можешь дальше врать, но я не сдамся, Хайдес.
— Тебе будет лучше без меня.
Я скрежещу зубами на эту банальную и тупую фразу.
— Мне было бы лучше, если бы я с тобой не познакомилась, — переворачиваю его слова. — Потому что я бы никогда не узнала, чего лишаюсь. Мне не станет лучше, Хайдес. — Такие признания тяжело давать вслух, да ещё при его семье. Не хватает только Кроноса и Реи по видеосвязи.
— Хочешь, докажу, что не вру? Что мне правда неинтересно? Хочешь настоящее доказательство, без этих опасных сценок на крышах?
Он резко разворачивается. И я замечаю, что смотрит не на меня. У них с Афродитой идёт беззвучный разговор на уровне братьев и сестёр. Она начинает мотать головой:
— Хайдес…
Но, похоже, он уже всё решил.
— В эту пятницу ты участвуешь в играх Афродиты. И всё поймёшь.
Я ведь никогда не бывала на её вечерах, кстати. Понятия не имею, что это за игры. Но Афродита — самая мягкая из них. Та, что дарит тёплые улыбки и гладит братьев по голове. Что может быть хуже Афины и Хайдеса, которые бьют людей? Или Гермеса, который пьяным ходит по карнизу?
— Прости, — шепчет Афродита мне.
— Прости? — эхом переспрашиваю, не понимая.
— Мои игры не опасны, как у Гермеса, и не требуют физической подготовки, как у Хайдеса и Афины, — объясняет она. — Но они самые жестокие. И ты выйдешь разбитой, Хейвен.

Глава 33

Зелье эроса
Бессмертная Афродита, владычица пёстрого трона, дочь Зевса, ткачиха обманов, я умоляю тебя: не низвергай в тревоги и муки, о великая богиня, мою душу […] Явись ко мне и теперь, освободи меня от терзаний, и всё, о чём жаждет моё сердце, пусть сбудется по твоей воле, и ты сама стань моей союзницей.
Гимн Афродите — Сапфо

Первое, что привлекает моё внимание, когда я выхожу из комнаты в шесть утра, — это что-то красное, лежащее на полу перед дверью. Наклоняюсь и поднимаю в руки красную розу. Подношу её к лицу и вдыхаю аромат, закрыв глаза на пару мгновений. Потом провожу пальцами по стеблю и с удивлением замечаю, что на нём нет ни единой шипа. Будто тот, кто оставил этот цветок, специально постарался срезать их все.
Улыбка обрывается на полпути — я вижу бумажку, прикреплённую к стеблю. Цветок падает из рук, словно вдруг обжёг. За последний месяц я усвоила: если мне подсовывают записку, добра в этом нет. А теперь к этому добавились ещё и цветы. Это тревожно до тошноты.
— Хейвен?
Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Надежда умирает последней: хотя я прекрасно понимаю, что это не голос Хайдеса, всё равно жду увидеть его. Но это Аполлон. Волосы распущены, на нём тренировочная форма.
— Ты сегодня меня тренируешь? — Глупый вопрос, знаю. После всего, что произошло вчера с Хайдесом, я не могла рассчитывать увидеть его здесь. И всё же разочарование душит меня.
Аполлон опускает взгляд.
— Я буду тренировать тебя до самого боя.
— Ах вот как.
Наши глаза встречаются — редкий случай, когда Аполлон способен выдержать прямой контакт.
— Я знаю, это не то, что ты хотела, но…
Я сглатываю и иду к нему, натянуто улыбаясь. Размахиваю руками — жесты слишком нервные, хотя должны показывать лёгкость.
— Ты хороший тренер, — перебиваю его. — Мне нравится заниматься с тобой. И быть рядом с тобой.
Его брови взлетают вверх в искреннем изумлении, словно я только что призналась, что мечтаю лизать ему пальцы на ногах. Он хватает ртом воздух, подыскивая слова.
— Ну… спасибо, мне приятно, — заикается он.
Мы замираем друг напротив друга, не зная, что добавить. Я узнаю в нём того Аполлона, каким он был на Зимнем балу у его семьи. Того, кто признался, что ревнует к людям, способным смотреть мне в глаза и не желать меня. Менее застенчивого, более дерзкого Аполлона.
— Идём? — возвращает он меня к реальности.
Я киваю, и мы направляемся к спортзалам Йеля. В здании тишина, и мы не спешим нарушать её пустыми разговорами. Нам и правда нечего сказать друг другу. По крайней мере мне. Я бы с удовольствием вслух перечислила ему все оскорбительные прозвища, которыми наградила бы его брата Хайдеса. Но удерживаюсь. Я взрослая девочка, учусь справляться со своим упрямством и злобой.
Последняя искорка надежды тухнет, как пламя на дне Атлантического океана, когда я переступаю порог и вижу: Хайдеса здесь нет. Он меня теперь настолько ненавидит, что не может даже тренироваться в одной комнате, где я жалко машу кулаками по мешку?
Я роняю сумку на пол и молча начинаю бинтовать руки. Каждое движение выходит резким, пропитанным злостью, неуклюжим. Я чувствую взгляд Аполлона: руки на бёдрах, его привычное сосредоточенное выражение. Он всегда выглядит так, будто в уме решает задачу по квантовой физике. Смотрит на людей с вниманием, которому редко что ускользает.
Закончив бинтовать, я чувствую, как его ладони обхватывают мои запястья. Зелёные глаза Аполлона оказываются на одном уровне с моими.
— Хейвен, ты в порядке?
— Да, — шиплю я. Вырвавшись из его рук, тянусь к перчаткам на крюке рядом. Натягиваю их легко, привыкла уже, и становлюсь перед тяжёлым чёрным мешком.
— Хейвен…
— Я сказала: в порядке! — огрызаюсь. Бью раз — так сильно, что даже я понимаю: получилось неплохо на этот раз. — Я отлично себя чувствую. Прекрасно, Аполлон!
Он отходит чуть в сторону и шумно выдыхает.
— Ну… ладно.
Я врезаю по мешку ещё дважды, серия ударов подряд.
— Почему я должна себя плохо чувствовать? Потому что какой-то тупой самец не хочет больше иметь со мной дело? — Ещё удар. Мешок качается, Аполлон его перехватывает. — Мне всё равно.
Я делаю несколько глубоких вдохов. Мне уже жарко. Я смотрю на грубый материал мешка, в боевой стойке, готовая пустить в ход связку ударов — такие я много раз видела у Хайдеса.
И тут снова вижу перед глазами, как он кидает мне ту самую купюру в сто долларов.
Жар ярости обжигает вены. Я бросаюсь вперёд. Удары сыплются один за другим, в бешенстве, будто от них зависит моя жизнь. Мне мало. Я хочу сорвать перчатки и бить голыми руками, как он. Впервые понимаю, зачем Хайдес так делает. Он хочет боли. Боли вместе с яростью. Чтобы боль отвлекала от той самой ярости, что заставляет его бить так сильно.
— Хейвен, — зовёт Аполлон, и в его хриплом голосе слышится тревога.
— Почему я должна страдать только потому, что переспала с парнем, который наутро сунул мне деньги за «оказанные услуги»? — кричу я, задыхаясь.
Мышцы рук горят. Я уже не в силах их поднять. Но и не нужно — Аполлон удерживает мешок и встаёт между ним и мной. Его глаза сверкают чем-то странным.
— Что сделал мой брат? — шепчет он.
Лоб в поту. Я бы сняла худи, но в перчатках молнию не расстегнуть. Я отворачиваюсь, чтобы он не видел, как блестят мои глаза.
— Ничего. Прости, не должна была…
Аполлон кладёт ладонь мне на плечо, разворачивая снова лицом к себе. Он слишком близко. Его фигура возвышается, выражение всё такое же яростное.
— Хейвен…
— Сможешь расстегнуть молнию? Я задыхаюсь от жары.
Он колеблется, но всё же кивает. Длинные пальцы осторожно опускают молнию вниз, до конца. Поток свежего воздуха сразу облегчает дыхание. Но Аполлон считает, что этого мало. Прежде чем я успеваю спросить, он стягивает ткань с моих рук, оголяя грудь и живот, оставляя худи висеть на манжетах перчаток. Кожа у меня вспотела, я чувствую себя отвратительно. Но Аполлон, судя по его глазам, думает совсем иначе. Его взгляд скользит по груди, ритмично вздымающейся в чёрном спортивном топе, задерживается на коже живота, розовой от жара.
— Мне жаль, что мой брат не умеет себя вести, — наконец произносит он.
Я дёргаю плечами.
— Всё нормально.
— Нет, — резко поправляет он. — Даже если бы он устал от тебя, у него не было права поступать так. Есть тысяча способов оттолкнуть человека, и он выбрал худший. Потому что он конченый придурок, который вообще не понимает, как обращаться с людьми.
Я вымученно улыбаюсь. Последнее, чего хочу, — заставлять его ругать брата.
— Аполлон, серьёзно, неважно. Я забуду.
— Нет, — рычит он. Делает шаг ближе, и мне приходится задрать голову. — Ему повезло, что у тебя просто блестят глаза, а не ручьём слёзы. Иначе я бы уже пошёл и заставил его пожалеть о том, что он вообще родился.
У меня нет слов. Я никогда не видела Аполлона таким злым. Да, он защищал меня и раньше, но всегда тихо, мягко, без лишних слов.
— Аполлон… — пытаюсь что-то сказать, но не знаю что.
— Можно я обниму тебя, Хейвен? — вдруг спрашивает он, снова становясь робким и неуверенным, каким он всегда бывает рядом со мной.
Я моргаю, думая, что ослышалась.
— Обнять?
— Ты выглядишь так, будто тебе это нужно.
И он прав. Поцелуи и объятия — вещи разные. И пока я перевариваю его слова, из глаз сбегает слеза и скользит по щеке. Аполлон провожает её взглядом, закусывает нижнюю губу и тянет меня к себе. В мгновение ока я прижата к его груди, источающей фирменный аромат — цветочный с нотами ванили. Его руки обвивают меня за талию, притягивая ближе. Одна ладонь скользит к затылку, пальцы погружаются в мои волосы. Я чувствую, как его лицо зарывается в изгиб моей шеи. Его горячее дыхание касается плеча, так близко к уху, что я слышу каждый крошечный звук, который издаёт его рот.
Громкий хлопок двери заставляет нас вздрогнуть. Я отстраняюсь, но Аполлон не убирает ладонь с моей талии, только оборачивается к входу.
Сердце рвётся из груди. Входит Хайдес, с сумкой на плече. Направляется к другому мешку, на противоположной стороне зала. И даже не смотрит в нашу сторону.
Мы следим за ним молча, оба ждем, что он хотя бы поздоровается. Не может же он проигнорировать даже брата только из-за того, что тот рядом со мной.
И правда, в конце концов он оборачивается. Его глаза молниеносно находят мои — и лишь потом скользят по остальному. Я мечтаю, чтобы это не производило на меня никакого эффекта. Но правда в том, что я готова рухнуть на пол только от того, насколько сильно хочу, чтобы он подошёл и поцеловал меня.
Его кадык дёргается, взгляд падает ниже — на руку Аполлона, лежащую на мне. Хайдес выгибает бровь, и на шраме появляется тень улыбки.
— Хайдес… — начинает Аполлон.
Он сразу же обрывается:
— Хейвен. — От того, как он произносит моё имя, дрожь бежит по позвоночнику и застревает в шее, покрывая кожу мурашками. — Игры Афродиты будут сегодня вечером. Я жду тебя в нашей комнате ровно в девять.
Моя голова моментально очищается от всякой сентиментальности. Я делаю шаг вперёд:
— Сегодня? Но ведь вторник. Разве игры не проводятся по пятницам? — пытаюсь уточнить. В поисках поддержки смотрю на Аполлона, но тот лишь пожимает плечами: для него это тоже новость.
Хайдес и не собирался ничего объяснять. Я это знала ещё до того, как он открыл рот.
— Приведи с собой Ньюта, Лиама, Перси и Джека. Мы хотим, чтобы и они участвовали.
***
— Скажи, это Афина потребовала, чтобы я пришел? — встревает Лиам.
— Лиам, хватит, — одёргивает его Джек.
Я смотрю на дверь комнаты, скрестив руки на груди. Всего лишь дверь. Постучать. Кто-то откроет. Мы готовы участвовать в играх Афродиты. Разве это не то, чего я всегда хотела? С самой первой минуты, как услышала про привычки братьев Лайвли. Я мечтала поиграть с ними — или хотя бы наблюдать. Хотела, чтобы хоть кто-то из них пригласил меня, захотел сыграть со мной.
Но потом я видела Гермеса, шатавшегося пьяным на краю крыши. Афину, бросавшуюся на парня вдвое больше её самой. И Хайдеса — в его кошачьей грации, с разбитыми костяшками, привыкшего бить до крови. А теперь я знаю, что игры Афродиты — хуже всего этого. И это знание не прибавляет смелости.
— Нам стоит уйти, — заявляет Ньют, самый нервный из всех. Он не перестаёт мерить шагами коридор. — Мы ещё можем. Развернёмся и вернёмся в общежитие. Нас никто не заставляет.
Да, не заставляют. Но есть разница — быть приглашённой на игры Афины и на игры Афродиты. Про её вечера почти ничего не известно. Знают только одно: Афродита играет умом. Её игры завораживают и будят в тебе то, о чём ты даже не подозревал. Или чего, может, всегда ждал.
И именно это меня пугает. Я не боюсь оказаться в опасной игре. Я боюсь, что мне понравится. Потому что одна часть меня уверена: понравится. А другая — готова к жестокому унижению.
— Давайте прочтём листок, который они всегда дают, — разрывает тишину Джек, прислонившись к стене. — Обычно там в общих чертах написано, в чём суть игры. Потом решим.
Лиам вскидывает руки:
— Ребята, сразу предупреждаю: если там будут упомянуты сиськи и поцелуи — я подписываюсь.
Я закатываю глаза. Не хочу это знать, но всё же спрашиваю:
— С какой стати там должны быть упомянуты сиськи и поцелуи, Лиам?
— Афродита — богиня любви. Страсти. Красоты. Запретного. Плоти и сексуального влечения.
Мы замолкаем. Даже Ньют перестаёт ходить туда-сюда.
— Лиам, — вздыхает Перси, единственный, кому это не кажется в тягость, — давно у тебя не было близости с девушкой?
— Давненько.
— Тебе бы зарегистрироваться в каком-нибудь приложении знакомств, — советует Перси легко, как ни в чём не бывало. Джек с Ньютом смотрят всё более ошарашенно.
Лиам кривится и устраивается поудобнее:
— Вообще-то я уже пробовал. Но ошибся и зарегистрировался на гей-сайте. Было странно. Меня там осыпали комплиментами, но я же гетеро. Впервые в жизни пришлось самому кого-то отшить.
Перси уже держит телефон, разблокированный, протягивает его Лиаму — и тут дверь передо мной распахивается.
Афина обводит нас взглядом одного за другим. Её глаза чуть прищуриваются, когда они падают на Лиама.
— Вы издеваетесь? Мы уже несколько минут слушаем ваши тупые разговоры.
Лиам тут же начинает потеть. Переминается с ноги на ногу, вытирает ладони о брюки.
— Привет, Афина. Ты потрясающая. Как ты?
И он прав. Если на играх Хайдеса она была бойцом в простой спортивной форме, то сейчас — самое близкое воплощение божества. Каштановые волосы мягкими волнами спадают на обнажённую грудь, открывая ложбинку между грудями. На ней — тёмно-зелёное платье без бретелек, которое ниже талии становится полупрозрачным. Наверняка под ним бежевое бельё, потому что сложно поверить, что его там нет вовсе.
— Будете играть или нет? — шепчет она.
— Я решил: участвую, — выпаливает Лиам и врывается в комнату, даже не дождавшись нас.
Мы идём следом нехотя. Джек и Ньют ещё более замедленно, чем я и Перси. Последний подмигивает мне, легко толкнув локтем.
И когда мы переступаем порог, я понимаю — это уже не та комната, в которой я бывала. Диваны и кресла отодвинуты к стенам, освобождая широкий центр. По полу разбросаны огромные мягкие подушки, на которых при желании можно устроиться. По периметру комнаты горят свечи в красных и розовых тонах. На полу — лепестки цветов, и иногда какие-то из них парят в воздухе.
Воздух здесь тяжёлый. Несмотря на аромат свечей и цветов, в нём ясно чувствуется запах травки и никотина.
И потом я вижу их.
Первым взгляд притягивает Гермес. Он растянулся прямо на полу, закинув ногу на ногу и подложив руку под голову. Голый по пояс, весь осыпанный блёстками. На нём чёрные расклёшенные брюки — самый «скромный» цвет, что я видела на нём. Волосы не привычно взъерошены, а гладко зачёсаны. В руке бокал, и он выглядит так, будто пребывает в полном дзене. Как только наши взгляды встречаются, уголки его губ изгибаются, а глаза вспыхивают озорством. И желанием. Он нагло осматривает меня сверху донизу, и я вынуждена отвести взгляд.
Афина садится рядом с Аполлоном. Тихим и сдержанным Аполлоном — только вот на нём рубашка полностью расстёгнута, и татуировки выставлены напоказ. Его грудь блестит, словно натёрта маслом, мышцы отчётливо выделяются.
И всё же красота Аполлона не может отвлечь меня от того, кто сидит чуть дальше. Того, кто одним присутствием стирает всё вокруг.
Рядом с Хайдесом устроилась девушка, которую я не знаю. Её ноги лежат у него на коленях. Его руки — с ногтями, выкрашенными в белое, — скользят по её икрам, сжимаются на бёдрах и исчезают под чёрной обтягивающей юбкой.
Я отвожу глаза… и понимаю, что Хайдес смотрит только на меня. Холодно, без выражения. И продолжает держать руки на чужих ногах.
Девушка поворачивается к нам. И я цепенею. Рот сам собой раскрывается, а рядом со мной Лиам издаёт сдавленный звук.
— Лиззи? — ошарашенно восклицает Ньют.
Я не понимаю, как могла не узнать её сразу — по той самой рыжей, с золотым отливом, шевелюре. Но от той доброй, улыбчивой девчонки, что встретила меня в первый день в Йеле, не осталось ничего. Зелёные глаза обведены чёрной подводкой, ресницы утопают в туши, губы накрашены помадой цвета вина.
— Привет, ребята, — говорит она так, словно мы случайно встретились в кафе.
— Что ты тут делаешь? — вырывается у меня. У моего брата рот открыт буквой «о», он явно не в состоянии вымолвить ни слова. — С ними? С… Хайдесом?
А Хайдес не сводит с меня глаз. Берёт бокал с янтарной жидкостью, отпивает и усмехается:
— У меня слабость к рыженьким. (прим* игра слов на языке оригинала, он говорит что слабость к красным)
— Он о яблоках или о девушках говорит? — шепчет Лиам едва слышно.
— Думаю, и о том, и о другом, — отвечаю я.
Время для допросов отсутствует. Лиззи снова переключается на Хайдеса, засовывает руку под его кожаную куртку. К слову, это единственное, что на нём есть вместе с чёрными джинсами. Я невольно слежу за движением её пальцев.
К счастью, меня отвлекает Афродита. Потому что если братья Лайвли сегодня — один красивее другого, то она — безоговорочная главная роль. На их фоне они все — второстепенные персонажи. Светлые волосы уложены идеальными волнами, между которыми спрятаны маленькие бутоны роз. На лице ни грамма косметики: чистая кожа, сияющая красотой, недостижимой для других. На ней — прозрачное платье, как у Афины, только полностью. Каждый сантиметр её тела открыт для взгляда и одновременно скрыт — особенно там, где начинается интимное.
Только потом замечаю, что в руках у неё стопка листов. Она протягивает по одному каждому из нас, потом и Лиззи. Та подписывает, не читая.
Я не повторяю её ошибку. Это разрешение похоже на то, что я подписывала перед боем на ринге с Афиной, когда в итоге оказалась лицом к лицу с Хайдесом и его кулаками. Но предупреждения совсем другие: никакого упоминания о физических травмах или опасности.
«Игра касается сферы сексуальной, любовной и эмоциональной. Она обязывает к максимальной искренности в словах. Она не требует сексуальных действий или поцелуев, но допускает их по желанию. Участник должен быть честным и свободным в своём выборе, без страха осуждения».
Ну что ж. Теперь мне и правда любопытно. Я ставлю закорючку внизу справа и становлюсь первой, кто подписывает. Ньют смотрит на меня так, словно я окончательно сошла с ума. Но потом застаёт меня врасплох:
— Ты уверена?
— Ты же тоже читал, нет? Там ничего экстремального.
Лиам второй даёт согласие. Перси — третий, и он единственный, кому, похоже, абсолютно всё равно. Джек и Ньют тянут до последнего. Мы собираем листы и возвращаем их Афродите. Она улыбается с удовлетворением и жестом обнажённой руки указывает на свободные подушки:
— Располагайтесь. Игры скоро начнутся.
Мы рассаживаемся. Лиам занимает подушку ближе всех к Афине, но та даже не поворачивается к нему. Джек и Ньют усаживаются рядом, слева от меня. Остаются два места — как раз возле Лиззи и Хайдеса.
Не рассчитываю на удачу, но Перси оказывается верным другом и садится ближе. Я беззвучно шепчу «спасибо», он подмигивает. Хайдесу, судя по его взгляду, такая «галантность» Перси совсем не нравится.
— Уже нашла, с кем переспать, Хейвен? — спрашивает он, большим пальцем чертя круги на бедре Лиззи.
Я сжимаю челюсти, чтобы не вывалить на него все оскорбления, что знаю. Перси берёт мою ладонь, крепко сжимает — тихая поддержка, призыв держаться.
Хайдес смеётся, запрокинув голову:
— А, точно. Достаточно глянуть ему в лицо, чтобы понять: вагину он видел только в день, когда родился. Должно быть весело держаться за ручки.
— Ты вообще способен молчать дольше минуты или у тебя хроническая потребность трепаться? — рычит знакомый голос у меня за спиной. Ньют наклонился вперёд, пылающий от злости. Слова он адресует Хайдесу, но глаза его прикованы к Лиззи.
Я не знаю, что было между ними. Но факт: они стали общаться куда чаще, чем мы думали. И есть ещё Джек. Я никогда не понимала, чего на самом деле хочет Ньют. Одно ясно — к Лиззи он точно не равнодушен.
Хайдес наклоняется вперёд, глаза вспыхивают азартом. Он только и ждал, что кто-то клюнет.
— У тебя проблемы со мной, Ньютон? Так скажи прямо. Может, я их решу.
— У меня проблемы с тем, как ты обращаешься с моей сестрой, — отвечает он твёрдо. Все уставились на него. — С тем, как ты её вчера оскорблял в кафе. И, если уж говоришь, постарайся хотя бы мимику подогнать под слова. Потому что смотришь ты на неё, как похотливый придурок.
Хайдес шумно выдыхает и делает движение, будто хочет подняться, но Афродита останавливает его тоном строгой матери, отчитывающей ребёнка. Когда все взгляды устремляются на неё, она опускается на колени в центре комнаты. В руках у неё резная деревянная шкатулка тёмного цвета, украшенная золотыми вставками.
— Это игра Тринадцати Предметов. Что-то вроде «Правды или Действия». Мы все её знаем, но эта версия… куда интереснее, — говорит Афродита. Она приоткрывает крышку, но я не вижу содержимого. — Внутри тринадцать предметов. Некоторые означают «отвечай на вопрос». Другие — «сделай что-то». Мы с братьями знаем, какие из них какие, а вы нет. Всё решает случай. Обычно играют тринадцать человек, как тринадцать богов Олимпа, но сегодня вас шестеро. Значит, будет только веселее.
— Мне это не нравится, — бормочет Ньют. — Обычно в «Правде или Действии» выбираешь сам. Почему здесь — случайно?
Афродита вздыхает. Локон падает ей на лицо.
— Потому что выбор делает судьба. Она знает, кого заставить говорить правду, а кого — рискнуть. — Она поднимает голову и улыбается. — А ещё, потому что это моя игра и правила устанавливаю я.
Гермес садится, осушая бокал до дна.
— Ну давайте начнём. Я надеюсь, мне выпадет Хейвен.
Афродита всё ещё смотрит на Ньюта. Протягивает ему шкатулку, чтобы он заглянул внутрь.
— Делай выбор.
Внутри — тринадцать стеклянных флакончиков, закупоренных пробками. Каждый наполнен до краёв жидкостью разного цвета: прозрачной, жёлтой, зелёной, красной, фиолетовой, розовой… Совсем не то, что я ожидала. Услышав про «предметы», я думала, что каждый будет сам по себе намекать на «правду» или «действие». А это настоящий прыжок в неизвестность.
Рука Ньюта зависает над рядами флаконов, затем он вытаскивает один с красной жидкостью. На горлышке прикреплён сложенный листочек. Афродита снимает его, разворачивает и читает:
— «Зелье Пейто. Это греческая богиня, олицетворяющая убеждение и соблазн».
Ничего хорошего. А по злой улыбке Афины становится ясно: всё может быть ещё хуже, чем я думаю.
— Правда, — объявляет Афродита. — Сердце хрупко. И самая страшная его болезнь — это нежелание признать, кому ты на самом деле хочешь быть верным.
Она складывает листок и возвращает его в шкатулку. Потом откупоривает флакон и протягивает Ньюту. Тот выпивает залпом, не моргнув. Афродита ждёт спокойно, переплетает пальцы на коленях, облизывает губы:
— Что ты делал в субботу ночью, Ньют?
Суббота. Когда я была на Зимнем балу у Лайвли. Я не слышала брата — он не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Я думала, он злится. И наверняка злился. Но сейчас, видя, как его тело каменеет и лицо теряет краску, я начинаю бояться ответа.
— Я был с Лиззи, — шепчет он.
— И?.. — подталкивает Афродита.
— Я ответил на твой вопрос.
Черты лица Афродиты каменеют, и от этого её красота становится опасной:
— Я спросила, что ты делал, а не с кем был. Твой ответ неполный, Ньют.
Брат косится на Джек у себя под боком. Я и не заметила, что у неё лицо ещё более печальное, чем у него.
— Мы занимались сексом.
Слова висят в воздухе над нашими головами — кажется, я даже слышу противное эхо. Не знаю, у остальных та же мысль или нет, но у меня — да: почему вопрос Афродиты был таким прицельным? Будто она и так знала ответ, просто хотела, чтобы мы тоже узнали.
Стоит мне встретиться взглядом с одной-единственной парой глаз — и я понимаю, что ошиблась. Она не для нас это вытягивала. Для одной конкретной персоны.
— Я просила тебя провести время вместе, — произносит Джек без интонаций. — А ты ответил, что переживаешь за сестру и пойдёшь спать. А сам был с Лиззи?
— Интересненько, — комментирует Лиам.
Я пихаю его локтем. Гермес кивает на него, мол, согласен.
Никто не решается издать ни звука — лишь бы не пропустить, что скажет Ньют. Брат теребит пальцы, не в силах смотреть ни на кого в комнате.
— Я соврал, да, — признаётся он.
Джек отползает от него, перебирается ближе к Гермесу. Сворачивается клубком, прижимая колени к груди.
Афродита не знает жалости — по крайней мере, до сегодняшнего дня я думала иначе. Она протягивает шкатулку Джек, вынуждая её выбрать ампулу. Джек мнётся, будто уже не хочет играть, но поздно: подписалась — значит, играешь. Не раздумывая, вытаскивает зелёный флакончик. Там тоже записка. Она откупоривает, осушает, не скрывая маленькой гримасы.
— Зелье Эдилого. Бога сладких шёпотов и лести, — объявляет Афродита, устраиваясь поудобнее. — Правда. Забавно, что сердце нельзя сломать, и всё же «ты разбил мне сердце» — один из самых частых оборотов. Стоит замешкаться — и ты падаешь, ломаешь кость. Но сердце в безопасности. Пока не встретишь того, кто вырвет его из груди и швырнёт на пол. — Она складывает листок, подвязывает обратно к горлышку и бережно убирает к остальным. — Расскажи нам о последнем человеке, которому ты сказала «я тебя люблю», Джек.
Джек застывает, как статуя. Я даже слежу за её грудной клеткой — дышит ли. Шевелится еле заметно. Глаза округлились, хотя куда выигрышнее было бы сыграть привычное «мне всё равно». А она в этом мастер.
— Джек, отвечай, — приказывает Афродита.
Гермес уставился на мою соседку по комнате с неожиданным азартом — будто почуял там что-то очень забавное.
Джек глубоко вдыхает:
— Это был последний день первого курса. Мы с Ньютом, Лиамом и Перси сидели в саду. Народу — тьма. Почти все уезжали в тот день. Мы с ребятами не виделись бы до сентября: у меня французские корни, лето я провожу у отца в Париже. Мы попрощались. Ньют уходил первым, и, когда я его обняла, я сказала, что люблю его. Но он уже отвернулся, а в общем гуле студентов и на фоне того, как Лиам орал свои обычные глупости, меня никто не услышал. Никто.
У меня отвисает челюсть. И, судя по виду, у Перси с Ньютом тоже. А вот Лиам поднимает палец:
— Что значит «обычные глупости»?
— Джей-Джей…
— Нет, Ньют. — Она поворачивается к Гермесу. — Правда, добавлять нечего.
Он тянется к ней, но я перехватываю его за локоть и тяну к себе. Брат смотрит на меня растерянно и зло.
— Оставь её.
Не то чтобы его вина в том, что он предпочёл переспать с Лиззи вместо вечера с Джек. Но мог бы сказать правду. И не вести себя влюблённым школьником рядом с ней, если не собирается идти дальше дружбы и при этом спит с другими. Может, когда-то Джек ему нравилась… да кто разберёт, что творится в голове моего брата?
Афродиту не интересуют все эти бесполезные мелодрамы. Вернее — интересовало их устроить. А вот как они дальше пойдут и чем кончатся — не её забота. Она подаёт шкатулку Лиззи, замыкая треугольник.
Лиззи вытаскивает ампулу с чёрной жидкостью. Даже страшно представить вкус, но она выпивает, не морщась. Облизывает губы дочиста и ждёт, пока Афродита прочтёт записку.
— Зелье Имера, бога похоти и неудержимого желания, — сообщает Афродита. Ничего хорошего. — Действие. Число семь часто встречается в нашей культуре и символизирует, среди прочего, полноту. Им управляет Венера. Мы встречаем его в повседневности: семь дней недели, семь цветов радуги, семь чакр, семь нот…
— Семь гномов, — вставляет Лиам.
Афродита испепеляет его взглядом и продолжает, как ни в чём не бывало. Складывает листок, прикусывает губу, выбирая задание для Лиззи:
— Семь минут в раю, Лиззи. Выбери кого-то из присутствующих и иди с ним в ванную. Делать можно всё, что угодно — при взаимном согласии.
Мои руки сами собой сжимаются в кулаки. Тут и думать не о чем, понятно, кого она выберет. И правда — без всякой наигранной паузы Лиззи встаёт и протягивает руку Хайдесу. Его губы выгибаются в хищную, голодную улыбку — и я сомневаюсь, что они ограничатся парой невинных поцелуев. Они уходят молча, и хлопок двери в ванную ещё несколько секунд отдаётся эхом.
Лиам уже открывает рот, но Афродита мгновенно шикает, приложив палец к губам. Ко мне подступает тошнота. Можно было бы сделать вид, что ничего не происходит, будто за дверью не творится чёрт-те что. Но ей нужно, чтобы мы слышали каждый звук. Каждый намёк на…
Хайдес грязно ругается. Что-то ударяется о стену. Раз. Потом второй. Похоже на тело, влетающее в деревянную дверь. Лиззи застонала — они занимаются сексом. И громко, будто нас нет в паре метров, по другую сторону.
Мне не на что «обижаться». Может, накроет потом — через несколько часов, когда игра закончится и я уставлюсь в потолок собственной комнаты. Сейчас же хочется просто отвернуться в сторону и вывернуть желудок. Я не вижу — только слышу, но ощущение, будто всё перед глазами. Я прямо вижу руки Хайдеса на Лиззи и спрашиваю себя, трогает ли он её так же, как трогал меня. Целует ли. И мозг охотно шепчет свою версию: да. Он делает с ней всё то, что уже делал со мной.
Ньют рядом сидит с распахнутыми глазами, втыкая в пол. Джек за его спиной и не пытается спрятать гримасу отвращения. Почти уверена: мы все задаём себе один и тот же вопрос — какого чёрта мы здесь делаем? Наверное, уж лучше бы я выбрала игры Гермеса. Или три часа подряд билась головой о стену.
Мы ждём, и эти «семь минут» кажутся бесконечными. Потом Хайдес и Лиззи возвращаются — одежда в порядке, но волосы у неё растрёпаны. Они усаживаются на прежние места, и какое-то время никто не произносит ни слова.
Хайдес смотрит на меня. Я отвечаю тем же; отвести взгляд — последнее, что могу себе позволить сейчас. Первое желание — разрыдаться, потому что я чувствую себя использованной, обманутой и униженной. Все здесь знают, что, между нами, что-то было. Его братья знают, что мы были вместе — всего лишь два дня назад. А теперь он закрывается в ванной с другой и трахает её так, словно я — ничто. Именно поэтому я не могу позволить ему увидеть, как мне больно.
— Моя очередь, — говорю я. — Теперь выбираю я.
Я жду, что Афродита возразит, но она лишь протягивает мне деревянную шкатулку. Я веду пальцами по пробкам, пока не останавливаюсь на одной конкретной ампуле. Она тёмно-синяя, цвета лазурита. Откупориваю и залпом выпиваю. Жгучая, но с лёгким вкусом. На послевкусии — ягоды, кажется, ежевика и черника.
Закрываю глаза. Я даже не знаю, что предпочла бы — «правду» или «действие». Но, даже если бы я загадала, судьба всё равно дала бы обратное.
— Зелье Эроса, бога любви и сексуального желания, — зачитывает Афродита и улыбается мне с удовлетворением. — Действие, Хейвен. Многие думают, что одного влечения мало. Что лучше любить, чем хотеть. Но правда в том, что сексуальное желание — это первый шаг к любви. И между ними есть только тонкая грань, которая называется «А что, если?..»
Каждая мышца во мне замирает. Я знаю, куда она клонит. Или, по крайней мере, боюсь знать.
— На Играх открытия, три месяца назад, ты призналась, что испытываешь влечение к Аполлону. Ты призналась, что хотела бы переспать с ним. Детектор не выявил лжи. Но потом… — она нарочно оставляет фразу в воздухе, чтобы помучить меня. — Что-то вмешалось. Что именно — неизвестно. Возможно, даже ты сама не смогла бы сказать.
Я резко выдыхаю. — Ближе к делу. Что я должна сделать?
Она смеётся. — Ты ничего не должна. Это — возможность. Вы с Аполлоном так и не нашли в себе смелости сделать хоть шаг, хотя, возможно, оба этого хотели. Сегодня у вас есть шанс. Если вы оба согласны, вы можете делать всё, что пожелаете. Здесь. Перед нами. Столько, сколько захотите.
— Ты с ума сошла? — взрывается Ньют. — Что это, блядь, за игра?
Лиам ёрзает, но благоразумно молчит.
Я не смею взглянуть на Аполлона. И уверена, он тоже не смотрит на меня. Но я встречаюсь глазами с Хайдесом. Лиззи гладит его по затылку, другой рукой скользит вверх по его бедру. А он — будто не замечает. Смотрит на меня пусто, но я готова отдать всё, что у меня есть, лишь бы узнать, о чём он думает. За этой маской равнодушия всё ещё спрятано то восхищение, что я видела в нём до воскресенья, в Греции. Я не сумасшедшая и не наивная — я это вижу.
Поэтому я поднимаюсь на ноги, заставляя колени не дрожать, а сердце — не выскочить из груди прямо здесь, на глазах у всех. Аполлон следит за каждым моим движением: как я встаю, как делаю шаги — раз, два, семь, — и как усаживаюсь к нему на колени.
Он ошарашен. И вид у него такой нелепый, что я с трудом сдерживаю смех. Он вытягивает ноги, чтобы мне было удобнее. Не решается прикоснуться. Это я кладу ладони ему на плечи, чтобы не соприкасаться с его пахом. Возможно, стоило сесть боком. Да. Ошибка.
— Привет, — произносит Аполлон.
С меня слетает часть напряжения. — Привет. Надеюсь, тебе не в тягость, что я села к тебе на колени.
Он улыбается — едва-едва, и проявляется только одна ямочка. — Это одна из тех вещей, которые мне никогда не будут в тягость, Хейвен.
— Всё это ужасно скучно, — комментирует Хайдес у меня за спиной.
Я его игнорирую. И Аполлон тоже. Я вглядываюсь в его глаза и медленно опускаю тело на него полностью. Он реагирует резким выдохом, грудная клетка напрягается, кадык дёргается вниз.
У меня — «действие». Не «правда». И всё же это звучит как правда. Хитрый ход, надо признать. Ведь меня никто не заставляет делать что-то с Аполлоном; наоборот, если у меня есть желание, я обязана его исполнить. «Лови момент» в экстремальном варианте.
— Можно тебя потрогать? — шепчу я.
Он только кивает.
Я провожу пальцами по складкам его лба, разглаживая их. Скользну по прямой линии носа, по щеке, по резкой линии челюсти. Напоследок — губы, тонкие, цвета спелой вишни. Каждая часть Аполлона горячая и мягкая на ощупь. И этого уже недостаточно.
Моё сердце рвётся наружу. Отчасти потому, что хочет вернуться к своему хозяину — Хайдесу. Но и потому, что влечение к Аполлону не исчезнет никогда. Невозможно не желать такого, как он.
— Хейвен, — почти стонет он моё имя сквозь мои пальцы. Я продолжаю водить подушечкой по его нижней губе. — Поцелуй меня.
Это мольба. Слово слетает с его губ с такой жадностью, что во мне всё дрожит. Его хриплый, неспешный голос, который всегда тянет каждую фразу, сейчас звучит ещё более почтительно — чтобы попросить меня о поцелуе.
Он поднимает руки, в ожидании моего ответа. — Можно положить их тебе на талию?
В ответ я сама беру его ладони и ставлю туда. Достаточно низко, чтобы вокруг послышались перешёптывания.
Я склоняюсь к его лицу. У Аполлона рот приоткрыт, уже готов впустить мой язык. Я обвиваю его шею руками, прячу пальцы в тёмные волосы. Они мягкие и, если бы не аромат его кожи, я бы поклялась, что и волосы у него пахнут чудесно.
Когда наши губы встречаются — это конец. Сразу ясно: если бы Хайдес не ворвался в мою жизнь раньше Аполлона, всё пошло бы иначе. Если бы я докучала Аполлону, а не Хайдесу, я бы влюбилась в другого брата. Я бы выбрала Аполлона. Я выбирала бы его каждый день, никогда не передумывая. Не так, как Минта.
Аполлон — это всё, чего ты жаждешь.
Хайдес — это всё то, о чём ты даже не догадывалась, что можешь желать.
Поцелуй оказывается лишь лёгким касанием губ. Длится ровно столько, сколько длится ласка, — мягкий, без тени злости или похоти. И у меня нет намерения превращать его во что-то большее, даже если Хайдес ведёт себя как последний ублюдок. Потому что я знаю: за его холодностью стоит причина. И знаю, что то, что я чувствую к нему, — это не мимолётное влечение, а глубокое и зрелое чувство.
Аполлон красив, он зацепил меня с первого взгляда. Но он не Хайдес. Хайдес въелся в меня и не хочет уходить.
Я начинаю думать, что его «Персефона» в мой адрес было слишком уж точным попаданием. Персефона в мифе принадлежала Аиду на полгода — часть её души жила в подземном мире, часть — на земле. Так же и часть меня принадлежит Хайдесу. Тому самому парню за моей спиной, который хочет держать меня на расстоянии и делает вид, что я ему безразлична.
Когда мы отстраняемся, достаточно одного взгляда, чтобы понять: дальше идти не стоит. Мы могли бы зайти куда угодно, но нам нужен был лишь этот поцелуй. Таким простым и целомудренным он и останется.
Я поднимаюсь, готовая вернуться на свой матрас, но Хайдес начинает хлопать в ладоши:
— Какая трогательная сценка. Уверены, что не хотите продолжить? Было бы весело.
Я застываю прямо перед ним и Лиззи. Лиззи — та самая девчонка, что когда-то была ко мне добра, — теперь смотрит так, будто я надоедливое насекомое.
— Ты поощряешь меня заняться сексом с Аполлоном?
Хайдес пожимает плечами:
— А почему бы и нет? Тебе бы понравилось. Может, Аполлон дольше продержится, прежде чем ему станет с тобой скучно, и он бросит тебя.
— Хайдес, — рычит Аполлон.
Обычно мне хватает слов, чтобы дать отпор. Но не сейчас. Я устала. Устала от его колкостей, устала от его постоянных ударов исподтишка.
И он это видит. Читает всё на моём лице, как на раскрытой книге. Он даже колеблется, собирается что-то сказать, но я отворачиваюсь, бормочу что-то невнятное вместо прощания и выхожу. Мне плевать, что нарушаю правила игры. Я хочу уйти.
Кто-то зовёт меня — может, Ньют, может, Аполлон. Может, Афродита, чтобы напомнить, что нельзя вот так просто бросить игру. Обычно я честный игрок, я держусь правил. Но не сегодня.
Я захлопываю за собой дверь. Воздух в коридоре холоднее, чище. Я вдыхаю полной грудью и ускоряю шаг. Хочу уйти. Хочу больше никогда не видеть ту комнату.
Я даже не сворачиваю за угол, когда чувствую, как чья-то тень нависает надо мной. Рука хватает меня за запястье, разворачивает.
— Куда собралась? — спрашивает Хайдес.
— Не твоё дело.
— Моё. Игра не закончена. Ты не можешь уйти.
Конечно. Только игра его и волнует. Всё остальное не имеет значения. Я выдёргиваю руку:
— Мой ход завершён. Я ухожу. Думаешь, сможешь мне помешать?
Он ухмыляется. Тёмная прядь падает на лицо, щекочет нос.
— Хейвен, мне хватит пары слов, и ты останешься. Ты даже не захочешь уходить.
Я наклоняю голову набок, пристально его рассматриваю, а потом улыбаюсь. Улыбаюсь так, что он сам теряется от этого внезапного поворота.
— Ты и правда думаешь, что у тебя надо мной такая власть? Серьёзно веришь? Хочешь прямо сейчас опозориться?
— Прекрати, Хейвен, ты не понимаешь, что говоришь. — Он оглядывается: дверь в комнату всё ещё открыта.
Я кладу ладонь ему на грудь и с силой прижимаю к стене, между двумя чужими дверями. И плевать, услышит ли кто-нибудь.
— Я понимаю всё. Даже больше, чем ты думаешь. Ты ни разу не обращался со мной как с дурочкой — но и не понял, на что я способна. И знаешь, что, Хайдес Лайвли, мой великий Господин Яблок и Ублюдков? Я всё ещё уверена: ты сам гонишь меня от себя. Зачем — не знаю. И ты мне этого не скажешь. Думаешь, что лучше издеваться, чем поговорить. Хорошо. Но знай: ты оставил рану, которая не заживёт никогда. И когда ты вернёшься ко мне — а ты вернёшься, ползком, — она всё ещё будет открытой. И ты пожалеешь, что не захотел поговорить, как человек с мозгами. Ты пожалеешь о своих мерзких словах. О том, что трахнул другую в двух шагах от меня. Ты будешь ползать и стоять на коленях, пока не взвоешь от боли.
Его кадык резко дёргается вниз. Я опускаю ладонь до живота, и он вздрагивает.
— Думаешь, я плохо знаю греческую мифологию? Ошибаешься. Из всех богов любви, названных сегодня, один так и не прозвучал. Потос. Олицетворение сожаления. Советую тебе начать молиться ему, днём и ночью, если хочешь когда-нибудь заслужить моё прощение.

Глава 34

Глаза никогда не лгут
Пять рек омывают пределы Аида: Ахеронт, Коцит, Стикс, Флегетон и Лета. Но среди них именно Стикс славился своей мощью — и потому был местом, где боги приносили самые священные клятвы.

— Я волнуюсь за Джек, — говорит Лиам, пока мы идём к общежитию. Он прижимает к боку стопку книг — только что отмучились четыре часа лекций. — Не знаю, говорил ли я тебе это раньше, Хейвен, но я очень эмпатичный человек. И как человек эмпатичный, я чувствую: после игр Афродиты Джек не в себе.
Я закатываю глаза и поправляю сумку на плече, отступая в сторону, чтобы не столкнуться с парой рассеянных студентов.
— Ух ты, Лиам, у тебя прямо суперсила. Поздравляю.
— Надо бы что-то сделать, поднять ей настроение, — продолжает он, не замечая сарказма в моём голосе. — Уверен, я мог бы ей реально помочь.
Мне совсем не нравится, куда клонит этот разговор. И не нравится, что спустя три месяца с моего приезда Лиам всё ещё каждый день караулит меня после пар. К этому моменту я и сама уже знаю кампус Йеля наизусть.
На последней ступеньке я ускоряюсь, чтобы поскорее добраться до своей комнаты. У меня есть час до обеда, и я не хочу шататься по коридорам с риском снова наткнуться на Хайдеса, заставая его прижатым к какой-нибудь двери с новой добычей.
— И как именно ты собираешься ей помочь? — спрашиваю я, больше для того, чтобы заполнить тишину.
— Понятия не имею.
— Отлично.
Мы идём молча. Лиам витает где-то в облаках, лицо напряжённое, будто он сочиняет гениальный план утешения. Иногда он что-то шепчет себе под нос, но слов я не разбираю. Я решаю не спрашивать и просто держу глаза вперёд, не позволяя себе оглядываться в поисках тени Хайдеса или кого-то ещё из Лайвли.
После того, как я ушла позавчера ночью, игру прервали. Джек вернулась в комнату буквально через несколько минут за мной. Я попыталась заговорить, спросить, как она, но получила в ответ только: «В порядке, спокойной ночи». Сегодня утром она выбежала первой — и слишком рано, для неё необычно: обычно она прогуливает утренние пары, потому что вечно не высыпается.
— Смотри-ка, кто тут, — восклицает Лиам.
У меня сердце делает сальто, и я застываю на месте. Перед дверью моей комнаты стоит парень. Я поднимаю взгляд выше — и пульс возвращается к норме. Это Ньют. Не Хайдес. Мой брат.
Он стоит, скрестив руки, а нога нервно дёргается. Нижнюю губу он сжимает зубами, выглядит так, будто хочет постучать, но не решается.
— Ты что тут делаешь? — спрашиваю я, чуть резковато.
Ньют выдыхает, облегчённо.
— Хейвен, ты должна мне помочь. Я натворил глупостей, знаю. Но я…
Я уже открываю рот, готовая отчитать его и сказать, что пора взрослеть и отвечать за свои поступки, раз уж он так любит морализаторствовать в мою сторону. Но Лиам опережает меня. Он хмурится и указывает вниз, на коврик под дверью.
— Мог бы уж вручить ей цветы, а не бросать на пол.
Я следую его жесту. И правда — на коврике лежит красная роза. К стеблю приколот белый квадратик бумаги, но надпись не разобрать.
Ньют моргает в растерянности.
— Это не я. Она уже была здесь, когда я пришёл.
У меня нехорошее предчувствие. Прежде чем кто-то успеет её поднять, я сама тянусь за розой. На записке написано моё имя. Больше ничего. Очередной привет от моего «друга» — любителя загадочных фраз и угроз, который заманивает меня в планетарии и появляется в Греции только ради пятиминутного разговора.
Ньют пытается заглянуть через плечо, но дверь вдруг распахивается. Джек выскальзывает в коридор, бросает на нас беглый взгляд — и ясно, что сейчас просто уйдёт, не сказав ни слова. Но брат действует быстрее: хватает её за запястье.
— Отпусти! — огрызается Джек, дёргаясь.
— Посмотри на меня. Скажи хоть что-то, Джек. Я прошу тебя, — голос у него такой, что и я сама вздрагиваю. Слишком много в нём боли.
Она колеблется, разворачивается. Но держится холодно, явно делает это из вежливости.
— Вот, я смотрю. Чего тебе, Ньют?
Брат судорожно втягивает воздух. Теперь, когда она обратила внимание, слова будто застревают.
Лиам кашляет в кулак.
— То есть ты даже речь не подготовил? Пришёл импровизировать?
— Почему бы тебе не отвалить, Лиам? — взрывается Ньют. — Это не твоё дело.
Лиам поднимает палец.
— Наоборот, думаю, стоит позвать Гермеса. Пусть насладится спектаклем вместе со мной.
Джек закатывает глаза, и разговор возвращается к ней. Ньют берёт её ладонь в свои и прижимает к груди.
— Прости, что соврал. Я не думал, что это так важно для тебя. Не думал, что ты… влюблена в меня. Ты никогда не показывала.
Джек смеётся сквозь слёзы.
— Я показывала, Ньют! Сотни раз! Ты смотришь, но не видишь.
— И в чём разница? — встревает Лиам.
Я сверлю его взглядом, чтобы заткнулся.
— Какие именно знаки? — настаивает Ньют. Отпускает её руку, скрещивает руки на груди, утопая в чёрной худи. — Я пытался перейти за черту дружбы. Но ты выстроила стену высотой с небоскрёб.
Джек смотрит на него с выражением полного неверия. И только спустя несколько секунд находит голос:
— Я знаю твои любимые блюда в столовой. И всегда беру их для тебя, потому что ты приходишь поздно, и они заканчиваются. Знаю, что ты любишь колу с лимоном, но без льда — чтобы не разбавлялась. Знаю, что, когда болеешь, лежишь в кровати и пересматриваешь все фильмы High School Musical. Знаю, что ненавидишь белые носки и носишь только чёрные. Знаю, что тебе нравятся ручки с синими чернилами. Я стараюсь садиться рядом с тобой. И если уже сижу, а ты ищешь место, молюсь, чтобы ты выбрал его рядом со мной. Я замечаю, когда ты грустишь, и пытаюсь тебя развеселить, помочь выговориться. Я всегда рядом, Ньют. Всегда. Настолько, что я боялась: вдруг ты поймёшь, что я чувствую. Но ты — ничего не понял.
Мы все ошарашены. Я-то понимала, что Джек нравится Ньют, хотя бы немного. Но точно не ожидала, что настолько серьёзно. Наоборот, была уверена: из двоих именно мой брат чувствует больше. А теперь уже и не скажешь, что там у Ньюта внутри.
— Джей-Джей…
— Ты чувствуешь то же самое ко мне, Ньют? — шепчет она.
Вот он, момент, когда он должен сказать «да». И всё решится. Вся история с Лиззи потеряет смысл, останется позади.
— Джей-Джей, нет.
У меня отвисает челюсть. Оборачиваюсь к Лиаму — и он делает то же самое, рот открыт, как у меня.
Джек пытается уйти, но Ньют снова её останавливает:
— Раньше я бы сказал «да». Но ты даже не представляешь, насколько твои слова расходятся с тем, что ты показываешь. Джей-Джей, ты так привыкла прятать эмоции, чтобы никто не догадался, что я бы в жизни не подумал, будто я тебе нравлюсь. Если бы это Лиам признался, а не ты, я бы меньше удивился. — Он опускает голову. — Я смирился. Для меня ты стала лучшей подругой. Вместе с моей сестрой. Прости. Я… я не…
По щеке Джек скатывается слеза и застывает на губах. Но она улыбается. Резко стирает слезу ладонью.
— Я поняла. Всё в порядке, Ньют. Правда.
Он пытается что-то добавить, но она прерывает:
— Нет. Хватит. Прошу.
Она уходит первой. Никто её не останавливает. И зачем? Ньют остаётся ещё на пару секунд, избегает моего взгляда — и исчезает следом за ней. Я остаюсь одна с Лиамом. В воздухе густая, тягостная тишина.
— Ну что, идём на рождественскую вечеринку? — предлагает он, прочистив горло.
Я кривлюсь. Рождественская вечеринка Йеля. Последняя неделя перед праздниками, перед Рождеством и тем, как кампус опустеет. Студенты наряжают главную ёлку во дворе у входа. Она металлическая, геометрическая, вся увешана гирляндами. Украшают её синими шарами — в цвет школы, — а сами в это время тусуются в саду, едят, пьют, слушают музыку. Было бы красиво, если бы не один трэшовый штрих: вместо звезды на макушке — блестящая буква Y, символ Yale. Вот уж шедевр.
Последнее, чего я хочу, — это сидеть в комнате одна и думать о Хайдесе. Лиам — не лучшая альтернатива, но уж точно лучше одиночества. Поэтому я прошу пять минут: занести книги, освежиться. Переодеваюсь в красный свитер, чёрные джинсы, заплетаю волосы в две косы. Умываюсь — мне всегда нравилось ощущение чистой, прохладной кожи. Смотрю в зеркало и улыбаюсь отражению, хотя глаза с кругами и лицо совсем не выглядит счастливым.
Лиам ждёт у стены в коридоре, рядом с ним Перси. Когда наши взгляды встречаются, он широко улыбается:
— Привет.
Сегодня в нём что-то другое. Обычно он воплощение пай-мальчика: добродушное лицо, гладкая кожа без намёка на щетину, аккуратные волосы, простая одежда. Сегодня вроде бы то же самое, но детали… Под светом ламп его волосы кажутся чёрными, а не каштановыми, и кое-где торчат нарочно растрёпанные пряди. Кожа бледнее обычного. И ещё что-то — то ли выражение, то ли осанка — выбивается из привычного образа. Вдобавок — чёрный гольф, цвет, которого я на нём никогда не видела.
— Всё нормально? — возвращает меня к реальности Лиам, заметив моё замешательство.
Перси смотрит на меня странным взглядом, будто доволен тем, что сбил с толку. Я киваю.
— Конечно. Пошли.
Йель гудит. В коридорах толпы студентов, главный холл шумит как никогда. Двери зафиксированы в распахнутом состоянии — иначе с этим потоком было бы не справиться. Столько лиц, что я на секунду теряюсь. Но плюс в том, что в такой толпе проще не столкнуться с Хайдесом. Уверена: смогу его избежать.
— Гляньте, там Гермес и Хайдес, — вскакивает Лиам. И машет руками, как флагами, пытаясь привлечь их внимание. — Эй, ребята!
Я тут же наваливаюсь на него, чтобы остановить. Но Хайдес уже заметил. Его серые глаза метко находят Лиама и прищуриваются, потом скользят на меня. Поглощающее движение кадыка — и всё ясно. Гермес пока ничего не понял, поэтому Хайдес его подталкивает к выходу, уводя прочь.
Лиам мрачнеет. Но вместо того, чтобы злиться, хлопает в ладони и улыбается:
— Пойдём посмотрим, чем угощают.
Он ускользает вперёд, а Перси шагает рядом, руки в карманах.
— Чудак он, да?
— Про Лиама или про Хайдеса?
Он усмехается.
— В этот раз про Хайдеса. — Я молчу, и он продолжает: — Почему он тебя так избегает? Что случилось?
Перси прокладывает дорогу сквозь толпу, помогает мне пройти, и вот уже холодный декабрьский воздух ударяет в лицо. Просторно, легче дышать. Но он всё ещё ждёт ответа на свой чересчур любопытный вопрос.
— Ничего, — выбираю честность. — Он просто перестал со мной разговаривать в какой-то день. Причины я не знаю.
Перси хмурится.
— Мило. Всегда он мне не нравился.
Я не хочу слушать, как кто-то ещё поливает Хайдеса. Смена темы:
— Ты пропустил разговор Джек с Ньютом. Полчаса назад. Там теперь уже точно ничего не будет по-старому.
Слева от нас уже собирают ёлку. Человек десять возятся с конструкцией, другие издалека подсказывают.
Перси чешет затылок.
— Не думал, что он с Элизабет стали такими… близкими.
Я приподнимаю бровь.
— Элизабет?
Он смотрит, как на дуру:
— Ну да. Лиззи.
— Лиззи — это Элизабет? Я и не знала.
— Ну, «Лиззи» вообще-то от немногих имён может быть. Так что, думаю, да, Элизабет. Хотя не уверен. — Смеётся. — Ладно, я предположил.
Он кивает на столик с напитками, молча приглашая. Я замираю, не отвечая. Потом качаю головой:
— Не хочу пить.
Перси всё равно уходит к стойке, видимо, за стаканом для себя.
И в этот момент до меня долетает перебор акустической гитары — звук мягкий, хоть инструмент и настроен не идеально.
Я резко оборачиваюсь. В нескольких метрах от монтируемой ёлки сидит на траве Аполлон, вокруг него быстро собирается круг девчонок. Гитара у него на коленях, как раз настраивает. Длинные, тонкие пальцы перебирают струны; он наклоняется вперёд, из-за чего на лицо падает каштановая прядь.
— Своих тёзок-греческих богов они воспринимают чересчур буквально, да? — замечает Перси, тоже глядя на Аполлона. Теперь у него в руке стакан.
Он прав. Аполлон был богом музыки, среди прочего.
Я так залипаю на эту картину, что инстинктивно тянусь к нему. Подошвы шуршат по траве, и меня словно тянет всей кожей — к Аполлону и к музыке. Будто почувствовав меня, он поднимает голову и смотрит. Пальцы сразу замирают. Он улыбается — робко, по-своему.
В конце концов, мы целовались. И хоть поцелуй был невинный, мы больше не говорили. Как и он со мной. Сегодня за обедом стоял позади меня в очереди в кафетерии — могла бы обернуться и поздороваться. Или он мог бы тронуть меня по плечу и начать первым. Не знаю.
К моему удивлению, Аполлон встаёт и оставляет инструмент на траве. Идёт ко мне, старательно избегая взгляда. Перебрасывает пробор — этот его тик я уже знаю.
Меня накрывает мандраж. Неловко, жуть. И я знаю, что его братья сейчас кайфуют от происходящего. Как тут выйти сухой из воды, без позора? Это всего лишь поцелуй. Я не из тех, кто раздувает из такого драму. Господи, я же кидала лифчик в воздух на сцене перед Хайдесом. Проблема в том, как себя ведёт Аполлон: его стеснение заставляет меня сутулиться. Со стороны Лайвли кажутся несокрушимыми. Аполлон — тоже. Со мной — другой.
— Эй, — здоровается он.
Не говори о поцелуе, Хейвен. Не вздумай. — Не знала, что ты гитарист. — Невинная фраза. Нормально, Хейвен Коэн, держишься.
Он морщит нос совсем по-детски:
— «Гитарист» — громко сказано.
— Играешь на рот?.. — выстреливаю.
Он чуть расширяет глаза, сохраняя при этом достоинство.
И я понимаю огрех масштаба вселенной. Кашляю:
— На слух? — делаю вид, что другого и не было.
Он подыгрывает — он не Хайдес, тот бы припоминал мне такую оговорку до самой могилы:
— На слух, да. Хочешь что-нибудь? Любую песню сыграть?
Почему-то от его вопроса меня распирает дурацкая улыбка:
— Ты сыграешь для меня песню?
— Сколько захочешь.
— Эй, Джастин Бибер! — орёт знакомый голос Хайдеса. Даже не смотрю в ту сторону. — Когда уже вернёшься на сцену? Мы ждём тебя, поп-звезда.
Аполлон закатывает глаза, и я следом. Ему обязательно влезть хоть как-то.
— Не знаю, справишься ли, — подначиваю, — но я бы послушала Drops of Jupiter. Знаешь её? Это одна из моих любимых на все времена.
Вместе с Heaven Is a Place on Earth. Воспоминание о том, как мы танцевали под неё с Хайдесом на Зимнем балу у него дома, сводит лицо в трудно-удерживаемую гримасу.
Аполлон показывает ряд белоснежных зубов. Появляются две ямочки:
— Ещё как справлюсь. Ты только слушай.
— Конечно.
Мы киваем друг другу. Я наблюдаю, как он возвращается в центр лужайки — зрителей стало ещё больше. Подбирает гитару, устраивает её на коленях и снова настраивает, бросив напоследок взгляд в мою сторону.
Как бы он ни был прекрасен, мои глаза уносятся влево — к остальным Лайвли. Я каменею. Они сидят на траве с привычным видом селебрити, в своей пузырящейся ауре пространства, куда никто не решается войти. Смотрят импровизированный концерт брата с каменными лицами.
Глаза Хайдеса моментально находят меня. Не знаю, как он так быстро считывает, где я, — но мы глядим друг на друга долго. Так долго, что я почти верю: ему надоело меня гнобить и держать на расстоянии.
На улице холодно, а на нём чёрная рубашка с глубоким расстёгнутым вырезом — обзор его груди отличный. В левом ухе висит крест-серьга, такой раньше на нём не видела. Щёки розовеют, а по векам — две чёткие чёрные линии подводки, острые, как лезвия.
Есть что-то в том, как его взгляд медленно проходит по мне, — от чего у меня подкашиваются ноги. При всей отстранённости он смотрит так же, как в ночь на Хэллоуин и на Зимнем балу у него дома. Как смотрел, когда я лежала обнажённая в его постели, прямо перед ним.
Не знаю, откуда у меня смелость, но я наклоняю голову, без слов прося его подойти. Жду, что он откажет и оборвёт момент, — но он шепчет что-то Гермесу и поднимается. Гермес складывает ладони рупором и орёт Аполлону, затем выхватывает у Афины яблоко и откусывает.
Хайдес отворачивается от братьев, огибает ствол дерева и прислоняется к нему спиной, скрестив руки. Я подхожу за несколько шагов, до конца не веря, что он принял приглашение.
— Привет.
Хайдес смотрит поверх меня:
— Что бы ты ни хотела сказать — покороче.
— Что бы я ни хотела сказать — скажу в том темпе, в каком захочу.
Его глаза метко врезаются в мои. Он не умеет скрывать ту вспышку раздражения, намешанного с удовольствием — именно так он смотрит, когда я отвечаю дерзко и намеренно его злю.
— Уверена? Рискуешь пропустить шоу Аполлона. Ты вроде очень заинтересовалась.
Я прищуриваюсь:
— Да. Люблю гитаристов.
— Вот как. Тогда тебе сегодня повезло.
— Ага. Он сыграет то, что я попросила.
— Прекрасно. Всё равно где-нибудь да промажет; играет он не лучше, чем Гермес умеет делить столбиком. — Он отлипает от коры. — А теперь я пошёл.
Я прижимаю ладонь к его обнажённой груди и толкаю обратно, снова прижимая к стволу. И не отхожу. Большим пальцем едва-едва веду по коже — крошечная попытка погладить, которая нужна скорее мне, чтобы не сорваться.
И чем дольше я на него смотрю, тем сложнее держаться.
— Я злюсь на тебя, но мне до чёрта не хватает тебя, — признаюсь.
Его тёмные брови взлетают, и стена равнодушия на глазах даёт трещину.
— Хейвен…
Я опускаю голову и качаю ею:
— Никогда меня не убедишь, что устал от меня, Хайдес. Смирись. Я не верю. И не потому, что воображаю о себе бог весть что, а потому что, словом, ты врёшь ловко, а вот глазами — нет.
Кончик его языка медленно скользит по нижней губе — так долго, что я боюсь: ничего не скажет и уйдёт.
— Глазами я не умею врать, Хейвен?
Я веду ладонью ниже, пока застёгнутые пуговицы рубашки не преграждают путь. Хайдес следит за движением, не моргая.
— У меня две нелепые растрёпанные косички, самый простой свитер и джинсы. А смотришь ты на меня так, как будто я голая, Хайдес.
Он отворачивает лицо:
— Ты, как обычно, ошибаешься, Хейвен.
Он уходит от разговора. Возводит ещё более высокий, непробиваемый мур, и мне нужно вклиниться, пока не поздно. Я беру его лицо в ладони и заставляю смотреть только на меня.
— Это не конец. И я не беру назад ни слова из того, что сказала после игр Афродиты. Моё прощение тебе придётся заработать. Будешь молить каждую ночь, Хайдес. Я на девяносто девять процентов уверена: тут замешана твоя семья. Не знаю, как именно они тебя припугнули, чтобы ты вёл себя вот так, но это они. И хотелось бы, чтобы ты не боялся, потому что я — нет.
— Ты ничего не знаешь, — выговаривает он ровно, по одному слову.
Я улыбаюсь:
— Знаю, что буду мучить тебя. Потому что хочу тебя. Потому что признаться, что хочу, — было сложно и выматывающе. Признаться, что думаю о тебе постоянно, — первое поражение в моей жизни. И я бы проигрывала ещё тысячу раз.
Хайдес молчит. Ни звука. Стоит так неподвижно, будто перестал дышать.
— И знаешь, чего хочу ещё сильнее? — понижаю голос. — Чтобы ты извинился за то, каким огромным козлом был. И чтобы заслужил прощение, Хайдес. Разумеется.
Он криво усмехается:
— «Разумеется» — это новая игра? Я не прогнусь. Извиняться мне не за что.
— Я не боюсь твоей семьи, — говорю я и запускаю пальцы ему в волосы. — Что бы там ни было, решим.
Он усмехается глухо, из груди. И за долю секунды меняются роли: моя спина вжимается в ствол, между нами остаётся считаные сантиметры. Теперь он держит моё лицо.
— Проблема как раз в том, что ты не боишься моих родителей, Хейвен.
Я хмурюсь:
— Не улавливаю.
Хайдес прижимает лоб к моему и закрывает глаза. Выдыхает носом, обдавая меня тёплым воздухом:
— Мы с тобой из разных миров. Ты — из Рая, я — из Ада. Мне запрещено подниматься к тебе.
— Тогда я спущусь в Ад с тобой.
Его веки вздрагивают и поднимаются. Он отстраняется на дюйм, чтобы рассмотреть моё лицо, каждую точку кожи. И — впервые за дни — враждебность исчезает. Его руки начинают гладить по-настоящему.
— Хейвен, я никогда не обреку тебя на то, чем живу сам. Никогда. Я лучше потеряю тебя и вылью на тебя самые подлые слова, что только придут в голову. Пусть ты меня возненавидишь, возненавидишь и…
Я хватаю его за ворот и тяну к себе, сталкивая наши губы. Поцелуй длится не столько, сколько хочется — отрываюсь, пылая, как печь.
Хайдес словно уносится куда-то ещё. И тут на смену приходит злость. Он злится — не знаю, на меня или на себя.
— Ты реально зараза, Хейвен. И раз уж достать меня тебе так прет, хотя бы целуй нормально.
Он берёт меня за затылок всей ладонью, наклоняет голову и целует снова. Движется так медленно, так сладострастно, что я не представляю, что сделаю, когда он оторвётся. Он стонет мне в губы, и я отвечаю стоном — целиком во власти парня, который перевернул мои последние три месяца так, как никто.
Он сам обрывает поцелуй. Глаза затуманены желанием, дыхание рваное; грудь ходит почти в такт моей.
Он раскрывает рот, но я опережаю:
— У тебя ещё есть время не говорить то, чего я боюсь.
Он тихо смеётся:
— А что, по-твоему, я должен сказать?
— Должен взять меня за руку, — я переплетаю наши пальцы, — отвести к себе, швырнуть на кровать и заняться со мной любовью, как я с тобой на пляже, в Афинах. А потом прижать и шептать всю ночь: «прости».
Свободной рукой он откидывает волосы назад — всё его прекрасное лицо как на ладони:
— Пройдёт. Сейчас тяжело, потому что у нас был отличный секс, Хейвен. Но мы быстро забудем друг друга, поверь.
— Нет, Хайдес, только не начинай…
Он снова становится прежним. Никакой нежности и страсти в глазах. Он освобождает руку и делает шаг назад:
— Будто мы и не встречались. Мы же не любим друг друга, правда? И даже если бы любили, у каждого в жизни много любовей. Мы найдём те, что нам подходят, не парься.
Я сжимаю кулаки:
— Хайдес…
Он уже даже не смотрит на меня:
— Держись от меня подальше и не липни. С этого момента, если заговоришь со мной, я не отвечу.
Я хочу что-то возразить, но слова не идут. Меня всё ещё трясёт — от нашего поцелуя, от его признания, что всё это — из-за родителей, и от того, что он предпочитает сдаться и ранить меня. Я больше не понимаю, чего хочу. Орать все матюки, что знаю? Снова его поцеловать? Развернуться и сделать вид, что никогда его не знала? Но как? Это всё равно что играть в игру без правил. Невозможно.
Я выныриваю из мыслей только тогда, когда слышу, как его шаги шуршат по траве — всё дальше, пока не затихают. Я не оглядываюсь, чтобы проверить, что он вернулся к братьям.
До меня долетают ноты песни, которую Аполлон играет на гитаре. Голоса студентов. Смех. Чьи-то визги. Команды тем, кто руководит установкой ёлки. Слышу даже, как Лиам напевает что-то незнакомое. И над всеми звуками — снова и снова — шаги Хайдеса, уходящего от меня. Они гремят в голове, пока я не сгибаюсь вперёд; зажмуриваюсь, пытаясь вытолкнуть их.
Когда всё растворяется, когда звуки впитываются и на секунду воцаряется тишина, меня догоняет еле слышный шёпот. Как дыхание по коже — слабый, но ледяной, безжалостный.
Это мой голос говорит:
— Я его люблю.
И пусть это был почти неслышный шепот, секрет, свидетелем которого остаюсь только я — пути назад уже нет. Три слова липнут ко мне и поднимаются к горлу, стягивая его в удушающую петлю.
Я влюбилась в Хайдеса Лайвли. В парня, который при первой нашей встрече сунул мне в руку огрызок своей яблока. В парня, который чуть не раздел меня догола на глазах у всех вовремя Голой правды. В самодовольного, мегаломаньячного, нарциссичного и невоспитанного.
В того же парня, который мухлевал на играх сестры, лишь бы не бить меня. Который ненавидел 17 ноября, а потом испёк мне именинный торт. В парня с именем бога, который поклонялся мне, как богине.
В нескольких шагах загораются огни ёлки — серебро и неоново-синий вспыхивают салютом. Они освещают огромный кусок газона и приковывают общее внимание, даже если для многих это уже привычное зрелище.
Лиам как раз внизу и говорит с каким-то парнем, которого я не знаю:
— … можно я поставлю эту Y на верхушку?
Тот оборачивается, будто впервые замечает его:
— Ты вообще кто?
Я хихикаю — рада любой отвлекающей мелочи. К моему смеху тут же примешивается другой — и я едва не умираю от испуга. Я и не заметила, что опустилась на колени в траву, пока ладонь Перси не появляется у меня перед носом.
— Ты в порядке? — спрашивает он.
Я принимаю его руку с благодарностью, и он помогает мне подняться. Тут же отпускаю, чтобы отряхнуть колени от травинок.
— Нет, — отвечаю совершенно честно. — Но я найду способ справиться.
Перси дарит мне улыбку, полную сочувствия. Свет огней позади падает на его лицо, подчёркивая скулы и глаза. И пока его губы двигаются, произнося что-то, чего я даже не слышу, я наконец понимаю, что в нём сегодня другое.
— Твои глаза, — вырывается у меня.
Перси замирает и смотрит на меня с недоумением.
— Они чёрные, — объясняю. — С первого дня, как я тебя знаю, они всегда были карие.
Звучит безумно, и я чувствую себя сумасшедшей, особенно под его пристальным взглядом.
— Что ты несёшь, Хейвен? Они у меня всегда были чёрные.
Но я не сошла с ума. И воспоминание прорывается в голову.
— На Хэллоуин. Я же спрашивала, носишь ли ты линзы.
Перси взрывается смехом и делает шаг ко мне, но я инстинктивно отступаю. Не знаю почему. Он ведь не маньяк какой-то, а вокруг полно людей. Но нутро вопит: держись подальше.
— Хейвен, ты всё путаешь.
— Ничуть, — огрызаюсь. Во мне закипает раздражение. Моим воспоминаниям можно доверять, как и моему зрению — все десять диоптрий. Его глаза всегда были карими. Тёплыми и мягкими. А этой ночью они чёрные. Настолько чёрные, что невозможно отличить зрачок от радужки.
Перси засовывает руки в карманы брюк, взгляд опускается вниз. Он качает головой и тяжело вздыхает. Потом замирает. И медленно поднимает на меня глаза. Передо мной уже другой человек. Совсем другой. Губы искривляются в тонкой усмешке.
— Наконец-то ты поняла.

Глава 35

Золотое яблоко
У Зевса был Гермес — его вестник. Скорость ведь и вправду была одной из черт этого бога, носившего крылатые сандалии.

Я окидываю Перси взглядом с головы до ног. И чем дольше смотрю, тем меньше он кажется мне знакомым, несмотря на то что мы провели вместе три месяца. У него всегда было доброе, простодушное выражение, слегка сутулая осанка, ленивая походка. А сейчас… полная противоположность. Губы искривлены в вызывающей усмешке, глаза прищурены — два чёрных провала, в которых не осталось и тени прежней мягкости. Он стоит прямо, идеально выпрямившись, и излучает такую уверенность и самодовольство, что я сама начинаю чувствовать себя ничтожной.
Он закатывает рукава чёрного гольфа до локтей, обнажая бледные руки с проступающими жилами. Скрещивает их на груди.
— Что случилось, Хейвен? Ты выглядишь потрясённой.
Я несколько раз моргаю.
— Значит, я не сумасшедшая. История с глазами…
Он закатывает глаза.
— Да, Хейвен, я носил коричневые линзы. Настоящая морока, если честно. Представь, однажды Лиам умудрился проглотить одну.
Мрачность момента рушится. На миг я теряю бдительность.
— Как он вообще умудрился проглотить линзу?
— Поверь, тебе лучше не знать, — отрезает Перси.
Я отступаю назад, пока не упираюсь спиной в ствол дерева. Всего несколько минут назад я была в той же позе, целуясь с Хайдесом. А теперь передо мной стоит человек, которого я считала другом, и понимаю: он всем нам лгал. Я не знаю, кто он и что ему нужно.
— Ты меня боишься, Хейвен? — спрашивает он, склонив голову набок и выгнув бровь. — А зря. Я милый. Гораздо милее Хайдеса и его семейки психов. Конечно, я тоже могу психануть, но ты ведь никогда не заставишь меня злиться.
Он подходит слишком близко, и мне некуда отступать. Поэтому я делаю единственное, что умею: притворяюсь сильной.
— Я не боюсь тебя. Я только пытаюсь понять, кто ты.
Он усмехается.
— Кто я? Я Перси. Разве непонятно?
Он издевается. И получает удовольствие.
— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Знаешь, почему я в шоке. Убери с лица эту самодовольную ухмылку.
Перси нахмуривается и делает шаг ближе.
— Да с чего ты так завелась? Ну солгал я про цвет глаз — и что? Это что, преступление?
— Ты солгал не только в этом, — шиплю я.
Говорю это с такой уверенностью, что в его взгляде что-то дрогнуло. Перси упирается рукой в ствол над моей головой и наклоняется вперёд.
— Могу заверить, цвет моих волос натуральный, если вдруг сомневаешься.
Я фыркаю. Моя тревога сменяется раздражением. Кажется, ответов от него я так и не получу.
— Ты был тем парнем из планетария. Тем, кто оставлял записки с загадками у моего порога. И тем же самым, кто явился на бал в Греции.
Перси открывает рот, но слова не выходят. Он только таращится на меня, растерянный.
— О чём, чёрт возьми, ты вообще?
— Ты всё прекрасно знаешь. Это ты посылал мне странные предупреждения. Это ты едва не задушил меня в планетарии на западном крыле Йеля. Это ты появился в Афинах, на вилле Лайвли.
Перси кривит губы.
— Ты рехнулась? Я даже не знал, что в Йеле есть планетарий. И какое ещё «в Грецию»? Я точно помню, что всё это время был в Штатах.
— У тебя есть доказательства? — выпаливаю я.
Его это забавляет. Он хмыкает и качает головой.
— Хейвен, ты слишком милая, чтобы я захотел тебя душить. Я бы никогда не причинил тебе вреда.
У меня нет слов. Я не привыкла видеть Перси таким наглым.
— Пока ты не покажешь хоть одно доказательство…
Я обрываю фразу. Тело цепенеет, словно меня пронзил ток. Голос Перси доносится издалека, слова я уже не разбираю.
Он не врёт. Это не он — тот человек с записками, предупреждениями, из планетария и с бала. Но именно о нём пытались меня предостеречь. Это он. Я уверена.
Одна из записок советовала не доверять тем, кто следует правилам, и доверять тем, кто их нарушает. Лайвли славятся тем, что правила попирают. Перси, напротив, всегда казался правильным. Но на самом деле он не до конца честен. История с глазами — лишь мелочь. Он скрывает куда больше. И я почти уверена: Лиззи на самом деле зовут Элизабет. Та самая Лиззи, что пару вечеров назад была среди Лайвли.
Когда я снова фокусирую взгляд, он уже прикусывает губу, сдерживая улыбку.
— Вижу, ты наконец поняла.
Я резко хватаю его за ворот.
— Значит, ты всё-таки врёшь. И много о чём.
Перси переводит взгляд с моей руки на моё лицо. Его чёрные глаза светятся насмешкой.
— Ты такая забавная, Хейвен. Даже жаль было наблюдать, как ты тратишь время на этого идиота Хайдеса Лайвли.
Я отдёргиваю руку, но он перехватывает её на полпути. Держит неожиданно бережно, разворачивая ладонь, будто рассматривает её.
— Записки писал не я. Потому что они предупреждали тебя обо мне. И ещё — я знаю, кто их писал. Знаю эту личность. Когда закончу с тобой, отправлюсь и покончу с ней.
— Кто это? Как зовут? Она учится здесь?
Он запрокидывает голову и разражается громким смехом. Я пользуюсь моментом и вырываюсь. Скрещиваю руки на груди, жду, пока он отсмеётся. Рядом звучит гитара — Аполлон играет что-то незнакомое, и все слушают только его. Даже Лайвли. Никто не смотрит на нас. Мне хочется уйти и дождаться моей Drops of Jupiter, но я слишком жажду ответов.
— Я не могу сказать, кто это, — произносит он, отдышавшись. Щёки его раскраснелись. — Но скоро сама узнаешь. Могу сказать лишь одно…
— Что именно?
Он почти прижимается ко мне животом, и меня охватывает паника.
— Ты в опасности, Хейвен. Ты влипла в такую кашу, что я и представить не могу, как ты выберешься. И знаешь, что хуже всего? Что бояться тебе надо не меня, а самих Лайвли.
Я сжимаю зубы. Первым порывом хочется послать его к чёрту. Какая-то часть меня привязалась к этим пятерым, и я ненавижу, когда на них гонят.
— По-моему, именно ты тут псих ненормальный. — Я упираюсь ладонями ему в грудь и пытаюсь оттолкнуть, но без толку. — Отойди.
Его настроение меняется мгновенно. Он делает шаг назад, но перехватывает мой запястье слишком крепко.
— Они придут за тобой, Хейвен. Для них ты — золотое яблоко. Я твой шанс уйти. Но ты должна довериться мне и никогда больше не разговаривать с Лайвли.
Золотое яблоко? Я дёргаюсь, освобождаюсь, но Перси тут же хватает меня за обе руки. На этот раз он выглядит встревоженным; после всей своей бравады в нём появляется страх, что я не поверю.
— Я серьёзно. Ты должна меня послушать.
— Я тебя выслушала и решила, что ты несешь полный бред, — выпаливаю. — Больше ничего слышать не хочу. Отстань и проваливай.
Перси делает шаг ближе:
— Ты не можешь быть с ними. Ты даже не понимаешь, что…
— Она уже сказала тебе отстать словами, — прерывает другой голос из темноты. — Я повторю руками. У тебя три секунды.
Из тени выходит Хайдес, и свет от ёлочных гирлянд полностью выхватывает его фигуру. Ярость искажает его лицо, придавая черты чего-то по-настоящему адского. Его правая рука дёргается — знакомый нервный тик, и мне страшно подумать, что вот-вот это обернётся кулаками, пущенными в ход против Перси.
— Отпусти, — повторяю я, растягивая каждую букву.
Перси облизывает губы и всё-таки подчиняется. Поднимает руки вверх, а взгляд метается от меня к Хайдесу и обратно.
— А чего ты так бесишься? Ты же сам на днях трахнул Лиззи в двух шагах от Хейвен. Тебе бы голову проверить, Хайдес.
На это трудно возразить. Но сейчас не момент срываться на Хайдеса. Потому что, как ни странно, именно ему я сейчас доверяю больше.
Он в несколько шагов оказывается передо мной, заслоняя меня от Перси. Но не бьёт.
— Убирайся. Просто убирайся.
Перси тяжело вздыхает и пожимает плечами. Кивает мне, поднимая руку в лёгком салюте:
— Увидимся, Хейвен. Спокойной ночи.
Мы молча смотрим ему вслед, пока он не исчезает из виду. Тогда Хайдес поворачивается ко мне, и кажется, у нас на лицах одинаковое выражение недоумения.
— В порядке?
Я киваю. Но внутри всё дрожит. Перси — сосед по комнате моего брата. Перси всё равно будет рядом. А то, что он сказал… Я не поняла ничего, но это оставило липкое беспокойство внутри. Тот парень из Греции уверял, что не хотел причинить мне зла. И он, и Перси твердили одно: доверяй именно им.
— Провожу тебя в комнату, — нарушает тишину Хайдес. Голос у него холодный, но в интонации — намёк на заботу. Наверное, выгляжу и правда испуганной.
Я готова сказать, что справлюсь сама, но в этот момент во дворе раздаются первые аккорды Drops of Jupiter. Я застываю на месте, не в силах отвести глаз от Аполлона. У меня не было стопроцентной уверенности, но теперь сомнений нет — он действительно играет её.
— Хейвен? Идём? — Хайдес стоит рядом, глядя на брата с каменным лицом.
— Сначала дослушаю.
Он не спорит. Стоит рядом — жёсткий, напряжённый, но не двигается. Мне всё равно. Я не свожу глаз с Аполлона. Для того, кто утверждает, что играет «на слух», он чертовски хорош. Потом замечаю у его ног телефон с подсвеченным экраном. И понимаю: он тайком подсматривает ноты.
Я чувствую взгляд Хайдеса, но не отвечаю. Потому что Аполлон поднимает голову и сразу находит меня глазами. Сбивается на одной ноте, и все слышат — но никому не важно. Он слишком красив в этот момент: волосы обрамляют лицо, пальцы ловко перебирают струны, и даже если бы он перестал играть, люди продолжали бы сидеть и просто смотреть на него.
В финале я шепчу беззвучное «спасибо». Он кивает и одаривает меня улыбкой с ямочками.
Справа раздаётся нарочитое покашливание.
— Ну так себе сыграл. Можно было принять за любую песню.
Я прячу улыбку и не ведусь. Прохожу мимо, направляясь к ближайшему входу в Йель. Хайдес тут же догоняет:
— Я знаю дорогу.
— Перси может подкараулить, если ты будешь одна.
— Аполлон тренирует меня. Я вполне могу врезать кулаком.
Он молчит. Наверное, задет за живое.
— Судя по твоим обнимашкам, тренировки идут неважно, — бормочет спустя пару секунд.
Мне хочется встряхнуть его до одури. Перси был прав: ему стоит примириться со своим же мозгом. Хайдес намеренно держит меня на расстоянии, а потом вдруг становится мягче — и я снова строю иллюзии, которые он тут же рушит.
Он смотрит на меня с видом победителя. Жестом указывает на коридор впереди. Я шиплю ругательство, достаточно громко, чтобы он услышал, и ускоряю шаг. Чем быстрее доберусь до комнаты, тем быстрее уйдёт с глаз этот самодовольный тип.
— Ты какая-то нервная, — насмешливо замечает он, легко удерживая мой темп.
— В полном порядке. — Он смеётся над моей ложью, и от его хриплого смеха у меня в груди что-то сжимается.
И тут меня осеняет.
— А почему ты не спросил, о чём мы говорили с Перси?
Смех обрывается. Между нами повисает тишина, только шум студентов вокруг.
— Потому что я всё слышал, — признаётся он.
Я резко оборачиваюсь. Хайдес тут же отводит взгляд.
— Ты подслушивал? — я так поражена, что даже сбиваюсь с дороги. Он хватает меня за локоть и разворачивает на нужный поворот.
— Да.
Отпускает и идёт вперёд.
— И ты думаешь, что я оставлю это без объяснений?
— Конечно, нет. Ты же у нас великая заноза в заднице. — Он бросает на меня косой взгляд, видя, что я жду продолжения. Поднимает бровь. — Но, если ты рассчитываешь, что скажу больше — забудь.
Мне приходится почти бежать, чтобы не отставать.
— Зачем ты шпионил?
— Не твоё дело.
— Зато разговор с Перси — твоё?
— Именно.
Он говорит так спокойно и уверенно, что у меня руки чешутся показать ему парочку приёмов, которым меня учил Аполлон. Но мы уже дошли до моего общежития. До самой двери в комнату, которую я делю с Джек.
Взгляд Хайдеса падает вниз, и он хмурится.
— И кто тебе это подарил?
Я опускаю глаза. Роза. Я так и оставила её у порога, с запиской со своим именем. Хайдес присел на одно колено, вертит стебель между пальцами.
— Не знаю, — бормочу, смущённо. — Каждое утро кто-то оставляет тут розу. Думаю, это тот же парень с записками.
Он криво усмехается:
— Влюбился в тебя? Теперь шлёт предупреждения, а в придачу — красные розы?
Я пожимаю плечами, не развивая тему. Разбираться в психологии этого чокнутого дружка Перси у меня нет ни сил, ни желания. Тем более что сейчас у меня проблема поглобальнее.
Хайдес это замечает — смотрит на меня в замешательстве:
— Хейвен?
Запрокидываю голову и зажмуриваюсь, глухо стону:
— На этих штанах нет карманов.
Хайдес глядит на меня, как на сумасшедшую:
— И что? В следующий раз смотри, что покупаешь…
Я прыскаю.
— Нет, проблема в другом: если карманов нет, то, где мои ключи?
Он застывает с приоткрытым ртом. Потом его взгляд тщательно скользит по мне — задерживаясь явно дольше, чем следует, будто он и правда надеется найти какой-то потайной кармашек. Ничего не комментирует. Просто стучит в дверь — вдруг Джек внутри и откроет. Двери общежитий Йеля устроены так, что, как только их прикрыл, даже без оборота ключа снаружи не открыть.
— Ну твоя вредная подружка же, наверное, там?
— Понятия не имею. Они с Ньютом сцепились, и она ушла. Куда — не знаю.
Хайдес настойчиво колотит дальше:
— Достань телефон, позвони ей.
— Я же сказала: карманов нет. Ни ключей, ни телефона с собой.
Я тянусь вперёд и, неуверенно, перехватываю его руку, всё ещё стучащую по дереву. Опускаю её ему к бедру, губы сжаты в тонкую линию. Он не возражает и сдаётся.
— Буду ждать, — объявляю.
Хайдес оглядывается:
— А если она не вернётся?
— Рано или поздно вернётся спать.
— А если поздно? Что ты тут одна собираешься делать до ночи?
Он переживает или просто нагнетает? Я массирую виски под его пристальным взглядом:
— Тогда попрошу Ньюта пустить меня к себе.
— Он же делит комнату с Лиамом? — уточняет. — И с Перси?
Киваю.
Его кадык резко дёргается, ладонь снова сжимается в кулак — теперь, кажется, уже не для стука.
— Исключено. Туда ты не пойдёшь.
Я закатываю глаза и поворачиваюсь к выходу в сад — поискать брата. Или Лиама. Ну ладно, лучше бы всё-таки брата. Хайдес возникает передо мной как проклятие — настолько быстро, что я врезаюсь ему в грудь, а его ладони ложатся мне на талию, выравнивая.
— Переночуешь у нас, — шепчет он, будто даже не хочет, чтобы я это расслышала.
Я прикусываю губу. Не хочу ответить сгоряча. В конце концов, там ещё Гермес и Аполлон. Мы не будем одни. И в одну кровать я с ним не лягу.
Он, уверенный, что загнал меня в угол, ухмыляется:
— Но учти: у меня одного двуспальная кровать.
— Значит, я с Аполлоном потеснюсь на его, — парирую.
Улыбка умирает. Он снова натягивает на себя маску равнодушия, пожимает плечами:
— Как хочешь. Пошли.
Две болтающие в коридоре девчонки провожают нас взглядами — и я уверена, что им на меня плевать. И их можно понять: рядом с Хайдесом Лайвли даже если и будет идти Господь Бог, смотреть всё равно будут на Хайдеса.
Он нарочно сбавляет шаг, будто давая им ещё пару секунд полюбоваться. Я раздражённо смещаюсь так, чтобы первой в поле зрения оказалась я, а не он. Хайдес усмехается; чтобы сохранить вид взрослой и ни капли не инфантильной, я показываю ему средний палец.
Между нами, уже не так холодно. Мы как будто откатились к состоянию «до поцелуя», «до опасной близости». Шаг назад — да. Я бы предпочла шаг вперёд в постель, но и так сойдёт. Пусть.
Йель гудит рождественской тусовкой. Мы растворяемся в толпе у парадного входа и сворачиваем в крыло общежитий Лайвли. Там хаос ещё плотнее — народу больше, чем у нас. Хайдес цепляет крючком указательного пальца мои джинсы и тянет к себе, прокладывая дорогу. Хотя в этом нет нужды: Лайвли разводит толпу, как Моисей воды.
Я держу голову опущенной, пока не вижу, как дверь распахивается. Проскальзываю внутрь и выдыхаю с облегчением. Но когда она закрывается, и я оглядываюсь, сердце подпрыгивает к горлу.
Гермеса и Аполлона нет. Мы одни. И неизвестно — надолго ли.
Хайдес, будто ничего особенного, вешает ключ на крючок и принимается расстёгивать оставшиеся на рубашке пуговицы. Проходит мимо, стягивая рукава, и ткань с шелестом падает на пол, открывая моему взгляду широченную спину. И хотя он стоит ко мне вполоборота, я прекрасно вижу его руки, замирающие на поясе. Вслед за этим — треск молнии.
Глотка пересыхает. И, кажется, отопление тут выкручено как в аду.
Хлопок двери возвращает меня в реальность. Скашиваю взгляд на диван и морщусь. Я уже как-то раз на нём спала — и потом два дня ныла спина.
Делаю три быстрых шага и влетаю в комнату Хайдеса. Он стоит у шкафа в одних спортивных штанах, спущенных на бёдра так низко, что видна V-линия.
— Ты ещё что хочешь?
Многое, что вслух не скажешь. Я глубоко вздыхаю:
— Я не хочу на диван. Он неудобный.
Он довольно щурится:
— Знаю. И я туда не пойду, чтобы уступить тебе кровать.
Я скрещиваю руки и облокачиваюсь о косяк:
— Намекаешь, что спать будем вместе, на твоей двуспалке? — подтруниваю.
Хайдес закрывает створку, пересекает комнату и опускается на покрывало:
— Разве ты не собиралась забиться к Аполлону в его детскую койку?
Я беззаботно пожимаю плечами, надеясь, что моя «пофигистка» выглядит убедительно:
— Окей. Тогда пойду к нему. Как думаешь, стырить у него футболку, чтобы было удобнее спать?
Я только поворачиваюсь — и на меня обрушивается чьё-то молчаливое, но бурное присутствие. Свежий аромат Хайдеса обдаёт лицо, и через пять секунд я уже зажата между стеной и его обнажённым прессом. Глаза у него сузились, дыхание идёт через нос, ладонь у моего затылка. Пальцы ловят одну из косичек и начинают перебирать.
— Хейвен, одну вещь ты должна знать… — шепчет. — На людях я обязан держаться от тебя подальше и не показывать ни малейшей привязанности. Но когда мы одни… — он делает паузу и облизывает губу, — нет предела тому, что мы можем делать.
Лёд пробегает по позвоночнику.
— Нет предела?
Вторая рука, свободная от моих волос, ложится мне на бок. Подушечки пальцев ныряют под свитер и замирают, отстукивая по коже нетерпеливый ритм.
— И если ты думаешь, что я позволю тебе спать, прижавшись к моему братцу, в его кровати, да ещё в его вещах, — ты ошибаешься, маленькая бестия.
— А я могу и без вещей. Только майку надену.
Он сжимает мою талию ещё сильнее, пальцы впиваются в кожу, и он прижимается ко мне плотнее.
— Хейвен.
С тем бесшабашным мужеством, которое есть у тех, кто не боится выставить себя дурой (то есть у меня), беру его лицо в ладони и приподнимаюсь на носки:
— Понимаешь, почему я не сдамся? Да, ты можешь вести себя как последний урод, сколько влезет, но важны моменты вот такие. Когда ты смотришь на меня так, будто я самое красивое, что видел.
У Хайдеса сжимаются веки — чистая мука на лице.
— Ты не представляешь, как трудно было в последние дни смотреть на тебя так, будто ты для меня никто. Но, Хейвен, если я позволю себе бросать на тебя такие взгляды наедине, они заберут тебя у меня. Они сделают тебе больно.
— Я понимаю.
Он распахивает глаза, не веря:
— Что?
— Понимаю, но не принимаю те решения, что ты принял. Без разговора со мной. И, главное, твои способы были… отвратительны.
— Такими и останутся, Хейвен, потому что я не передумал, — заявляет он. Кладёт ладони на мои руки, слишком коротко поглаживает по тыльной стороне — и отступает.
Дышать снова получается ровно — и всё равно хочется, чтобы он больше не отходил.
— Через несколько дней мы летим в Афины, — продолжает он уже отстранённо. — Сыграем в этот чёртов игру Афины, боксерский матч. А потом ты сядешь на первый же рейс обратно в Штаты и сделаешь вид, что никогда нас не знала.
Он кладёт телефон на тумбочку и ложится на бок, лицом к окну.
Я не решаюсь пошевелиться. Даже если бы хотела — не смогла бы. После всего, что только что было, как лечь к нему в кровать и провести ночь рядом? Всю жизнь считала себя упрямой и несгибаемой, но этот мальчик заставляет сомневаться, что такое упрямство на самом деле.
Медленно сползаю на пол и сажусь, прислонившись спиной к стене. Смотрю на Хайдеса и думаю: а вдруг он на самом деле не спит и изо всех сил держится, чтобы не подойти и не поцеловать меня? Всё идёт не так. Мы должны были бы поссориться — и поцеловаться. А не поссориться и разойтись по углам. Если он меня хочет — должен бороться. А я знаю, что хочет.
Хуже всего то, что из-за этого у меня только сильнее чешутся руки добраться до тайны его семьи. Почему Кронос и Рея Лайвли такие опасные?
Голова откидывается о стену, я вздыхаю. Клонит в сон, и, глядишь, закончу на диване — как ни сопротивлялась.
И тут на тумбочке вспыхивает экран телефона Хайдеса — пришло уведомление. Не важно, сообщение это или нет, меня поражает цвет отсвета, который расползается по тёмному потолку: смесь оранжевого и розового.
Скидываю обувь и поднимаюсь. На цыпочках подхожу к тумбочке и тянусь к телефону Хайдеса — чисто из любопытства.
Выдыхаю прерывисто. В глазах щиплет, я прикрываю рот ладонями, чтобы не издать ни звука. Обои у него — это я. Я, на кромке моря, в Греции, на фоне рассвета. Наверное, одна из тех фотографий, для которых он просил меня позировать. Я у него стою на заставке. Я.
Смотрю на чёрные волосы Хайдеса, рассыпавшиеся по подушке. Похоже, он дремлет, поэтому осторожно пятюсь к выходу.
И в этот момент мне уже всё равно, что спать придётся на том неудобном диване. Я улыбаюсь во весь рот. Да, я, может, и наивная, потому что Хайдес сделал выбор и не собирается уступать — но… Мне достаточно знать, что мы дорожим друг другом одинаково. Разберёмся.
— …честно, молодец, — доносится приглушённый голос Гермеса с той стороны. В замке поворачивается ключ. — У Хайдеса есть свой блог на Tumblr, а ты можешь открыть YouTube-канал и заливать, как играешь. Лучше голым по пояс — лайков больше. Всем известно, что объективация…
Гермес смотрит на меня, хмурясь. Аполлон у него за спиной явно рад, что кто-то оборвал монолог брата.
— Piccolo Paradiso, ты чего тут?
— Меня заперли снаружи.
Они переглядываются.
— И где ты думаешь спать? — уточняет Аполлон. — У Хайдеса единственного двуспальная кровать.
Показываю на диван.
— Ну… если мы плотненько прижмёмся… — протягивает Гермес, и в голубых глазах вспыхивает бесёнок. — Можем уместиться у меня. Но у меня правило, Хейвен: спим голышом.
Я тихо смеюсь: какая бы красивая ни была эта зараза и как бы ни звучал у него голос, его наглость смешит. Аполлон щёлкает брата по затылку:
— Прекрати. Оставь её в покое.
Гермес недовольно потирает ушибленное место, корчит рожу:
— Что такое? Хочешь, чтобы она спала с тобой, Аполлон?
Аполлон не клюёт на провокацию. Проходит к маленькому кухонному уголку и наливает воду в зелёный стакан.
— Аполлон сказал, что тебе очень идут косички, — не унимается Гермес.
У Аполлона дрожит рука, и струя воды проливается мимо стакана на пол. Он распахивает глаза — не верит, что брат сдал его так подло:
— Герм!
Я усаживаюсь на диван; неловко. Гермес способен смутить даже табурет, не то, что живого человека. И он не закончил. Он плюхается рядом — слишком близко — и обнимает меня за плечи.
— Не волнуйся, это был просто комплимент. Я и похлеще про тебя говорил. Правда, Аполлон? — кидает он, но ответа не дожидается. — Например, в ночь на Хэллоуин. При свидетелях — у Афродиты и Хайдеса — я сказал, что в том платье я бы тебя взял под любым углом…
— Гермес! — взвизгиваю, слишком поздно вспоминая, что за стеной спит Хайдес.
Гермес встряхивает золотые кудри:
— Естественно, сначала я бы спросил согласие. Потом поставил бы тебя…
Пластиковая бутылка с водой прилетает ему точно в лицо. Я даже не оборачиваюсь, чтобы понять — это был Аполлон. За раздражением на бесстыжее веселье Гермеса явно прячется и его собственная улыбка.
— Хватит. — Он бросает брату последний предупреждающий взгляд и уходит в ванную.
Гермес фыркает и оседает на меня, укладывая голову мне на плечо. От нежности я запускаю пальцы в его волосы и начинаю массировать кожу головы. Он довольно постанывает. Я раньше никогда не замечала — может, потому что не были так близко, — но от него пахнет клубникой.
— И вообще, когда Хайдес услышал эту фразу, он вырвал у меня стакан и раскрошил его об пол.
Я замираю. Тогда, между нами, с ним не было ничего глубокого. Мы и общались-то с трудом, хоть и часто оказывались рядом. Тем более в ночь на Хэллоуин — это был первый раз, когда мы после почти месячного молчания нормально поговорили.
— Я знаю, что всё плохо… — шепчет Гермес. Он наклоняет голову ко мне и смотрит мягко. — И, честно, дальше будет, наверное, ещё хуже, Хейвен.
— Спасибо, — фыркаю.
— Но, — выделяет он слово и щёлкает меня по косичке, — ты крепкая. И ты — лучшее, что могло с ним случиться. Дива — как и он, в играх — не хуже его, гордая, упрямая, красивая и отчаянная.
— Разве не противоположности притягиваются? — вырывается у меня.
Гермес выпрямляется, чтобы разглядеть меня получше:
— Эта поговорка — полная чушь. Противоположности делают прекрасным дружбу, а любят так, как умеют любить единицы, — похожие.
Мы какое-то время просто смотрим друг на друга. Я обдумываю, он ждёт, когда я соглашусь.
В итоге — как всегда — говорит он:
— Наверное. Я просто пытаюсь тебя утешить. — Он показывает язык.
Я хватаю подушку и шлёпаю его — он хохочет. Отнимает подушку, бросает на пол и дёргает обе мои косички.
— Piccolo Paradiso, бери мою кровать, — успокаивает он. Вскакивает и потягивается, как кот. — А я лягу на диван.
— Но…
Он резко оборачивается, прибивая меня взглядом к месту:
— Никаких «но». Неси свою упрямую попку в мою комнату.

Глава 36

Последняя игра
Скрытый во тьме, Аид для греков — бог грозный и страшный, но не злой.

— Не знаю, делает тебя весь этот пот сексуальной или отвратительной, — замечает Гермес, сидя на коврике для йоги и делая всё, что угодно, только не йогу.
Тыльной стороной ладони вытираю мокрый лоб, откидывая прядки, вырвавшиеся из хвоста и прилипшие к коже. Я бы сказала — отвратительной, но Гермес смотрит так, будто я и правда секси.
Аполлон бьёт по боксёрскому мешку.
— С этим мы закончили.
— В каком смысле?
Он едва улыбается:
— Месяц как ты лупишь мешок. До поединка с Хайдесом три дня — пора выйти против кого-то живого. Например, меня.
Гермес таращит глаза, потягивая кофе… прямо из кофеварки. Сегодня он заявился на полчаса позже начала тренировки с ковриком для йоги и дымящейся туркой в руках. Пока что успел лишь стереть лак с ногтей и намазать руки клубничным кремом. У него тут день спа.
— Я не могу выйти против тебя, — выпаливаю. Пятюсь, будто это поможет.
Аполлон раскрывает руки и идёт ко мне:
— Почему? Боишься, что тебе больно сделают? Обещаю, буду бережным.
Закатываю глаза — он тихо смеётся.
— Я не чувствую себя достаточно сильной. И не хочу бить тебя, Аполлон.
Стоит ему понять, что я боюсь причинить ему боль (хотя мы оба знаем, насколько это маловероятно), как взгляд у него становиться мягче, а щёки заливает румянец. Долго в глаза он всё ещё не может смотреть — больше пяти секунд даются с трудом, но прогресс есть.
— Хейвен…
Я снова качаю головой и отступаю:
— Нет. Не хочу тебя бить.
На этот раз он делает один шаг — и хватает меня за плечи. Тёплые ладони на мокрой коже заставляют меня дёрнуться — боюсь, ему неприятно. Пытаюсь вывернуться, но Аполлон крепче сжимает и тянет ближе:
— Хейвен, обещаю: ты мне не сделаешь больно, — говорит игриво и очень нежно.
— Эй, вы там долго, или начнёте уже лупить друг друга? — орёт с конца зала Гермес.
Аполлон кивает мне — в центр. Вздыхаю обречённо и иду навстречу аплодисментам и завыванию Гермеса. Тот затыкается только затем, чтобы кинуть брату пару перчаток.
— Сейчас попробую тебя ударить, — предупреждает Аполлон, затягивая липучки. — Я научил тебя всем своим способам блокировать и предвидеть. Примени на мне, ладно?
Киваю, хотя именно в этот момент не помню ни единого. И тут же взрывается знакомое интро — Eye of the Tiger. Я даже не оборачиваюсь: понятно, кто. Гермес держит переносную колонку и врубил песню на неприличной громкости.
Аполлон жестом велит не реагировать — кое-как держусь.
Встаю в стойку и жду. Его первую атаку я угадываю сразу: левую ногу вывел, плечо с противоположной стороны едва дрогнуло. Правый кулак Аполлона выстреливает слишком быстро, чтобы уйти, — ловлю его на блок. От удара меня отшатывает на пару сантиметров, но не больно.
Опускаю руки — у Аполлона глаза сияют довольством.
— Видела? Ещё раз.
Вторая попытка — финт. Знаю: он двое суток гонял меня распознавать и разыгрывать финты. Не просто читаю и ускользаю — решаюсь ответить. Проворачиваюсь, спиной упираясь ему в спину, и бью локтем, заставляя согнуться. Проскакиваю по инерции мимо, цепляю шею, следя, чтобы не пережать.
— Удивился? — шепчу, очень довольная.
Лица его не вижу. Но ладонь накрывает мою и мягко гладит по косточкам.
— Нисколько. Я знаю, на что ты способна. — Цокает языком. — Но в боксе локти нельзя. Это было жульничество.
— Вы всегда жульничаете. У вас же на этом все игры держатся?
Глаза вспыхивают одобрением.
— Отличный ход, Хейвен.
И я допускаю грубую ошибку — позволяю себя отвлечь его добротой. Аполлон переворачивает расклад за секунду: делает рычаг на моих руках и поднимает меня, крепко удерживая. Когда снова ставит на пол, его ладони уже на моём корпусе: одна поднимается к горлу, обхватывая его, другая сползает на обнажённый живот. Из такого захвата я легко бы вышла, но всё произошло так быстро, и Аполлон так смело пошёл вперёд, что я застываю.
Дышать нечем. Грудь ходит часто-часто — стыдно, потому что с его роста вид отлично.
— Удивилась? — возвращает вопрос с вызовом.
— Ещё как, — признаю. — Я не знаю, на что ты способен.
Чувствую, как он наклоняется, тёплое дыхание врезается в ямочку у ключицы:
— И лучше, чтобы ты так и не узнала. А пока — не опускай блок. Даже если соперник чертовски обаятелен или льстит.
— Это ты у нас льстец или обаятельный?
Он размыкает хват и я оборачиваюсь. На лице — улыбка, но голову он склоняет к полу:
— А если я и то, и другое?
— Вау, — откликается Гермес с пончиком, присыпанным сахарной пудрой, зависшим в воздухе. Даже не хочу знать, откуда он его достал. — Напряжение зашкаливает. Зал пропитан запахом гормонов.
Аполлон заливается бордовым и спешит к скамье, где лежит его сумка. Достаёт бутылку и отворачивается, делая длинные глотки. Его стеснение никогда не перестанет меня умилять.
Гермес наблюдает, довольный, что вывел брата из равновесия:
— Было бы эпично, если на этот раз девушку у Хайдеса увёл бы ты. Как он Минту.
— Герм, — одёргиваю.
Он жует с открытым ртом, давая мне полюбоваться, как зубы перемалывают сахарную корочку:
— Слишком бестактно?
— Да, — отрезаю.
Он кивает сам себе и пару секунд жуёт молча — но я уже знаю, что продолжение будет. Точно: запихивает остаток пончика в рот, стряхивает с ладоней сахарную пудру.
— Тогда было бы эпично, если бы я увёл девушку сразу у обоих. Маленький Рай, как тебе идея? Я тебе нравлюсь?
Аполлон уже допил всю воду, которая ему вовсе не была нужна. Скрестив руки, смотрит на брата с мрачным терпением. Я, несмотря ни на что, хихикаю:
— Гермес, ты правда секси.
Он несколько раз быстро дёргает бровями, облизывает нижнюю губу.
— Все знаем пословицу: когда два брата грызутся — третий кайфует. И в данном случае слово «кайфует»…
— Объясни, почему ты вечно сексуально фрустрирован? — перебиваю его, искренне любопытно услышать ответ.
Вдруг настроение у него меняется. Лицо делается как у невинного ребёнка — контраст к тому сальным намёкам, что звучали пять секунд назад:
— Вообще-то я очень романтичный парень.
Я едва не смеюсь.
— Ты?
— Как-то на День святого Валентина я заказал у Аполлона тортик в форме сердца для одной девушки. Он был прекрасен, одна из твоих лучших работ.
Аполлон выглядит не в восторге:
— Да уж, спасибо.
— Милый поступок, — осторожно замечаю, но держу оборону.
Гермес пожимает плечами:
— Ага. Сверху я положил записку: «И это не единственный орган, который я хотел бы получить от тебя этой ночью».
Я застываю с открытым ртом. Ищу поддержки у Аполлона — тот чешет затылок с видом человека, который, увы, подтверждает эту историю.
Кажется, я уже неплохо знаю Гермеса. И вообще Лайвли. Может, Афродита и Афина для меня всё ещё остаются в тени — но это логично: Афина ненавидит меня с первой встречи, а её истерики приходилось тушить Афродите, вот та и держалась в стороне.
Когда Хайдес заявил, что я должна поехать на этот дурацкий бой в Грецию, а потом вернуться и делать вид, будто мы не знакомы, — больно было по двум причинам. Первая — это всё, что я к нему чувствую; от этого я не могу и не хочу бежать. Вторая — я привязалась к Гермесу и Аполлону. Полюбила «Маленький Рай» и всю неуместность Гермеса, как и то, как Аполлон выговаривает каждое слово, придавая ему вес, и как его глаза никак не задерживаются на моих.
Игрок внутри меня точно знает: с Олимпом я не закончила. Огромный остров Лайвли. Тринадцать залов, тринадцать игр — они манили меня с того момента, как Хайдес только рассказал, что они существуют.
Все в Йеле стараются держаться от Лайвли подальше. И мне стоило бы. Потому что стоит подойти ближе — и всё, дороги назад к прежней жизни нет. Да и не хочется — если начистоту.
Перед носом возникает бутылка. Я сразу узнаю руку, которая её держит: Аполлон.
— Пей, ты потеряла много жидкости, — говорит он и, произнося это, уставляется на мою блестящюю от пота грудь.
Принимаю с улыбкой и шёпотом благодарности. Делаю всего один глоток — ловлю его раздражённый взгляд, мол, выпей нормально.
Плюхаюсь на пол, что вызывает у него смешок. Он опускается рядом куда изящнее и… смотрит на меня. Он всегда так делает, если это не я первая поднимаю глаза. А стоит мне повернуться к нему — он резко отводит взгляд, изображая равнодушие, которого нет.
— Ты переживаешь?
— Аполлон, — вздыхаю, — у меня есть шанс побить Хайдеса?
— Честно? Есть.
Я выпучиваю глаза. Не такой ответ ожидала.
— Да? Дай процент.
Он мычит, думает:
— Процентов пять.
Смотрю на него с открытым ртом — Аполлон хохочет, и у него проступают обожаемые мной ямочки. Мотаю головой и начинаю рисовать пальцем по полу воображаемые дорожки, косым взглядом следя за Гермесом: тот собирает барахло и вполголоса напевает.
— Мне нужны деньги, которые обещал твой отец, — бормочу. — Мне нужно победить.
— Тогда держи это в голове и мотивируйся…
Я перехватываю фразу несчастливым смешком:
— Аполлон, ты знаешь своего отца лучше меня. И за две встречи я успела понять: у вас даже победа — не вполне победа. Всегда что-то теряешь.
Он даже не пытается спорить. Напрягается, и ему на глаза падает тяжёлая тёмная прядь:
— Хейвен…
— Вопрос в другом, — снова перебиваю. — Что потеряю я, Аполлон?
***
— Что? — визжит Ньют, роняя вилку на поднос. От грохота подпрыгивает сидящий рядом со мной Лиам. Народ за соседними столами оборачивается.
Окей. Возможно, не лучший момент, чтобы сообщать брату, что через пару дней мне снова в Грецию к Лайвли, переигрывать бой с Хайдесом, из-за которого он уже злился. Не говоря о неделе молчания, которой он меня «наградил», когда я уехала на Зимний бал. Но что мне оставалось? Написать ему смс из кресла самолёта?
Или сообщить заранее, раз уж я давно об этом знаю? Нет, такую опцию мы рассматривать не будем.
— Хейвен… — начинает Ньют.
Лиам спешит на выручку — чего уж там, я и не ожидала, что станет лучше.
— Слушай, Ньют, твоя сестра взрослая и привитая. Ну, надеюсь, — он морщит лоб, обращаясь ко мне. — Ты привитая? Надо бы. У меня в прошлом году была ветрянка. Меня выворачивало. Проклятые креветки.
— Это сальмонелла, — вяло поправляет Ньют.
Лиам кривится:
— Как бы там ни было… — запинается, раздражённо вздыхает. — Вот, забыл, что хотел сказать. Знайте лишь, что это был огненный спич в защиту Хейвен и её свободного права делать дерьмовые выборы, которых никто у неё не отнимет.
Мы с братом молча переглядываемся. Я вижу, как в его голове уже строится монолог часа на три. И знаю: если Лиам не отвлечёт его какой-нибудь очередной дурью — он реально начнёт.
Спасает меня последний человек на свете, от которого я ждала помощи. И как раз тот, кого видеть меньше всего хотела.
Перси отодвигает стул во главе стола, справа от меня, и подвигает его почти вплотную. Садится быстрым, плавным движением — и я снова думаю: как это тот же парень, с которым мы познакомились в сентябре?
— Здоров, ребята. Как жизнь?
И Ньют, и Лиам смотрят на него так, будто перед ними другой человек, но заморачиваться не спешат.
— Да так, по-старому, — отвечает первый.
Перси бросает мне наглую ухмылку:
— Хейвен опять сотворила какую-нибудь импульсивную хрень?
Это слегка обидно.
— Это первое, что приходит тебе в голову на «по-старому»?
Он лишь приподнимает бровь. Тянется к моему подносу с нетронутой едой, отрывает от грозди тёмно-фиолетовую виноградину. Катает её между пальцами и, не отрывая от меня взгляда, запускает в рот. Выдаёт короткое «мм».
— Скажем так: согласиться переиграть бокс с Хайдесом Лайвли — первое, что всплыло в голове.
— Ты знал? — взрывается Ньют, краснея. — Сначала сказала ему, а потом мне? Что с тобой не так, Хейвен?
Мне хочется ответить, что нет, я Перси ничего не говорила, но тогда Ньют с Лиамом начнут задавать слишком много вопросов о своём друге. А я решила держать их подальше от того безумного, перепутанного мира Лайвли. В котором по уши торчу и сама.
— В любом случае, — продолжает Перси, держа в руке ещё две виноградины. — Она справится. У меня хорошее предчувствие. — Пристально смотрит на меня своими черными глазами, и у меня бегут мурашки. — По-моему, Хейвен выиграет.
Он подмигивает. При искусственном свете кафетерия он выглядит ещё более странно, чем в ту ночь, в темноте сада: кожа меловая, под глазами сиреневые мешки, волосы нарочно взъерошены до полного беспредела. От него тянет чем-то мрачным, почти опасным, но наглая, беззаботная ухмылка это ощущение слегка смягчает.
— Осторожней, так на меня пялишься, Хейвен, — одёргивает он, пока Лиам с Ньютом бубнят о своём, и мы с ним на них не обращаем внимания. — Твой Хайдес может приревновать.
Фыркаю. Хайдеса тут нет — Лайвли в кафетерии без него. Встречаю его теперь редко.
— А, точно, — протягивает Перси фальшиво-сочувственно. — Он же с тобой не разговаривает. И трахается с другими в паре метров от тебя. Зато стоит мне попытаться поговорить спокойно — и он грозит мне врезать. Ужас.
— Не выглядело, будто тебя пугают угрозы.
Он кивает, щёлкает языком.
— Верно. Если честно, подраться с ним было бы даже забавно.
— Ты псих, — бурчу.
Перси стягивает ещё одну ягоду, подбрасывает и ловит ртом. Несколько раз жует, проглатывает и улыбается во весь рот:
— А ты нет, Хейвен? Мы с тобой одинаковые, до тебя ещё не дошло?
Я выдыхаю слишком резко — Перси это замечает и откидывает голову, разражаясь густым смехом. На нас оборачиваются многие, в том числе Лайвли за несколькими столами. Гермес кидает мне вопросительный взгляд — мол, что у Перси за тараканы, — а Аполлон смотрит на человека, которого я считала другом, угрожающе хмурясь.
— Думаешь, быть похожей на меня — это плохо? — не отстаёт он, когда заканчивает своё показушное хохотание. — Хейвен, я тебе комплимент сделал. Я хороший. Просто выгляжу злым — это из-за чёрной одежды и синяков под глазами…
— И из-за повадок слегка поехавшего, — добавляю.
Он показывает на меня пальцем, как бы соглашаясь:
— Тоже, верно. Но я не злой. — Замирает на секунду, потом резко подаётся ко мне — так, что я не успеваю отшатнуться. — То есть, если тебе нравится Хайдес, по мне ты вообще с катушек слетишь.
Мы смотрим друг другу в глаза. И хотя часть меня ему ни капли не верит, другая часть начинает думать, что в его словах что-то есть. Перси тянется за ещё одной ягодой, не отодвигаясь от меня ни на сантиметр, и подносит её к моим губам, собираясь накормить.
— Хочешь?
В ответ я шлёпаю его по руке. Ягода катится по столешнице. Я подскакиваю и встаю, вырываясь из близости Перси. Его это не заботит. Наоборот — откидывается на спинку стула и обводит меня взглядом с хищной ухмылкой.
— Достаточно было простого «нет», — подтрунивает он.
Хватаю рюкзак, игнорируя голос брата — куда это я и разговор ещё не окончен. Для меня как раз окончен. Я поеду в Грецию, выиграю и привезу домой тринадцать миллионов долларов. Папа закроет мамины долги, и нам станет легче. Да, что-то я потеряю, но это жертва, на которую я готова.
Ноги сами несут меня из кафетерия — и вместо того, чтобы повернуть к общежитиям и пойти в комнату, где Джек с утра закопалась под одеялом, я ухожу к аудиториям внеклассных клубов. Прохожу мимо кухни, где Аполлон творит магию, и комнаты книжного клуба.
Дверь театра приоткрыта. Хватает взгляда в щёлку, чтобы подтвердить догадку: горит одинокий софит, освещая крошечный кусок сцены. Я осторожно толкаю дверь ладонью и проскальзываю внутрь, возвращая её в прежнее положение.
Иду в темноте по проходу между рядами кресел. Чем ближе, тем лучше глаза привыкают, проступают детали. Хайдес лежит на сцене, подложив под голову руку, и читает. Что бы он ни открыл — книга ему явно нравится: он не отрывается от страниц даже тогда, когда я случайно задеваю бедром стоящий сбоку столик.
Он знает, что я здесь, и выбирает игнор. Не на того нарвался: я — та самая, кто навязывает своё присутствие до навязчивости. Не скажу, чтобы его это когда-то сильно расстраивало.
Я падаю рядом с ним, на живот, закидываю ноги крест-накрест на коленях, болтаю стопами в воздухе и упрямо на него пялюсь.
Он, косясь бросает взгляд — и тут же возвращается к книге.
— Чего тебе?
— Ничего. Театр — общее пространство, нет? Значит, и для меня тоже.
— К несчастью.
— Что читаешь?
— Книгу.
— Книгу?…
— Надеюсь, хорошую.
— И о чём она?
— Если бы ты помолчала и дала мне дочитать, возможно, я бы узнал.
Я фыркаю, тайком радуясь, что он хотя бы разговаривает, и мы снова в режиме прежних пикировок. Но молчание выдерживаю недолго и снова лезу с разговорами:
— Похоже, это наш последний шанс побыть вместе, прежде чем мы окажемся на ринге и начнём лупить друг друга, — бурчу. Замечаю, как он напрягается. — Вы вылетаете в Афины уже завтра, да?
Он кивает. Старается продолжать чтение, но каждое движение его тела говорит, как остро он меня ощущает рядом — и как ему не хочется притворяться, будто меня тут нет.
— Все, кроме Аполлона, — уточняет он после секунды колебаний. Имя брата срывается с его губ, как яд. — Он должен продолжать тренировать тебя, наш рыцарь. Ну и как у вас дела? Ваши обнимашки помогают выработать хорошую технику боя?
Если бы не он сам решил оттолкнуть меня, я бы, наверное, рассмеялась.
— Это ты выбрал прекратить мои тренировки и оставить меня Аполлону, так что не смей ревнов…
В Хайдесе что-то срывается. Он швыряет книгу на пол и резко поворачивается ко мне; его ладонь сжимает мой подбородок и тянет ближе. В глазах — пламя злости, дыхание рваное.
— Это был не мой выбор. Мне посоветовали. Чтобы облегчить эту чертовски трудную задачу — держаться от тебя подальше, — выдыхает он мне прямо в губы. — Каждое утро я просыпаюсь на десять минут раньше Аполлона и слушаю каждый его шаг, пока он собирается к тебе. И каждое утро борюсь с желанием пойти следом и хотя бы в углу стоять, пока он тебя тренирует.
Я онемела. Сердце колотится так, что, наверное, выгляжу полной идиоткой.
Хайдес подаётся ещё ближе, кончик его носа касается моего.
— Ты даже не представляешь, как я ненавижу мысль, что завтра утром сяду на самолёт и оставлю тебя с Аполлоном.
— Так не делай этого, — вырывается у меня. Глупая просьба.
Он смотрит пару секунд — и этого хватает, чтобы снова возвести стену равнодушия. Подбирает книгу, находит место и делает вид, что снова читает.
— Иди спать, Хейвен. В ближайшие дни будет тяжело.
— Закрой книгу, — приказываю монотонно. — Давай сыграем во что-нибудь.
Моя внезапная идея заставляет его вскинуть взгляд. Но врасплох я его не застала.
— Что?
Я вырываю у него книгу и запускаю по полу сцены, дальше, чтобы он не дотянулся, не вставая. Ещё до того как он успевает возразить, я оседаю на него, усаживаясь на живот — чтобы избежать слишком интимного контакта. Но толку мало: его глаза чуть не вываливаются из орбит.
— Что ты творишь?
Складываю руки на груди.
— Лайвли никогда не отказываются от игры. Давай играть. Забудь про эту чёртову книгу и сыграй со мной, Хайдес. Один последний раз — до Греции, до того, как нам придётся расстаться и делать вид, будто ничего между нами не было. — Голос предательски дрожит. Я проклинаю себя… но именно этого результата и добивалась.
Хайдес приподнимается, сокращая расстояние, между нами.
— Хочешь секрет, Хейвен?
Я сглатываю.
— Да.
— Наклонись. Секреты шепчут на ухо.
Мне не нужно повторять дважды. Я подаюсь вперёд, подставляя ему правое ухо.
Его губы едва касаются мочки. Сначала я думаю, что это случайность. Но он задерживается дольше, чем следовало бы, выдавая себя. Потом смещается.
— Я перестал читать книгу в тот миг, как только ты открыла дверь театра.
Я пытаюсь отстраниться, но он кладёт ладонь мне на бок, и понимаю, что не закончил.
— Вот что ты со мной делаешь. Стоит мне узнать, что ты в комнате, — всё остальное перестаёт существовать. Вот почему мне нужно, чтобы ты меня ненавидела, чтобы я мог оттолкнуть тебя, чтобы держать тебя на расстоянии.
Его голос сладок, как мёд. Ложка тягучего сахара, растекающаяся по нёбу. Но глаза жадные. А пальцы всё сильнее вдавливаются в мою кожу под чёрным свитером.
— Не делай этого сегодня ночью, — шепчу. — Только сейчас, только здесь — оставь всё за дверью. И впусти только меня.
Он вздыхает и горько усмехается.
— Проблема в том, что ты уже во мне, Хейвен. Как проклятый вирус, от которого не существует лекарства. Если впущу тебя ещё глубже, я не выживу. Ты понимаешь?
Он хочет убрать руку, но я успеваю перехватить её и прижимаю к себе, накрывая своей ладонью. Хайдес смотрит на наши руки с мучением в глазах.
— Давай играть, — повторяю. — Никаких чувств. Только физика. Первый, кто хоть что-то почувствует, останавливает игру и проигрывает.
Он колеблется. Но Перси ошибался — я не похожа на него. Я похожа на Хайдеса. В его глазах — я сама. Я вижу в нём себя: как он чувствует, как горит, без границ.
— Без правил? — наконец спрашивает. — Кроме запрета на чувства?
Я скольжу ниже, прижимая пах к его уже напряженному стояку.
— Любовь не допускается. Только удовольствие.
— Я не люблю тебя, — отвечает он.
Я усмехаюсь и начинаю двигаться чуть сильнее, ища трение.
— Добавь эту фразу в список твоих самых тупых реплик, Хайдес.
Его челюсть напрягается. Моя насмешка ему явно не по душе. Одним движением он стаскивает с меня свитер, оставляя меня перед собой в одном лифчике. Я усмехаюсь — но это поражение. Контроль ушёл из моих рук.
Хайдес засовывает ладони в мои джинсы, цепляется за края трусиков и дёргает их вверх, заставляя хлопнуть о кожу. В этой позиции он не может их снять — и рычит от досады:
— Хейвен, я хочу видеть тебя без этих чёртовых штанов. Чем быстрее — тем лучше. Иначе раздеру их, как-то платье на балу.
Он пытается перевернуть нас, но я вбиваю ладони ему в грудь и резко прижимаю к полу. Его лицо искажено недоумением, рот приоткрыт, но слов нет. Я выпускаю всю злость, копившуюся неделями.
— Так что? Ты хочешь прижать меня к двери — как тогда Лиззи?
Мелькает вспышка осознания. Он отворачивает голову, но я возвращаю её обратно, заставляя смотреть прямо мне в глаза.
— Хейвен…
— Ты мог продолжать калечить меня словами, — шепчу. — И я бы это вынесла, клянусь. Я бы лучше каждый день выходила с тобой на ринг, чем слышать, что ты был с другой. В паре шагов от меня. Ты мог выбрать миллионы способов разбить мне сердце, и ты выбрал все. Все до единого, Хайдес, чёрт возьми. — Я бью его кулаком в грудь, но он даже не моргает. — Ты меня…
Две руки сжали мои запястья. — Я не занимался с Лиззи сексом в ту ночь.
Слеза уже катится по моей левой щеке. — Что?
Ему, похоже, даётся невероятно тяжело это признать. — Мы изображали. Мы должны были.
У меня нет слов. Облегчение — хотя я и не должна радоваться, ведь это ничего не меняет в нашей жалкой ситуации. И злюсь. До чертиков. Каждый следующий день я слышала в голове те чертовы звуки из той ванной.
Я не замечаю, что Хайдес сел — всё ещё держа меня на руках, — пока серый цвет его глаз не заполнил моё поле зрения. Он освобождает мои запястья и переплетает пальцы с моими в такой нежной хватке, что ещё одна слеза вырывается из-под контроля.
Хайдес наклоняется ко мне и ловит её кончиком языка. Я смотрю, как он её пробует, а затем снова прижимает губы к моей коже, чтобы поцеловать влажную дорожку, что она оставила. Он просовывает руку в мои волосы, у основания шеи, и запрокидывает голову назад, чтобы поцеловать каждый сантиметр моего лица. Его мягкие, но потрескавшиеся губы везде — останавливаются там, где никто раньше не задерживался.
— Хайдес…
— Мне жаль, — прерывает он меня дрожащим голосом. Он остановился и закрыл глаза. — Ты такая упрямая, что никакое моё говно-поведение тебя от меня не отвадило. И я умирал по чуть-чуть каждый день, Хейвен. Могу поклясться, что ты — единственная женщина, которую я хочу целовать и трогать. Всё остальное меня не интересует. Ни капли.
Я касаюсь его подбородка губами, но он понимает, что я хочу поцеловать его, и чуть отстраняется.
— Хайдес, я…
— Не говори этого, — восклицает он, пугая меня. — Не говори, прошу тебя, Хейвен. Ты была бы первым человеком, и тем, с кем мне нельзя быть. Не делай этого. Это слишком больно.
У меня сердце в клочьях. Может быть, представить его с другой, в ванной, легче, чем слышать то, что он говорит сейчас. Он ждал, чтобы его полюбили всю свою жизнь, и сейчас умоляет меня не сказать ему, что, наконец, кто-то есть — кто любит его. Он пытался ранить меня всеми возможными способами. Он даже прикинулся с другой, чтобы держать меня подальше. Наверное, я недооценила его родителей. Наверное, я недооценила, на что способны Кронос и Рея Лайвли. Может быть, не Хайдес не прав потому, что не готов бороться — может, это я ошибаюсь, что не поняла: это война, заранее проигранная.
Лёгкое прикосновение к лицу заставляет меня резко открыть глаза. Хайдес смотрит на меня со слезящимися глазами, и всё же губы его изогнуты в такой сладкой, печальной улыбке. — Будет лучше, — обещает он.
Я качаю головой, хотя знаю, что он прав. Стараюсь собраться и нацепить на лицо отрешённое выражение. — Ну, игру всё равно можем сыграть.
Но Хайдес прикусывает губу, улыбается и подбирает свитер, что он снял с меня. Не проронив ни слова, надевает его обратно, и я поддаюсь, потому что не понимаю, чего он пытается достичь. Он тратит пару мгновений, расправляя складки, убеждаясь, что вещь сидит как надо. — Мы не можем сыграть в ту игру, Хейвен.
— Почему нет? Никаких чувств. Просто…
— Я проиграл ещё до того, как ты предложила играть, — бормочет он. — Я проиграл в тот миг, когда посмотрел тебе в глаза.
Мы оба слабы, измотанные той холодной войной, что мы друг с другом вели. И я знаю, что совсем немного нужно, чтобы мы поцеловались. Ещё меньше — чтобы снять оставшуюся одежду и провести последнюю совместную ночь. Но моё сердце кричит, чтобы я не делала этого: оно не выдержит. И я слушаю его. Впервые за долгое время я подчиняюсь и вскакиваю, ноги подкашиваются. Хайдес ничего не делает, чтобы удержать меня. Даже когда я неловко спускаюсь со сцены, словно пьяная. Он не пытается последовать за мной.
Но когда моя рука ложится на дверную ручку, он произносит моё имя как последнюю ласку: — Хейвен.
— Да?
Я смотрю прямо перед собой, и его голос произносит: —  Ki egó se agapó, Persefóni mou. — «Я тоже люблю тебя, моя Персефона».

Глава 37

В моей голове
Из четырёх греческих слов, обозначающих «любовь», Эрос — это плотская любовь, желание с перемешанными чувствами. Эрос — та любовь, что может дарить абсолютное счастье и абсолютное отчаяние, славу и трагедию.

Хайдес
Я всегда ненавидел философию и философов в целом. Чёрт возьми, какое мне до них дело — что они думают о жизни и как видят мир? Я всех их презирал, от первого до последнего.
Но в чём-то Артур Шопенгауэр почти был прав: он утверждал, что человеческая жизнь — как маятник, качающийся между болью и скукой, с мимолётными иллюзорными интервалами удовольствия и радости.
Я бы лишь немного подправил формулировку. Человеческая жизнь — это маятник, качающийся от одного занудства к другому занудству. По крайней мере моя — именно такая.
Я тихо вздыхаю и делаю большую ошибку: на секунду-другую опускаю веки. Как всегда теперь уже, в моей голове возникает знакомое лицо. Два разноцветных глаза, обрамлённые каштановыми ресницами, и губы цвета персика. Вокруг летают медно-рыжие пряди — те рыжеватые нити, которые как лучи солнца.
В моей голове она всегда есть. Когда в реальности её нет рядом, мне достаточно закрыть глаза.
В моей голове Хейвен всё ещё моя. В моей голове Хейвен улыбается мне, ласкает шрам и говорит, что любит. В моей голове я не трус, и я ей это говорю.
Но, когда я открываю глаза, на меня смотрит другое лицо. По инерции я проворчу, раздражённый. Подношу стакан с виски ко рту и делаю щедрый глоток. — Чего тебе надо, Минта? — спрашиваю я.
Она опирается о барную стойку и внимательно меня рассматривает. Даже не пытается скрыть, что я ей нравлюсь. На ней рабочая одежда: флюоресцентный зелёный топ и джинсовые шорты. Волосы длиннее, чем в последний раз — взъерошены и ниспадают по груди, открывая отличный вид на её грудь, сжатую в крошечном куске ткани.
— Ты выглядишь грустным, — говорит она. — Всё в порядке?
Невозможно, чтобы она знала что-то про меня и Хейвен, но, видимо, ей непонятно, почему я сижу тут пьяный и один, как неудачник. — Да, многое не в порядке. Одна из причин — ты, что ко мне пристаешь. Убирайся.
Минта не обижается. Я пытался мягко от неё отказаться, но она упорная — почти навязчивая. Вежливость на неё не действует. Грубость через некоторое время ставит её на место. До следующего раза.
— Я могу попытаться поднять тебе настроение, как насчёт этого? — шепчет она, распускаясь, подходит ближе. Кладёт руку мне на бедро и начинает подниматься к паху штанов. — Я могу сделать тебя счастливым.
Я выдыхаю, собирая все остатки терпения, чтобы не орать на неё. — Минта, лучше я трахну рулон туалетной бумаги. Возвращайся работать и не позорься.
Она отдергивает руку, обиженно, но в её взгляде всё ещё горит решимость. — Но я…
— Минта, — врывается другой голос. — Возвращайся на сцену.
Харон встал рядом со мной в своём обычном элегантном костюме, в солнцезащитных очках, которые он носит хоть ночью, хоть днём, и с гарнитурой в ухе. Перед его двухметровой фигурой и властным тоном Минта не смеет спорить.
Как Харон переправлял души в царство мёртвых, так этот распоряжается теми, кто попадает в мой игровой зал с подсобкой — The Underworld. Пародия была слишком хороша, чтобы мои родители-Титаны не воспользоваться ею, и мне всё равно, какие сценические имена они дают работникам.
Харон — человек под сорок, шире, чем двухстворчатый шкаф, с бритой головой и способностью напугать даже Иисуса Христа.
— Сегодня вечером участвуешь в играх? — спрашивает он, хлопнув меня по плечу. Обычно, когда он заходил сюда, заведение уже битком, и никому не разрешалось входить.
— Не знаю, — говорю я, рассеянно. Скоро должны приехать Хейвен и Аполлон. Часть меня хочет поехать за ней в аэропорт под каким-нибудь предлогом, лишь бы увидеть как можно скорее. Другая часть говорит держать её в стороне и делать вид, что она для меня не существует. Потому что в притворной ненависти я потерпел полный провал.
Харон поворачивается к бармену. — Эй, Цербер, как дела сегодня ночью?
Цербер, бармен The Underworld, — афроамериканец немного моложе, невысокого роста и с мешком слов в кармане. Идеальный человек за стойкой: он мог бы поговорить даже с комнатным цветком.
Он бросает на Харона взгляд, в котором уже читается желание подразнить. У них с Хароном странные отношения с первого же знакомства: они делают вид, что терпеть друг друга не могут, а на деле обожают. — Чего ты там суёшь свой нос, Морковка? — отвечает Цербер.
Харон стукает кулаком по стойке, заставляя её дрожать. — Я тысячу раз просил тебя не так меня называть.
Цербер хихикает, словно ребёнок, и начинает готовить свой обычный коктейль: «Стикс». — Убери свою толстую руку с моей стойки, пока я её не разломал пополам.
Вот тут обычно я перестаю их слушать и игнорирую. Поворачиваюсь к центру зала с бокалом в руке. Это место я обустроил полностью сам, под присмотром мамы и папы — Титанов. Вся мебель в чёрных тонах, угловатых геометричных формах. Свет на потолке красный, как и лампы в углах, отбрасывающие ложные языки пламени. По бокам — диванчики, некоторые более уединённые для тех, кому нужна приватность.
Центр отдан танцполу, всегда полный потных тел; есть всего два приподнятых помоста с шестами для стриптиза. На одном из них сегодня вечером танцует Минта вместе с другой девушкой. Они приковывают к себе взгляды всех, но никто не дотрагивается их. Люди знают, как у нас всё устроено. Я не потерплю, чтобы кого-то из моих работников беспокоили или трогали.
Кроме дверей в туалеты, есть ещё всего две: входная и та, что ведёт в игровую зону. Она красная. Та самая красная дверь, которую все знают.
Интересно, что бы подумала Хейвен об этом месте. И обо мне, что я это создал. И об играх, которые я тут устраиваю — на Олимпе. Другие, чем в Йеле, но в чём-то похожие. Если бы я привёл её сюда, может, она бы поняла, что меня не стоит любить.
Входная чёрная дверь распахивается. Харон делает шаг вперёд, уже сердясь, но, увидев, что это только Гермес, успокаивается и усаживается на табурет.
Гермес подбегает почти подпрыгивая. С голой грудью; на нём только чёрные латексные штаны и берцы. На лице размазанные красные тени и след блёсток, что растягивают улыбку к уголкам рта. — Что тебе, чёрт побери, нужно? — рявкнул я.
Он замирает, обиженно, и закатывает глаза. — Ты что, сел на шест? Попробуй воспринимать жизнь чуть спокойнее.
Я допиваю свой напиток и шлёпаю стаканом по стойке. Цербер ловит его и начинает мыть, пока Харон рассказывает ему о дне. — У меня нет причин быть спокойным.
— Запиши это в Tumblr. Только добавь что-нибудь более трагичное, иначе не звучит достаточно проникнуто от боли.
— Сейчас я тебе лицо разнесу, братишка, — говорю я спокойно. У меня чешутся руки.
Гермес улыбается и ставит руки на бока. Его штаны висят так низко, что я почти вижу пах. Отвратительно. — Поняли мы, что тебе не хватает Хейвен Коэн и что ты перестал трахаться, но...

— Гермес, если ты пришёл меня просто поддеть — лучше держись подальше. А если у тебя, что маловероятно, есть что-то важное, говори сразу.
Брат закидывает руку мне на плечи и тянет, вынуждая подняться. Ведёт к выходу. Я внутренне уже знаю, что пожалею, но позволяю. Всё равно заняться нечем.
— Хейвен и Аполлон уже подплыли. И когда я говорю «подплыли» — имею в виду, что они вот-вот сойдут с катера.
Глоток застревает в горле.
— Понятно. И мне это должно быть интересно, потому что?...
— Да брось, — фыркает он. — Жалкий нытик. Каждый раз, как смотришь на Хейвен, у тебя лицо такое, каким я представляю апостолов, когда они увидели пустую гробницу.
Я останавливаюсь, хмурюсь.
— Ты несёшь чушь.
Мы выходим наружу. Воздух холодный, но не такой, как бывает в декабре. Семь вечера, а небо уже чёрное, и весь свет — от иллюминаций, развешанных по острову. Соль щиплет ноздри, возвращая на миг ощущение чего-то знакомого и спокойного. Музыка льётся со всех сторон — тринадцать заведений играют каждое своё. Нас здесь всего пятеро, но остальные клубы всё равно открыты: отец верит, что когда-нибудь соберёт «полный комплект» олимпийцев.
— Слушай, Хайдес…
— Если это будет речь про любовь и борьбу, я пас, — отрезаю.
Гермес морщит нос.
— Да нет, я просто хотел сказать, что стащил у тебя пару боксеров. У меня свои все в стирке.
Я прячу руки в карманы и ускоряю шаг. Не знаю, убегаю ли я от брата или, наоборот, спешу к Хейвен. Я уже не уверен, чего хочу. Может, лучше всего было бы закрыться в комнате и дождаться, пока встреча сама случится.
— Но серьёзно, Хейвен тебе нужна, — шепчет он, когда мы идём мимо тёмного переулка.
— Гермес…
Он поднимает руку, обрывая меня. Луна висит прямо над ним, заливает светом, делает его кудри почти серебристыми.
— Наши родители сумасшедшие, это ясно. Но они не могут заставить Хейвен стать одной из нас.
— Не могут, но предложат. А мы знаем, какая она. Стоит мне сказать: «Не вздумай заходить в Лабиринт», — и она сделает наоборот.
Гермес кивает.
— То есть ты не веришь ей. Или считаешь, что она не верит тебе.
Его слова задевают.
— Помнишь, чем закончилось в прошлый раз, когда я пытался её удержать? Она оказалась со мной на ринге.
— Помнишь, сколько лет назад это было? И какие у вас тогда были отношения? Ты был Хайдес Лайвли, странный чудак из Йеля, который таскает повсюду яблоко и косо смотрит на всех. С какой стати она должна была тебе доверять?
Я скриплю зубами так, что чуть язык не прикусываю.
— Это ничего не значит.
— Значит всё, — отвечает он мягче, сжимая моё плечо. — Хейвен тебе поверит. Если ты её оттолкнёшь — потеряешь. Если держишь рядом и помогаешь — есть шанс, что она выберет правильно. И заодно у тебя будет секс.
Мы выходим на пляж, прямо к входу. Очередь длинная, люди держат билеты. В море вдоль берега — катера и лодки, готовые возвращаться за следующей партией гостей.
— Я боюсь, что наши родители сделают с ней, — выдыхаю, не поднимая взгляда. — Боюсь, что она будет страдать. Как я. Я не хочу, чтобы она прошла через это.
Взгляд Гермеса падает на мой шрам слева. Губы сжимаются в тонкую линию. Среди нас только я прошёл Лабиринт Минотавра и вышел из него искалеченным. Психическую боль мы несём все, но физическая осталась со мной одним. Месяцами этот шрам горел, и мои крики разлетались по всей нашей роскошной вилле.
А когда боль ушла, взгляды людей — с жалостью и отвращением — стали новой пощёчиной.
— Иногда, — говорит Гермес вдруг, и я вздрагиваю, — я не могу смотреть на твой шрам. Ты мой брат, мы вместе росли. Но бывают дни, когда я не могу его видеть. Прости.
Мы оба облокачиваемся на каменный парапет, ждём, пока из катера выйдут Хейвен и Аполлон.
— Я знаю. Я вижу. Ты не один такой. И я не обижаюсь, если ты об этом переживаешь.
Он усмехается.
— А Хейвен? Она хоть раз смотрела на тебя и видела только шрам? Хоть раз пожалела?
Словно руки сжимают горло — ни вдохнуть, ни сказать. Но я всё же произношу. Она заслуживает.
— Нет. Никогда.
Он выдыхает с облегчением.
— Вот именно. — Легонько толкает меня плечом. — Тогда возвращай её и хватит ублажать себя руками. Твой член заслуживает большего. Уверен, киска Хейвен — это прямо…
— Хватит. Или я взорвусь.
— Ладно, прости.
Я замечаю медную голову в толпе. Как только появляется Хейвен, луна меняет любимчика. Больше не Гермес. Свет ложится на неё прожектором. Она стоит на катере, волосы собраны, но две пряди выбились и падают на лицо. У Аполлона на плече её рюкзак, в руке — собственный чемодан. Второй рукой он поддерживает Хейвен, пока она сходит на берег.
Сегодня он, видимо, в ударе: вижу, как двигаются его губы, и слышу смех Хейвен, заполняющий пляж. Кто-то в очереди оборачивается, но она даже не замечает.
Я сжимаю кулаки. Они всё ещё держатся за руки, уже сошли — а всё равно.
— Спокойно, — одёргивает меня Гермес.
Я послушно выдыхаю, разжимаю пальцы. И всё равно вся злость сгорает в ту секунду, когда её глаза находят меня. Несмотря на темноту, шум толпы, несмотря на то, что рядом Аполлон и их пальцы переплетены.
Хейвен видит меня — и замирает. Лишь на миг. Так быстро, что кроме меня, наверное, никто и не заметил. Я не могу удержать улыбку и склоняю голову, чтобы спрятать её.
Видеть, как она идёт по песку босиком, в длинном белом платье, а ночь ложится на неё так, будто хочет любить её вечно, заставляет меня думать, что, может, я и вправду пошлю всё к чёрту. Может, пойду к ней навстречу, подхвачу на руки и унесу прочь. Запру с собой в комнате и буду заниматься с ней любовью всю ночь. Всю утро. Отменю Игры. Скажу отцу, что он может избивать меня сколько угодно, но я…
— Маленький рай! — орёт Гермес, как фанат на стадионе. — Скажи, что под этим платьишком у тебя ничего нет!
Атмосфера — уничтожена.
Хейвен смеётся, а Аполлон закатывает глаза. Мы с ним обмениваемся той самой привычной улыбкой: «Хорошо хоть есть ты, чтобы вместе терпеть Гермеса».
— Привет, Герм, — кивает ему она, когда подходят ближе.
Она так красива, что у меня перехватывает дыхание. Сердце спотыкается, как у последнего неудачника, и мне кажется, я сейчас выплюну его ей под ноги. Вблизи каждый штрих её лица ранит ещё сильнее. Я не могу им наслаждаться, потому что в воображении вижу на её щеке такой же шрам, как мой, и продолжающийся вниз по всему телу. Воздуха не хватает. Я никогда бы себе этого не простил.
Я знаю, отец что-то скрывает. Знаю, он вполне способен обманом втянуть её и, даже если решение должно быть добровольным, заставить Хейвен оказаться с нами в Аду. Он пообещал оставить её в покое, если я закончу этот поединок и порву с ней навсегда. Мне остаётся только верить этому обещанию, каким бы идиотом я ни был, доверяя его словам. Всё что угодно, лишь бы у Хейвен не оказалась та же судьба, что у меня и братьев.
— Привет, Хайдес. — Её голос произносит моё имя с неуверенной улыбкой. Но я вижу: она искренне рада.
В голове я иду к ней. Беру лицо ладонями, любуюсь пару минут и, наконец, целую. Целую при всех и отрываюсь только тогда, когда не хватает воздуха. В голове — я целую её и говорю «привет».
В реальности я отталкиваюсь от каменной ограды, прохожу мимо Гермеса и начинаю подниматься по боковой лестнице, ведущей обратно на остров. Не хочу оборачиваться: не знаю, выдержу ли выражение её лица.
Через несколько секунд остальные догоняют. Знаю: сразу за мной идёт Гермес, а рядом с Хейвен — Аполлон, верный рыцарь, готовый утешить её и заставить улыбнуться. Но как я не могу быть с ней — так и он не сможет.
Я сворачиваю направо, в сторону короткой дороги к вилле, но Гермес хватает меня за руку и указывает в другую сторону. Сердце мгновенно тревожно сжимается.
— Куда мы идём?
— В зал…
— Только не говори: «Афродиты», — зажмуриваюсь.
Гермес дёргает меня за руку:
— Афродиты.
Зал Афродиты — последнее место, куда я хотел бы привести Хейвен сегодня. Кто бы ни решил, что вечер пройдёт так, — мне хочется ему врезать. Я бы лучше отвёл её в свой клуб и заставил участвовать в моих Играх.
— Мы идём к Афродите? — спрашивает Хейвен, куда ближе, чем я думал. У меня сводит мышцы. — Можно мне сыграть?
Вот. Как всегда. Я срываюсь:
— Нет. Абсолютно нет.
— Ах, теперь ты со мной разговариваешь? — тут же огрызается. Она ждала этого момента. — Невоспитанный мудак, — бурчит.
Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Гермес тоже ухмыляется. Мы оба довольны, но промолчим.
Я уверен в одном: Аполлон тоже не допустит, чтобы Хейвен участвовала в играх Афродиты. На Гермеса я не рассчитываю, но на Аполлона — да.
Мы все трое держим к ней разные чувства. Гермес и правда её любит — по-своему, видит в ней сумасшедшую, импульсивную подругу для всех безумств, что никто из нас не одобрил бы. Аполлон влюблён — это очевидно. Он бы защищал её до конца.
А я… я её люблю. Я влюблён. Ещё не понимаю, что значит любить и как это делать правильно, но не вижу другой причины для того, что чувствую. Знаю только одно: если Гермес просто дорожит ею, а Аполлон краснеет и отводит глаза, то я бы сгорел заживо, лишь бы Хейвен не пострадала.
Музыка из зала Афродиты не предвещает ничего хорошего. Каждая песня там тянется медленно и чарующе, как фон для секса. Само здание — куб, каждую стену окаймляют пульсирующие фуксиевые огни. Они такие яркие, что невозможно смотреть дольше нескольких секунд.
Хейвен заворожена. Розовый свет играет на её лице, без макияжа, чистом и нежном. Она машинально тянется к входу, и у меня зудит рука схватить её за локоть и унести отсюда. Запереть в комнате. Только бы не видеть её здесь.
— Хейвен…
Она даже не оборачивается:
— Заткнись. Продолжай делать вид, что меня нет.
Гермес прыскает смехом. Он идёт следом за ней, оставляя меня с Аполлоном. Мы синхронно вздыхаем. Аполлон закатывает рукава голубой рубашки и кивает на дверь:
— Единственный способ удержать её от глупостей — дышать ей в затылок.
Я согласен. Не спорю и захожу вслед.
В зал сестры я не заходил месяцами. По понятным причинам: плевать мне на её вертеп, набитый людьми с разгорячёнными гормонами. Но тут ничего не изменилось. Если мой клуб — современный и минималистичный, её — полная противоположность. Греческая классика: мраморные колонны, увитые плющом и красными розами. Вместо пола — бесконечное море алых лепестков, вздымающихся при каждом шаге. Барная стойка — белый мрамор, тоже утопающий в цветах. Свет — только розовый. Столько розового, что голова кружится.
Стоит взглянуть на танцпол — и я тут же жалею. Это похоже на оргию с саундтреком: тела вплотную, руки скользят, губы слипаются.
Гермес потирает руки, глядя на толпу:
— Интересно…
Я хватаю его за ухо и тащу к столику, который успел занять Аполлон — самый укромный, что удалось найти. Там уже сидит Афина с видом монашки, насильно втащенной в бордель.
Я плюхаюсь рядом, тянусь к её золотой серьге-кольцу и дёргаю. Афина кривится и хлопает меня по руке.
— Ты как всегда — помеха.
Я оскаливаюсь во все зубы, лишь бы довести её.
— Сказала самая зануда из Лайвли.
— Я не зануда, — поправляет она, задирая подбородок с присущей ей грацией. — Я умная. Я умею делать рациональные выборы.
Мимо проходит девушка с подносом бокалов. Я хватаю один — розовый коктейль — и делаю глоток. Морщусь: клубника, сахар и спирт.
Афина пригубливает свой тёмно-красный, указывает бокалом на сцену. Я следую за её взглядом. Гермес уже прижался к другой танцовщице, тискает шест и корчит рожи.
Я кривлюсь и отвожу взгляд. Может, если залью в себя достаточно, завтра утром и не вспомню.
— Возможно, ты права. Но только отчасти.
Она улыбается. Для Афины это уже верх проявления нежности. Она не из тех, кто выражает чувства — ни словами, ни прикосновением. Её способ показать, что ей приятно твоё общество, — короткая улыбка. Никогда не с зубами, всегда собранная, как и сама она.
Когда из толпы доносятся крики и свист, я понимаю: в зал вошла Афродита. Как обычно — в длинном красном платье, усыпанном блёстками. Шлейф у него нелепый — у свадебных платьев бывает короче. Разрез тянется от бедра, открывая полную розовую ногу, завершающуюся шпильками, выше которых я ещё не видел. Она машет рукой, словно звезда на подиуме. В её защиту: для публики мы и есть звёзды. Сложно устоять перед соблазном подыграть и позволить им относиться к нам как к богам.
Афродита сразу нас замечает и направляется к нам. Её взгляд останавливается на Хейвен, и вот тогда из богини красоты, желанной всеми, проступает та сестра, которую знаю я. Она улыбается мягко.
— Хейвен, как приятно тебя видеть. Надеюсь, тебе здесь нравится.
Не нравится. Я читаю это на её лице. Это не место для Хейвен. Она выдавливает улыбку и кивает. Залпом допивает свой бокал — такой же, как у меня в руке.
— Тебе нравится то, что ты пьёшь? — спрашиваю.
Хейвен смотрит прямо в меня, и я на миг теряю равновесие.
— Да. Очень.
Я пододвигаю к ней свой бокал.
— Возьми и мой.
Афродита ловит ход разговора, и Хейвен не хочет, чтобы ей стало обидно. Я почти слышу все оскорбления, которыми она осыпает меня в голове, пока принимает мой «щедрый» подарок и шипит сквозь зубы спасибо.
Я усмехаюсь. Под столом каблук врезается мне в голень, и я смеюсь громче. Хейвен кривится, отворачивается, но я всё равно вижу улыбку, которую у неё вырвал.
В голове я говорю ей, что она вредина. В голове пересаживаюсь рядом, выгоняю Аполлона, пью оба бокала, чтобы избавить её от этой бурды. Потом растрёпываю ей волосы и целую в лоб.
В реальности вынужден изображать равнодушие и делать вид, что танцпол меня заворожил. Но краем глаза замечаю каждый её жест. Аполлон наклоняется к ней, что-то говорит. Хотел бы знать, что именно. Обычно он молчун и зануда — с чего вдруг столько слов сегодня?
И тут нас перерезает своей навязчивостью Гермес. Двое танцоров за его спиной останавливаются, чтобы поприветствовать Афродиту, и она посылает им воздушные поцелуи.
— Ну что, во что играем, ребят? — хлопает он в ладоши.
— Сейчас не лучший момент для игр, — отвечает Аполлон своим правильным тоном.
Афина опирается локтем о стол, кладёт подбородок на ладонь и смотрит на Хейвен с опасным блеском.
— Не знаю, Герм. Мне бы хотелось увидеть, как Хейвен играет. Было бы забавно.
Афродита уже пьяна. Умудрилась стащить бокал у Хейвен и осушает его, как будто не пила полсотни дней.
— Но ведь она новенькая. Играть должна не она. Давайте лучше мы.
Я начинаю злиться. Чем дольше они будут это мусолить, тем сильнее у Хейвен взыграет желание доказать что-то моим братьям и сёстрам. Они провоцируют её, сами того не понимая.
Гермес растягивается на столе, продолжая вертеть бёдрами в такт оглушающей музыке.
— А, по-моему, Хейвен вполне может играть. Она же одна из нас.
Тишина падает мгновенно. Самая гробовая в истории тишина. Даже Афина, ещё секунду назад подначивавшая, откидывается на спинку дивана.
— Она не одна из нас.
— Формально — нет, — соглашается Гермес. — Но по сути — такая же, как мы. Лайвли, которую наши родители не успели усыновить.
— Гермес, сколько ты выпил? — шиплю сквозь зубы, стараясь, чтобы Хейвен не слышала. — Сядь и закрой рот.
Поздно. На лице Хейвен появляется то самое упрямое выражение, которое не стереть даже ножом у горла. Она наклоняется вперёд, прищуривается и бросает мне ледяной взгляд.
— Думаешь, я та, что сидит и смотрит, как играют другие?
Я стискиваю челюсть.
— Нет. Просто сейчас неподходящее время для игр. — Даже для меня это звучит фальшиво и лицемерно. С любой другой я бы сделал всё, чтобы её втянуть. Я идиот.
И часть меня действительно хочет, чтобы Хейвен сыграла. Только не здесь. Не в зале Афродиты.
— Подходящее время всегда, — парирует она. И я понимаю: проиграл. Как и Гермес, который взвывает и хлопает так, что, кажется, сломал ладони.
Афродита слишком пьяна, чтобы осознать, но я вижу тень тревоги, что искажает её лицо. Аполлон, наоборот, и не думает её скрывать: сидит с рукой у подбородка, губы сжаты, взгляд устремлён в никуда.
— Ну что, Хейвен, — тянет Афина, облизывая ярко-красные, влажные от блеска губы. — У тебя есть идеи? Если ты и вправду одна из нас, какой бы ты выбрала первый раунд?
Хейвен мнётся.
— Эм… стрип-покер?
— Интересно, но мало, — тут же откликается Гермес.
— Гермес… — рычит Аполлон. Его никто не слушает.
У меня бросает в пот. Я расстёгиваю ещё одну пуговицу на рубашке. В таком темпе я и до конца не дойду одетым. Музыка грохочет, но для меня всё вокруг глохнет, остаётся только дыхание Хейвен.
Афина наклоняется к ней, хищно улыбаясь. Двумя пальцами — указательным и средним — изображает маленького человечка, что идёт по её предплечью. Поднимается по плечу, скользит по ключицам, касается шеи. Обводит щёку.
— Дам тебе пример, как у нас здесь принято. Перед тем как вы пришли, я сыграла в «Правду или Действие». И по действию переспала с девушкой, чьего имени даже не знаю.
Хейвен вскидывает брови. Опускает их, когда Афина смеётся над её реакцией.
Я хватаю сестру за локоть.
— Афина, я клянусь…
Она отталкивает, будто я приложился к ней раскалённым углём.
— Не твоё дело. Голоса у тебя нет.
Афродита хохочет без причины, вертит локон у носа и щекочет себя. Потом замечает мой взгляд, пожимает плечами и беззвучно спрашивает губами: «Чего уставился?»
— В каждом зале есть правило, — объявляет Афина, обращаясь к Хейвен. — Хозяин, то есть кто-то из нас, выбирает, с кем играть. Выбирает игру. Выбирает правила. И только он или она может её остановить. Так что…
— Она пьяна! — взрывается Аполлон, лицо пылает. — Афродита сейчас не в состоянии…
Сама виновница выпрямляется на диванчике, машет руками в воздухе и щурится:
— Да угомонитесь вы все, можно? Хайдес и Аполлон со своими минами губителей веселья. Афина — со своими подначками. И Гермес… и ты — перестань быть собой. Иногда это слишком тяжело выносить.
— Знаю, — кивает он.
— Ну так, семейные драмы закончились? Двигаемся дальше? Что мне делать? — спрашивает Хейвен. На миг наши взгляды встречаются, и она тут же ускользает. Она знает, какой длинной была бы моя нотация.
Все смотрят на Афродиту, а та накручивает светлую прядь на палец: наматывает — разматывает, губы трубочкой, лоб в морщинках. Впивается взглядом в Хейвен, будто ждёт озарения. Потом резко вздрагивает — даже Аполлон дергается.
— Знаешь, что о нас, семье Лайвли, говорят чаще всего?
Хейвен скрещивает руки на груди:
— Что вы психи и слишком много едите яблок?
Даже Афина улыбается.
Афродита подходит к Хейвен и легонько тычет её в кончик носа:
— Что у нас нет границ. Мы их не знаем. Потому что, когда мы говорим «сделаем всё возможное», мы и правда это имеем в виду. Это не фигура речи.
Я не понимаю, к чему она клонит. Больше тревожит, как отреагирует Хейвен. Она возбуждена. Ждёт того самого драйва, который обычно чувствую и я, когда играем здесь с незнакомцами, умоляющими допустить их к партии.
Иногда мне кажется, она настолько похожа на меня, что было бы ересью отдавать её в чьи-то другие руки. Человек, который не сумеет обращаться с ней, как умею я, не сможет подстроиться под неё — это был бы мой грех.
— Удиви нас, — шепчет Афродита, но я слышу отчётливо. — Тебе можно всё. Любое безумие, что придёт в голову, Хейвен. Сделай то, чего мы не ждём.
— И только не снимай майку. Этот приём ты уже использовала месяцами раньше, — поддевает Афина. — Нас это больше не веселит.
Гермес встревает:
— За себя говори. Хейвен, можешь повторить, если хочется.
Я цепляю пальцем его нелепую шлёвку и дёргаю назад, усаживая на высокий табурет, лицом к танцполу. Латекс скрипит, Гермес устраивается и показывает мне средний палец.
Хейвен поднимается. Аполлон отходит, пропуская, но она не двигается. Смотрит в одну точку, и как бы я ни пытался поймать её взгляд, она меня игнорирует. Я хочу сказать, что можно отказаться, что это неважно и никому ничего доказывать не нужно. Что стоит только слегка кивнуть — и я уведу её домой.
Вместо этого она делает то, чего я не ждал — как умеет только она. Подхватывает платье с пола и обеими руками рвёт лёгкую ткань. Смотрю, как треснет кривоватый шов, обнажая ноги до бёдер. На миг боюсь, что она останется в одних трусиках, но она ловчее, чем я ей обычно отдаю: платье лишь становится совсем коротким — едва прикрывает попу.
— И всё? Просто порвала платье? — насмешливо тянет Афина.
Сегодня мир будто выдал мне лицензию на драку.
Хейвен качает головой и улыбается так лукаво, что Афина осекается. И у меня сердце делает лишний удар. Хейвен выбирается из диванчика, слишком близко скользя мимо Аполлона.
Когда я решаю, что она идёт ко мне, она останавливается перед Гермесом. Кладёт ладони ему на плечи — влажные, блестящие от блёсток — и опускается к нему на колени, усаживаясь ему на колени. У Гермеса распахиваются глаза, он даже не дышит. Платье задирается ещё выше, и я вижу линию её ягодицы.
Стоит его рукам лечь ей на бёдра, как я рвусь вперёд. Афина перехватывает меня — будто и рассчитывала на это, хотя вряд ли кто-то из нас мог предугадать такой ход от Хейвен.
Гермес отталкивается табуретом назад, освобождая пространство, и запрокидывает лицо, чтобы поймать её взгляд. Они долго смотрят друг на друга, и контакт становится таким интимным, что общее ощущение одно: здесь все лишние.
А я хочу опрокинуть стол в окно.
Хейвен запускает пальцы в его кудри, массирует так, что брат запрокидывает голову ещё сильнее. Приоткрывает губы, закрывает глаза — и срывается хриплый стон.
Это не перебор. Не от массажа. Это от того, как Хейвен двигается у него на коленях. Между ними два слоя ткани, но я-то знаю, насколько она хороша. Насколько хороши её мягкие тёплые изгибы, как она умеет ими пользоваться. Я знаю это чувство.
А потом Хейвен целует его. Те губы, которые я всегда считал своими, накрывают чужой рот. Она целует моего брата резко, с жаром, и я уверен: если он ещё не отпрянул, то только потому, что ошеломлён. У меня и самого нет сил реагировать. Готов поклясться, что стою с открытым ртом, и если обернусь к остальным — увижу те же лица.
Хейвен отстраняется. Поцелуй длится считаные секунды — к счастью. Гермес смотрит на меня, всё ещё ошарашенный.
— Останови её. Забирай. Она твоя.
Плечи у Хейвен застыли. Она ждёт моего ответа. А я в бешенстве. В бешенстве от того, что она это начала. В бешенстве, что она на коленях не у меня. В бешенстве, что она подарила мне стояк, которому она не даст исхода. В бешенстве от того, что жизнь не даёт мне ни секунды, мать её, передышки.
В голове я приказываю Гермесу убрать руки. Ставлю на их место свои и снимаю её с его колен. Бросаю на плечо, велю молчать, пока не остыну. Несу до виллы; вхожу в дом, не опуская её даже на лестнице. Швыряю на свою кровать, на мои чёрные простыни, и говорю, что люблю её. И что, если я не хочу видеть рядом с ней никого — это не потому, что считаю её вещью, которую никто не должен касаться, а потому, что люблю так, что больно. В голове я целую её и прошу простить, забыть прошедшую неделю. В голове говорю ей, что она моя богиня — всегда.
В реальности я говорю:
— Мне она не нужна.
В моём голосе столько презрения, что хочется выть. Почему я так поступаю?
— Оставь её себе. Делай что хочешь. Похоже, она коллекционирует нас, как марки.
Я жалею о сказанном в ту же секунду. Она даже не поворачивается сказать мне «проваливай». И я понимаю: я облажался по-крупному.
Я ещё подлее, чем думал, потому что вскакиваю мгновенно и поспешно ухожу. Музыка бьёт в голову кулаком. Это уже не дальний гул, отодвинутый в угол сознания. Это всё, что я слышу. Она гремит в ушах и даёт ещё один повод поскорее перейти порог.
Я вывалюсь на воздух, как всплывают после долгой задержки дыхания. Дышу рвано, меня бросает в жар. Первое, что приходит в голову, — бежать к пляжу, к тому самому, частному. Хоть он и пропитан нашими с Хейвен воспоминаниями: как она просит намазать спину кремом, как я выдавливаю ей на лицо половину тюбика и потом сталкиваю её в воду, будто мы в дешёвой мелодраме нулевых.
Помню, как когда-то тайно надеялся, что однажды она станет моей, не зная, что этого никогда не случится.
Иду по песку, но обувь мешает, замедляет шаг. Я срываю её с ног и даже не смотрю, куда летят ботинки. Мне плевать.
Море — чёрная гладь, тихая, спокойная. Полная противоположность тому, что бурлит внутри меня.
С тех пор как решил заставить Хейвен ненавидеть меня, у меня есть своя личная игра. Каждый раз, когда говорю с ней, когда обижаю её словами, я мысленно веду совсем другой разговор. В голове я осыпаю её комплиментами, трогаю, целую. В голове я занимаюсь с ней любовью до изнеможения, чтобы загладить своё ублюдское поведение в реальности. Но этого всегда мало. Это утешает, но в то же время выжимает досуха. Оставляет опустошённым. С сердцем, разбитым на такие мелкие осколки, что собирать их уже не имеет смысла. Оно никогда не станет целым.
В реальности я говорю ей, что это только секс. В голове — что я понял разницу между сексом и любовью. В реальности я говорю, что она для меня ничто и должна оставить меня в покое. В голове же повторяю три слова: «Я люблю тебя. Прости меня. Не уходи».
Мозг не даёт мне покоя. Снова и снова показывает Хейвен и выражение её лица после тех ужасных слов, что я только что бросил ей.
Я падаю на колени в песок и кричу в небо. Кричу до тех пор, пока хватает лёгких. Кричу, пока горло не обжигает, не царапает изнутри. А когда уже не остаётся голоса, и я вынужден вдохнуть, начинаю плакать.
Скручиваюсь, уткнув лицо в ладони. В то самое лицо, которого я столько лет стыдился. Я плачу как тот мальчик в приюте, которому говорили, что семью ему будет сложно найти. Плачу как тот мальчик, что решил, будто нашёл семью. Плачу как тот мальчик, что лежал в постели с половиной изуродованного тела. Плачу как каждая версия себя — и ребёнком, и подростком; плачу каждым разбитым кусочком, из которых никогда не сложится целое.
Из груди срывается судорожный всхлип. В ту же секунду кто-то садится рядом. Обнимает меня, прячет мою голову у себя на груди. Я сразу узнаю сладковатый запах Аполлона. И сзади меня обхватывает другой — это Гермес.
Мои братья. Создающие вокруг меня щит, чтобы принять мою боль.
В голове я чувствую себя человеком.
В реальности — ничем цельным.
Хейвен. Я люблю тебя. Когда-нибудь… прости меня.

Глава 38

Падший ангел
После того как Зевс освободил братьев из чрева Кроноса, разгорелась долгая и ожесточённая война против отца и титанов — Титаномахия. Сражение длилось десять лет, пока Зевс не выпустил циклопов и гекатонхейров, которых Кронос держал заточёнными в Тартаре. Именно они подарили Зевсу молнию, Аиду — шлем-невидимку, а Посейдону — трезубец. С этими оружиями новые боги сокрушили Кроноса и титанов, положив конец войне.

Я всё ещё в банном халате, когда слышу стук в дверь. Выхожу из ванной — и в ту же секунду раздаётся новый удар. Кто бы это ни был, явно горит от нетерпения. И у меня уже есть догадка.
— Хватит барабанить, она услышала, — шепчет голос Аполлона.
— Знаю, я просто хочу её поторопить, — отвечает Гермес и снова колотит в дверь. — Хейвен, я бы с радостью соблюл этикет и дождался приглашения, но я слишком нервничаю из-за поединка, так что войду без твоего согласия.
Дверь распахивается. Гермес, весь вытянутый и сияющий, обводит взглядом комнату, пока не натыкается на меня. На нём сиреневый костюм; пиджак — единственная вещь, прикрывающая торс, усыпанный фиолетовыми и белыми блёстками. Выглядит как диско-шар. И я не говорю это в комплимент.
Он скользит по мне глазами сверху вниз, на губах — лукавая ухмылка.
— Что, если прямо сейчас повторим сценку из зала Афи вчера вечером?
Аполлон громко фыркает и шлёпает его по животу, проходя мимо. В отличие от брата, он намеренно не смотрит на меня. Мне нужно пару секунд, чтобы понять: в голове такого, как Аполлон, это знак уважения. Мол, я слишком раздетая, и он не имеет права глазеть.
— И вам доброе утро, — говорю я, наконец, оправившись от шока. Всё случилось слишком стремительно. — Могу узнать, что вы здесь делаете?
Гермес разбегается и плюхается на кровать, распластавшись морской звездой.
— Может, ты забыла, Маленький рай, но это наш дом.
— Она имела в виду — в её комнате, — поправляет Аполлон, стоя у окна, руки скрещены на груди. На нём простые чёрные джинсы и белая мятая рубашка.
— Ну, тогда ответ такой… — Гермес делает паузу, потом бурчит: — Мы переживали за тебя. Через два часа Хайдес тебя изобьёт, и мы решили проверить твоё настроение.
Я таращусь на него с открытым ртом.
— Теперь оно стало гораздо хуже. Спасибо.
— Пожалуйста! — он сияет. Но, заметив моё лицо, хмурится. — А, ты сказала «хуже». Извини, спасибо сбило меня с толку.
Я вздыхаю и смотрю на одежду, приготовленную для поединка. Её аккуратно сложили на кровати ещё ночью: чёрные эластичные леггинсы, топ, толстовка и кроссовки. Я ждала чего-то более… в духе их семьи. Скажем, красный комбинезон с золотым яблоком.
— Пожалуй, мне стоит одеться, — объявляю.
Аполлон уже готов выйти, но Гермес ещё сильнее разваливается на кровати и ухмыляется:
— Давай. Голые люди меня не смущают.
— Герм, — осекает его Аполлон и кидает в мою сторону виноватый взгляд.
Я сажусь на край кровати, рядом с Гермесом, но остаюсь прямо. Склоняю голову и развязываю полотенце на волосах. Белая махра падает на пол, и влажные пряди рассыпаются, скрывая лицо. Хорошо хоть так — никто не видит, как мне плохо.
Скрип пружин подсказывает: я радовалась слишком рано. Гермес оказывается рядом, небрежный и близкий. И неожиданно мягко заправляет мне волосы за ухо, открывая лицо. Наклоняется, чтобы разглядеть меня как можно внимательнее.
— Эй, Рай, — шепчет. — Ты в порядке?
Я киваю.
— Знаешь, Аполлон всё утро талдычил, что за тебя волнуется, что тебе нужна компания. Что тебя надо подбодрить и поддержать. Доставал меня без конца, честно. В пять утра разбудил…
— Гермес, ты уже донёс мысль, — обрывает его Аполлон, чеканя каждое слово с раздражением. — Продолжай.
— В общем, я ему сказал: ничто не поднимет тебе настроение, ведь впереди бой с Хайдесом. Мы же знаем брата. Боже, я бы не удивился, если он начал бить кулаками раньше, чем ходить, — Гермес задумывается. — Наверняка он сам кулаками раздвинул в матке выход.
— Гермес! — ахает Аполлон.
И всё же, хотя это совсем не похоже на утешение, я… не тревожусь сильнее. Скорее забавляюсь.
— Короче, Рай, — Гермес хлопает в ладоши. — Тебе вломят. Но на острове есть врачи. Не парься.
Я криво улыбаюсь:
— Спасибо. Очень утешило.
Он направляет на меня палец:
— А ты, случайно…
Фраза обрывается. Рука Аполлона хватает Гермеса за ухо и резко дёргает. Тот пищит и возмущается, но всё же встаёт, пока брат тащит его к двери. Однако уходить оба не спешат.
Гермес потирает ухо с оскорблённым видом, а Аполлон берёт слово:
— Хейвен, то, что мой брат хотел сказать…
Тишина. Он не знает, как продолжить.
— Что у меня нет шансов против Хайдеса?
— Да, — морщится Аполлон. Он проводит рукой по своим длинным каштановым волосам. — Но я хочу сказать другое. Ты тренировалась. Каждый день, целый месяц. Этого недостаточно, да. Но это хоть что-то. Я видел, как ты старалась и выкладывалась.
— А, это было её «выложилась»? — вставляет Гермес.
Аполлон игнорирует его. Подходит ближе, опускается передо мной на колени и берёт мои руки в свои. Его зелёные глаза пронзают меня насквозь.
— Есть крошечный шанс, что ты справишься. Держись за него.
— Но он крошечный, — шепчу я и сама себе кажусь ребёнком. Это не та Хейвен, что была прежде. Не я. — Ты сам только что это сказал.
Будто зная, как я люблю его улыбку, он позволяет ямочкам проступить на щеках.
— Не зацикливайся на прилагательном. Думай о том, что шанс есть.
И вдруг я сама называю себя дурой. Он говорит ровно то, что я знала всегда. Это как с метафорой стакана воды. Я никогда не считала его наполовину пустым или наполовину полным. Для меня это всегда был просто стакан с водой. И всё. Есть хоть что-то. И этого должно быть достаточно.
— Поняла. Спасибо, — говорю я искренне. Мне и правда нужно было, чтобы кто-то напомнил: важно не «сколько», а «что».
Аполлон ещё раз сжимает мои руки, потом отпускает. Отступает, не отводя взгляда, и встаёт рядом с братом. Гермес согласно кивает, сам не зная зачем:
— Представь, что я сказал то же самое, ладно?
Мы с Аполлоном переглядываемся с одинаковой усталостью. Потом он открывает дверь и начинает выталкивать Гермеса в коридор. Тот упирается изо всех сил. Когда дверь хлопает, и я остаюсь одна, с эхом его жалоб, я не выдерживаю и смеюсь.
Я всё равно ещё не готова одеться. Надеть спортивный комплект, в котором мне предстоит играть, — значит ускорить бег времени, приблизить час поединка быстрее, чем он должен наступить.
Я поворачиваюсь к террасе, что тянется вдоль всего фасада виллы и соединяет комнаты. Солнце уже заливает Олимп, на небе — ни облачка. Кажется, день идеальный. Я думаю, знает ли вообще Греция, что такое зима и дождь.
Потерявшись в этих абсолютно бесполезных мыслях, я сама не замечаю, как распахиваю дверь и выхожу наружу. Голые ступни касаются холодного камня, и на пару секунд это отвлекает меня, пока я не понимаю: день на самом деле вовсе не прекрасен. Он только выглядит таким, а воздух холоден, и солнце почти не греет.
Я плотнее закутываюсь в халат и смотрю на ленивое перекатывание волн.
— Ошибаешься.
Я едва не подпрыгиваю от испуга. Ладонь прижата к груди, другая — ко рту, чтобы не заорать. Хайдес сидит прямо на парапете террасы. На нём только чёрные спортивные штаны. В руках белая кружка с горкой взбитых сливок.
— Ты меня до смерти напугал, — срываюсь я.
Он игнорирует.
— Так простудишься. Тебе надо внутрь. Или хотя бы укутаться.
— Сказал тот, кто сам с голым торсом.
Его взгляд цепляется за меня, кадык дёргается — и он отводит глаза.
— Мне не холодно.
— И мне, — поспешно парирую я.
— Врёшь.
— Неправда.
— Я тебя знаю.
— Ладно, мёрзну, — сдаюсь.
Я сама удивлена, что так легко уступила. Наверное, я слишком устала, чтобы продолжать бодаться. Хочется просто отдать ему его вечную правоту и уйти.
Но Хайдес смотрит куда-то поверх моего плеча, и лицо у него напряжённое.
— Никаких подарочков здесь, да?
Я моргаю. Не знаю, что ответить. Хотя, по идее, и сюда могли прийти записки — ведь незнакомец объявился даже во время Зимнего бала.
— Ага, — соглашаюсь наконец. — Хотя розы были совсем не плохи.
Уголок его губ приподнимается в наглой усмешке.
— Это были мои розы, — шепчет он. — Их дарил я. Незнакомец с записками тут ни при чём.
Я таращу глаза. На его лице ищу хоть тень шутки.
— Но я получала их каждый день, целую неделю… — бормочу. — Это ты их оставлял?
Он кивает.
— На рассвете, каждое утро. Мне становилось легче. Словами я был вынужден ранить тебя, но жестами мог хоть чуть-чуть загладить. Насколько умел. — Он кривит губы. — Хотя вышло хреново, раз ты решила, что это тот таинственный поклонник из планетария.
Я не знаю, что сказать. Хочу броситься к нему, обнять, поцеловать. Хайдес, похоже, думает о том же: встаёт, ставит кружку на парапет и идёт ко мне. И ещё до того, как спросить «зачем», я уже читаю ответ на его лице. Чистая боль. Боль, смешанная с сожалением, с глубочайшим раскаянием, какое я когда-либо видела.
 «Мне она не нужна. Оставь её себе. Делай что хочешь. Похоже, она коллекционирует нас, как марки».
Я отшатываюсь. Не хочу слышать его извинений. Знаю, именно для этого он ко мне тянется.
— Нет. Хайдес. Нет, — поднимаю ладони вперёд.
Он не слушает, идёт дальше.
— Хейвен…
В тот момент, когда он произнёс ту фразу, во мне что-то умерло. Я чувствовала унижение. А потом боль. Настолько острую, что мне пришлось вытолкнуть эти слова в самый дальний угол памяти и притвориться, что их не было. Потому что стоит вспомнить — и меня выворачивает.
— Просто выслушай, — умоляет он.
Я яростно качаю головой.
— У тебя не было права говорить мне такое. Мы ведь не вместе, верно? Это ты меня оттолкнул, не я тебя. Это вы втянули меня в игру. Я лишь сыграла, как всегда. — Он открывает рот, но я перебиваю: — И уж точно ты не имел права унижать меня так. Твои слова больнее. Больнее всех ударов, что ты нанесёшь мне через пару часов.
— Знаю, — шепчет он. — И мне дико жаль. Но… это был мой брат. Вам велели импровизировать, и первое, что пришло тебе в голову, — поцеловать его?
Во мне вскипает злость, как электрический разряд. Если бы мы сражались прямо сейчас, шансы победить у меня были бы чертовски высоки.
— Честно? Первой я подумала поцеловать Афину. Но путь до неё был длиннее.
Хайдес замирает.
— И всё равно ты взбесился бы, даже если бы это был чужой человек, — продолжаю. — Потому что ты патологически ревнив. Ты говоришь, что нам нельзя быть вместе, что должен держать меня подальше. Но стоит мне дотронуться до кого-то ещё — и тебя сжигает изнутри.
— Я…
Я бросаюсь к нему, налетаю на его грудь, отскакиваю, но удерживаю равновесие сама.
— Два месяца назад это тоже вывело бы тебя из себя? Представь ту же самую игру, только тогда. Твоя реакция была бы такой же?
Порыв ветра пробирает до дрожи. Холодные пряди прилипают к коже, я дёргаюсь. Хайдес замечает.
— Иди в комнату. Ты простынешь. — Тянется за моим локтем, но я выскальзываю.
— Ответь на вопрос!
— Нет! — срывается он. — Два месяца назад меня бы это развеселило. Даже понравилось бы. Я бы решил, что ты чертовски интересная. И всё равно хотел бы, чтобы это был я, а не Гермес. — Он шумно втягивает воздух. — Довольна? Теперь затащи свою упрямую задницу внутрь, пока не заболела. Чёрт, Хейвен!
— Вот! Я же права! — вскидываю руки к небу и опускаю на бёдра. — Как всегда, между прочим! Ты невыносимый! Клянусь, я больше не выдерживаю ни тебя, ни твои перепады, ни твои загоны!..
Слова обрываются. Хайдес вдруг нагибается, его руки обхватывают меня за колени — и я взлетаю. Он закидывает меня на плечо, как мешок, и быстрым шагом несёт к двери моей комнаты.
— И ещё хам, — кричу я, хлопая его по спине.
— Если это всё, чему тебя научил Аполлон, то жди беды, — спокойно комментирует он.
— Я говорила! Я пыталась закончить мысль! А ты тащишь меня, как куклу…
Он резко опускает меня на пол, но аккуратно, чтобы я не пошатнулась.
— Договаривай. Сейчас. В тепле. А не босая и полуголая, под дождь при +5. Чёртова заноза, — шипит он, и его серые глаза сверкают злостью.
Мы смотрим друг на друга, как два врага, каждый уверен, что правда на его стороне. Грудь Хайдеса тяжело ходит, но я дышу так же сбито. Как будто пробежала марафон. Хотя это лишь та ярость, что толкает меня кричать, что ненавижу его — и одновременно жажду, чтобы он сорвал с меня халат и лишил дыхания совсем по другой причине.
— Господи, Хейвен, — выдыхает он, словно противен самому себе. — Мне нужно уйти. Вернуться к себе. Так что надеюсь, твоя бесконечная тирада закончена.
— Нет, — вырывается у меня. — Не закончена.
Хотя на самом деле — закончена. Мне нечего добавить к тому, что он уже знает. Осталось только повторять: ненавижу его за то, что он так упорно меня отталкивает.
Он разворачивается:
— Ну и ладно. Всё равно ухожу. Я и моя невоспитанность.
Я хватаю его за запястье и заставляю снова посмотреть на меня.
— Нет. Ты останешься. И дослушаешь.
— Я и так тебя слушаю, Хейвен. Ты только и делаешь, что говоришь.
— Значит, послушаешь ещё.
— Нет. Я ухожу.
— Нет. Останься.
— Мне нужно уйти, — произносит он, чеканя каждую букву, сжатая челюсть, закрытые глаза. Резко выдыхает.
Я отпускаю его запястье.
— Почему?
Веки поднимаются медленно, будто с опаской. Он несколько раз уводит взгляд, но всякий раз возвращается ко мне.
— Потому что если останусь, то поцелую тебя. Хуже — сорву с тебя этот чёртов халат до пола и отымею тебя о любой первый попавшийся упор. — Кривится. — И почему этот халат такой длинный? Я едва лодыжки вижу.
Последняя фраза едва не срывает с меня смех. Я уже улыбаюсь — и одного его взгляда хватает, чтобы меня перехватило. Слюна идёт не в то горло. Хайдес голоден. И его жадность до меня будит мою — до него.
— Скажи, что любишь меня, — выпаливаю с дерзостью, которой в себе сейчас не ожидала. — Скажи, что любишь, и что мы не выйдем друг против друга сегодня утром.
Он улыбается зло:
— А потом что? Будем заниматься любовью?
Я подхожу вплотную, наши тела касаются. Прижимаю ладонь к его голой груди и встаю на цыпочки, тянусь к его лицу. Кончик моего носа едва касается его шеи — он слишком высокий, — но Хайдес помогает, склоняет голову.
— Нет. Потом ты меня оттрахаешь, — поправляю. — Потому что я всё равно зла на тебя. И никакой романтики мне не надо.
Он сглатывает. Я его веду, он старается не выдать этого. Но так же, как он знает меня, знаю его и я. Никогда не любила выражение «знаю тебя как свои пять пальцев». Я всегда говорила иначе: «знаю тебя как свою ладонь». Карман — штука, которая становится твоей с покупкой одежды. Ладонь — была с тобой всегда, с первого твоего света. Я знаю Хайдеса как свою ладонь.
— Сядь на кровать, — приказывает он.
— Зачем?
— Сядь, — повторяет, не терпя возражений.
И как бы мне ни хотелось подчиниться, я не могу отдать ему победу так легко. Сегодня я должна выиграть хоть что-то.
— Нет. Скажи зачем.
По-странному, по-хайдесовски, моё упрямство ему нравится.
— Я хочу одеть тебя сам. Хочу сам собрать тебя к бою. — Уверенность чуть даёт трещину. — Можно?
У меня пропадают слова. И дыхание. На мне ничего нет под халатом. Его руки должны будут касаться меня везде. Его руки. Касаться. Как давно не касались. Ни дня не было, чтобы я не представляла себе их снова на мне.
Я шагаю назад, наощупь, и тяжело валюсь на кровать.
Хайдес глухо рычит:
— Можно, Хейвен?
Того, что я послушалась, ему мало.
— Да.
Он приближается ко мне, как лев к добыче, но не торопится. Опускается и кладёт ладони мне на колени, плотно сжатые одно к другому.
— Раздвинешь ноги? — хрипло шепчет.
— Вчера ты сказал, что я тебе не нужна, — напоминаю. Если возможно, сжимаю бёдра ещё крепче.
Он раздражённо цокает:
— Ты же знаешь, что это была херня. Тебе нужно это услышать? Нужно услышать, что это была очередная показуха, а на самом деле я хочу тебя больше всего на свете, Хейвен? — Говоря, он просовывает руку между моих колен и скользит выше, к бёдрам. Его кожа касается моей — и ноги сами размыкаются на пару сантиметров, ровно настолько, чтобы он смог подразнить внутреннюю сторону. — Тогда слушай: я хочу тебя так сильно, что одной языковой пары мало. Повторю и по-гречески, Хейвен. Se thélo. Se thélo tóso polý. Я тебя хочу. До потери пульса. Понимаешь?
— Но большего ты мне не дашь, — шепчу.
Он замирает. Убирает руку, смотрит снизу вверх:
— Я не позволю тебе шагнуть в Аид.
— Для меня Аид — там, где нет тебя.
Я вижу, как он каменеет. Следа от его уверенности и дерзости не остаётся. Я и сама не ожидала, что скажу такое. Слишком поздно делать вид, что ничего не было. Остаётся взять то, что нам ещё разрешено. Здесь. Наедине. В последний раз. Перед боем. Перед тем, чтобы ни случилось. Напомнить ему, что я — Хейвен Коэн, девчонка, которая дважды раздевалась перед всеми. Та, что не давала ему ни минуты передышки. Женщина, которую он обещал чтить.
Я сбрасываю с себя сомнение и боль. Тяну его внимание и медленно раздвигаю ноги. Хайдес следит за движением, ошеломлённый. Развязываю пояс халата и позволяю ему распахнуться — я открыта ему вся. Каждый сантиметр моей кожи, свежей и пахнущей, — только для его взгляда.
Он не колеблется и не просит повторить приглашение. Хватает меня за бёдра, раздвигает шире. Его губы прокладывают влажную дорожку по внутренней стороне, останавливаясь каждый раз в сантиметрах от моей точки. Одну руку он отрывает — и без всякого предупреждения проводит ладонью прямо по мне.
Из меня вылетает громкий стон, смешанный с удивлённым всхлипом.
— Мне же нужно тебя одеть, Хейвен, — бормочет он с притворной жалостью. — Но как надеть тебе трусики, если ты вся мокрая?
Он ведёт подушечкой указательного по клитору — и тянет палец в рот, пробуя меня, не отрывая взгляда. Это вызов, и я сдаюсь — воздух рывком вырывается из груди.
Контроль уходит. Нити в его руках. И хоть я бы позволила ему всё — без возражений, — меня это не устраивает. Там, на ринге, я проиграю. Но здесь, в постели, где смешаны чувства, выигрывать буду я.
Я тянусь к нему, беру лицо ладонями, позволяю себе секунду на его несовершенную красоту. Провожу губами по шраму, дышу на кожу.
— Как бы я тебя ни хотела, секса не будет, — спокойно говорю. — Ты не уважал меня. Не чтил, как свою богиню, — как сам говоришь. Так что проси прощение. Будешь стоять на коленях, со стояком, что рвёт тебе штаны, и кончать у нас буду только одна — я.
— Хав…
Я затыкаю его рот своим. Прикусываю нижнюю губу, тяну — и ставлю быстрый поцелуй.
— Старайся. И молись на меня как следует.
Отстраняюсь лишь для того, чтобы опустить ладонь ему на затылок и направить вниз — пока он не оказывается между моими бёдрами, всё так же раскрытыми. Он не сопротивляется. Наклоняет голову ко мне, глядя снизу вверх — глаза светятся поклонением.
— Как ты хочешь, чтобы я дарил тебе удовольствие, Persefóni mou?
Я спотыкаюсь на прозвище.
Он обхватывает мою голень, поднимает правую ногу и оставляет на ней маленький укус.
— Ртом или пальцами? — продолжает всё тише, будто выдаёт тайну.
Его ладонь скользит выше по ноге, которую он продолжает покрывать поцелуями — как слуга, преклонённый перед госпожой. Я смотрю на него, на эту картину поклонения — и шепчу:
— И тем, и тем.
Он замирает на миг, потом улыбается коже и поднимается всё выше, изматывающим танцем. Берёт меня за щиколотки и резким движением тянет ближе — так, чтобы иметь ко мне доступ любым способом.
Я стараюсь не отрывать взгляд — это наш немой поединок, и я не собираюсь уступать. Даже когда чувствую, как его ладонь полностью принимает меня, быстро, ловко смачивая каждый миллиметр.
— Как ты двигалась вчера ночью — сверху, на Гермесе? — шипит он, и в каждой букве — ревность. — Покажи, как ты двигалась на моём брате, в этом крошечном платьице. Двигайся о мою руку так же. Я знаю, что на самом деле ты хотела меня, Хейвен. Знаю.
Я клялась не подчиняться — и всё же делаю именно то, чего он просит. Более того — делаю лучше. Потому что то, как я играла с Гермесом вчера, ничто рядом с этим мгновением. Я скольжу о его ладонь, прижимаясь сильнее, сильнее, насколько возможно.
Он оказывается на мне за секунду. Меньше, чем взмах ресниц. Его рот прижимается к моему — жадным, сбивчивым поцелуем. Жадность толкает его на рваные движения, язык гонится за моим, как пьяный. Мне приходится схватить его за затылок, чтобы направить, чтобы хоть немного успокоить. Но эта лихорадка не стихает — наоборот, растёт с каждой секундой. И чем сильнее он показывает, как хочет меня, тем меньше я сама себя держу в руках.
Мои пальцы скользят к резинке его штанов; я провожу по ней рукой — просто чтобы помучить.
— Это чтобы ты помнил: тебе ничего не достанется, — шепчу.
И, пока я снова толкаюсь навстречу его ладони, Хайдес вводит в меня первый палец. Я громко стону — он спешит задушить мой звук своим ртом.
— Ты уверена? — шепчет губами в губы. — Думаешь, даря тебе всё это, я сам ничего не чувствую?
Отвечать нет сил. Он добавляет второй палец — и в следующее мгновение его голова уже между моих бёдер, язык — на мне. Он пожирает меня, как голодающий.
— Назови меня… ещё… — выдыхаю. — Назови меня…
— Persefóni mou, — шепчет он, даже не дожидаясь, пока я закончу просьбу.
Кожа покрывается мурашками — на руках, на ногах. Холодок пробегает по позвоночнику и цепляется у основания шеи. Я запрокидываю голову в подушку; как бы ни нравилась мне картинка Хайдеса внизу, сил смотреть уже нет.
Закрываю глаза и шепчу его имя — как напев, как молитву. И пусть Хайдес считает себя ближе к демону, я знаю, кому молюсь. Ангелу. Падшему ангелу, которого мне хочется вернуть со мной в рай.
Потому что это и есть слава: кончик его языка, что снова и снова меня окрещает влагой; длинные пальцы, входящие и выходящие; его гортанное рычание, которое он не в силах сдержать и которое сплетается с моими всхлипами; моя левая рука, вцепившаяся в его волосы, и правая, ищущая его свободную ладонь. Мы находим друг друга сразу. Я переплетаю пальцы с пальцами Хайдеса ровно в тот миг, когда оргазм начинает расти внутри. Двигаюсь навстречу ему, ноги дрожат, сердце грозит вырваться из груди — пока не достигаю пика.
Хайдес улавливает ту самую секунду, когда я кончаю. Но остаётся на коленях между моих бёдер и сильнее сжимает мою руку. Лишь через несколько долгих мгновений поднимает лицо. Я уже собираюсь что-то сказать — он останавливает меня: подносит мою руку к губам и целует тыльную сторону.
— Я знаю, ты думаешь, что тебе место в Аиде, — говорю я слабым голосом, всё ещё пропитанным тем наслаждением, которое он мне только что подарил. — Но для меня ты достоин Рая. Ты не демон. Ты падший ангел. Ангел, Хайдес. Падший из благодати — но это не значит, что ее нельзя искупить.
Он смотрит на меня долго, очень долго. Каждая секунда тянется вечностью, и я бы согласилась остаться так навсегда. Но в его взгляде есть что-то, чего я не понимаю, — и что он изо всех сил пытается от меня спрятать.
— Пора, — глухо говорит он.
Я с трудом сглатываю, только теперь по-настоящему осознавая, что нам предстоит. Часть меня боится и хочет бежать. Вместо этого я натягиваю на себя уверенность и иду в ванную. Чтобы выиграть ещё минуту, принимаю душ. Всего несколько минут — и горячая вода отпускает тугой узел в спине.
Когда возвращаюсь, Хайдес ждёт, стоя. Снова усаживает меня на кровать — но уже совсем с другими намерениями. В конце концов делает то, ради чего остался: одевает меня. Натягивает бельё — движениями, в которых нет ничего, кроме заботы прикрыть. Через несколько минут на мне лосины и верх для боя. Как будто это самое естественное на свете.
Он замирает напротив — я всё ещё сижу, ошеломлённая прошедшим получасом. Хайдес наклоняется, кадык ходит:
— Увидимся на ринге. — Его лицо перекашивает гримаса, шрам стягивается. — Пожалуйста, Хейвен, бей посильнее.
***
Звук моих подошв по полированному полу виллы начинает действовать на нервы. Не знаю, то же ли чувствуют Гермес и Афродита. В любом случае, молчат и идут рядом. Напряжение такое, что даже Гермес ещё не успел выдать ни одной своей обычной глупости.
— В этих лосинах у тебя попа — огонь, Хейвен, — бурчит он вполголоса.
— Герм, — одёргивает Афродита.
Я прячу улыбку. Толстовку надевать не стала — в последний момент узнала, что поединок будет не на улице, а в помещении. И была не права: день оказался лишь напускным — за час небо затянуло тяжёлыми серыми тучами, и ветер хлещет кроны.
— Долго ещё? — спрашиваю. — И вообще, насколько у вас, чёрт побери, огромный дом?
В этом крыле я ещё не бывала. Точно знаю, что уже проходила одним из коридоров на противоположной стороне — к бальному залу. Но и здесь всё то же: греческие колонны, росписи потолка, бело-чёрно-золотая гамма. Странно думать, что за распахнутыми створками, виднеющимися впереди, — обычная комнатка с боксёрским рингом.
Гермес похлопывает меня по плечу:
— Перешагнём порог — и мы на месте. Готова? — Прищуривается и принюхивается. — Тебя случайно не лизали…
— Гермес! — рявкает Афродита, как мать. Он тут же притихает, но успевает бросить на меня бесстыжий взгляд, полный жалобы на испорченный весёлый момент. Ему, может, и да.
Как бы я ни старалась не думать об этом, теперь, когда мы так близко, это уже невозможно. За стеной — публика. Гул голосов такой сильный, что я слышала его и раньше, но делала вид, что не слышу, лишь бы не сорваться и не сбежать.
Мне надо повторять лишь одно: тринадцать миллионов долларов. Тринадцать миллионов, которые изменят жизнь моего отца и нашей семьи. Жизнь дала шанс мне — значит, я не имею права отступить. Верно? Я должна. Должна отцу и Ньюту.
У створок стоят двое в костюмах — охрана. Они обмениваются кивком с Лайвли и пропускают нас. Двери распахиваются внутрь — и передо мной открывается зрелище, одинаково чудовищное и завораживающее.
Это не просто ринг. И не просто зал для бокса. Это очередной фирменный штрих семьи Лайвли: сделать сногсшибательным даже банальнейшее.
Зал шестигранный — понимаю это по потолку. Потолку из прозрачного стекла, под серым взбушевавшимся небом. Посередине — ослепительно белый ринг. По краям — столы. Накрытые перламутровыми скатертями, сервированные изящной посудой и винными бокалами. Мужчины и женщины разных возрастов, в вечерних костюмах и платьях, сидят и едят блюда будто со свадебного банкета.
Меня передёргивает. Подступает тошнота. Для них это спектакль. Как поход в кино. Только мы с Хайдесом — не актёры. Мы — звери, два льва в клетке, цирковая пытка для тех, кто купил билет.
Все смотрят на меня. Гермес вырывает из этого взгляда: берёт за руку и ведёт к правой стороне ринга, где стоит скамья и три бутылки воды.
— Хайдес уже идёт, — сообщает он.
Я гляжу поверх его плеча. За первым столом с моей стороны — Кронос и Рея. Их стол самый большой и богато сервированный. Оба — ослепительно красивы. Не то, что я должна отмечать первой — и не то, на что стоит ориентироваться, — но я отмечаю. На Рее длинное чёрное платье до пола, светлые волосы убраны в шиньон. На голове — чёрная ониксовая корона с рубином в центре, крупнейшим из всех камней, что я видела. У Кроноса тоже корона — царская, золотая. Пиджак из бархата, красный, как кровь, с золотой нитью, вычерчивающей цветочные узоры.
Кронос ловит мой взгляд. Поднимает бокал в мою сторону — будто чокается за меня или за моё поражение. И всё же тихий голос внутри, которому я не уверена, можно ли верить, шепчет, что Кронос — за меня. Возможно?
Я всё ещё смотрю на двух Титанов, когда в зале падает неестественная тишина — такая мгновенная, что я сердцем понимаю: он пришёл.
Хайдес стоит у противоположных дверей, напротив тех, через которые вошла я. Я не успеваю насладиться его лицом — меня ошарашивает другое: на нём не бойцовская форма. На Хайдесе чёрный костюм, чёрная сатиновая рубашка. Он босиком. Я поднимаю взгляд к его рукам вдоль бёдер. Ногти накрашены чёрным.
Его лицо оставляю напоследок — всё ещё в шоке и не понимая, зачем ему драться так одетым. Волосы — спутанная, блестяще-чёрная копна; серые глаза подведены растушёванными чёрными тенями, а от нижних ресниц тянутся две красные блестящие дорожки — ровно до воображаемой линии уголков рта.
Это самый красивый парень, которого я когда-либо видела. Парень, в которого я влюблена. И тот, кто сейчас собирается избить меня до полусмерти.
Хайдес поднимает руку — и это получается одновременно элегантно и неформально. Зал взрывается аплодисментами, улыбки вокруг не оставляют сомнений, за кого болеет публика.
Ну и бог с ним. Я всё равно проиграю. Хоть публика будь за меня, хоть сам Иисус Христос. Я проиграю. И будет больно.
Так заворожилась его появлением, что не заметила рядом с ним Афину и Аполлона. Взгляд Аполлона уже давно прикован ко мне — он, похоже, понял, что моё настроение рухнуло на пятьсот метров под землю. Ему хватает приподнять одно-единственное бровь. На секунду.
Есть крошечный шанс, что у тебя получится. Важно не «сколько», а «что».
Мимо проходит высокая фигура, оставляя после себя резкий мужской аромат. Кронос проскальзывает на ринг легким прыжком. Лысый мужчина с розовыми волосами по краю черепа вручает ему микрофон и отступает.
Хайдес стоит напротив меня, облокотившись руками на боковые канаты. Между нами, несколько метров, но я знаю — он смотрит только на меня.
— Доброе утро, мои друзья, — голос Кроноса гулко катится по залу, наполняя каждый угол. — Для меня огромная радость видеть вас здесь, вместе со мной, на таком особенном и увлекательном событии.
— «Увлекательном», — бурчу.
Гермес всё ещё рядом. Афродита пересела к родительскому столу, туда же подошла Афина. Аполлон игнорирует просьбу сестры и становится слева от меня.
— Слушай, — замечает Гермес, — признаешь же: бой обещает быть очень весёлым. У тебя нет шансов, а твой «боевой вид» и спортивная маечка — ну, немного смешно.
Я закатываю глаза. Кронос разливается в любезностях перед своими сумасшедшими друзьями.
— Это вы мне эту маечку выдали, — напоминаю.
Гермес кивает и улыбаясь подтверждает:
— Именно, Хейвен.
Я его игнорирую. Так безопаснее для психики. И честно — он не пытается меня подбодрить. Он просто остаётся собой, Гермесом. А сейчас мне это не надо.
Аполлон слегка стучит по моему плечу и показывает на перчатки. Мои — чёрные. У Хайдеса — красные, как раз натягивает. Я морщусь: он не перемотал руки. Я — да, под бдительным присмотром Аполлона, который готов ловить любой косяк и поправлять, чтобы я не покалечилась ещё до боя.
— Правила всем знакомы. Это игры моей обожаемой Афины, — продолжает Кронос, указывая на виновницу торжества в бутылочно-зелёном платье. — Хайдес — её чемпион. И сразится с нашей гостьей, Хейвен Коэн. Засчитывается любой удар, как вы знаете — это у нас особенная боксёрская версия. Любой изобретательный приём приветствуется. Трёх секунд на полу достаточно, чтобы засчитать поражение.
Кронос смотрит сперва на Хайдеса, потом на меня. Мне он дарит широкую улыбку — такую счастливую, что становится не по себе. Машет рукой. Хайдес уже поднимается на ринг, и я делаю глубокий вдох. Упираюсь ладонями и перепрыгиваю, пружиня между канатами. Аполлон разводит их чуть шире, чтобы я проскользнула.
Я улыбаюсь братьям Лайвли. Они не отвечают. В их лицах — такая трогающая тревога, что, возможно, Гермес прошлой ночью был прав: я стала одной из них. Оборачиваюсь только когда они доходят до стола и садятся с сёстрами и матерью. Рея рассматривает меня — неподвижная, как статуя.
Кронос стоит, между нами, с Хайдесом. Вид у него такой довольный, что мне во второй раз за десять минут хочется блевануть. Он медленно подносит микрофон к губам:
— Играм — быть! — орёт, и лицо перекашивается почти звериной гримасой. Под одобрительный шум он сходит с помоста и возвращается к своему «почётному» столу.
Раздаётся повторяющийся звон, громче обычного. Хайдес занимает стойку. Смотрит на меня — и будто не видит. Если в Йеле он был хорош, то сейчас — зверь. Зверь в костюме и с блёстками на лице.
— Хейвен, — шипит он. — Закрывайся.
Я с трудом сглатываю. Голова — вообще не здесь. Возвращаю себя к наставлениям Хайдеса и Аполлона, смешиваю с редкими, но толковыми вставками Гермеса. Чуть подсаживаюсь, поднимаю перчатки к лицу, спину держу дугой, плечи — жёстко. Пружиню на пятках — готова сорваться в ответ на удар.
Хайдес болезненно выдыхает. Закрывает глаза. И я этим пользуюсь. Рвусь вперёд так быстро, что у самой дух захватывает. Может, он даже не понял, что я так близко, — но я уже там и врезаю ему в живот. Его качает, но он не падает. Я отпрыгиваю.
Было больно. Очень. И он этого не скрывает — как не скрывает и удивления. И… восхищения. Я не даю ему времени «переварить» удар: ухожу в сторону, захожу сзади и бью локтем в спину — с криком от усилия. Тут уж он валится вперёд. Лицом не падает — выставляет перчатки и не позволяет себе остаться на полу. Рывком встаёт — ровно к тому моменту, когда мой кулак врезается ему в щёку.
Хайдеса швыряет к канатам. Люди гудят. У Кроноса издалека вид человека, который готов перевернуть стол.
Я уже запыхалась. Сделать Хайдесу больно — это отдельный вид нагрузки. И я не уверена, что вообще сделала. Я выжидаю, изучая его, готовясь к ответу. Он не идёт. И я не понимаю. Почему он не двигается?
— Что ты делаешь? — спрашиваю. — Ты даже не пытаешься.
Он выпрямляется. Чуть улыбается.
— Ты стала хороша, маленькая заноза. Я пытаюсь, но ты сильная.
Он издевается. Я всё больше путаюсь. И злюсь. Само по себе — драться с Хайдесом — уже пытка: мысль о том, что причиню ему боль, рвёт меня пополам. А то, что он не отвечает и даёт себя бить, сводит с ума. По странной иронии, его пассивность так бесит, что мне хочется ударить только чтобы он, наконец, задвигался.
— Твой отец разозлится, — напоминаю. — Он смотрит. Тут все его друзья — ждут. Ты уверен в том, что сейчас делаешь?
Он склоняет голову, скрывая смешок.
— Мой отец видит лишь женщину, которая попадает чисто и сильно. Не скрою: я мог уклониться. Но ты должна знать — это были отличные заходы. Браво, Хейвен.
Я смотрю на него бесстрастно. Вокруг гул нарастает как лавина. Оборачиваюсь — ловлю взгляд Кроноса. Он сжимает нож так, что костяшки побелели; вилка — в тарелке. У Реи ни тени эмоций.
— Ты должен драться, — приказываю Хайдесу, и меня захлёстывает новое чувство — отчаяние. — Я не хочу, чтобы твой отец бил тебя из-за меня. Дерись. Ударь меня. Я это заслужила. Я сама согласилась на реванш, меня никто не принуждал. Я сделала это ради денег — тринадцать миллионов не так-то просто отвергнуть. Сделай мне больно, Хайдес.
Он на миг замирает, ошарашенный тем, с какой яростью я требую, чтобы он меня избил. И вдруг улыбается так нежно, что я физически чувствую всю ту любовь, о которой не верила, что её вообще можно ко мне испытывать.
— Я не могу причинить тебе боль, Хейвен. Если я причиню боль тебе, я причиню её себе.
Я уже раскрываю рот, но он швыряет меня в ещё больший ступор: выходит в центр ринга и падает передо мной на колени — под вздохи и шипение зала. Поднимает ко мне лицо и, не отводя взгляда, расстёгивает красные перчатки. Отбрасывает их за спину и опускает руки.
— Тебе нужны эти деньги, — говорит. — Ударь меня. Сделай это.
Я отхожу на шаг, в ужасе от его просьбы.
— Игра так не работает.
— Правила устанавливаем мы. И меняем — когда хотим. Я только что это сделал. Правила изменились, Хейвен. Ударь меня и забери эти деньги. — Вздыхает. — Но бить придётся сильно и много. Я отдаю тебе победу, но просто так не рухну. Это всё, что у меня осталось.
Кто-то свистит. Кронос орёт Хайдесу что-то злое, но я выталкиваю его голос из головы, чтобы не сорваться.
— Давай, Хейвен, сделай это!
Я машу головой.
— Дай мне в морду. Ударь коленом в нос. Быстрее!
Глаза наполняются слезами. Я всё ещё зла на него — за всё, что он говорил и делал. И даже за то, что «делал вид». Но так я не могу выиграть. И я не могу бить беззащитного, кто не защищается.
— Чёрт, Хейвен!
— Почему ты так этого хочешь? — ору на него во всё горло.
Он резко подаётся ко мне, сокращая разрыв, который я держала.
— Потому что я люблю тебя! Потому что я влюблён в тебя и готов принять все твои удары, лишь бы ты выиграла этот бой и тринадцать миллионов. Вот почему.
Всё тело каменеет. Я почти не чувствую, что у меня есть тело. Голова прокручивает эти слова, снова и снова, пока смысл не стирается. Я даже на миг думаю, а не придумала ли их. Но я слышу их его голосом. Это правда. Он сказал, что любит. Он влюблён. Парень, который верил, что не способен любить.
— Хайдес, — зову осторожно, будто он может раствориться прямо передо мной.
Он склоняет голову набок, не переставая мне улыбаться.
— Ударь меня и выиграй, Persefóni mou.
— Ты… любишь меня?
Ладно, возможно, это не лучший момент для подобных разговоров.
Он кивает.
— Да. — Оглядывается, будто впервые замечает реакцию публики. — А теперь — действуй.
— Повтори, пожалуйста, — шепчу.
Хайдес проводит ладонью по волосам, ещё сильнее их растрёпывая.
— Я люблю тебя, Хейвен. Люблю. Люблю и люблю. Люблю, ясно?
Мои губы сами расползаются в улыбку — через секунду она уже болит в скулах.
— И я тебя люблю, — отвечаю, а вокруг меня зрители подгоняют: пользуйся слабостью Хайдеса, добивай.
— Я уже знаю, — подмигивает он.
Хорошее настроение слетает с него в тот же миг, когда я тоже опускаюсь на колени. Начинаю стаскивать перчатки — он тянется меня остановить. Я отталкиваю его раздражённо и освобождаю забинтованные руки. Пока он не успел назвать меня дурой и велеть лупить его ради денег, я глажу его шрам на щеке.
— Мне нужны эти деньги, — признаюсь. Слеза срывается, я чувствую её соль на языке. — Очень нужны, Хайдес.
Он кивает. Убирает выбившуюся из хвоста прядь с моего лба.
— Поэтому я и хочу, чтобы ты ударила. Ты должна, Хейвен. Игра началась — победитель должен быть любой ценой. Проблема в том, что им никогда не буду я: я сделаю тебе больнее, чем ты — мне. Даже когда я окажусь на полу и не встану на «три», мне всё равно будет лучше, чем тебе было бы на моём месте.
Я щурюсь, чтобы сдержать слёзы. Хайдес берёт меня за затылок и тянет наше лицо к лицу.
— Прости.
— Знаю, — успокаивает он. — Но всё в порядке. Поверь.
Я шмыгаю носом. Его подушечки пальцев стирают влажные следы на моём лице.
— Ты будешь любить меня и после? — спрашиваю.
Он тихо смеётся — смех как ложка мёда.
— Буду ещё больше. Нет ничего сексуальнее женщины, которая бьёт меня и побеждает.
— Идиот, — огрызаюсь.
Он лёгким хлопком по плечу даёт знак подняться. Я подчиняюсь. Зал это приветствует. Особенно когда вижу, как я снова натягиваю перчатки и встаю в стойку. Хайдес остаётся на месте и молча меня подбадривает.
Я вспоминаю свой самый первый урок удара. Те самые приёмы, которым научил меня парень у моих ног — и которых ждёт сейчас. Отвожу руку, нацеливаюсь на его лицо, выбираю точку удара. Хайдес сжимает челюсть. Я вкладываю силу. Рука идёт вперёд — и на полпути холодная ладонь хватает меня за локоть и стопорит.
Кронос поднялся на ринг, и ни я, ни Хайдес не заметили. Он кипит от ярости. Я бы не удивилась, если бы он сам занял место сына и полез драться со мной. Думаю, он меня ненавидит. Или обожает в каком-то больном смысле.
— Похоже, здесь всё вышло из-под контроля, — монотонно констатирует он.
— Ничуть, — огрызаюсь.
Он оскаливается буквально на долю секунды, тут же каменеет, ещё злее.
— Это не тот сценарий, который мне нужен. Он мне не нравится. Не подходит.
— Плевать, — вмешивается Хайдес.
Кронос даже не смотрит на него. Но я замечаю, как вторая рука у бедра сжимается в кулак.
— Так не интересно. Поэтому, Хейвен, превратим всё в другую игру — игру выбора. Выбора, от которого не отступают. Идёшь?
— Что-то мне подсказывает, что у меня тут не особо есть право голоса.
Он поднимает обе брови.
— Вижу, ты научилась понимать, как я мыслю. Браво. — Он отпускает мой локоть, но давит руку вниз. — У тебя два варианта, Хейвен Коэн. Первый: ты бьёшь Хайдеса, пока он не встанет — пока он не перестанет подниматься, а он не защищается и не отвечает. Я хочу увидеть кровь моего сына на белом настиле этого ринга. И ты уносишь тринадцать миллионов, что залатают финансовые дыры, оставленные твоей матерью. Второй: ты отказываешься от боя. Снимаешься вместе с Хайдесом и уходишь без приза. Имей в виду: шанса выиграть эту сумму у тебя больше не будет. Ты больше не сыграешь с нами. Ни здесь, ни в Йеле. Я сам прослежу, чтобы тебе не дали такой возможности.
Перед глазами проходит вся моя жизнь. Каждый наш с отцом и Ньютом шаг, каждая жертва. Каждая разбитая и заклеенная обувь, каждый раз, когда еды в холодильнике не хватало на всех, и кто-то делал вид, что не голоден. Каждая ночь на узкой кровати, прижавшись к Ньюту, с мечтой когда-нибудь иметь свою собственную. Каждый день за учебниками — с надеждой на стипендию и карьеру. Каждое желание, загадочное шёпотом где-то на задворках сознания — потому что мне было стыдно хотеть большего.
И всё это я вижу, не отрывая взгляда от Хайдеса. Вспоминаю каждую прошедшую минуту — и смотрю на того, с кем хочу прожить все будущие. Тщеславного парня с идеальной укладкой, который стоит передо мной на коленях и смотрит глазами, полными любви. Парня, которого никогда не любили и не выбирали, — и который всё ещё ждёт, что это сделает кто-нибудь один.
И я его люблю.
Я выбираю его. Сегодня. Вчера — когда он делал мне больно. В самый первый день, когда мы познакомились, — когда он оставил мне в руку надкусанное яблоко. И завтра. Я уже знаю, что выберу завтра.
— Я отказываюсь от денег, — говорю громко, чтобы слышали все. — Я снимаюсь. И ухожу без приза.
Кронос молчит. Может, ждёт, что я передумаю; а может, решил, что я слабая и не умею идти до конца. И вдруг — с ужасом — я вижу, как он запрокидывает голову и разражается смехом. Грохочущая, оглушительная, слезящаяся истерика прокатывается по залу, оставляя на лицах изумление.
Он смеётся до слёз и не утруждает себя вытирать их. Самое мерзкое — у Кроноса нет суровых черт. Лицо располагающее, создано для приветливых выражений. В этом и беда: именно они делают его пугающим.
— В который раз, Хейвен Коэн, ты доказываешь, что у тебя неверная фамилия, — говорит он. — В который раз ты доказываешь, что должна быть Лайвли.
У Хайдеса округляются глаза. Мне чудится, что я ослышалась.
— Ох, не делай это лицо, — издевается Кронос. — Ты всегда была наша. Всегда — моя. С первого момента.
Я отшагиваю. Становится страшно. Тем более что страшно и Хайдесу — а значит, всё катится в тартарары.
— Ты несёшь чушь.
Кронос суёт руку во внутренний карман и вытаскивает то, что похоже на фотографию. Держит к себе.
— Всё предельно логично, просто ты этого пока не понимаешь. Дай объясню. Ты не против?
— Нет, — рычит Хайдес. Пытается встать, но Кронос одной ладонью вжимает его обратно на колени. — Ты же говорил… — он захлёбывается воздухом. — Говорил, что, если я оттолкну её и мы повторим этот тупой бой, вы оставите её в покое! Таков был уговор!
Кронос глядит сверху вниз, как на надоевшее насекомое. Скучающе, раздражённо.
— А я-то думал, что выбрал умных. Я солгал — очевидно. Я знал, что ты согласишься и выжмешь из Хейвен всё до ненависти. Свободной от чувств, ей будет легче уговорить себя стать одной из нас.
Моя челюсть готова стукнуться о настил.
— Ты — моя Артемида, — шепчет Кронос, хрипло и низко, как липкой ладонью по щеке. Его взгляд пронзают насквозь. — Богиня охоты, луны и дикости. Сестра Аполлона, бога Солнца. Две стороны одной медали. Сильная женщина с серебряным луком, любимица ночи и её светила. Диво.
— Очень надеюсь, что нет. Потому что Аполлона я целовала.
Как только я это говорю, Хайдес испепеляет меня взглядом. Возможно, не лучшая реплика.
Кронос ходит кругами, всё ещё с этой бумагой в руке. Машет ею, будто пустяком, но нутром чувствую — там главное.
— Ты станешь одной из нас, Хейвен, — и прежде, чем мой сын успеет возразить или ты сказать «нет», я объясню зачем. — Он подносит палец к губам: тишина. — Долг твоей матери — передо мной. А твой отец отдаёт его слишком медленно. Я мог бы сказать, что в деньгах не нуждаюсь, что мне всё равно, но правда в том, что мне хочется побыть подонком. И я их потребую. С силой. А ты не хочешь остаться ещё и без отца, верно, Артемида?
Ненавижу, когда он называет меня так, но сильнее пугает скрытая угроза.
— Нет.
Кронос улыбается и останавливается рядом с Хайдесом. Проводит рукой по его волосам с нежностью, которой на нём быть не должно.
— Прекрасно. Ты войдёшь в лабиринт — докажешь, что я не ошибся с инвестицией, — и, если выйдешь, станешь одной из нас. Будешь работать на меня. У тебя будут свои игры и собственный зал здесь. И…
Хайдес яростно мотает головой.
А я медленно сдаюсь своему приговору. Я даже осознать не успеваю. Всё слишком быстро. И толпа не помогает.
Кронос протягивает мне руку, улыбаясь обольстительно. На секунду он выглядит красивым мужчиной с редкой харизмой. Совсем не тем безумцем, который собирается швырнуть меня в лабиринт и вписать в свою семью под именем Артемиды.
Но створки слева распахиваются с грохотом, эхо катится по залу, перекрывая всё. Порыв холодного воздуха подсушивает пот на моей спине; меня пробирает.
— Эй, Кронос, старый кусок дерьма.
Я знаю этот голос.
Это Перси. Стоит в проёме — чёрный костюм, ухмылка наглая, почти злая. Синяки под глазами — ещё хуже, чем в прошлые дни.
Когда я смотрю на Кроноса, пазл складывается в одну страшную картинку. Он его знает. Кронос знает Перси — и по его лицу видно: дружбой там и не пахнет. Почему? Откуда?
— Кто тебя впустил? — спрашивает Титан.
Перси фыркает, скрещивая руки.
— Глупый вопрос. Думаешь, есть что-то, чего я не могу? Ну же, Кронос, ты меня давно знаешь.
Мы с Хайдесом переглядываемся. Он тоже не понимает. Среди Лайвли только Рея стоит — она всё прекрасно понимает. У Гермеса куриная ножка зависла в воздухе и рот открыт. Аполлон рядом вынимает ножку из его пальцев и кладёт обратно на тарелку.
— Хейвен, — зовёт Перси. Машет ладонью. — Как ты? Всё в порядке? Он уже успел тебя шантажировать, чтобы сделать одной из них?
— Выбирай, — рычит Кронос. — Мне к тебе подойти и сломать каждую кость, или позвать охрану — и они сделают это за меня?
Перси закатывает глаза, усмехаясь.
— Да ладно, дядюшка, так с семьёй не поступают.
— Ты мне не семья.
Я хмурюсь.
— Семья? — повторяю. — Дядюшка?
Перси распахивает рот:
— О. Точно. — Делает несколько шагов ко мне. Взоры — только на нём. — Ты была права. В конце концов, ты не дура, Хейвен Коэн. Контактные линзы — лишь верхушка моей маскировки. Меня зовут не Перси.
Сердце колотит, как сумасшедшее. Я даже не спрашиваю, как зовут на самом деле — он всё равно скажет.
Он пожимает плечами:
— Меня зовут Арес. Приятно познакомиться.
Мне всплывает в памяти фраза незнакомца: «Есть глаза, что смотрят неискренне, и рты, произносящие чужие имена». Карие глаза Перси — которые на самом деле чёрные. Его имя. Арес. Перси. Арес.
Арес. Бог войны. Кровавой войны. Любимец хаоса и насилия. Арес.
И будто этого мало, Арес указывает большим пальцем за спину.
К нам идут три фигуры, разного роста, шагают синхронно и плавно. Двое парней и девушка. Парней я не видела никогда. А её — да. Это Лиззи. Это Лиззи? Та самая, что встречала меня в первый день в Йеле и играла у Афродиты?
— А это Зевс, Посейдон и Гера, — сообщает он только мне, с убийственной невозмутимостью. — Мы — «здоровая» часть семьи.

Эпилог

Трое
Пятнадцать лет назад
Округ Колумбия, Вашингтон
Все узнавали приход супругов Лайвли по двум характерным звукам.
Сначала — стук шпилек Реи по полу. Потом — шелест кожаной куртки Кроноса. Взявшись за руки, как двое влюблённых подростков, они шагали по коридорам приюта Saint Lucifer. Расположенный на западной стороне Constitution Avenue, это был один из самых престижных приютов США. Остаться без родителей — не удача, но попасть в вашингтонский Saint Lucifer — лучшее из возможного.
— Как идут тесты? — спросил Кронос у директрисы, высокой женщины с выбритой головой и янтарными глазами.
— Тесты идут хорошо, — ответила та, явно желая порадовать такого человека, как Кронос Лайвли. — Мы отобрали восьмерых очень перспективных детей.
Рея крепче сжала ладонь мужа — от возбуждения. Возможно, их ждало новое усыновление. Но Кронос всегда был дотошен, придирчив к деталям и не терпел обобщений.
— Александриа, что значит «идут хорошо»? Вы проводите именно те пробы, что мы указали? В точности по нашим инструкциям?
— Разумеется, да, — поспешила заверить она. — Я уже переслала тебе все файлы с результатами и видео.
Кронос едва заметно улыбнулся — и одной этой улыбки хватило Александриа, чтобы выдохнуть.
Это были простые проверки, чтобы отсечь детей и выделить самых способных и остроумных. Кронос и Рея хотели тех, чьи способности выбиваются из нормы. Настоящих вундеркиндов. Для каких целей — никто не знал.
Директриса распахнула двери в огромный сад — вечнозелёная трава, густые кроны. Был час игр — игр как «отдыха для всех», не тех, что шли в подземных комнатах с девяти до одиннадцати вечера. Дети были повсюду: кто-то сидел на траве, кто-то бегал и визжал. Взрослее — те, кто уже понимал, что ждать усыновления им до совершеннолетия — кучковались за столиками.
Александриа искала одного конкретного мальчика — и, заметив его, жестом позвала супругов Лайвли. Это был мальчик с длинными каштановыми волосами и глазами зелёными, как трава под ним. Перед ним валялись детали Lego, и он без особого интереса перекатывал их в пальцах.
— Он очень молчаливый и замкнутый, — сказала она, не заботясь, что он услышит. — Но пугающе умён. Лучшие результаты по тестам — у него.
Кронос пару секунд изучал мальчика, потом поморщился:
— Замкнутый? Насколько?
— Ни с кем не разговаривает. Не любит компанию. В заданиях на командную работу всегда отстраняется — даёт решение, пропуская собственно «командную» часть.
Рея, обычно бесстрастная и сдержанная, позволила себе крошечную мимику — и Кронос, разумеется, её считал. Неодобрение. Он озвучил:
— Ты знаешь, что умение работать в группе — базовое требование. Асоциальный молчун — не то, что нам нужно.
Александриа боялась Кроноса — и ещё больше боялась его разочаровать. Поспешила поправиться:
— Ну… с кем-то он всё-таки общается. Есть девочка, которая постоянно пытается его включить в игру, разговорить.
Эта новость мгновенно их заинтересовала.
— Поясни. Кто? — спросил Кронос.
Александриа указала. Как назло, девочка как раз шла к мальчику с зелёными глазами. Длинные медные волосы и разный цвет глаз делали её самой приметной фигурой во всём саду. Она подбежала прямо к нему.
— Привет! Сегодня тоже один?
Он посмотрел на неё и, смутившись, пожал плечами.
Её огорчило, что он не поздоровался и не обрадовался.
— Хочешь, я уйду?
Мальчик протянул ей жёлтый кирпичик. Девочка взяла его с улыбкой и села рядом. И вдруг они оба принялись раскладывать детали, споря, чтобы построить.
Кронос наблюдал, очарованный.
— Это Уильям и Хейвен, — представила Александриа.
— Как Хейвен показывает себя на тестах? — впервые за всё время заговорила Рея.
Александриа скрестила руки, приглядываясь к паре:
— Одна из лучших. Настоящая жемчужина. И обожает игры. — Подойдя ближе, она понизила голос: — Уильям и Хейвен — отличная команда. У них диаметрально разные способы думать и решать задачи. Их мозговая активность — как противоположности. Как и характеры. Они как…
— Солнце и Луна, — прошептал Кронос. — Аполлон и Артемида.
Александриа уставилась, не понимая. Но Кронос не был обязан объяснять. Для чего ему тесты и ежемесячные отчёты — не её дело. Она выполняла указания и получала за это деньги. Даже слишком.
— Есть ещё кто-то интересный? — прервала тишину Рея. Внешне ровная, но глаза её блеснули: её тоже заворожили Хейвен и Уильям.
Александриа вздохнула и механически взглянула к самому большому дереву. Знала, что найдёт его там.
— Есть мальчик многообещающий. Пугающе умён. Единственная проблема — характер. Мы зовём его «Люцифер приюта». Демон. Гиперактивный: носится туда-сюда, ночами почти не спит, нередко отказывается проходить тесты просто назло, с детьми не ладит — они его сторонятся.
Кронос посмотрел в указанную сторону. На ветке висел мальчишка. Волосы — чёрное пятно, ростом уже немал для своих, может быть, шести лет. Лицо мрачное — словно он злится на весь мир.
— Люцифер, — повторил Кронос, заворожённый, как коллекционер древностью. — Ангел, падший из Божьей благодати.
— Его оставили у мусорного контейнера, младенцем, — сказала Александриа. — Ему не было и суток. Мы назвали его Кай.
— Кай… — Кронос покатал три буквы на языке. Не нравилось. Для него у мальчика было другое имя — потому что, как бы ни жаловалась Александриа, в этих серых радужках он видел пламя Ада. Видел душу, которую мир уже успел испортить. Душу, не знавшую материнской ласки: а это — самое опасное из возможных «оружий».
— Присматривай за ним, — велел он, в тот миг как Кай отломил прутик и прицелился. — И давай ему задания с Уильямом и Хейвен.
Александриа недовольно хмыкнула — это было последнее, чего ей хотелось.
— Вообще-то…
Кай метнул прутик — прямо в сторону Хейвен. Он пролетел над её медной макушкой, лишь чиркнув — но достаточно, чтобы девочка ощутила. Она мгновенно обернулась к дереву, лицо сморщилось в детской ярости.
Кай расхохотался. Хейвен вскочила, сорвалась к дереву и начала карабкаться — добраться до задиры.
— Эти двое не ладят, — пробурчала Александриа. — Их постоянно приходится разводить. Похоже, им доставляет удовольствие устраивать друг другу Ад.
В подтверждение к детям тут же рванул мужчина лет сорока и снял Хейвен, пока не случилась беда. Кай тем временем корчил рожи и дразнил её за неудавшуюся месть.
— Впрочем… — Александриа снова натянула приветливый тон, — Уильям и Хейвен — бесценная пара. Смотрите. — Она вынула из кармана цветную фотографию. — Это наши традиционные снимки: дети за занятием, для ежегодников.
Кронос взял снимок. Ещё до того, как он толком рассмотрел, что на нём, его странно потянуло к этой бесполезной бумажке. Первая настоящая улыбка тронула его губы.
На фото было трое. Хейвен, Уильям и Кай. Кай дёргал Хейвен за тонкую косичку, а она была поймана в миг, когда уже заносила кулак. Уильям, стоя чуть в стороне, мрачно хватал Кая за плечо — слишком серьёзный для ребёнка. Вероятно, защищал Хейвен. Забавная сценка.
Александриа извинилась и поспешила к Хейвен, Каю и мужчине, который пытался разрулить ситуацию.
— Мальчик, который ни с кем не говорит. Мальчик, к которому никто не подходит, — пробормотала Рея, не сводя глаз со снимка. Она взяла фото у Кроноса и поднесла ближе, чтобы рассмотреть детали.
Кронос подхватил мысль жены — как они делали всегда. Их умы работали на одной частоте, не давая осечек.
— И девочка, которая заставляет говорить того, кто ни с кем не говорит, и тянется к тому, кого все обходят.
Рея вернула снимок — Кронос молча просил его, подняв ладонь кверху. Потом выпрямилась и вскинула подбородок:
— Приют из Сиэтла прислал интересные сведения о двух детях, — сказала она. — Близнецы, светловолосые: мальчик и девочка.
Кронос кивнул, наблюдая, как Кая стаскивают с дерева и ставят рядом с Хейвен.
— Поедем посмотреть лично. И заодно к девочке в Коннектикуте.
Александриа завела нотацию — ту самую, что читают детям про «ладить с другими» и «быть вежливыми». Хейвен и Кай сверлили друг друга взглядами, не собираясь и думать о её уроках.
— В нём я вижу много Ареса, — шепнула Рея.
— Ты ужасная заноза! — взвыл Кай во всё горло прямо в лицо Хейвен.
Хейвен вытаращила глаза и щёлкнула его за кончик носа, выкручивая до болезненного нытья.
Кронос хмыкнул после короткой паузы:
— А я в нём вижу куда больше Аида.
— А она? — поддела Рея. — Хейвен, — добавила, хотя это и так было ясно: речь шла о девочке с разными глазами.
Кронос обвил её за талию, притянул и коснулся губами. Из всех эпитетов, что подходили этой паре, «влюблённые» всегда шёл одним из первых.
— Хейвен может стать связующим звеном. Или Яблоком раздора, — произнёс он серьёзно, не сводя взгляда с девочки, которая быстрым шагом отходила в сторону. Кай смотрел ей вслед, уже с помятой печалью на лице. — Она может быть Артемидой. Или Персефоной.
Пока над их головами небо смыкалось, а солнце пленили тяжёлые серые тучи, Кронос с абсолютной ясностью подумал: этим троим детям суждено стать его детьми.
Так и должно быть. Надо успеть, пока никто другой не положил на них руку первым.
Но когда они вернулись через три месяца, уже с решением, что среди всех подконтрольных им приютов именно Saint Lucifer даёт то, чего они хотят сильнее всего, — всё изменилось.
Хейвен исчезла. Её забрала обычная семья.
Мальчик, который ни с кем не говорил, ещё глубже ушёл в себя. Сидел на траве, перед ним — Лего, и никакого желания что-то строить.
А мальчик, к которому никто не подходил, почти всё время проводил на дереве, вглядываясь в горизонт и спрашивая себя, не из-за него ли маленькая Хейвен ушла.
В тот день раскат грома заглушил яростные крики Кроноса. Во всём здании вырубилось электричество. Ливень хлынул стеной, но никто не посмел шелохнуться. Именно в то утро началась греческая трагедия.

Дополнение

0.5 — Девушка из западного крыла
Персефону почитали в двух ликах: как деву — Корe (что значит «девушка», безымянная), и как царицу Аида. Кора — юная и прекрасная богиня, связанная с символами плодородия: гранат, злаки, цветок нарцисса; как царица Аида — это зрелая женщина, владычица душ мёртвых, проводница живых в подземный мир, та, что требует для себя ровно то, чего хочет.

Хайдес
Пока я смотрю, как кампус Йеля наполняется новенькими, в голове крутятся только два слова: какое дерьмо.
Говорят, новизна приносит свежий воздух — по мне, так это очередная волна заразы. Студенты в этом месте — законченный вирус, и неважно, сколько идиотов выпускается каждый год: в сентябре приползут первокурсники. В своих дерьмовых шмотках, с маниакальным желанием дружить со всеми и видом людей, которых только что нанял Президент США.
Научно доказано — мной: девять студентов Йеля из десяти — совершеннейшие придурки. Отсюда вывод № 2: девяносто девять процентов населения стоило бы… сократить.
— Что, чёрт возьми, делает Хайдес?
— Не знаю. Уже минут пятнадцать торчит у окна с видом «всё меня бесит».
— Наверное, ведёт внутренний монолог о том, как ненавидит людей.
— Или думает, намазал ли он кончики волос достаточным количеством арганового масла.
В эти девяносто девять процентов входят и мои братцы — Гермес и Аполлон.
Я оборачиваюсь. Гермес тащит два чемоданищи до бёдер, жёлтые, набитые тряпьём под завязку. Чтобы закрыть их утром, понадобились он, Аполлон, Афина и стул из столовой.
Аполлон скромнее: чёрный чемодан и серый баул. Длинные волосы стянуты низким хвостом, но несколько прядей всё равно выскользнули и обрамляют его идеальное лицо.
Снова гляжу в окно и ловлю своё отражение. Чуть вздрагиваю. Годы как с этим живу, а всё равно бывают моменты, будто вижу себя впервые. Бывает, смотришь на братьев — и на их лица, такие ровные, безупречные — и накатывает зависть. Им не достался шрам, который режет весь левый бок — от виска до кончиков пальцев на ноге.
Я тяну ладонь к стеклу и подушечками пальцев скольжу по холодной поверхности, словно по коже. Этот шрам — напоминание, что доверять нельзя никому. Наказание Лабиринта за то, что я вообще доверился. Что положил крупицу веры в людей.
— Скоро собрание для первокурсников в актовом зале, — хлопает в ладоши Гермес. Начинает подпрыгивать по комнате, кудри взлетают.
Аполлон, прислонясь к стойке мини-кухни, безэмоционально наблюдает, отпивая воду.
— Пошли играть в мою игру: «Трахнул бы или дал себя трахнуть?» — продолжает Гермес.
Мы с Аполлоном одновременно закатываем глаза.
— Это твоя игра. На минуточку: мы с тобой в неё никогда не играли, — уточняю я.
Гермес замирает у двери, хмурит лоб и, кажется, задействует в раздумьях все нейроны, какие у него есть.
— Теперь, когда ты это сказал… — мрачнеет. — Почему мне никогда не подыгрывают? Как с той кофеваркой!
— Герм, — ровно одёргивает Аполлон, как терпеливый отец — непослушного сына. — Пить кофе прямо из кофеварки, как из фонтанчика, — не повод так делать. Нам неинтересно «попробовать, потому что это изменит жизнь», как ты говоришь. И твои игрушки нас не интересуют.
Гермес даже не спорит. У него свой способ видеть мир и жить. Никто не осуждает, но, когда он пытается затащить и нас в свои странности и злится, что мы не ведёмся, ему стоит напоминать почему.
Он просто пожимает плечами, будто ничего и не было:
— Так мы идём или как? — наседает. Аполлон ставит стакан и бросает на меня взгляд.
Телепатия между братьями — чудо. Я считываю: «Скажем «да», а в последний момент свернём и утащим его в сад».
Я отлипаю от окна, бросаю последний взгляд — и выхожу следом. Аполлон запирает дверь, потому что Гермес уже скачет по коридору — на радость зевакам.
Если я ненавижу студентов Йеля, то студенты Йеля ненавидят меня. Нас. Братьев Лайвли, организаторов Игр Богов. И если они ненавидят нас всех, то меня и Афину — больше других.
Знаю, потому что однажды Гермес устроил опрос в Google и разослал по всему кампусу: «Кого из Лайвли вы ненавидите сильнее всего?» Пять вариантов. Афина и я — в лидерах. Потом Аполлон, Афродита, и замыкал список Гермес. К нему на игры почти никто не приходит — боятся высоты, — но его общительность и меньшая ворчливость делают его любимчиком.
Больно било по самолюбию. Особенно потому, что я не заслужил стоять в одной строке с той стервой Афиной.
— Забегу в кофейню, — бросаю в последний момент. — Встретимся через пару минут у второго входа в актовый зал.
Гермес раскрывает рот, но я не даю ему времени. Резко беру влево, распихиваю кучку студентов, которые косо зыркают, и вваливаюсь в кафетерий. К счастью, не слишком людно. Протискиваюсь к стойке, шлёпаю купюру на металл и ловлю взгляд парня-баристы. Он узнаёт меня, берёт красное яблоко салфеткой и подаёт.
С той стороны вход перегорожен. Первокурсники с бейджами столпились у дверей — мозгов не хватает додуматься, что проходы должны быть свободными.
Я ухожу через второй выход — придётся сделать крюк до зала. Коридоры кишат парнями и девушками; на каждом шагу я чувствую косые взгляды. Они смотрят с ненавистью — потому что мы Лайвли, потому что у нас свои игры и потому что я всё равно учусь лучше их. Ненавидят и за то, что в Йель нас привела не семейная денежная гора, а мозги.
А ещё — другие взгляды. Те, из-за которых иногда хочется опустить голову и уставиться на носки ботинок. На мой шрам. По крайней мере — на видимую часть. Кто-то глядит с сочувствием: «какой красавец, жаль, шрам всё испортил». Кто-то — с ужасом. Кто-то делает вид, что не видит — думает, мне так легче. И наконец самые сообразительные: таращатся настырно, надеясь, будто от этого я почувствую себя «обычным».
Я поднимаю подбородок. Ловлю взгляд девушки, которая не сводит с меня глаз. Жалость. Сожаление. Такое красивое лицо… и этот шрам.
Если б знали, насколько он огромен. Интересно, что бы подумали.
Задумавшись, слишком поздно замечаю, что свернул не туда. Оказался в западном крыле, у лестницы к астрономическим аудиториям. На секунду представляю, как запираюсь в планетарии и выхожу только к ужину.
Откидываюсь на стену, откусываю ещё. Яблоко сочное и сладкое. Капля тянется по уголку губ — ловлю её кончиком языка.
И тут я её замечаю.
Медная копна, идущая к лестнице; она оглядывается по сторонам — похоже, заблудилась. Опускаю взгляд на грудь — бейдж первокурсника. Имя не прочитать. Она поворачивается ко мне спиной и начинает подниматься.
— Ты идёшь не туда, — говорю.
Девушка резко оборачивается, ладонь у сердца, глаза на пол-лица. Кажется, я её напугал.
— Прости, что?
Я играю яблоком, подбрасывая и ловя, как мячик. Прядь падает мне на глаза и помогает с почётной миссией — не рассматривать эту девчонку слишком внимательно.
— Ты идёшь не туда. Актовый зал в другой стороне.
Она спускается по ступенькам. Подходит слишком близко — и я, рефлекторно, напрягаюсь. Она это замечает, замирает в паре метров и делает шаг назад.
— Не мог бы ты показать, куда идти?
— Нет. — Последнее, чем я хочу сегодня заниматься, — быть проводником первокурсницы, которая не в состоянии найти самый большой зал Йеля.
Я поднимаю голову. Разрешаю себе только один взгляд. Один. Смотрю секунду — и всё. Но когда наши глаза встречаются, меня переклинивает. У неё один глаз голубой, другой карий. Гетерохромия. Я никогда не встречал человека с разными глазами. Они прекрасные. Настолько, что я не могу перестать на них смотреть — и чувствую себя идиотом. Незаметно делаю шаг к ней, чтобы разглядеть лучше. В этих глазах есть что-то, что…
— Что у тебя на лице? — спрашивает незнакомка.
Я теряюсь. Но виду не подаю. Прищуриваюсь, стараясь не залипать на её радужках. Лицо чистое. И вид у неё такой, будто она из тех, кто выносит мозг.
— Два глаза, нос и рот. Как у тебя, — отвечаю в итоге, хотя ясно, что она про шрам.
Молчит. Возможно, я был резковат. По-моему, даже слишком любезен.
Когда снова поднимаю на неё глаза, едва не давлюсь слюной. Она смотрит на шрам — без капли жалости. Ни ужаса, ни отвращения. Интерес. Который понемногу гаснет: она переводит взгляд на мои губы, затем поднимается к глазам и пробегает по всей фигуре — от макушки до ботинок. Вот так просто. Увидела шрам — и пошла дальше, как ни в чём не бывало.
Меня так ещё никто не разглядывал.
Вдруг делается жарко. Откусываю яблоко слишком жадно — сок ползёт по подбородку. Подцепляю каплю подушечкой пальца и слизываю.
Она всё видела. Всё ещё смотрит, хотя я уже вытерся.
Выправляет голубую блузку и сухо покашливает. Рюкзачок сползает с плеча, но она оставляет его висеть на локте, покачиваясь.
— Ну, тогда спасибо. Увидимся.
— Нет. Не думаю, — отрезаю.
Не хочу её видеть. Не хочу видеть эти невозможные глаза. Хочу, чтобы держалась подальше, как и остальные тут. Хочу, чтобы смотрела на мой шрам с жалостью. Хочу, чтобы раздражала. Хотя насчёт последнего, кажется, мне повезёт.
Она выглядит уязвлённой. Не важно. Я отталкиваюсь от стены и иду к ней, тщательно избегая зрительного контакта. Беру яблоко за хвостик двумя пальцами и поднимаю, раскачивая. Есть ещё что откусить, но аппетит пропал. Отпускаю — и, как и ожидал, она бросается ловить обеими руками.
Округляет глаза и некоторое время просто смотрит на обглоданный плод, едва пойманный. А я этим пользуюсь — разворачиваюсь и ухожу так быстро и тихо, как могу.
Сердце спотыкается — я делаю вид, что не заметил.
Протискиваюсь сквозь толпу первокурсников к актовому залу, не проверяя, кто там на меня таращится. Пофиг, как они реагируют на парня со шрамом на лице.
Скольжу вдоль стены, беру влево и подхожу к Гермесу и Аполлону. Они торчат у боковой двери — обычно через неё входят преподаватели. Аполлон собирается спросить, чего я так долго и где яблоко, ради которого свалил. Но Гермес нетерпелив: распахивает дверь и толкает его внутрь первым.
В зале такой гул, что нас никто не замечает. Мы шмыгаем к свободным местам — их всего два. Гермес устраивается на полу у крайнего сиденья, куда сажусь я. Аполлон — между мной и парнем с почти белыми волосами.
Гермес уже нацелился на высокого в ряду впереди. Когда тот проводит рукой по длинным каштановым волосам, понимаю, что его зацепило: кольца на пальцах. Гермес обожает кольца на пальцах.
Вообще-то Гермес обожает всех. Он умеет находить красоту в чём угодно.
С Аполлоном сложнее. Он месяцами не смотрит на девушек. Но он другой. Герм — свободный дух, любит тактильность и не горит желанием цепляться душой.
Аполлон — романтик, который подчёркивает цитаты в книгах и делает тебе ванильные плейлисты. В день, когда он снова заинтересуется кем-то, я порадуюсь. И никто не смеет лезть поперёк.
— А та парочка рыжих? — пронзительно, как всегда, влезает голос Гермеса. Ему вообще плевать. Он показывает куда-то недалеко.
Я бью его по руке, заставляя опустить палец, но всё равно смотрю туда. Узнаю второкурсницу с длинными прямыми оранжевыми волосами. Она всегда на передовой всяких йельских событий и волонтёрства.
— Её вроде Лиззи зовут, — подсказывает Аполлон. Но его взгляд прикован к девушке рядом. Он словно каменеет и, похоже, сам этого не замечает.
Рядом с Лиззи — девушка из западного крыла. Та самая, которой минуту назад я сунул своё обкусанное яблоко. Какой же я идиот.
Даже отсюда видны её разного цвета глаза.
(Ты точно их никогда не видел, Хайдес?)
Гермес подаётся вперёд, щурясь, пытаясь разобрать:
— На бейдже, кажется, написано… Хейвен. — Кривится. — Странное имя. Кто вообще назовёт дочь «Хейвен»? [прим. пер.: по-англ. heaven — «рай».]
Я бы напомнил, что он сам носит имя греческого бога-курьера при Зевсе, который метал своими молниями…
Но внимание Гермеса перескакивает на Лиззи: та прощается с Хейвен и выходит из зала.
Хейвен садится через пару рядов от нас и меня не замечает. Возможно, уже выкинула нашу встречу из головы — и если мы пересечёмся в Йеле, даже не вспомнит, кто я.
Отвожу взгляд и давлю в горле занозу раздражения, которая никак не сглатывается.
Гермес уже печатает свой номер в телефоне длинноволосого с кольцами. Аполлон — смотрит на Хейвен.
Я толкаю его локтем:
— Всё норм? Что высматриваешь?
Он хлопает ртом и мямлит что-то невнятное. Всегда был стеснительным.
— Я? Ничего. А ты?
Мой взгляд возвращается к Хейвен, которая болтает с парнем рядом, и возвращается к брату. Надеюсь, он не заметил.
— Абсолютно ничего. Как и ты.
Он кивает и откидывается на спинку.
— По дороге сюда мы врезались в Лиама Бейкера. Помнишь?
Одно имя — и меня накрывает флэшбек всех стихов, что он подкладывал под дверь Афины в прошлом году.
— Как такое забудешь — идиота уровня «бог»?
Аполлон усмехается:
— Рассказал, что летом устроил спиритический сеанс с другом, каким-то Ньютом, и говорил с Шекспиром. Тот накидал советы для новых стихов Афине.
Я молчу — и озадачен, и совсем не удивлён.
— Хуже всего то, что Лиам, по-моему, реально думает, что говорил с ним.
— Ещё как думал, — бормочет Аполлон, забавляясь.
— Только такой идиот, как он…
Гермес резко оборачивается:
— Ребята, нам тоже надо замутить спиритический сеанс. Хочу поговорить с кем-нибудь знаменитым.
Мы с Аполлоном переглядываемся. Не успеваем ответить: Гермес уже тянется через проход к блондинке и начинает флиртовать. Гермес смог бы клеиться даже к киллеру, который пришёл его убить. И, чёрт побери, ещё и затащил бы в постель.
Голова сама поворачивается к Хейвен. Она задирает нос к потолку и рассматривает каждый угол актового зала с каким-то странным блеском в глазах. Смотрит на самый обычный интерьер так, будто ищет, чем удивиться.
Я никогда не играл в игры Гермеса, но, если бы он спросил про Хейвен, я бы ответил, что с ней — «да». Я бы кончил, просто глядя, как она кончает у меня на языке.

Дополнение 2

Добро пожаловать в Tumblr
Email: hadeslively@gmail.com
Password: melerosse99

Блог TheGodOfTheUnderworld
Инфо: Хайдес, 21, скорпион, студент-юрист, Yale, США и Греция.

16 сентября 2022
Сегодня я познакомился с одной девушкой. Лицо — чистой воды заноза. А когда заговорила, подтвердила диагноз. Спросила, как я получил шрам. Не смотрела с жалостью. Не отводила глаза. Просто смотрела.

29 сентября 2022
Нашёл бомбическую марку для волос. Кончики давно были сухие, а сейчас — чистое чудо. Называется Lust4Hair. Я беру шампунь, кондиционер и масло арганы. Хотел бы сказать, что у меня никогда не было таких шикарных волос, но совру — мои волосы всегда шикарные.
Hermesticaz прокомментировал: Хайдес, это правда ты?
Cosciadiapollo прокомментировал: не верю своим глазам
TheGodOfTheUnderworld прокомментировал: свалите все к чёрту

4 октября 2022
Девица-заноза продолжает всплывать в моей жизни, как назойливое поп-ап-окно, когда пытаешься посмотреть фильм. Чем больше закрываешь, тем больше вкладок открывается. Оставила у меня в руке свой леденец. Официально война.
Hermesticaz прокомментировал: метафора про поп-апы — поэтичненько
Cosciadiapollo прокомментировал: ты о Хейвен?
Aphrodite прокомментировала: отстанете вы от него? Вы ужасны.
Hermesticaz прокомментировал: Афи, нужен ник, чтобы инкогнито держаться!
Cosciadiapollo прокомментировал: Герм, боюсь, нас узнают при любом нике.
TheGodOfTheUnderworld прокомментировал: ненавижу вас всех

15 октября 2022
Сердце, которое никогда не любили, вообще способно любить? Или мы умеем только то, чему нас учат?
Aphrodite прокомментировала: сердце, которого не любили, может любить даже лучше других.
Hermesticaz прокомментировал: расплакался, ребят, поэтому воздержусь от тупых комментариев

17 октября 2022
Сегодня мой фраппучино был отвратителен. #fuckmylife
Cosciadiapollo прокомментировал: проблема в кофе или в том, что ты перестал говорить с одной девушкой?
Hermesticaz прокомментировал: народ, я в туалете, бумага закончилась, кто-нибудь занесёт?

31 октября 2022
Она. В этом платье.
Она. Персефона. Она. Она.
Она станет моей.
И ни один из нас двоих ещё об этом не знает.
Hermesticaz прокомментировал: краткое содержание поста «она»
Cosciadiapollo прокомментировал: ты дал ей шесть зёрен граната?
Hermesticaz прокомментировал: да он мечтает дать шесть укусов банана, вот что
A10a прокомментировала: я правда самая умная в этой семье

4 ноября 2022
Это правда она меня бесит? Или бесит, когда она со мной не говорит?
Hermesticaz прокомментировал: Дива, ты не втюрился случайно?
TheGodOfTheUnderworld прокомментировал: не заткнёшься — заблокирую
Hermesticaz прокомментировал: давай, я новый профиль создам

15 ноября 2022
Я умолял её не лезть в игры. На всех языках. И она, как обычно, не послушала. А в придачу врезала мне по яйцам. Вот и сижу, прижимая к боксерам пакет замороженного горошка. #НеТотВечер
Hermesticaz прокомментировал: было весело, но Хейвен немного жалко, нашему Piccolo Paradiso
TheGodOfTheUnderworld прокомментировал: ты обязан комментировать каждый мой пост?
Hermesticaz прокомментировал: да

17 ноября 2022
Девять — как месяцы,
за которые сложилось моё тело.
Девять — как месяцы,
что моя мать потратила,
пытаясь от меня избавиться.
Один — как
мой первый день жизни,
брошенный у мусорного бака.
Двадцать один — как
годы ненависти к этому дню.
Двадцать один — как
годы, в которые я спрашивал, почему ни одна попытка аборта не удалась.
Двадцать один — как
годы, которые я пережил.
И, может быть, я выжил, чтобы встретить её.
Aphrodite прокомментировала: с днём рождения, братишка.
Hermesticaz прокомментировал: ты лузер, но я тебя люблю.
Cosciadiapollo прокомментировал: я тебя люблю, но в следующий раз, когда захочешь испечь торт для Хейвен, посмотри рецепт в интернете.
A10a прокомментировала: я рада, что ты выжил.

28 ноября 2022
Сегодня я конкретно на взводе и ненавижу каждого, кого встречаю в Йеле.
Hermesticaz прокомментировал: ничего, что немного автоэротики не починит
!Этот комментарий удалён за оскорбительный контент!

3 декабря 2022
Всегда думал, что мне по статусу место в Аду. Что такому, как я, даже мечтать о Рае не положено. Но теперь я его видел. Издалека. Ворота приоткрылись, я увидел, что внутри, и, кажется, не забуду никогда. Всю жизнь буду хотеть войти.
Hermesticaz прокомментировал: не понял, это был двусмысленный намёк или нет
Cosciadiapollo прокомментировал: почему это ты всегда о таком думаешь?

7 декабря 2022
Может, 17-е ноября не такой уж и ужасный день, как я думал, если в этот день родилась она.

11 декабря 2022
Я видел его. Рай. Я вошёл. И не хочу уходить.

Афины, Греция — 11 декабря 2022
Я снова в Аду.

13 декабря 2022
Сегодня есть желание набить морду брату.
Hermesticaz прокомментировал: надеюсь, ты про Аполлона, потому что на редкость я ничего плохого не сделал
Hermesticaz прокомментировал: стоп, я случайно разбил твой флакон «жидких кристаллов» для волос. Ты из-за этого злишься?

15 декабря 2022
Это так тяжело. Так тяжело. Ненавижу то, что делаю с ней. Ненавижу её блестящие глаза, когда она на меня смотрит. Ненавижу каждое слово, которое ей говорю, — я говорю всё, кроме того, что хочу сказать на самом деле. Что она прекрасна. Что у неё огромный прогресс в боксе. Что это был не просто секс. Что она всё ещё та ещё заноза, но обращаться с ней так больнее мне, чем ей. Я бы заставил её улыбнуться и уложил бы в свою постель, оставил там, пока простыни не пропитаются запахом её кожи. Я бы, я бы, я бы… Думал, у меня есть всё, — а потом появилась она. И теперь, когда её нет, мне кажется, у меня не осталось ничего.