Глава 1. БРАТЬЯ

В начале был Хаос: тьма, пустота, отсутствие всякого направления, смятение.

В первозданном Хаосе греческой мифологии уже существовало всё, но без всякого порядка, без имени и формы.

Существует два типа людей на свете: те, кто видит стакан наполовину полным, и те, кто видит его наполовину пустым. А я решила считать его просто стаканом с водой — независимо от количества.

Мне всегда хватало того, что давала жизнь, хотя я прекрасно понимала: этого мало. Я загнала подальше в угол головы голосок, что шептал: «Твой стакан наполовину пуст, Хейвен. У тебя всего пара глотков, и придётся утолять жажду ими».

До тех пор, пока не появился Хайдес Малакай Лайвли со своей сумасшедшей, помешанной на играх семьёй — и не показал, что нет ничего плохого в том, чтобы хотеть большего.

У меня был шанс наполнить стакан доверху, так, чтобы вода перелилась через край. Тринадцать миллионов долларов за то, чтобы добить Хайдеса — стоящего на коленях передо мной и даже не пытающегося защищаться.

И я этого не сделала.

— Так это вы тут самая адекватная часть семьи? Серьёзно? — разражается хохотом Кронос.

Я перевожу взгляд на Ареса. Того самого, кого всегда знала как Перси. Он скрестил руки на груди.

— Ты всё верно понял, — спокойно отвечает он. — Похоже, старость к тебе милостива, дядюшка. Сколько тебе лет уже?

Если бы взгляды могли убивать, Арес был бы трупом раз двадцать. Кронос делает шаг вперёд.

— Повторю и дам выбор, Арес. Либо я сам спускаюсь и вышибаю из тебя дурь, а потом волоку тебя отсюда, либо зову кого-то из своих и наслаждаюсь шоу, не поднимая пальца.

Арес явно развлекается.

— А у тебя ещё силы найдутся, Древний Саркофаг?

Я закусываю щёку изнутри, чтобы не расхохотаться.

Пока они меряются взглядами, я оглядываюсь мимо Ареса. Вижу Лиззи — то есть Герy — и иду дальше. Рядом с ней парень с густой волной небесно-голубых волос. Спутанные пряди падают ему на лоб, прикрывают глаза; время от времени он откидывает их рукой, освобождая обзор. Лицо ещё мальчишеское, а тело уже взрослое, крепкое. Чёрная майка обнажает мускулистые руки и достаточно глубоко вырезана, чтобы показать широкую грудь. Его взгляд встречает мой, и губы расплываются в одной из самых красивых улыбок, что я когда-либо видела. Широкой, сияющей, как море. Посейдон.

А рядом, разумеется, стоит Зевс. Он кажется старше братьев и сестры, но, думаю, это только видимость. Пшеничные пряди обрамляют его взрослое лицо в нарочитом беспорядке — того же оттенка, что и редкая борода. Лицо резкое, суровое, до смертельной красоты. Никаких эмоций в выражении. Он самый высокий, широкоплечий, одной лишь фигурой внушающий трепет.

— Вы знали о… них? — спрашиваю я. Взгляд всё равно тянется к Хайдесу, хотя вопрос обращён ко всем.

Хайдес кивает, и у меня подкашиваются ноги.

— Да. Но мы не знали, как они выглядят, — уточняет он.

— Знали только, что наши дяди пошли по стопам родителей, — добавляет Аполлон. — Много усыновлений, дети с именами греческих богов.

— И что они учатся в Стэнфорде, в Калифорнии, — вмешивается Афина. Она стоит жёстко, с напряжением, будто готова к бою. Словно её кузены могут в любой момент устроить смертельную дуэль.

Я уже собираюсь задать ещё вопрос, когда двери снова распахиваются. К братьям присоединяется ещё одна фигура — но к ним она точно не имеет отношения.

— О, — говорит новичок, оглядываясь в изумлении.

Кронос хмурится и указывает на него:

— А этот ещё кто, к черту?

Хайдес закатывает глаза.

— Какого хрена ты здесь делаешь?

Лиам поднимает руку в приветствии.

— Всем доброе утро, как жизнь? — Его взгляд скользит по залу и замирает на одной точке. — Привет, Афина. Ты всё ещё самая красивая.

Арес хохочет, обнимает его за плечи и притягивает к себе.

— Это мы его притащили, — сообщает. — Казалось хорошей идеей.

— Теперь и я сомневаюсь, что вы «нормальная часть семьи», — признаюсь я.

Арес ловит мой взгляд, и в чёрных глазах вспыхивает искра.

— Почему бы тебе не провести время со мной и не проверить самой, Хейвен?

По залу раскатывается звериный рык Хайдеса.

— А почему бы тебе не провести время со мной и не проверить, сколько костей я смогу тебе переломать?

Арес уже открывает рот для ответа, но Кронос поднимает руки, перехватывая внимание.

— Арес — прирождённый провокатор, Хайдес. Он питается конфликтом. Ему нравится ссориться. Даже если ударишь — он рассмеётся тебе в лицо. Оставь его. Он знает, что твоё слабое место — Артемида.

— Я не «Артемида», — шиплю я.

— Да, верно, её зовут Хейвен, — мрачно вставляет Лиам, будто Кронос и вправду не знал моего имени.

Арес хлопает его по спине и толкает прямо на Герy.

Кронос кивает кому-то у меня за спиной. Я не успеваю подумать, потому что гости встают из-за столов и начинают молча, стройными рядами покидать зал.

— Простите, — снова врывается голос Лиама: он настойчиво тычет пальцем в плечо Зевса. — А у вас тоже есть любимый фрукт? Ну там, например, груши?

Кто-то вокруг фыркает, кто-то бормочет недовольство. Зевс смотрит на Лиама сверху вниз почти с двух метров и приподнимает бровь. Его молчание говорит само за себя.

— Ты хоть знаешь, кто я? — наконец произносит он.

В ответ Лиам только пожимает плечами.

— Зевс.

У Лиама глаза становятся круглыми, он отдёргивает руку и отступает.

— Ого. Вы и правда огромный. Простите, мистер Зевс.

Гера рядом кладёт ему руку на плечо, и её лицо темнеет — совсем не то приветливое, что было, когда мы познакомились.

— Довольно.

— Теперь, когда остались только свои… поговорим, — Кронос поднимает руки вверх, будто сдаётся Аресу. — Что ты делаешь в моём доме?

Арес указывает на меня.

— Хочу вернуть Хейвен в Йель, к её настоящей семье.

— Я не закончил с ней, — резко отрезает Кронос. — Она уйдёт, когда мы…

— Она уйдёт сейчас, — перебивает его Арес. Машет мне рукой: — Идём, Хейвен.

Челюсть Хайдеса каменеет. Сейчас я не знаю, на кого он злее — на отца или на Ареса.

Я мечусь глазами от Хайдеса к Аресу. Ясно, что доверяю первому. Ясно и другое: где бы я ни была, хочу быть с Хайдесом, и больше ни с кем. Но то, что его отец называет меня «Артемидой» и собирается усыновить — начинает меня напрягать. Арес же всего лишь хочет, чтобы мы вернулись в Йель. Разве не логично пойти с ним?

— Хейвен? — зовёт Хайдес.

Я делаю шаг к нему, но голос Ареса сбивает меня, и я замираю посередине.

— Ладно, — срываюсь. — Я вообще ничего не понимаю. Я знаю только одно: есть человек, который хочет усыновить меня и сменить имя; и есть не одна, а сразу две сумасшедшие семьи, слишком серьёзно воспринимающие греческую мифологию. Знаете что? Я устала. Хочу знать всё — начиная с того, кто вы такие, и заканчивая тем, зачем какому-то Кроносу понадобилось стать моим отцом.

Тишина. Потом Арес оборачивается к Посейдону.

— Я ведь говорил?

Посейдон улыбается и кивает.

— Девчонка с острым языком. Нравится мне.

За моей спиной Кронос тяжело вздыхает. Первое проявление уступчивости. Или я только хочу в это верить.

— Моих родителей звали Уран и Гея. Они усыновили из приюта двух детей: меня и моего брата Гипериона. Я женился на Рее. А мой брат женился на женщине по имени Тейя.

Я знаю, кто такие Уран и Гея — мы проходили это на курсе по истории Греции. Олицетворение неба и земли, начало мира. Узнаю и имя «Гиперион» — ещё один Титан. Предполагаю, что и «Тейя» из их числа.

— Гиперион и Тейя — родители Ареса, Зевса, Геры и Посейдона, — заключает он. В его голосе слышится тёмная нота, почти что… злоба.

Рука поднимается в воздух. Лиам просит слова. К моему удивлению, Кронос отводит взгляд к небу и даёт разрешение.

— Вы, по-видимому, не совсем вдоль и поперёк изучили родственные связи Титанов и Олимпа. Если не ошибаюсь, Зевс, Хайдес и Посейдон были братьями. А ещё — Гера. И всё же в вашей семье они разобщены.

Я прищуриваюсь: вопрос Лиама мне кажется разумным.

Кронос почесывает подбородок, словно ему задали последний в мире вопрос, на который он не хочет отвечать.

— Мы не берём детей абы как. Мы их выбираем. Всегда приглядывались к разным приютам по штатам. Самых сообразительных, необычных, с лучшими мозгами — тех мы и принимали. — Он глубоко выдыхает.

— Тогда почему Хайдес не с ними, с Зевсом, Посейдоном и Герой? — спрашиваю я.

Повторная постановка вопроса что-то в нём ломает, потому что лицо у него искажается и краснеет.

— Их украли у меня! — орёт он так, что я отшатываюсь от испуга.

Кронос стоит с сжатыми в кулаки руками по швам, глаза у него пылают.

— Украли? Твой брат и его жена?

Он кивает. — Они забрали Зевса, Посейдона и Геру. Хотя сначала мы с женой их нашли. Они унесли моих детей. — Он едва успокаивается. — Поэтому мы решили продолжать семью, не следуя оригинальным связям.

Эти слова кружатся у меня в голове. Я собираю воедино то, что помню о родословной Титанов и Олимпа: Зевс, Посейдон, Аид (Хайдес) и Гера — не единственные дети Кроноса и Реи. Были ещё Деметра и кто-то, чьё имя ускользает. Но суть не в этом. Суть в другом. И когда до неё доходит, меня мутит.

— Вы по-прежнему пытаетесь дополнить родословную, да? — шепчу я.

Все взгляды устремляются на меня; я встречаю взгляд только Кроноса. Он улыбается, довольный, будто я прошла ещё один тест.

Кронос начинает шагать взад-вперёд, вертит на пальце кольцо.

— Уран и Гея хотели детей, которые продолжили бы род, в соответствии с тем, что диктует мифология. Сначала моему брату и мне имени не дали. Надо было решить, кто из нас достоин быть Кроносом. Избранный бы усыновил тринадцать олимпийцев и распределил их здесь, в игровых залах, помогая расширить своё царство и обогатиться. К сожалению, когда Уран выбрал меня, Гиперион был недоволен. А когда узнал о лабиринте и его опасности, начал вставлять палки в колёса. Адаптации доставались мне, но он с женой вмешались и украли Посейдона, Зевса и Герy.

— Конечно, потому что вы с Ураном настоящие психи! — рявкнул без пощады Арес. — Вы отправляете детей в тот лабиринт и бросаете их на волю судьбы!

Я будто выхожу из себя и, при помощи пальцев другой руки, считаю про себя.

— Вы хотите… — начинаю я, чтобы уследить за мыслью, — мямлю достаточно громко, чтобы Кронос слышал.

— «Артемиду», — продолжает он, делая ударение на имени, словно вновь присваивая его мне.

— И Диониса, — восклицаю, осенённая идеей. Бог вина.

— А потом Деметра и Гестия, — добавляет Лиам.

Как только он произносит эти имена, вся моё внимание приковывает Зевс. Он — такая огромная, тихая сила, и я тут же замечаю, как его тело меняет позицию; челюсть сжимается. Он открывает рот впервые с прихода.

— Деметру и Гестию мы уже нашли. Но они мертвы.

Я распахиваю рот. То же делает и Лиам. Я ищу подтверждение у Хайдеса; он чуть склоняет голову в знак «да».

Ко мне доходит, что Рея всё ещё сидит за столом с бокалом вина в руке, будто наблюдает сцену как серию любимого шоу.

— Они умерли в Лабиринте Минотавра, — отвечает она ровно.

У Ареса и у остальных братьев с лица исчезла прежняя вызывающая уверенность; на их идеальных, выверенных лицах играет чистая боль. И когда я смотрю на другую сторону семьи Лайвли — их братьев — вижу то же страдание.

Кронос хлопает в ладоши. Злоба исчезла, и снова воцарилась надменная самоуверенность.

— Итак, Хейвен, ты проиграла поединок и тринадцать миллионов. Но я — щедрый человек, и всё равно хочу их тебе предложить.

Арес подходит ко мне.

— Слезай с ринга и уходим. Сейчас же.

— Можешь ответить «да», — голос Кроноса заглушает Ареса, не оставляя тому пространства. — Скажи один слог: скажи «да» сейчас, и я моментально переведу твоему отцу тринадцать миллионов. Более того, я закрою все ваши долги и отдам остаток. Ваша жизнь снова станет нормальной. Вы будете в порядке. Ньют и твой отец будут вечно тебе благодарны. Разве не прекрасно — помочь семье?

Последняя фраза прозвучала с явной иронией; я не совсем понимаю, зачем он так сказал.

— Хейвен, — бормочет Хайдес. Он сглатывает, видно, ему тяжело. — Уходи с Аресом.

Я хмурюсь.

— Я думала, мы с тобой… — Мы бы остались вместе, несмотря ни на что.

— Увидимся в Йеле после каникул. Обещаю, — он успокаивает меня, не сводя с меня глаз. — Но, прошу, не задерживайся здесь ни секунды.

Если даже Хайдес умоляет меня довериться Аресу, может, стоит послушать его хотя бы раз с тех пор, как мы знакомы. Я действительно хочу этого. Но что они понимают о долгах моей семьи и о том, как мы жили? Разве так ужасно стать одной из них? Кронос вряд ли сможет усыновить меня официально — это очевидно. Но он может предложить контракт, если такой человек, каким он представляется. И тогда в чём опасность? Я могу потребовать условий на бумаге и, если что-то будет не так — отказаться. Может ли всё быть так просто? Не думаю. Но есть ли у меня альтернативы? Как ещё помочь семье?

— Нет, Хейвен, — приговаривает Хайдес. Он понял, что я всерьёз обдумываю предложение его отца. Боже, он знает меня слишком хорошо.

Чья-то рука хватается за мой локоть справа. Аполлон просунул руку между канатами ринга и пытается стащить меня вниз — всё с той же врождённой мягкостью. Он согласен с Хайдесом. И, взглянув поверх него, я замечаю, что и Гермес явно тревожится и одобряет поступок брата.

Кронос недоволен тем, что собственные дети ставят ему палки в колёса.

— Почему бы тебе не взять несколько дней на раздумья, Хейвен? — предлагает он с подчеркнутой лаской. — Даже лучше: приглашаю всех провести здесь Рождество. Устроим чудесный семейный ужин, покажем Хейвен, как весело ей будет с новыми братьями и кузенами, и вспомним старые добрые времена семьи Лайвли.

Арес вскидывает бровь.

— Добрые времена? Что-то не припомню, Древний Саркофаг.

— Назови меня так ещё раз, и…

— И что? — Арес усмехается, но за его спиной братья обмениваются тревожными взглядами. — Поправишь подгузник и плюнешь в меня вставной челюстью?

И тут происходит два события. С быстротой, заставляющей усомниться, что они вообще люди, Кронос бросается вперёд и, опершись руками, перепрыгивает через канаты ринга. Он приземляется на пол, как хищник, и эта доля секунды нужна новым Лайвли, чтобы выстроиться рядом с Аресом и приготовиться его остановить.

Кронос не слаб, но и не глуп. В одиночной схватке он бы справился с каждым, но не с четырьмя сразу. Он облизывает верхнюю губу и ухмыляется:

— Интересно, как бы ты выкрутился без братьев.

Арес его игнорирует, но тянет руку ко мне, не отрывая взгляда от Кроноса:

— Коэн, уходим?

Кронос фыркает, прикрывая смех.

— Всё ещё не поняли, что всегда всё идёт по-моему? — спрашивает он. В это время Рея поднимается, проходит мимо своих детей и становится рядом с Кроносом.

— Даже если бы Хейвен захотела, она не смогла бы уйти. Не сегодня. И не завтра. И не двадцать пятого декабря.

Она прочищает горло:

— Последний рейс в Штаты вылетает через час. Сомневаюсь, что вы успеете. А даже если рискнёте, вам сначала нужно добраться на моторке до берега.

Я уже понимаю, куда она клонит.

— И ты не собираешься дать нам ни одной лодки. Мы в ловушке, пока ты сама не решишь отпустить.

Хайдес сжимает кулаки у бедер.

— Всё было подстроено, — шипит он отцу.

— Конечно. С кем, по-твоему, ты имеешь дело?

Со всех сторон раздаётся гул недовольства. Я медленно перевариваю новость, тревога нарастает с каждой секундой.

— Тебе следовало быть осторожнее, Артемида, — упрекает меня Кронос, явно довольный, что я не была. — Твоя импульсивность всегда оборачивалась против тебя. Ты ещё не научилась, но для меня это не беда. В импульсивности тоже есть ум. Знаешь, почему?

Я медленно качаю головой.

— Потому что нужно куда больше мозгов, чтобы исправлять ошибку, чем чтобы её не совершать.

Не уверена, что он прав. Но факт остаётся фактом: у меня впереди несколько дней здесь, на Олимпе.

На глазах у всех я спускаюсь с ринга. Хайдес сразу следует за мной — словно падший ангел, готовый защищать.

Кронос берёт Рею за руку и переворачивает её ладонью вверх, чтобы поцеловать.

— Побудешь здесь, увидишь, что мы можем тебе дать, — и поймёшь: это именно то, чего ты всегда боялась желать вслух.

Наши взгляды сцепляются. Секунды тянутся вечностью. И только кашель отвлекает нас. Лиам.

— Простите, но, выходит, я тоже застрял здесь на праздники?

Кронос окидывает его взглядом с головы до ног, будто только что вспомнил о «постороннем».

— К сожалению, бывают побочные жертвы.

Гермес подходит к Лиаму и с силой хлопает по спине.

— Ну, может, и ты сможешь стать одним из нас.

Лицо Лиама озаряется.

— Правда? Может, Дионисом! Это было бы идеально. У меня особая связь с вином, знаете?

Глава 2. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Когда из Хаоса возникла Гея, Земля, вдруг всему был придан порядок.

Вещи обрели форму, определённость, размер и направление.

Хайдес и я идём молча, рядом друг с другом. Мы не разговариваем не потому, что нечего сказать, а потому что, наоборот, слишком много всего нужно обсудить, и невозможно выбрать, с чего начать. В голове у меня как минимум миллиард вопросов, и я не уверена, что Хайдес готов на них отвечать.

Наши руки едва касаются. На нём до сих пор строгий костюм, а я всё ещё в спортивной форме, из которой мечтаю выскользнуть как можно скорее.

За нами следуют Гермес, Афродита, Афина и Аполлон. Они тоже молчат, направляясь каждый в свою комнату. Как и в тот первый раз, когда я оказалась здесь, братья один за другим исчезают за дверями, в порядке, за которым я не слежу. И, пока я думаю о том, что моя комната в самом конце коридора, напротив Хайдеса, мозг подбрасывает куда более тревожную мысль.

Кронос и Рея сами решили, где мне жить. И не верю, что это случайность, что мне не отвели гостевую комнату. Ни сейчас, ни в прошлый раз, на Зимнем балу. Они специально поселили меня вместе со своими детьми, словно я уже часть их семьи. Я думала, это жест вежливости, чтобы расположить меня и дать почувствовать себя желанной; а Кронос, оказывается, уже тогда подбирал для меня яблоко и новое имя — Артемида. Сумасшедший.

Когда я переступаю порог своей комнаты, Хайдес не остаётся снаружи. Он захлопывает за собой дверь и опирается на неё спиной, не сводя с меня серых глаз.

Я оглядываюсь вокруг. Колеблюсь между тем, чтобы запереться в душевой кабине или рухнуть на кровать. Вздыхаю — и Хайдес тут же делает шаг вперёд.

— Что такое? — тревожно спрашивает он.

— Я устала.

Он чуть медлит, потом уголок его губ поднимается в ироничной усмешке.

— Зато сегодня тебя хотя бы не били.

Я не успеваю возмутиться его сарказмом, потому что что-то жёлтое, слишком яркое на фоне нейтральной мебели, привлекает внимание. На прикроватной тумбе, аккуратно, будто специально выставленная напоказ, лежит конверт.

Я подхожу, беру его, сомневаясь и пугаясь одновременно. Адресат — мой отец. Разрываю и вытаскиваю пачку белых листов. В них — подробный список всех долгов моей семьи, а ещё письмо из банка, датированное двумя неделями ранее. В нём предупреждение: если отец не выплатит хотя бы половину, нас лишат квартиры, где он сейчас живёт один, пока мы с братом в Йеле. Срок платежа — середина февраля будущего года. Чуть меньше двух месяцев.

Хайдес стоит за моей спиной и читает вместе со мной. Я кладу письмо туда же, откуда взяла, и прохожу в центр комнаты. Опускаю голову и оседаю на пол, между двуспальной кроватью и шкафом.

— Хейвен… — зовёт Хайдес. Я слышу его шаги позади, и через пару мгновений он нависает надо мной. — Встань, пойдём со мной.

Я не двигаюсь.

Он опускается на колено слева и лёгким касанием подушечек пальцев трогает моё открытое плечо. В нос ударяет его запах. И этих мелочей хватает, чтобы по спине побежали мурашки.

Кончики его пальцев скользят к основанию моей шеи, поднимаются к волосам. Он стягивает резинку, и локоны медным водопадом падают мне на спину. Я не понимаю, зачем он это сделал, пока он не начинает гладить их медленно, нежно.

— Я знаю, что всё дерьмово, — шепчет он у самого уха. Он ближе, чем я думала. — Но день и так был слишком тяжёлым. Давай подумаем об этом завтра? Я хотя бы попробую закончить сегодняшний по-другому.

— Как я могу отложить это на завтра? — срываюсь я. — Мой отец останется без дома. Я останусь без дома. Я и мой брат. И единственный выход — подчиниться твоему психованному отцу. Без обид.

Он кривится.

— Никаких обид. — Его пальцы продолжают перебирать мои пряди. — Хейвен, ты правда думаешь, я позволю, чтобы с тобой такое случилось? Не только я. Думаешь, Гермес и Аполлон это допустят?

— Я…

Он другой рукой берёт меня за лицо и разворачивает, чтобы я смотрела ему прямо в глаза.

— Гермес к тебе привязан. Аполлон тоже. Более того, у Аполлона явная влюблённость, из-за которой он регулярно рискует получить от меня в морду. Ты часть нас всех. Но не в том больном смысле, какой вкладывает наш отец. — Его большой палец скользит по моей щеке. — Я не скажу тебе банальность «не бойся», потому что страх — естественен и неконтролируем. Но я скажу, что буду защищать тебя, как самую важную часть себя.

Мы смотрим друг на друга долго. И мне становится стыдно, ведь думать я должна только о семье. Но всё, чего я хочу, — чтобы Хайдес поцеловал меня и унёс в постель, заставив забыть обо всём. Хоть на час. На десять минут хватило бы.

Я не могу оторвать взгляда от его губ — приоткрытых, зовущих. Его пальцы касаются моих губ, поглаживают нижнюю губу. Его кадык двигается.

— Можно я заберу тебя? — спрашивает он.

Я киваю.

Хайдес обхватывает меня: руку заводит под колени, другой охватывает талию. Поднимает так легко, будто я невесома, и прижимает к груди, прижимаясь губами к моим волосам. И, пока он несёт меня к ванной, я слышу его бормотание:

— «Óla tha páne kalá, Persefóni mou». («Всё будет хорошо, моя Персефона» — по-гречески.)

Мне не нужно спрашивать перевод. Это слова утешения. Произнесённые с такой нежностью, что я закрываю глаза и вцепляюсь в него, жадно ловя то утешение, которое он может дать.

Хайдес усаживает меня на край раковины. Сначала снимает кеды, потом носки; я поднимаю руки, чтобы он стянул обтягивающий топ. Он отводит взгляд от груди и просовывает руки под резинку леггинсов. Я приподнимаюсь, помогая, и остаюсь в одних трусиках — с Хайдесом Лайвли, стоящим между моими ногами.

Когда я пытаюсь стянуть его одежду, его ладони резко охватывают мои запястья.

— Ничего не будет, Хейвен. Не сегодня, — твёрдо заявляет он. — Ты потрясена. Всё, чего я хочу, — это искупать тебя, уложить и лечь рядом. Хорошо?

— Хорошо.

Он отходит, включает воду в душе, потом начинает раздеваться сам. Минуты не проходит — и он уже полностью обнажён. Красивее, чем когда-либо: с блёстками, блуждающими по щекам, и прядями, падающими на лоб. Он протягивает мне руку, помогая соскользнуть с раковины.

Хайдес снова опускается на колено и стягивает с меня последнее, что оставалось. Его дыхание горячо касается кожи, пальцы скользят по моим ногам, пока он спускает трусики вниз. Перед тем как подняться, он оставляет целомудренный поцелуй на бедре.

Он переплетает свои пальцы с моими и ведёт к душевой кабине. Легко касается воды и кивает — можно заходить, она уже тёплая.

Палец упирается мне в подбородок и приподнимает лицо. Хайдес смотрит на меня тревожнее, чем когда-либо.

— Ты меня разрушаешь, Хейвен, — признаётся он. — Меня разрушает видеть тебя такой.

Я пытаюсь выдавить улыбку, но его это не убеждает.

Со вздохом он берёт флакон геля для душа, выдавливает щедрую порцию на ладонь. Жестом просит меня повернуться спиной — и начинает намыливать. Но в его прикосновениях нет спокойствия: они спешат дальше. Его руки обнимают меня, и лёгким движением он прижимает меня к своему животу, ладони скользят спереди. Он растирает живот и бока, поднимаясь по всему моему торсу.

Он целует кончик плеча и выдыхает на мою мокрую кожу. Руки опускаются ниже, к лобку. Я замираю, задержав дыхание. Хайдес это чувствует и приникает губами к моему уху:

— Дыши. Позволь мне позаботиться о тебе.

Я поворачиваю голову, ищу его взгляд. Ищу его губы. Встаю на носки, тянусь. Но за несколько сантиметров до желанной цели голову вновь забивают мысли, которые я будто оставила за порогом. Когда я выйду из душа, на тумбочке всё ещё будет лежать жёлтый конверт с письмом. Когда я выйду из душа, это всё ещё будет моя комната в Афинах, на острове, который Кронос и Рея Лайвли зовут «Олимпом».

Что-то меняется у меня на лице. Лоб Хайдеса морщится; он резко разворачивает меня лицом к себе.

— Эй, эй, эй, — шепчет, притягивая к себе. Я утыкаюсь лицом ему в грудь и сдаюсь — меня прорывает.

Я не знаю, сколько это длится. Знаю лишь, что слёзы бегут быстро, вперемешку с водой из душа. Знаю лишь, что Хайдес не ослабляет объятий ни на миг и ничем не даёт понять, что устал от того, сколько во мне слёз.

— И с этим справимся, моя Персефона, — говорит он. — Ты не повторишь нашу участь, ладно? Я увезу тебя отсюда.

И именно эта уверенность показывает мне, в чём на самом деле главная проблема. Осознание нужного выбора вспыхивает мыслью, которая буквально перелетает от меня к Хайдесу — и он отшатывается, словно я дала ему пощёчину.

— Хейвен, — он произносит моё имя с колебанием. — Ты ведь не думаешь решить всё, согласившись работать на моего отца?

Я молчу. Опускаю глаза и смотрю на воду у ног, полную мыльной пены.

— Хейвен, — повторяет он, уже на взводе, на грани взрыва. — Скажи, что ты не рассматривала этот вариант. Пожалуйста. Скажи, что ты не сошла с ума.

Я дёргаю плечами.

— А какой у меня ещё выбор?

Он раскрывает рот, глядит на меня так, будто я предала его худшим образом.

— Хейвен… — Он останавливается, глубоко вдыхает. Проводит ладонями по мокрым волосам, откидывает их назад, обнажая лицо с гармоничными линиями — и шрам, искривлённый гневом. — Давай так: сейчас ты вытираешься, забираешься под одеяло и переспишь с этой мыслью. А завтра утром, когда мы вернёмся к разговору, ты дашь разумный, взвешенный ответ.

Я уже открываю рот, чтобы возразить.

— И этот ответ будет: «Нет, Хайдес, я не собираюсь принимать предложение твоего отца, я не настолько безумна».

Он не даёт мне вставить ни слова. Быстро выходит из душа и оставляет меня там, как дурочку. Злость взмывает во мне, тяжёлыми волнами застилая глаза и выключая думание. Я распахиваю створки и шагаю следом. На нём уже халат, он завязывает пояс.

— Ты не представляешь, через что я прошла. Не смей говорить мне, что делать!

Он смотрит невозмутимо.

— А ты не представляешь, через что прошёл я из-за моего отца. Я не говорю тебе, что делать, я говорю, как лучше. Становиться одной из нас — неправильно с любой стороны.

— У меня нет другого способа достать эти деньги, — выпаливаю я.

Взгляд Хайдеса скользит по мне с головы до ног, и на лице вспыхивает лукавая улыбка.

— Ты осознаёшь, что орёшь на меня — голая и мокрая?

Я скрещиваю руки на груди.

— Хочешь сказать, тебя это смущает?

Он приподнимает бровь.

— Ни капли. Наоборот, убери руки.

Я закатываю глаза и подхожу к нему. Хватаю второй халат, висящий на крючке, и накидываю, чувствуя, как его взгляд всё ещё скользит по моему телу.

— Я приму то решение, которое считаю лучшим, — добавляю наконец. — Я не могу бросить отца на улице.

Мы не в сказке. Есть долг — на миллионы. И, конечно, сила нашей любви его не погасит. Он может быть рядом и обещать защищать меня, но где он возьмёт такую сумму? Для их семьи это крохи. Но он не может украсть их и отдать мне — стало бы только хуже. Что остаётся? Играть в их залах, на их Олимпе, и надеяться выиграть?

— Хейвен…

— Я приму решение сама, — повторяю громче, таким резким тоном, что он обрывает любые дальнейшие попытки возразить.

Он сжимает челюсть и кивает.

— Ладно. Делай, как тебе, блядь, угодно.

— Отлично, — отвечаю просто чтобы последнее слово осталось за мной, и выхожу из ванной. Отгибаю покрывало и забираюсь в постель, укрываясь до самой шеи. Мне всё равно, что намочу простыни и наволочки. Мне нужно закрыть глаза и держать их закрытыми как можно дольше.

Дверь громко хлопает — намёк, что он вышел. Я знаю: как нам однажды сказали, он — Дива номер один, а я — Дива номер два. Я бы поступила так же.

Я жду, что он всё равно ляжет рядом, но его шаги удаляются, исчезают за дверью и эхом уходят по коридору. Я с трудом сглатываю, принимая факт: он ушёл. И я его понимаю. На его месте я тоже разозлилась бы.

Я проглатываю слёзы и сжимаю чистую простыню в кулаках. Единственный плюс — я вымотана, ноги подрагивают, и голова уже тянет в сон. Если я усну, проблемы хотя бы на время перестанут существовать.

И Морфей действительно приходит через несколько минут. Я чувствую, как меня обнимают — подводят затылок к голой тёплой груди, несмотря на то что мои волосы всё ещё мокрые и холодные.

Но это не Морфей. Знакомый запах Хайдеса касается носа и заставляет улыбнуться.

— Ты вернулся, — шепчу, одной ногой уже в мире снов.

Его руки сжимаются крепче, будто я могу ускользнуть.

— Когда любишь — не уходишь. Даже когда человек ошибается.

Глава 3. ШУМ ДОЖДЯ

Для Ареса война значила разрушение, кровь, смерть.

Ему было плевать на причины сражающихся, плевать на то, на чьей стороне правда. Аресом двигала лишь ненависть.

Я просыпаюсь от раската грома и запаха Хайдеса.

За стеклом балконной двери бушует гроза: небо цвета дыма, ливень стеной. Вспышки молний прорезают тьму, кроны деревьев гнёт ветер, и кажется, они вот-вот рухнут.

А рядом со мной царит покой. Хайдес обнимает меня за талию голой рукой, уткнувшись головой в моё плечо. Волосы падают ему на лицо, но оставляют достаточно, чтобы я могла видеть мирное выражение того, кто спокойно спит.

Мой взгляд тут же тянется к тумбочке, где много часов назад я оставила жёлтый конверт с угрозой выселения, адресованный отцу. Его там больше нет. Я почти уверена, что Хайдес убрал его, и благодарна ему за это.

Опускаю глаза и морщу лоб. Легла-то я спать в халате. А сейчас на мне чёрная, огромная толстовка и такие же спортивные штаны. Они пахнут свежестью, как и всё, что принадлежит Хайдесу. Я улыбаюсь, кладу ладонь ему на затылок, осторожно глажу. Настолько осторожно, что это похоже не только на желание не разбудить его, но и на то, что я держу в руках нечто хрупкое и бесценное. Что-то, что нужно беречь даже от самой себя — хотя я люблю его и не собираюсь причинять ему вред.

Новый раскат грома заставляет меня вздрогнуть. Хайдес шевелится. Я смотрю на балкон, растянувшийся вдоль всей фасады виллы, и меня прошибает холодный пот. Грозы и дожди я всегда любила, но такие, что грозят обрушить здания, нагоняют на меня удушающую тревогу.

Я трогаю Хайдеса за плечо. Он просыпается через несколько секунд, приоткрывает один глаз.

— Ммм?

— Я боюсь грозы, — признаюсь прямо.

Он смотрит на меня пару секунд.

— Ладно, — и снова закрывает глаза.

Я раскрываю рот — и от изумления, и от смеха. Упираюсь пальцем ему в лоб и отталкиваю. Хайдес ворочается на свою половину кровати и недовольно мычит:

— Ну и заноза ж ты. Чего тебе? — бормочет сонно.

— Там снаружи будто мир рушится, — продолжаю я.

Но он явно не собирается бодрствовать. Я замечаю, как тяжело ему держать глаза открытыми. Веки снова и снова опускаются. Он что-то начинает говорить — и засыпает с приоткрытым ртом. Я сдерживаю смешок и наклоняюсь, чтобы поцеловать его в кончик носа.

Я соскальзываю с кровати и стою в нерешительности: идти ли за своей идиотской идеей. В итоге пожимаю плечами, натягиваю капюшон и влезаю в тапки. Опускаю ручку двери и выхожу на балкон.

Воздух холодный, влажный. Запах дождя сменяет привычный запах Хайдеса, и у меня тут же возникает соблазн вернуться в комнату, потому что я уже скучаю по нему.

Но тут в воздухе появляется запах сигарет, и я морщусь. Тело каменеет.

— Погодка — огонь, да?

Я медленно оборачиваюсь. У стены стоит Арес. На нём только штаны и футболка с коротким рукавом. Тёмные волосы — спутанный ком, в таком виде он выглядит даже смешно. Если не считать тёмных кругов под глазами.

— Что-то мне подсказывает, что ты не шутишь и тебе правда нравится, — отвечаю я.

Он усмехается, держа сигарету в зубах. Делает затяжку, задерживает дым, прежде чем снова заговорить:

— Я не шучу. Такие грозы поднимают мне настроение.

Я обхватываю себя руками.

— И как это вообще возможно? Там же прямо…

— Конец света, — заканчивает он. Его чёрные глаза вонзаются в мои. С учётом расстояния между нами кажется, будто у них и вовсе нет зрачков. — Это хаос. А хаос прекрасен, Хейвен.

Я не знаю, что ответить, поэтому молчу. Мне вовсе не хочется заводить с ним разговор. Часть меня всё ещё болит из-за его спектакля в роли Перси, а другая — ломает голову: он правда хочет помочь или играет в очередную игру?

Арес отталкивается от стены и разглядывает меня с ног до головы, снова и снова, так, что меня начинает трясти от раздражения.

— Миленький прикид. На этот раз я не шучу.

Я закатываю глаза и поворачиваюсь к нему спиной. Подхожу к парапету и замираю. Дождь хлещет по камню, новый разряд молнии вырывает из мрака серое небо.

Я опускаю взгляд к морю. Волны метров в три высотой разбиваются о песок далеко за линией берега. В других условиях я бы и не заметила яркую голубую шевелюру в самой гуще воды.

Сердце выскакивает из груди, я кидаюсь вперёд, не зная даже зачем. Посейдон — в море. На нём чёрный гидрокостюм и доска для серфинга. Его смех доносится издалека, но раскат грома тут же его заглушает.

— Он с ума сошёл? — восклицаю. — Что за идиот полез в воду при такой погоде? А если с ним что-то случится?

Арес криво усмехается. Ладонью обхватывает мне затылок, поворачивает голову туда, куда хочет. Свободной рукой указывает. Я моргаю, пытаясь понять. Вижу: на берегу сидит ещё один человек, в длинном чёрном пальто.

— Его караулит Зевс, — поясняет он.

— Четыре утра.

— Он старший брат. Заботится о нас, как отец. Так что ни время, ни погода не имеют значения. Он будет сидеть на песке, пока Посейдон не вернётся в комнату.

Я не сдерживаю улыбку. Какими бы странными ни были эти ребята, они заботятся друг о друге. Не только Хайдес и его братья, но и Арес со своими.

Арес садится на парапет, дождь заливает ему спину и волосы, но он даже не думает сдвинуться. Скрестив руки на груди, он продолжает сверлить меня взглядом.

— Как тебе удалось так убедительно сыграть Перси? — спрашиваю я внезапно. — Ты ведь полная противоположность того парня, которого я знала.

Он поднимает бровь.

— Тебе нравился Перси?

Он обнажает ряд идеальных зубов.

— Тогда я понравлюсь тебе ещё больше. Поверь, Хейвен.

— Невозможно, — бурчу, отворачиваясь. Но его взгляд всё равно прожигает меня. — Перси был добрый, милый, симпатичный, спокойный…

— И смертельно скучный, — перебивает он со вздохом. — Перси — это тот тип, который трахает тебя миссионерской и потом спрашивает: «Тебе понравилось?» Ты не представляешь, какой пыткой было изображать этого парня.

Я кривлюсь. В проливном дожде снова раздаётся смех Посейдона — на этот раз гром его не заглушает.

— Почему ты хочешь помочь мне? Почему не хочешь, чтобы я пошла за Кроносом и Реей?

Исчезает прежняя надменность, и на его лице появляется серьёзность.

— Потому что ты должна стать одной из нас. — Он вскидывает ладони, предупреждая мои возражения. — Не в смысле «удочерения», мы не психи, как они. Я имею в виду — быть на нашей стороне.

Я всё равно не понимаю.

— На вашей стороне… в чём именно?

— Знаешь, из-за чего началась Троянская война? Из-за дурацкого яблока, брошенного на стол. История семьи Лайвли очень похожа. Только наша Троянская война идёт годами — и конца ей не видно.

У меня в голове тысячи вопросов, но я слишком устала для такого разговора. И я ещё не уверена, насколько можно доверять Аресу. Сейчас единственные ответы, которые я готова принимать, — это ответы Хайдеса.

— Ты ведь не любишь грозы, да? — подталкивает он после короткой паузы.

— Такие — нет.

— Тогда почему ты всё ещё здесь? Тебе нравится моя компания?

Я закатываю глаза и отступаю на шаг. Он тут же сокращает дистанцию.

— Прекрати.

Он хмурится.

— Прекратить что? Я же не предложил тебе переспать со мной, Коэн. Ты слишком уж на взводе.

Я его игнорирую и обнимаю себя руками. Мне холодно даже в толстовке. Может, и правда пора вернуться внутрь.

— Хотя, раз уж мы об этом заговорили… Я бы с удовольствием переспал с тобой, Хейвен, — произносит он спокойно.

Я стараюсь не выдать ни эмоции.

— Я — нет.

— Пока что.

— Всегда.

— Дай мне месяц.

— Я дам тебе в морду.

Он кривит идеально прямой французский нос.

— Это было бы весело. Попробуй.

И я вижу, что он не шутит.

Я бросаю взгляд на свою комнату. Мне бы вернуться и захлопнуть балконную дверь. А лучше — чтобы молния шарахнула Ареса прямо в башку.

— Шучу, Коэн, — добавляет он, развеселившись. Наверное, думает, что смутил меня. Но я только злюсь на его наглость. Злюсь на то, что он совсем не Перси — тот милый и уважительный друг.

— Лучше мне вернуться спать, — объявляю я.

Он наклоняется и хватает меня за рукав толстовки. Жест такой неожиданный, что я даже не сопротивляюсь. Тянет ткань, играя, будто ребёнок.

— Я не такой уж плохой, как ты думаешь.

Я с трудом сглатываю.

— Ты лгал и продолжаешь провоцировать.

— Только провоцируя, можно увидеть истинную сущность человека.

— А только провоцируя, можно довести кого-то так, что он даст тебе по морде, и ты это запомнишь.

Он улыбается, но в улыбке сквозит грусть, словно я задела его. Он отпускает ткань и встаёт. Его фигура нависает надо мной. Он ниже Хайдеса, но мрачная аура делает его больше. Его глаза впиваются в мои, не давая вырваться. По лицу пробегает тень, и у меня бегут мурашки по спине.

— Не бойся меня, — бормочет он. И звучит… убедительно. — Я хочу помочь тебе. И попутно подшучивать намёками на секс, которые, в глубине души, надеюсь когда-нибудь станут реальностью.

У меня вырывается недовольный рык, что приводит его в такой восторг, что он хохочет вслух. Его не заботит, что все спят.

Арес всё ещё смеётся, когда на балкон выходят двое. Они переговариваются, но замирают, заметив меня.

Посейдон машет рукой и улыбается своей ослепительной улыбкой.

— Привет, Хейвен Коэн. Как дела?

Зевс кивает, элегантно и сухо.

— Брат тебе мешает? Скажи только слово — и я его приструню.

Арес фыркает, и вдруг он снова выглядит пятилетним ребёнком.

— Я всего лишь объяснял, почему ей стоит присоединиться к нашей команде и помочь прикончить Древнего Саркофага.

— Пока он лишь убедил меня, что вы не такая уж и «здоровая» часть семьи, — вмешиваюсь я.

Зевс сверкает глазами и тут же хватает брата за ухо, оттаскивая от меня.

— Хейвен, — Посейдон делает пару шагов ко мне, волосы его, ярко-голубые и мокрые, сияют даже под дождём, — я могу поручиться за нас. Поверь. Мы нормальные. Ну ладно, у нас тоже есть свои заморочки. Но мы лучше Кроноса и Реи. И лучше наших кузенов.

Я скрещиваю руки.

— То есть вы не устраиваете тайные игры в спальнях общежития в Стэнфорде?

Братья переглядываются. Посейдон качает головой.

— Нет, нет. Мы любим большую публику.

Зевс хлопает его по руке, а Арес возмущённо восклицает:

— Посейдон!

— Что? — искренне удивляется тот, не понимая, что ляпнул лишнего.

— А какие у вас приглашения?

— У каждого из нас — старший аркан Таро. У Посейдона — Солнце, у Ареса — Луна, у Геры — Верховная жрица, а у меня — Справедливость.

Я наблюдаю, как они спорят между собой, и в голове всплывает образ трёх других братьев, на них похожих. Я вслушиваюсь в каждую реплику и в голосе Зевса улавливаю нечто знакомое. Может, я схожу с ума, как Лайвли. А может, наоборот, это мой момент ясности. Я должна проверить.

Я перебиваю их.

— Это был ты, — говорю Зевсу. — Незнакомец с записками. Незнакомец в планетарии, который чуть не задушил меня. И тот, что был на Зимнем балу. Это был ты, Зевс.

Арес подтверждает сразу:

— Точно.

Но Зевс морщится.

— Простите, что?

Сначала я смеюсь, как будто намекнув, что спектакль окончен и можно перестать строить из себя дурака. Но две вещи заставляют меня замолчать: растерянность на лице Зевса и тревога на лице Ареса. Ведь именно он уверял меня, что знает личность незнакомца. А теперь сам сомневается?

— Шифрованные записки, — уточняю я.

Зевс молчит. Сжимает губы и, не отрывая от меня взгляда, спрашивает:

— Арес, о чём она говорит?

— Я тоже думал, что это был ты, — отвечает тот. — Разве ты не присылал ей записки, чтобы предупредить обо мне? Не приходил к ней лично, чтобы сказать?

Зевс произносит три слова — медленно и отчётливо:

— Нет. Точно нет.

— Он всё время был со мной в Стэнфорде, — шепчет Посейдон. — Что это за история вообще?

Прежде чем я успеваю испугаться по-настоящему, Зевс хлопает в ладони и указывает на мою комнату:

— Давайте-ка все пойдём спать. У нас ещё будет время обдумать свои проблемы и то, в каком дерьме мы оказались. Отдыхай, Хейвен. Увидимся через несколько часов.

Арес поднимает палец в воздух, опережая меня:

— Никаких вопросов. И, если Хайдес не удовлетворит тебя этой ночью — всегда можешь прийти ко мне.

Зевс закатывает глаза и снова хватает брата за ухо, утаскивая. Посейдон подмигивает мне и вприпрыжку следует за ними. Их голоса разносятся по балкону. Я остаюсь стоять, пока они не исчезают из виду и не стихает всё, кроме шума листвы и грома.

Когда я возвращаюсь в комнату, Хайдес сидит на кровати, глядя в никуда. Я замираю на пороге, сердце колотится.

— Эй. Ты не спишь.

— Я пока не научился спать с открытыми глазами, — поддевает он, но голос напряжён.

Я иду прямо к сути:

— Ты слышал наш разговор?

— Да.

— Весь?

— Нет, но намёков на секс мне хватило.

— И?..

Он поворачивает голову. Он злится. Нет, «злится» слишком мягко. Его кулаки сжаты на коленях, дыхание тяжёлое.

— Я сейчас ищу вескую причину, чтобы не пойти и не размозжить Аресу лицо.

Глава 4. ЗЕЛЁНОЕ ЯБЛОКО

Артемида была дочерью Зевса, царя богов, и Лето, титаниды.

Она — сестра-близнец Аполлона, бога музыки и искусств.

Их матери пришлось долго скитаться, прежде чем родить близнецов, — из-за ревности Геры, жены Зевса.

Кухня дома Лайвли на следующее утро — шумный муравейник. Когда мы с Хайдесом спускаемся вниз, там уже все.

Афина и Гера сидят на кухонном острове и едят фруктовый салат; перекидываются редкими фразами, но лица у обеих такие серьёзные и непроницаемые, что я не понимаю, о чём они вообще могут говорить.

У стойки — шумная троица: Посейдон, Гермес и Лиам. Лиам обматывает очищенный банан толстой спиралью взбитых сливок из баллона. У Посейдона тюбик с чем-то вроде жидкого шоколада — готов присоединиться к кулинарному «шедевру». Гермес следит за каждым движением с маниакальным вниманием, уже тянет руки к фрукту, чтобы откусить первым.

— Пшикай, — командует Гермес Лиаму.

Лиам замирает, трясёт баллон и приставляет носик прямо ко рту Гермеса.

За столом два взгляда смотрят на всё это с видом людей, которым уже нет сил терпеть: Зевс и Аполлон — странная, но вполне закономерная парочка — потягивают дымящийся кофе и не обмениваются ни словом.

Афродита сидит на террасе, смежной с кухней, ест тосты с джемом и любуется видом на море. На коленях у неё раскрытая книга.

— Маленький рай! — размахивает руками Гермес, привлекая моё внимание — словно это было нужно. На нём только жёлтые боксёры. — Как ты? Выспалась? Должно быть, ночь так себе, после всего. — Он втягивает воздух носом. — И сексом не пахнет. Сочувствую.

Хайдес гладит меня по спине.

— Не реагируй. Сейчас что-нибудь тебе сделаю, — бурчит и идёт к холодильнику.

Лиам улыбается мне и потрясает баллон со сливками, но случайно нажимает на носик — струя выплёскивается вперёд. Гермес и Посейдон синхронно бросаются навстречу, разинув рты.

Зевс качает головой:

— Мерзость. — И делает глоток кофе.

Как ни странно, всё это забавно. И отличный отвлекающий манёвр от «другой стороны» этой семьи. Я сажусь за стол и наблюдаю, как Хайдес роется в холодильнике. Он тянется назад к большой корзине с яблоками на острове и берёт одно красное. Кивает мне — мол, сейчас кину. Но в тот момент, когда яблоко летит в мою сторону, перед лицом вырастает чья-то рука и перехватывает его.

Арес вгрызается в плод, чавкая с открытым ртом. Морщится.

— Зелёные лучше. Точнее, лучше всего — вишня, — комментирует. Потом подносит яблоко к моему лицу с провокационной ухмылкой: — Хочешь кусочек? Я покормлю.

Хайдес взмывает к нам, с поварёшкой в руке. Гермес встаёт между ними.

— Дива, спокойно. Он тебя просто цепляет.

Лиам протягивает Хайдесу баллон со сливками:

— Хочешь? Вдруг подсластит.

Арес запрокидывает голову и хохочет так, что все мгновенно умолкают. Даже Афродита оборачивается с террасы. Арес скрежещет стулом рядом со мной и плюхается на него. Вытягивает ноги, откидывается назад, подпирая голову руками.

— Что не так, Хайдес? Вчера ты сам говорил Хейвен уходить со мной. Передумал?

У Хайдеса сводит челюсть, он вырывается из рук Гермеса. Посейдон вмешивается, держит миролюбивую мину:

— Игнорируй, как мы. Ему так весело.

Арес кивает в сторону Посейдона:

— Поси прав. Я просто играю, Хайдес. Я её не трогаю, — «успокаивает» он. Плечи Хайдеса чуть опускаются. — Я не мучу с теми, кто занят. Подожду, пока она тебя бросит. А она бросит. Рано или поздно.

На этот раз и Гермес, и Посейдон одновременно отпихивают Хайдеса назад; Лиам посередине таращится, не понимая, что происходит.

— В самом деле, зачем ей быть с таким, как ты? — продолжает Арес. — Я прочитал твой блог на Tumblr. Жалкое зрелище, кузен.

Все поворачиваются к Хайдесу.

Зевс замирает с чашкой на полпути ко рту.

— У тебя есть блог на Tumblr? — осторожно уточняет он.

Я упираюсь ладонями в виски и закрываю глаза — устала от этих пикировок. Никто не успевает сказать и слова: Арес вскакивает, стул с грохотом бьётся о стену. Он щёлкает меня по затылку, и я рефлекторно дёргаюсь.

— Хочешь ещё одно доказательство, что мы — «здоровая» часть семьи, и тебе надо бежать от Кроноса как можно быстрее? — вдруг совсем серьёзно спрашивает Арес.

Теперь он приковал моё внимание. Я почти готова забыть, насколько раздражал последние пять минут.

— О чём ты?

— Идём.

Он выходит из кухни так, будто у себя дома. Мы замираем на секунду; первым срывается Гермес и идёт за кузеном. Хайдес встаёт рядом со мной — молча, — и мы быстро шагаем по коридору, где я ещё не бывала. По выражениям Лайвли, которые живут здесь, ясно: сейчас будет что-то неприятное.

— В эту комнату нельзя… — протестует Аполлон.

Арес, идя впереди, отмахивается:

— Помолчи, Рапунцель.

Аполлон замирает, будто получил по лицу, потом догоняет Хайдеса. Его обычно добрые, зелёные глаза потемнели.

— Скажешь, когда решишь врезать ему. Я за.

Я слишком сосредоточена на том, что хочет показать Арес, чтобы думать о другом. То, что Афродита и Афина тоже настороже, только подстёгивает любопытство. Особенно когда Арес останавливается у высоких, под потолок, белоснежных дверей с изящными золотыми инкрустациями. Кто-то окликает его — не открывай! — но он толкает створку с тяжёлым стоном.

Я обхожу Гермеса и Посейдона и подхожу к Аресу: он ждёт меня на пороге с кривой улыбкой. Разводит руки.

— Пожалуйста. После вас.

Дальше — очередное безумие Кроноса и Реи. Длинный прямоугольный зал: белые стены, такой же пол. Пусто. Голое, холодное пространство, где любой звук гулко отдаётся.

Хуже всего — статуи вдоль правой стороны. На каждой — золотая табличка с именем. Сначала — некий Хаос, за ним Уран и Гея, затем Кронос и Рея и… тринадцать Олимпийцев. Я быстро иду вперёд; статуи высотой под потолок — раза в три выше меня. Это словно генеалогическое древо семьи, высеченное в мраморе.

Первое чувство — удушающая тревога. Но, когда я начинаю рассматривать, с какой тщательностью и изяществом выведена каждая деталь, меня охватывают восхищение и благоговение. Я не нахожу слов. Останавливаюсь у ног Кроноса и Реи, не в силах пошевелить даже пальцем.

— Афина, твоя, конечно, самая красивая, — доносится голос Лиама у меня за спиной. Я оборачиваюсь как раз, чтобы увидеть, как Зевс хватает его за ухо и оттаскивает, удерживая на месте.

Арес становится рядом, скрестив руки. Его ненависть к Кроносу так глубока, что он не может смотреть даже на статую, не скривившись в презрении.

— Знаю, о чём ты сейчас думаешь, — бормочет он. — Тебя это завораживает, верно?

— А разве не должно?

— Повернись. Сзади.

Я поворачиваюсь без вопросов. Левая стена поначалу показалась пустой — поэтому я её и проигнорировала. Но это не так. На стенах — в рамах — фотографии. Я подхожу, сердце стучит в горле. С цветной печати на меня смотрит Кронос — в глазах сумасшедший блеск. Рядом Рея — едва заметная улыбка, светлые волосы перекинуты на одно плечо, с открытого уха свисает бриллиант. Они стоят строго напротив соответствующих им статуй Кроноса и Реи из мифологии.

Дальше — знакомые лица ребят, с которыми я успела познакомиться. Напротив своей статуи — фото Хайдеса. Аполлон. Гермес. Афина. Афродита.

А потом — я.

Я замираю. Закрываю глаза и снова открываю. Это я. На стене висит моя фотография — без рамки, меньше остальных. Будто они ждут «окончательный» вариант, одобренный мной. Та самая фотография, что у меня в документах и в досье Йеля.

— Какого чёрта это значит? — кричу я; голос гулко разносится по залу.

— Хейвен… — Хайдес пытается подойти.

Я отшатываюсь. И раню его. Мне всё равно, потому что сейчас ранена я. Сейчас моя очередь задавать вопросы и злиться. — Вы знали? Ты знал, Хайдес?

Он качает головой. За его спиной Гермес и Аполлон осторожно двигаются ко мне — помочь брату.

— Мы сюда не заходим. Кронос с Реей запрещают. Твою фотографию мы не видели. До сегодняшнего дня, — объясняет Хайдес. — Мы не знали, что отец хочет тебя настолько.

Я не в силах даже обернуться на фото. Всё такое жуткое, что мне становится страшно от каждого человека в комнате.

— Должно быть, ты им очень нужна, — бормочет Лиам, погружённый в мысли. — На твоём месте я бы согласился. Ну, платят-то они хорошо, да?

— Какого хрена ты несёшь? — взрывается Хайдес, а потом поворачивается к Аресу: — Это и была твоя «отличная идея» — притащить его сюда?

Арес тоже недоволен сказанным Лиамом.

— Предлагаю не учитывать ни одного слова, что выходит у него изо рта.

Афродита встаёт между ними, но её голубые глаза прикованы ко мне. Она дарит мне мягкую улыбку:

— Хейвен, пойдём отсюда? Ты даже не позавтракала. Хочешь со мной?

Это звучит, как песня сирены — та самая доброта, которой почти физически больно сказать «нет». Но я всё ещё в ярости.

— Нет, спасибо. Я слишком занята тем, что любуюсь своей фотографией в зале одного греческого богатея-мегаломана, который хочет стать моим папочкой.

Она приоткрывает рот, но слов нет. Потому что я права. За последние двадцать четыре часа я чуть не избила кулаками парня, которого люблю; узнала, что его отец хочет меня «усыновить» и переименовать в Артемиду; выяснила, что отец по уши в долгах; и вот теперь — моё фото в его зале нарциссизма.

Афина проталкивается сквозь толпу; её длинные прямые волосы взлетают во все стороны. Ничего не объясняя, она проходит мимо меня, срывает мою фотографию со стены, рвёт и бросает клочки к моим ногам.

— Теперь довольна? Фотографии больше нет. Твоя бедная растревоженная душа обрела покой?

Мы уставились друг на друга. Она тяжело дышит. У меня глаза распахнуты.

— Это вторая улика, что мы — «здоровая» часть семьи, — вставляет Арес.

Я игнорирую его и сосредотачиваюсь на Афине. Она всегда была единственной, кто не высказывал ничего — кроме ненависти ко мне.

— Что тебе от меня нужно?

Она коротко, зло смеётся. Обходит меня по кругу, поднимает прядь моих волос и презрительно отпускает.

— Висит твоя фотка. И что? Хватит ныть. Прими предложение моего отца, заплати свой долг — или убирайся и не ной больше. В конце концов, Артемида, что ты ещё можешь? Сидеть тут и трахаться с Хайдесом, пока твой папаша спит на тротуаре?

Я сшибаю её звонкой пощёчиной.

— Что я решу — это моё дело, не твоё. Я тебе ничем не обязана, и не смей так со мной разговаривать.

Я знаю, что она сейчас ударит. Её тело выдаёт. И тренировки с Аполлоном и Хайдесом всё-таки были не зря: я резко приседаю и ухожу в сторону — её рука режет воздух. Если раньше она меня ненавидела, теперь, вероятно, хочет моей смерти.

Чьи-то ладони ложатся мне на плечи, и знакомый запах Хайдеса наполняет лёгкие.

— Прекратили, обе, — рычит он. — Хейвен, тебе не нужно ничего ей доказывать. Через пару дней ты уедешь в Йель с нашими кузенами и больше никогда не пересечёшься с Кроносом и Реей.

— Это — мой выбор, — напоминаю я.

— О-о, — низко комментирует Гермес.

Хайдес уже готов отчитать меня, но обрывает себя. И когда Афина самодовольно улыбается, он взрывается: рвётся вперёд, сдёргивает со стены раму с фото Кроноса и швыряет её в стену. Стекло разлетается, осыпаясь яростным дождём осколков. Он не говорит больше ни слова. Разворачивается и вихрем вылетает из зала.

Я смотрю на лицо Кроноса на полу и пытаюсь понять, как мы перешли от завтрака к переворачиванию картин и крикам. Ответ очевиден: Арес. Он любит сеять хаос. И мы все повелись.

— Вау, — шепчет Гермес после тяжёлой паузы. — Хейвен, тебе стоит пойти за ним. Поднять ему настроение при помощи с…

— Герм! — одёргивает Афродита.

Посейдон и Лиам уже влезают с репликами, словно ничего не произошло. И поскольку я больше не выдерживаю взглядов Ареса и Афины, я действительно ухожу — найти Хайдеса, где бы он ни был.

На полдороге по коридору чья-то рука берёт меня за запястье. Я не вздрагиваю: хватка лёгкая, мягкая. Я и так знаю, кто это.

— Он наверняка на террасе своей комнаты, — сообщает Афродита.

Я благодарю её улыбкой и высвобождаюсь. Ускоряюсь. Вдруг отчаянно хочется к Хайдесу — к единственному, кому я без колебаний доверила бы свою жизнь. Да, иронично, учитывая, что он предупреждал держаться подальше от Кроноса. Но он не понимает: я верю ему. Я знаю, что его отец опасен. И помню, что его шрам — из лабиринта. Это не отменяет факта, что у моего отца долги, и единственный шанс дать ему и Ньюту нормальную жизнь — принять условия семьи Лайвли.

Я доверяю Хайдесу. Но я не могу бросить Ньюта и папу. У них нет плана Б. Никакого.

Афродита оказалась права. У двери в комнату Хайдеса щель — не закрыто. Внутри идеальный порядок, пусто. А на террасе — Хайдес: сидит на парапете, согнувшись.

Он наверняка слышит мои шаги по полу, пока я подхожу. Но не оборачивается — только выпрямляется.

— Чего ты хочешь? — рычит. Голос — как шипение.

Я мнусь. Сомневаюсь. Может, уйти? Может, он не хочет меня видеть? Он давно не говорил со мной так. Словно мы снова в начале, в Йеле, когда играли — кто кого сильнее взбесит.

— Послушай…

— Хейвен, — перебивает он, — я очень злой. Сейчас не время.

Я делаю пару глубоких вдохов и заставляю голос стать ровным — я не хочу ссоры.

— Просто выслушай.

— «Послушай» — хрен там, — взрывается он, спрыгивает с парапета — и через секунды прижимает меня к стене своим телом. Грудь ходит часто, слишком часто. — Ты правда хочешь стать одной из нас? Ты правда готова принять сделку с моим отцом?

— Я только думаю об этом, Хайдес.

Он прищуривается. Его ладонь скользит к моему боку, а другой рукой он сжимает мои волосы. Он склоняется, вглядываясь в мои губы.

— Думаешь, да?

— Да. Это единственный вариант сейчас. Если бы был другой…

Он словно получает пощёчину.

— Есть другой, чёрт возьми. Я есть, Хейвен. Я предлагаю тебе всё, что нужно.

— И что ты предлагаешь? Ты дашь мне те миллионы, из-за которых влез в долги мой отец? Потому что это единственное, что решит проблему. Ты понимаешь это, да?

Он немеет. Теперь уже моя очередь выигрывать. Он вытаскивает руку из моих волос и бьёт ладонью в стену рядом с моей головой.

— Что-нибудь придумаем, — глухо говорит. — От одной мысли, что ты подпишешься под сделкой с моим отцом, меня кроет, Хейвен. Хочется бить эту стену, пока не переломаю все кости в руках.

— От судьбы не уйдёшь.

Он резко поднимает голову, смотрит, как на безумную.

— Ты серьёзно считаешь, что это твоя судьба? Стать пешкой Кроноса? Ни хрена, Хейвен, — снова рычит. — Так говорить ты можешь только о нас двоих. Не о тебе и моём отце.

Я избегаю его стальных глаз. Его ладонь всё ещё на моём боку — почти не двигается. Сейчас я хочу только, чтобы он меня поцеловал, сделал что угодно, лишь бы мы не говорили.

— Хочешь стать одной из нас? Хочешь вести клуб здесь и обманывать людей? Хочешь видеть, как люди умирают в твоей игре, и заметать следы? Хочешь говорить с моим отцом по-гречески и подчиняться его приказам? Хочешь…

— Я не знаю греческий, — перебиваю я. Это, мягко говоря, не лучшее, что можно сказать сейчас, но я надеюсь отвлечь его от ярости.

Похоже, срабатывает.

— Кто-нибудь научит. Это самый мелкий из вопросов.

— Кто-нибудь?

Он фыркает носом.

— Я. — Кончики его пальцев скользят по коже моего живота.

Я цепляюсь рукой за его плечо, поднимаюсь к шее, зарываюсь пальцами в волосы.

— Тогда научи меня чему-нибудь по-гречески. Сейчас.

— Понял. Хочешь играть, Хейвен? Поиграем, — шепчет он мне в губы.

Инстинкт толкает меня вперёд — я краду поцелуй. Только мимолётный — Хайдес тут же отстраняется, не позволяя больше.

— Давай. Научи меня чему-нибудь по-гречески. Научи быть Лайвли.

Он тихо смеётся, но лицо всё ещё пылает злостью. Я впервые вижу человека одновременно возбуждённого и рассерженного. Он вплетает пальцы в мои волосы, берёт за затылок; второй рукой сжимает талию, прижимая к себе.

— Поиграть хочешь? Уверена? — дразнит, и похоть уже застилает гнев. — У меня свой метод.

Волна жара накрывает меня. Я затаиваю дыхание — и он это слышит.

— Начнём.

Его указательный палец касается моего лба.

— Первое правило, моя Персефона: kàtse sto kreváti.

— Что это значит? — мой голос хрипнет, настолько в нём много сырого, бесстыдного желания, что мне почти стыдно показывать свою слабость перед ним.

— «Сядь на кровать», — переводит он.

Глава 5. MÉSA MOU

(«ВО МНЕ»)

В древнегреческом есть несколько слов для разных видов любви, каждое — про свою грань человеческих отношений и чувств. «Эрос» — любовь романтическая, страстная, часто связанная с сексуальным влечением.

— На кровать? — повторяю, как полная дурочка.

Хайдес наклоняет голову набок и смотрит неодобрительно:

— Что-то не так?

Вдруг становится трудно даже дышать.

— Нет. Просто… разве это подходящее место для урока греческого?

Губы у него выгибаются в усмешке. Рука с моей шеи скользит вперёд — к основанию горла.

— Для урока лучше подошёл бы стол, но он неудобен для всего остального, что я хочу с тобой сделать. А кровать подходит для обоих случаев, Persefóni mou.

У меня, должно быть, выражение лица ещё то — он еле сдерживает смех. И всё же остатки злости за всё происходящее тенью ложатся на его лицо.

Хайдес берёт инициативу: запускает ладонь под мою толстовку — под ней на мне ничего. Наклоняется ближе и ведёт кончиком носа по шее.

— Банальное клише, но я схожу с ума от того, как на тебе сидит моя одежда.

Я задерживаю дыхание, когда его язык скользит от челюсти к впадинке у ключиц. Его хватка крепчает — у меня вырывается стон.

— Арес вчера сказал, что я одета ужасно, — бормочу.

Хайдес замирает. Я успеваю испугаться, что сбила ему настрой — но он поднимает на меня серые глаза, в которых вспыхивает возбуждение.

— Он уже видел тебя в моей одежде, тот придурок? — хрипло шепчет. Прикусывает губу и медленно обводит взглядом меня всю. — Прекрасно.

Я не успеваю пошутить про его ревность: Хайдес подхватывает меня ладонями под ягодицы, вскидывает на плечо мешком и захлопывает балконную дверь. Несёт к широкой кровати и бросает на неё — аккуратно, не больно.

Я лежу на спине, а Хайдес стоит надо мной, как надвигающаяся тень. Он кладёт обе ладони на мои колени — без нажима. Стоит мне попытаться раздвинуть ноги, как он усмехается и не даёт.

— Тише, — одёргивает строго. — Я скажу, когда их раздвигать.

Обычно мне нравится держать всё под контролем. Люблю бросать кости первой, любить ход начинать самой. Но сейчас вся власть у Хайдеса. Иногда это бесит — сейчас же каждый мускул покалывает от предвкушения. На этот раз я не хочу вступать первой. На этот раз — его ход.

— Первое, чему ты должна научиться по-гречески, Хейвен, — моё имя, — нарушает молчание он. — Ádis.

Я молча смотрю. Он опирается на мои колени, чуть наклоняется. Обе руки скользят по моим бёдрам вверх и снова вниз — и замирают.

— А «Малакай» как будет по-гречески? — спрашиваю я.

Он теряется. Я и сама удивляюсь вопросу. Становится настороже:

— Зачем тебе?

Я тянусь и глажу его лицо.

— Это твоё второе имя. Ты не просто «Хайдес». Ты не просто ребёнок, которого усыновили и бросили в лабиринт.

Он опускает взгляд.

— Проблема в том, что альтернатива — быть брошенным ребёнком, которому приют придумал случайное имя, потому что мать не удосужилась дать даже его.

Я беру его лицо в ладони и тянусь ближе, насколько могу.

— Позволь мне звать тебя «Хайдес Малакай Лайвли». Чтобы для меня ты был не «усыновлённым мальчиком со шрамом» и не «брошенным без имени». Позволь мне звать тебя «Хайдес Малакай» — и чтобы для меня ты был просто парень, в которого я влюбилась.

Он долго смотрит — не отрываясь. Хотелось бы читать мысли: что именно заставляет его сильнее сжимать мои колени и грызть нижнюю губу.

— Хейвен.

То, как он произносит моё имя, — я закрываю глаза и улыбаюсь. В этой интонации — чувство, почтение, благодарность. Такая красивая мелодия, что я бы умоляла повторить. Больше слов не нужно. Я всё поняла. Он всё сказал — и показал.

Он касается губами моего уха:

— Malakái.

— Какая вторая фраза мне нужна по-гречески?

По лицу пробегает хитрый огонь. Он освобождается из моих рук, выпрямляется, а я откидываюсь затылком на матрас.

— Зависит от тебя. Чего ты хочешь сейчас?

Я не колеблюсь ни секунды:

— Хочу, чтобы ты меня поцеловал.

— Fílisé me, — шепчет он. — «Поцелуй меня». Скажи это по-гречески — и я сделаю. Говори по-гречески, чего ты хочешь, — и я исполню.

Я приподнимаюсь на локтях; горло сухое, желание растёт с каждой секундой.

— Fílisé me, Ádis Malakái.

Что-то быстрое, острое пролетает по его лицу. Он глухо рычит, сжимая кулак у бедра.

— Куда ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал, Persefóni mou?

— Я не знаю, как по-гречески части тела. Научи.

Он рвётся вперёд — уже не в силах сдерживаться. Его тело ложится на моё, но он упирается рукой в матрас, чтобы не придавить. Свободной ладонью обводит мое лицо.

— Prósopo. Лицо. — Касается носа. — Mýti.

Когда его пальцы тянутся к глазам, я закрываю их, и он гладит ресницы.

— Mátia. — Опускается по щеке, рисуя невидимые круги. — Mágoulo.

Я жду продолжения — тишина. Моргание — и передо мной его лукавая улыбка, такой вид, словно он сознательно меня мучает.

— Есть ещё часть, которая тебя интересует, Persefóni mou? — дышит в мои губы.

— Губы, — выдавливаю я.

— Stóma. — Его палец скользит по моей нижней губе; я ловлю подушечку зубами. — Fílisé me sto stóma. Поцелуй меня в губы.

Я повторяю, дрожащим голосом. И едва докатываю последнюю букву, как его губы соединяются с моими — поцелуй такой целомудренный, что я бы расстроилась, если бы он не был таким нежным. Он покусывает мою нижнюю губу и тянет, и у меня срывается тихий стон. Это и есть сигнал — его язык входит, а мой уже готов гнаться за ним сколько он захочет; целовать его — пока не останется воздуха.

Но он отстраняется. И у меня на лице — обиженная гримаса. Жёсткая маска на миг трескается — и снова на месте. Одного взгляда хватает, чтобы отбить охоту шутить.

— Где ещё ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Я обвожу себя неуверенным жестом:

— Везде.

— А одежда? — невинно интересуется он. — Оставляем? Или снимаем?

— Снимаем, — уверенно отвечаю я.

Хайдес берётся за кромку своей толстовки — сейчас она на мне. Я тяну руки, чтобы помочь, но он не двигается:

— Gdýse me. Раздень меня. Повтори. И скажи правильно, иначе ничего не сниму.

Кажется, он слышит, как я сглатываю. Будь я той давней, трёхмесячной давности Хейвен — посчитала бы себя жалкой от того, как меня заносит от этого парня. Но нынешнюю меня это не волнует. Я действительно завишу от каждого его слова — и это не поражение. Потому что то, что даёт Хайдес, лучше любой выигранной партии.

— Gdýse me, Ádis Malakái.

У него напрягается челюсть. Он сильнее сжимает ткань.

— Ты нарочно, да? Каждый раз добавляешь моё имя, чтобы я сходил с ума.

Я улыбаюсь краешком губ:

— Тебе нравится, как я его произношу?

Он кивает — и больше ни слова. Срывает с меня толстовку резким движением — так, что я замираю, не в силах шевельнуться. И не тянусь прикрыться. Наполовину обнажённая — под хищным взглядом.

Он ухмыляется:

— Не зря я не стал надевать на тебя бельё. Совсем не зря.

Пальцы цепляют резинку брюк, стягивают их — по очереди с каждой ноги. Потом он проводит указательным по кромке чёрных трусиков и оттягивает, щёлкнув по коже на лобке.

— Gdýse me, — повторяю я; сердце колотится, дыхание тяжелеет. Кажется, я могу умереть прямо сейчас.

Хайдес смотрит на меня и облизывает губы. Одним резким движением он снимает и последнее, что меня прикрывало. Бросает крошечный чёрный лоскут на пол — даже не глядя на него.

— Как сказать по-гречески «раздевайся тоже»? — шепчу.

Он качает головой. Его ладони сжимают мои голые бёдра и поднимаются выше — слишком рано останавливаются.

— Не сейчас.

— Что…

Даже при том, что ноги у меня сомкнуты, Хайдес наклоняется и оставляет дорожку поцелуев на коже у паха. Снизу, из-под густых чёрных ресниц, он смотрит на меня:

— Boreís na mou anoíxeis ta pódia sou, Persefóni mou? Сможешь раздвинуть для меня ноги, моя Персефона?

Я молча подчиняюсь, не отводя взгляда. Хайдес следует за движением, и, когда его глаза опускаются, выражение меняется: контроль ускользает уже у него. Явно двигается кадык.

— Gdýsou ki esý, — шепчет. — Попроси меня.

Я уже знаю, что значит эта фраза. Произношу три слова как можно отчётливее — и раньше, чем успеваю добавить его имя, Хайдес уже стоит и стягивает футболку. Через несколько секунд он полностью обнажён. Мраморное тело, рельефные мышцы и буква V на тазе — и меня добивает окончательно.

Я приподнимаюсь и сползаю на край кровати. Хайдес хмурится. Я не даю ему и секунды возразить: кладу ладони ему на бока и начинаю целовать его шрам. Он вздрагивает — но всего на миг: узнаёт моё прикосновение, мои любящие губы. И всё нормально.

— Всё хорошо, — шепчу прямо в тёплую кожу. — Всё хорошо. Это я.

Он берёт моё лицо в ладони и поднимает, чтобы наши глаза были на одной линии.

— Всё хорошо. Это ты. Это ты, — выделяет каждое слово. Мы смотрим друг на друга, а моя ладонь скользит по его животу, по той вертикальной полоске кожи, шершавой на ощупь.

Когда он собирается опуститься на колени, я останавливаю:

— Контроль — у тебя. Не становись на колени. Делай, что хочешь.

Сначала он приподнимает бровь — недоумевая. Потом на лице проступает довольство. Он отходит, вытаскивает из тумбочки презерватив и сразу возвращается. Обхватывает мои икры и тянет на себя; я сдавленно вскрикиваю, и он легко поднимает меня с матраса. Его губы снова находят мои, и я теряю шанс спросить, что он задумал — да и сил бы не хватило.

Хайдес разворачивается на месте и делает шаг вперёд. Моя голая спина встречается с холодной стеной, а его горячая грудь прижимается ко мне.

— Я больше не могу ждать, — шепчу в поцелуй. Он в ответ сильнее прикусывает мою нижнюю губу и жадно её втягивает. Спускается к шее, но конечная цель — моя грудь. Он осыпает её поцелуями — такими медленными, что я запрокидываю голову так резко, что больно. Удар о стену заставляет его усмехнуться, но стоит мне потянуть за чёрные пряди, как он снова атакует.

— Хайдес, — зову его; голос ломается.

Я чувствую его возбуждение — времени ни на что больше. Он целует меня снова, сбивчиво; одна рука всё ещё держит правую грудь, другой он прижимает меня к стене, не давая соскользнуть.

— Чего ты хочешь, Persefóni mou? — дразнит. Захватывает сосок между большим и указательным — у меня бегут мурашки. Я мычу, не в силах выговорить. — Чего ты хочешь? Скажи. Вслух.

Я держу глаза закрытыми. Его ладонь проскальзывает между нашими телами и, чуть с усилием, проводит по всей длине моей влажной складки. Движение резкое — я на миг теряю опору, он успевает удержать.

— Se thélo. Mésa mou. — Его палец описывает крошечные круги на клиторе. — Я хочу тебя. Внутри меня. Повтори. Se thélo. Mésa mou. Скажи, что хочешь меня внутри себя. Сейчас. Завтра. И послезавтра. Скажи, что хотела этого дольше, чем готова признать.

Его голос — как жестокое ласковое лезвие. Ледяной и чувственный. Я открываю глаза — только чтобы насладиться выражением его лица. Двигаю бёдрами навстречу его руке, он усиливает нажим, даря мне то, чего я жажду.

— Se thélo. Mésa mou, — шепчу.

— Недостаточно. Повтори, — велит — и вводит один палец.

Я прикусываю губу, сдерживая крик.

— Se thélo. Mésa mou.

— Ещё. — Он тоже на пределе: звучит не приказ, а просьба. Добавляет второй палец и двигает ими внутрь и снаружи — так, что у меня закатываются глаза. — Ещё раз, прошу.

Я ловлю воздух ртом; сердце гремит в ушах.

— Se thélo. Mésa mou. Сейчас. Завтра. И послезавтра. И да, я слишком гордая, чтобы признаться, как давно этого хотела. Но не слишком, чтобы сказать: я хочу этого так долго, что почти вечность.

Хайдес ругается. Раз — два — три. Бормочет непристойности, вытаскивает пальцы — и одним движением входит в меня. Сразу до конца. Я не сдерживаю длинный громкий стон. Вцепляюсь в его плечи, вдавливая ногти в кожу; он выходит — и входит снова. Каждый толчок глубже прежнего, я чувствую его нутром, у меня кружится голова от наслаждения. Как возможно чувствовать всё это? Как возможно, что пальцы ног покалывают, а сердце бьётся о рёбра?

— Grigorótera. Pio dynata, — шепчет он мне в ухо. Его идеальное тело давит на моё, толчок за толчком — медленно и глубоко. — «Быстрее. Сильнее», — переводит. — Если ты этого хочешь — теперь знаешь, как просить.

Наши животы прижаты так плотно, что он почти расплющивает мне грудь; мы оба уже скользкие и мокрые. К моим стонам добавляются его, и меж них он снова и снова повторяет по-гречески: Grigorótera. Pio dynata — как напоминание, которое мне стоит запомнить.

— Grigorótera. Pio dynata, — прошу я, едва слышно от усталости. Не уверена, что вообще что-то сказала.

Похоже, да. Он чуть отстраняется, и, с демонической ухмылкой, убирает пряди с моего лица, оставляя их спутанными между пальцами. Вторая ладонь ложится на мой бок, и я подаю таз вперёд, принимая его глубже.

Он на мгновение теряется в моём лице — серые радужки блуждают, ловя каждую деталь. Он улыбается — ангельски и нежно, в резком контрасте с тем, что мы творим.

— Ты чёртова заноза, Хейвен Коэн. Но ты идеальна для меня. И можешь забыть про предложение моего отца. Потому что я хочу слышать, как ты просишь пустить меня внутрь ещё много, много раз. Ясно?

Ждать ответа он не собирается. Движения становятся всё быстрее. Моя спина снова и снова ударяется о стену — мне всё равно. Мне не больно. Я чувствую только Хайдеса, который входит в меня так, что это больше, чем секс. Внутри меня сейчас весь он — не только Хайдес, но и Кай, Малакай. И поверх чистой чувственности я чувствую одно — как глубоко я люблю этого парня.

Так сцепленные, связанные, переплетённые и вымотанные — мы кончаем одновременно. Наши голоса сливаются и повисают в комнате. Он шепчет моё имя. Я — его. Наши дыхания сталкиваются, сбиваются, кожа к коже.

Мы замираем. Хайдес склоняет голову и упирается лбом в мою грудь. Я обнимаю его — и он меня — так, как я никогда никого не обнимала и никого не хочу обнимать.

Я приподнимаю его лицо лишь затем, чтобы поцеловать ещё раз. Теперь это поцелуй любви. Медленный и страстный. Он, кажется, может длиться бесконечно — и я бы не отрывалась. Хайдес, похоже, тоже: он подхватывает меня за бёдра и уносит обратно на кровать. Мы прерываемся лишь затем, чтобы он уложил меня на пахнущие простыни; сразу же снова нависает надо мной, легко покусывая губу и разбрасывая ладони повсюду, будто они никогда не устанут от моего тела.

Когда он вдруг отрывается и приподнимается на локте, я надуваю губы. Он серьёзен:

— Я никогда не пойму, что значит жить впроголодь. Жить каждый день, не зная, будет ли завтра еда в холодильнике. Жить и надеяться, что обувь выдержит ещё месяц, потому что ты хочешь купить новую — брату. Жить с миллионными долгами, понимая, что никакого труда не хватит, чтобы всё закрыть. Я этого не пойму.

Я глажу его щёку — сначала со шрамом, потом другую.

— А я не пойму, что значит расти с такими родителями, как твои. С таким отцом. Когда тебя забирают из приюта с обещанием семьи — и потом позволяют сделать с тобой это во время жестокой игры. Я этого не пойму.

Он машинально тёрт носом мой — жест бессознательный, потому что лицо у него вовсе не спокойное.

— Мы найдём способ. И я постараюсь уважать твои решения. Но, прошу, думай о них как следует, прежде чем принимать. Ладно, Хейвен?

Я только киваю. В глубине души мы знаем: выбор на самом деле один.

Он опускает голову мне на грудь; его тело — меж моих бёдер. Мы всё ещё голые и горячие. Его ухо на моём сердце — пусть слышит каждый удар, пусть понимает, что он со мной делает.

— Хейвен?

— Да?

— Прости за то, как я вёл себя после возвращения из Греции. За деньги… За слова… За манеру… За всё, Хейвен, — в голосе ломается нота раскаяния, и моя прежняя злость стирается. — Жёсткость — единственный способ оттолкнуть тебя по-настоящему. Ты слишком упрямая.

Я целую его в щёку, там, где шрам:

— Ты прав. Ничто бы не заставило меня держаться от тебя подальше. Я всё ещё злюсь — но прощаю.

Он сжимает меня крепче и усыпает лицо поцелуями, пока я не смеюсь и не отталкиваю его. Несколько минут — только его сердце под моим ухом и наши дыхания вразнобой.

Я почти клюю носом, когда мозг заставляет меня не уснуть — нужна ещё одна важная реплика.

— Хайдес?

— Да?

— Какая последняя фраза по-гречески — на сегодня?

Он не думает ни секунды:

— Как сказать «я тебя люблю». Попроси меня, Хейвен. — Он приподнимается настолько, чтобы смотреть мне прямо в глаза.

— Как по-гречески «я тебя люблю»?

— Se agapó. — Две слова, прозвучавшие, как самая нежная мелодия из уст парня, который утверждал, что не умеет любить.

Я касаюсь его губ. Он перехватывает мою руку, разворачивает и целует тыльную сторону.

— Se agapó, Ádis mou.

— Se agapó, Persefóni mou.

Глава 6. ЦАРСТВО ПОДЗЕМНОГО МИРА

Царство Аида — это подземный, тёмный и страшный мир, куда отправляются души после смерти.

Это не место вечных мук, как христианский ад, а пространство, где души проводят вечность в тени, без радости и без страдания.

Мы с Хайдесом идём рука об руку, спускаясь по боковой лестнице с террасы. Когда я пытаюсь свернуть налево — в сторону знакомого частного пляжа, он тянет меня в другую сторону.

— Куда мы идём?

Он едва улыбается:

— Хочу тебе кое-что показать.

Он делает это нарочно: знает, как я любопытна.

— Без вопросов, — опережает меня.

Я закатываю глаза и позволяю нашим рукам болтаться из стороны в сторону. Хайдес усмехается над этим моим детским жестом, но не сопротивляется, наоборот — подыгрывает, стараясь сделать вид, что этого не замечает.

24 и 25 декабря Олимп закрыт для посетителей. Точнее, для миллиардеров-игроков, которые сливают деньги, как будто это горсть орешков. Ощущение быть здесь наедине с семьёй Лайвли и их людьми вызывает у меня лёгкое напряжение.

Ах да, и Лиам. Интересно, где он и чем занимается прямо сейчас. Я даже не знаю, где он спит.

После обеда я звонила Ньюту. Разговор продлился три минуты. Он отвечал односложно, и по тону я поняла, что я — последняя, с кем он хотел бы говорить. Он злится, что я снова вернулась в Грецию. Про Кроноса и его больное желание меня «удочерить» он пока ничего не знает. Я написала и папе, умолчав о всей этой безумной части моей жизни. Пришлось соврать, будто осталась в Йеле из-за очень заразного гриппа.

— Разве у вас не ужин в канун Рождества с родителями, братьями и кузенами? — спрашиваю спустя несколько минут ходьбы.

— Да, — бурчит он совсем нерадостно. — В девять. До этого ещё куча времени. Успеем сделать то, что я задумал.

Я толкаю его плечом — играючи, но он даже не шелохнётся.

— И что ты задумал? Ведёшь меня в свой секретный склад средств для волос?

Он щёлкает языком и качает головой с видом обречённости. Потом отпускает мою руку, обнимает за талию и притягивает к себе. Целует в лоб, и его рука скользит мне на плечи. Мы идём дальше, вдыхая запах соли и зимний воздух конца декабря.

Я понимаю, куда мы направляемся, ещё до того, как вижу здание. Сквозь ветви деревьев выныривает неоновая вывеска и начинает разгонять сгущающиеся сумерки.

Его игорный зал. The Underworld.

— Ну, название у тебя... прямо вау, — поддеваю я.

Хайдес закатывает глаза и слегка толкает меня вперёд, к двери:

— Ты вообще способна иногда молчать?

Я поворачиваю к нему голову на три четверти, рука всё ещё на ручке двери. Улыбаюсь:

— Забавно слышать это от парня, который недавно умолял меня говорить с ним по-гречески.

Он тут же сокращает дистанцию, его грудь прижимается к моей спине, руки обвивают меня: одна — на животе, другая скользит ниже, к промежности джинсов. Кончиками пальцев он барабанит по ткани, а губами задевает мочку уха.

— Не будь такой язвой, маленькая заноза.

Я бы многое отдала, чтобы снова оказаться в его постели. С трудом сглатываю и стараюсь ответить так легко, как только могу:

— Так ты собираешься запустить руку в мои джинсы или нет? Иначе можем уже зайти в твой клуб.

Он смеётся мне в шею, вызывая по коже волну мурашек. Увы, ответ — «нет». Его ладонь скользит от моего паха к моей руке на дверной ручке, и он нажимает вниз. Дверь открывается.

Любопытство побеждает всё остальное. Я вхожу внутрь, широко раскрыв глаза. Интерьер — тёмный, подсвеченный огнями в виде языков пламени, настолько реалистичными, что я на секунду думаю, будто это настоящий огонь. Справа — длинная чёрная стойка бара со стульями в тон и полками, заставленными бокалами и бутылками всех цветов. За стойкой — мужчина.

И по тому, как он смотрит на меня, кажется, он ждал именно меня.

— Значит, ты та самая заноза, про которую Хайдес всё время говорит. Как жизнь? Я Цербер.

Я едва сдерживаю смешок. Цербер? Как тот трёхглавый пёс?

— А Харона вы где потеряли? — шучу.

— Я здесь, красавица, — раздаётся глубокий голос за спиной.

На маленькой сцене с шестом для стриптиза мужчина примерно того же возраста, что и Цербер, в строгом костюме и с метлой в руках.

— Его можешь звать ещё «Харонишка», — подсказывает бармен.

Низкий рык, прокатившийся по залу, явно принадлежит Харону.

— Заткнись. Ты знаешь, как я это ненавижу.

Цербер подмигивает мне и одновременно показывает средний палец Харону. Потом опирается локтями о стойку и наклоняется ближе, разглядывая меня.

— Хайдес тебя недооценил. Ты куда красивее, чем он рассказывал.

Я резко оборачиваюсь к Хайдесу. Его голова опущена, на щеках — намёк на румянец.

— Ах да? Так ты обо мне рассказываешь?

— Цербер... — предупреждающе бросает он.

Но тому всё равно.

— О да, Иисусе, — восклицает он нарочито драматично, передразнивая. — «Она меня бесит, Цербер, но сводит с ума. Ты бы видел её в том платье — самая красивая женщина на свете».

Хайдес делает шаг вперёд.

— Ещё слово — и уволю.

Цербер бледнеет.

— Ладно. Извини, босс.

Хайдес переплетает пальцы с моими и чуть тянет вперёд, ведя меня вглубь зала. Я бросаю последний взгляд на Цербера и машу свободной рукой.

— Была рада познакомиться.

Цербер отвечает широченной улыбкой:

— Взаимно, моя королева.

Я замираю от того, как он меня назвал, и, когда поворачиваюсь к Хайдесу, вижу на его лице смесь смущения и раздражения. Но он ничего не говорит. Ведёт меня сквозь зал слишком быстрым шагом — наверное, чтобы Цербер не успел добавить что-нибудь ещё. Мы останавливаемся перед красной дверью.

— Почему он назвал меня «королевой»?

Хайдес прикусывает губу, вздыхает.

— Если это Подземный мир, а я — Аид, царь, то ты — Персефона. Королева, — объясняет шёпотом.

— Ах вот оно что. — В груди что-то взрывается, накатывает волна эмоций. Гордость? Счастье?

Он сразу это считывает. Лёгкий щелчок пальцев по моей щеке:

— Убери это довольное выражение. Я не вижу кольца у тебя на пальце. — И, не дав мне возразить, распахивает красную дверь.

Порыв холодного воздуха взъерошивает мои волосы. Мне не нужно двигаться — Хайдес сам выводит меня наружу, закрыв дверь за спиной.

Перед нами открывается что-то вроде гоночной трассы. Прожектора заливают её светом. Трибун нет, только большие участки травы, где могло бы разместиться немало зрителей.

— Что это значит? — выдыхаю я.

— Долго думал, вести тебя сюда или нет, — бормочет Хайдес. — Боялся, и всё ещё боюсь, что ты будешь меня осуждать. Как с моими играми в Йеле. А это, — он разводит руки, указывая вокруг, — мои игры на Олимпе. Мотогонки.

Я перевариваю услышанное пару секунд.

— Слишком просто. Слишком «нормально» для таких, как вы. Что ты недоговариваешь?

Он играет с моей рукой, и этот жест странно умиляет.

— Тут нет правил. Разрешено всё. Можно сбить соперника с дороги, заставить его упасть. Побеждаешь как хочешь.

Я невольно кривлюсь.

— Есть ещё что-то.

— Все они гоняются против меня, — шепчет. — Двенадцать человек — против меня одного.

Я распахиваю глаза и, отшатнувшись, делаю шаг назад.

— Что?! Ты с ума сошёл? — кричу. — Ты же можешь… умереть! Или серьёзно покалечиться! Или убить кого-нибудь! Какого чёрта у тебя в голове?!

Он пожимает плечами.

— Никому не важно. Отец всегда приходит смотреть на мои гонки.

Конечно, ему всё равно. Он усыновил их как коллекционные фигурки. Запер в лабиринте, где одному богу известно, что творится, позволил Хайдесу заработать шрам, тянущийся от лица до стопы. После этого заставить его участвовать в гонках — сущий пустяк.

— Люди правда соглашаются на такое?

Он кивает:

— Пятьсот долларов за участие. Если выигрываешь, уходишь с полумиллионом. Теперь понимаешь, почему?

Полмиллиона долларов? Полмиллио…

— Эй, народ, наконец-то вы пришли! — раздаётся вдалеке. К нам, размахивая руками, бежит Гермес, а за ним ещё несколько человек.

Посейдон, Зевс, Афродита, Аполлон, Лиам… и Арес.

Я и не подозревала, что они появятся. Судя по лицу Хайдеса, он тоже. Его брови хмурятся:

— Что вы тут делаете?

Гермес останавливается, растерянный:

— Ты сказал, что хочешь привести её в зал. Я решил, что это намёк пригласить и нас. — Он указывает на себя и остальных.

Лиам машет мне рукой. На нём рождественский свитер с оленем, держащим флаг Греции.

— Это не было приглашением, — процедил сквозь зубы Хайдес.

Гермес трёт светлые кудри и кривится:

— Ну да, я сомневался, честно говоря. Так что спросил Ареса. А он сказал, что ты точно хотел, чтобы мы пришли к тобе и Хейвен.

Все взгляды устремляются на Ареса. Тот только ухмыляется Хайдесу:

— Надеюсь, я правильно понял.

Я кладу ладонь Хайдесу на руку, и он замолкает. Одного взгляда в мои глаза ему хватает, чтобы глубоко вдохнуть и успокоиться. Лицо разглаживается, и он снова обращается к своей семье так, будто ничего не произошло.

— Ну раз вы уже здесь, чего хотите?

Гермес открывает рот, но Арес опережает его, выходит вперёд и смотрит прямо на Хайдеса. Его смоляные глаза скользят по мне, и он подмигивает:

— Привет.

— Я тебе сейчас второй глаз закрою кулаком, если не прекратишь, — огрызаюсь.

Мне надоело, что он провоцирует Хайдеса. Я понимаю, что это его природа — устраивать хаос, но он мог бы выбирать другие мишени.

Хайдес обнимает меня за плечи:

— Слышал? Могу заверить, она бьёт очень неплохо.

Арес только веселится ещё больше.

— А кто сказал, что мне бы не понравилось получить по морде от Хейвен? — усмехается и добавляет: — Давай, Коэн, покажи, на что способны твои руки.

Я вижу, что Хайдес вот-вот взорвётся. Поэтому встаю между ними, а рядом со мной становятся Аполлон и Зевс. Последний хватает Ареса за ухо и оттаскивает на пару метров. Становится по левую руку от него, Посейдон — по правую.

— Извини за него, — произносит Зевс, запахнув длинное элегантное пальто. — Нам тоже нелегко его терпеть.

Гермес прыскает, пытаясь разрядить обстановку:

— Не переживай. Нам тоже тяжело с Хайдесом. В каждой семье есть своя Дива, верно?

— Я не Дива! — одновременно взрываются Арес и Хайдес.

Я и Гермес обмениваемся взглядами, из последних сил сдерживая смех. Арес и Хайдес устроили дуэль взглядов, и, клянусь, если никто не вмешается, они простоят так до утра.

— Ну что, — встревает Лиам. — Афина-то будет? Посейдон уверял, что да, а я её не вижу.

Его простодушный вопрос сбивает напряжение и будто возвращает Ареса к какой-то важной мысли. Он снова бросает на меня быстрый взгляд, а затем смотрит на Хайдеса.

— Почему бы нам не устроить гонку, я и ты?

— Это плохая идея, — перебиваю.

— Я согласен, — выпаливает Хайдес, будто только этого и ждал. Отпускает моё плечо, целует меня в висок и жестом зовёт Ареса. Кажется, они идут за мотоциклами. Я окликаю его, но он лишь бросает взгляд, который должен меня успокоить, но выходит, наоборот.

Я хочу идти за ним, но Аполлон преграждает путь, спокойный и невозмутимый, и качает головой:

— Пусть. Хайдес выиграет, а Арес получит урок смирения.

За его спиной Арес и Хайдес скрываются в ангаре. Я успеваю заметить блеск мотоциклов. Сердце колотится всё быстрее.

— Арес безумен. Он обожает риск. Обожает разрушать. Как ты можешь позволять брату подвергаться такому?

Аполлону не нравится мой тон. Он сжимает челюсть и смотрит так серьёзно, что я чувствую себя ребёнком, которого вот-вот отругают.

— Я знаю брата. С ним ничего не случится. А если вдруг — и это крайне маловероятно — случится, Арес пожалеет, что не остался просто каплей в презервативе. Поняла, Хейвен?

В его голосе и злость, и желание успокоить. Это редкая сторона Аполлона — далёкая от застенчивого парня, который обычно избегает взглядов и говорит вполголоса. Я киваю. Его губы растягиваются в широкую улыбку, и на щеках проступают ямочки.

Остальные рассаживаются на траве — кто, сидя, кто стоя. Лиам развалился, как на пляже, а Зевс стоит прямо, как фонарь, с серьёзным и, возможно, обеспокоенным видом.

Хайдес и Арес занимают позиции у стартовой линии. Гермес стоит сбоку с флагом в руке. Он что-то уточняет у участников, показывает большой палец. Затем взмахивает тканью и резко опускает её вниз.

Рёв мотоциклов — чёрного Хайдеса и красного Ареса — разрывает воздух. Звук такой оглушительный, что я инстинктивно зажимаю уши и щурюсь.

Гермес подбегает ко мне и, заметив моё напряжение, проводит ладонью по затылку.

— Привыкнешь, Маленький Рай. Держись. — Потом садится рядом и обнимает меня.

Через пару секунд я чувствую, как он втягивает воздух носом. Поэтому опережаю его:

— Да. Мы переспали.

— Мог бы и не сомневаться, — замечает он, и у меня вырывается смешок.

Два мотоцикла несутся по трассе. Моё сердце вот-вот выпрыгнет из груди, когда они слишком сильно наклоняются в крутых поворотах. Оба явно знают, что делают. Арес хорош. Но Хайдес — нереален. Даже не разбираясь в мотоциклах, я вижу, как его движения плавнее, как он ведёт без усилий. У Ареса же иногда сбивается ритм. Он не держит повороты так, как Хайдес. Поэтому преимущество очевидное — у него. Теперь я понимаю, о чём говорил Аполлон.

На ринге Хайдес грациозен и беспощаден. На трассе — то же самое. Он умеет превратить даже то, что мне никогда не было интересно, в зрелище, от которого захватывает дух. Настолько, что я вдруг хочу сама научиться водить мотоцикл, как он.

— Скажи честно: Хайдес хорош во всех видах спорта?

Гермеса трясёт от смеха.

— Он и не пробовал особо много. Но в любом, за что берётся, быстро становится мастером. — Небольшая пауза. — Кроме пинг-понга. Тут я его всегда уделываю.

Слева Посейдон пытается завести разговор с Аполлоном. Жаль, что они слишком разные по характеру. Лиам вставляет пару фраз, но я замечаю, что он дёрганный. Снова и снова бросает взгляды на Зевса, словно боится его.

— Ты что уставился? — раздражённо рявкает Зевс.

Лиам отшатывается.

— Н-ничего, господин Зевс, простите. — И тут же садится на землю за Гермесом, будто прячется за ним.

Ненормальный рёв с трассы заставляет меня резко обернуться — так, что хрустит шея. Арес прибавляет скорость. Слишком. Мотоцикл его не слушается, срывается в сторону. Я сразу понимаю, что у него на уме. Он всё ближе к Хайдесу, и, зная Ареса, он точно не сбросит газ.

И вот беда: он вытягивает правую ногу, собираясь ударить по мотоциклу Хайдеса. Я вскакиваю. Аполлон повторяет мой порыв и встаёт у меня на пути.

— Подожди.

— Аполлон, сам же учил меня драться. Хочешь проверить на себе, насколько хорошо?

Не отрывая взгляда от трассы, его губы чуть поднимаются в улыбке:

— Может, в другой раз, Хейвен. — И, не дав мне возразить, показывает вперёд.

Я следую за его жестом. Арес уже поравнялся с Хайдесом, тянется, чтобы толкнуть его ногой. Хайдес ждёт. Провоцирует. Арес ведётся, конечно — в этом весь он. И как раз в тот миг, когда я готова сорваться в истерику, Хайдес тормозит.

Резко, опасно. Мотоцикл чуть не складывается, но он спрыгивает до того, как рухнуть вместе с ним. Арес, сбитый с толку этим манёвром, пролетает вперёд и вылетает с трассы. Он тоже тормозит и, чтобы не врезаться, падает набок. Катится по траве, сжимая руки на груди, и остаётся лежать. Лицо — в нашу сторону. Он смотрит на Хайдеса.

А тот снова запрыгивает на мотоцикл и трогается. Проезжает мимо Ареса, всё ещё лежащего на земле, нарочно медленно — просто чтобы добить его.

Финиш.

Он победил.

Вот так. Просто правильной тормозной в нужный момент.

Срывает с себя шлем, и его взгляд сразу находит мой. Я чувствую это — и когда он улыбается, радостно и немного нахально, у меня перехватывает дыхание. Указательным пальцем он зовёт меня к себе, и Аполон сразу отпускает, ликуя вместе с остальными.

Я бегу к Хайдесу и вешаюсь у него на шею.

— Я чуть инфаркт не схватила. Больше никогда. Никогда не хочу видеть, как ты гоняешь.

Он гладит меня по спине быстрыми движениями.

— А прокатиться со мной хочешь?

Громкий голос раздаётся над всей площадкой. Слишком знакомый.

— Детки, — тянет Кронос Лайвли насмешливо. Он стоит у красной двери в смокинге, с увядшей розой в петлице. — Время ужина. Да начнется праздник.

Глава 7. ДОПОЛНЯЮЩИЕ

«Стóрге» — это семейная любовь: между родителями и детьми или между братьями и сёстрами. Она выражает привязанность и заботу внутри семьи.

Передо мной открывается самая красивая столовая, какую я когда-либо видела. Хотя, возможно, я не лучший эксперт: я знаю только маленький столик на четыре персоны в квартире отца и кафетерий Йеля.

Я невольно задерживаю дыхание. Хайдес и Гермес — справа и слева от меня — замечают это и переглядываются с усмешками.

Первое, что бросается в глаза, — стол в центре прямоугольного зала. Десять мест с каждой стороны и два — во главе. Накрыт кремово-красной скатертью, сервирован серебром, которое, кажется, стоит дороже моей годовой учёбы. С потолка свисает хрустальная люстра. Сам потолок расписан, как в бальном зале, где я была всего пару недель назад. Но здесь нет сцен из греческой мифологии. Здесь история сотворения мира.

— Есть те, кто верит, что мир появился после Большого взрыва, — прерывает тишину мужской голос: бархатный, но с тёмной нотой. Кронос входит с противоположной стороны и останавливается перед своим местом во главе стола. — А есть те, кто верит, что это дело рук Бога, с его знаменитыми семью днями всемогущества.

Я делаю шаг вперёд, подбородок высоко.

— А есть те, кто верят, что вначале был Хаос. Универсальная мешанина материи. Не просто беспорядок, а божество, способное порождать. Это и есть космогония.

Кронос вскидывает бровь. Похоже, приятно удивлён. За его спиной появляется Рея — холодная и величественная.

— А я верю в версию про Бога, — влезает Лиам у меня за спиной.

Кронос бросает на него короткий взгляд и снова сосредотачивается на мне. Поднимает палец вверх, приглашая смотреть на росписи. Я подчиняюсь — скорее из любопытства, чем из почтения.

— Из Хаоса возникло, раньше всех, Судьба — рок, чьи решения были неотвратимы. Она могла быть благосклонной, но и беспощадной. Первый судья мира. — Вот она, в дальнем углу. — Потом явился Эреб, бездонная Тьма. Ночь, которая, как ни была мрачна, приносила отдых и советы. Мойры, служительницы судьбы. Затем — Раздор и Старость.

На фреске раскрывается небесно-голубое небо.

Стучат каблуки Реи Лайвли. Она садится за стол, задрав подбородок, следя за рассказом.

— Позже появились более мирные божества. Согласие, Любовь, День, Уран — Небо, и Гея — Земля. По воле Любви они перестали быть частью Хаоса и стали отдельными сущностями. — Она улыбается. — Так начало формироваться Порядок.

Кронос кладёт руки на спинку кресла, больше похожего на трон.

— Первым богом, воцарившимся в мире, вышедшем из Хаоса, был Уран. Он соединился с Геей и породил множество детей: Титанов и циклопов. Но он сам их боялся и сразу после рождения заточил в Тартар. Гея, разгневанная, убедила Титанов восстать и свергнуть отца. Она вручила младшему, Кроносу, серп, которым он оскопил Урана, — повествует он.

Я смотрю на изображение Кроноса. Не похоже на мужчину передо мной — на картине он выглядит добрее.

— Но Кронос тоже боялся своих детей, — замечаю.

— Верно, — подхватывает Лиам, уткнувшийся в телефон. — Википедия пишет, что он их пожирал. Странный тип, да? — Но, подняв голову и встретив взгляд Зевса, он мгновенно глотает слюну, гасит экран и прячет мобильный.

— После свержения отца Кронос женился на Рее. Её называли Великой Матерью, и у них было много детей, — продолжает Рея.

Кронос барабанит пальцами по креслу и в упор смотрит на меня янтарными глазами. Даже с такого расстояния его взгляд невыносимо тяжёл.

— Оракул предсказал, что Кронос будет свергнут одним из своих детей. Поэтому он решил проглатывать их при рождении. «Хронос» — время — метафора того, как время пожирает всё созданное. Не правда ли, прекрасный образ, Артемида?

Я уже открываю рот, чтобы поправить его и сказать, что меня зовут не так, но вмешивается Зевс:

— Но Зевс победил его. И стал царём богов.

Кроносу эта ремарка явно не по вкусу. Он хмурится и отодвигает кресло.

— Сядем за стол. Нас ждёт чудесный ужин.

Тишина. Гера, Посейдон и Зевс занимают левую сторону, остальные идут направо. Я останавливаюсь у первого попавшегося места, и стул рядом движется синхронно с моим.

Арес нависает надо мной с хищной усмешкой.

— Не возражаешь, если сяду рядом?

— Возражаю.

— Врёшь, — укоряет он.

За его спиной возникает Хайдес. Арес ощущает его присутствие, но не отступает. Улыбка только шире.

— Ступай к братьям, пока я не подвесил тебя к люстре, — рявкает Хайдес.

Арес не двигается. Но краем глаза он ловит взгляд брата Зевса, который молча его осуждает. Тогда Арес указывает на стул возле него.

Аполлон и Гермес вместе с Хайдесом окружают Ареса.

— На другую сторону, — повторяет Аполлон.

— А то что? Пристегнёшь меня своей шевелюрой, Джаред Лето?

Я устала от этого цирка. И от Ареса особенно. Да и есть хочется.

— Арес, — окликаю я. — Уходи.

Почему-то меня он слушает. Двух слов хватает, чтобы он поднял руки в притворной капитуляции и обошёл стол. Сел рядом с Зевсом — всё с тем же самодовольным видом.

Я оказываюсь между Хайдесом и Аполлоном.

И только теперь замечаю деталь, ускользнувшую до этого момента. Они разделены цветом. Те, кто рядом со мной, предпочитают тёмно-синий. Афина и Афродита — в платьях этого оттенка. Гермес, Аполлон и Хайдес — в строгих костюмах. Только у Хайдеса вместо рубашки — открытый торс под пиджаком. В нагрудном кармане — синий платок. Даже Кронос и Рея в синих тонах.

А напротив — красный. Расстёгнутая рубашка Ареса, цветок в петлице Зевса, пиджак Посейдона, облегающее платье Геры.

Два месяца назад я сочла бы это паранойей. Сейчас уверена — случайностью тут и не пахнет. Особенно если учесть, что на мне простое белое платье.

— Кстати, ты забыл рубашку, — вмешивается Арес, обращаясь к Хайдесу. — Я бы проверял дважды, прежде чем выходить из комнаты.

Хайдес даже не моргает. У него в бокале уже красное вино, он делает глоток.

— А если бы я был тобой, я бы встал из-за стола и со всей силы треснулся головой о стену.

— Я лучше трахнусь с твоей...

Всё происходит молниеносно. Я вижу это только потому, что не свожу глаз с Хайдеса: его рука хватается за нож и запускает его в сторону Ареса. Он и не собирался попасть — я понимаю сразу. Лезвие просвистывает у самого лица Ареса и вонзается в стену за его спиной.

— Хайдес! — рявкает Кронос.

Арес облизывает губы и выпрямляется.

— Плохой прицел. Давай ещё раз, но целься в меня. Иначе возьму нож сам.

Хайдес вскакивает. Аполлон тут же хватает его за руку и усаживает обратно.

Но конфликт далёк от завершения: новый нож вонзается в стол между ними, с такой силой, что дерево трескается. Афина всё ещё держит руку в воздухе.

— Ещё раз, и следующий полетит вам в лоб. Жалкие сцены из-за какой-то девчонки. Вы отвратительны.

Кронос цокает языком. И тут, со второго входа, появляются трое официантов с подносами.

— Афина, так не говорят о сестре, — замечает он.

— Сестре?! — я не выдерживаю. — Я не твоя дочь. И меня зовут не Артемида. Ты пугающий. — Делаю паузу. — И зачем у вас висит моя фотография?

Посейдон хрюкает от смеха. Арес подхватывает:

— Неплохо, Хейвен. Я бы добавил ещё...

— Заткнись! — взрываюсь я.

— Я обожаю девушек, которые приказывают мне заткнуться, — шепчет он.

Аполлон рывком забирает у Хайдеса все приборы со стола.

Мы замолкаем. Еда уже на столе, но никто не притрагивается. Кроме Гермеса, Лиама и Посейдона — они бодро передают друг другу тарелку с рёбрышками и ярким салатом.

Кронос опирается локтями о стол и складывает руки, подперев ими голову.

— Хочешь сыграть в игру, Хейвен? Очень быструю. Я покажу тебе фото, а ты скажешь, кто на нём. Согласна?

— Кронос, — голос Реи звучит как предупреждение. И, если возможно, разжигает моё любопытство ещё сильнее.

Кронос на мгновение прячет руку под стол. Потом достаёт лист бумаги. Я невольно думаю — не тот ли самый, что был у него на ринге во время боя.

— Ну? Хочешь играть?

— Что я выиграю? — уточняю. Под столом чья-то ладонь ложится мне на бедро, и я сразу узнаю этот прикосновение. Хайдес.

Кронос Лайвли размахивает фотографией, но я успеваю уловить лишь размытые пятна цветов и форм. Ничего конкретного. И всё же желание вскочить и вырвать её у него из рук становится почти невыносимым.

— Увы, Хейвен, в этой игре ты в любом случае проиграешь. Даже когда выиграешь. Особенно когда выиграешь. Готова рискнуть?

— Будь точнее, — приказываю я.

Он выгибает обе брови. Не понимаю, раздражил ли его мой тон или, наоборот, развеселил.

— Скажем так: твоя победа будет и моей победой. Потому что, если угадаешь, всё для тебя изменится. Любовь чистая и прозрачная, какой ты её считала, окажется запятнана навсегда.

Господи, почему в этой семье всё превращают в загадки? Каждое слово — как головоломка с миллионом решений.

— Хейвен, если выиграешь, я уверен: ты примешь моё предложение. Вот почему ты проиграешь, — будто читая мои мысли, подытоживает Кронос. Его слова гремят у меня в голове всё громче, с каждым повторением — словно обратное эхо.

— Этого не может быть. Я не верю, — отрезаю я.

Кронос разводит руками. Фотография остаётся лежать на столе.

— Кидай кости — и узнаем.

Я прикусываю губу. Хайдес сильнее сжимает мою ногу. Справа зелёные глаза — Аполлон следит за мной. Кажется, он даже произносит моё имя, но я не слышу — всё внимание приковано к Кроносу.

— Хватит, — взрывается Арес, вскакивая. Стул падает с грохотом. — Она не станет твоей «дочерью», больной ублюдок.

— Это решит Хейвен. Сядь, Арес, и закрой рот, — спокойно обрывает его Рея. Она продолжает есть, изящно отправляя в рот крошечные кусочки.

Мой взгляд мечется от Кроноса к фотографии. Остальные тоже смотрят то на меня, то на неё — всем интересно, что я выберу. Впервые в жизни я боюсь игры. Потому что где-то внутри верю: он прав. И я действительно могу узнать нечто ужасное.

— Эй?.. — подаёт голос Лиам, робко, как будто просит разрешения. — Можно задать вопрос, который меня мучает?

— Нет! — синхронно отвечают Хайдес и Арес.

Но Кронос жестом велит продолжать. Лиам откашливается, глаза прикованы к тарелке, уже дважды очищенной.

— Господин Кронос, вы ведь хотите, чтобы Хейвен вошла в семью? Так почему именно как Артемида, то есть как сестра другим, а не как Персефона? Она же могла бы выйти замуж за Хайдеса. Тогда тоже стала бы частью семьи.

Повисает тишина. Только Посейдон запускает косточку, и та падает в тарелку Аполлона.

— Ну, звучит логично, — осторожно комментирует Гермес, будто пробуя почву. — Молодец, Лиам.

— Ну? — подталкиваю Кроноса. Не то чтобы я прямо горела желанием замуж, но… когда-нибудь…

Кронос поднимается, тяжело вздыхая. Берёт фото и прячет во внутренний карман пиджака.

— Ты упустила шанс, Хейвен. Игры больше нет.

— Ты не ответил на вопрос, Тутанхамон, — усмехается Арес. — Память начала подводить?

Кронос идёт по периметру стола, опустив голову, будто погружён в собственные мысли. Нас будто и нет. Я уверена, только Рея знает, что у него в голове. Но вдруг он поднимает лицо. И там — не тревога, а удовольствие. Даже веселье. И это пугает ещё сильнее.

Он подходит к двери и кладёт ладонь на ручку.

— Хейвен не может быть Персефоной. Она Артемида. Дополнение к Аполлону. Солнце и Луна. А не какая-то второстепенная богиня, получившая власть через брак.

Я уже раскрываю рот, чтобы возразить, но он опережает:

— Да и Персефона уже есть.

У меня замирает сердце. Я готова обрушить на него миллион вопросов, но дверь с шумом распахивается. Кронос делает шаг в сторону и протягивает руку, ладонью вверх. Её заполняет другая — белоснежная, с тонкими пальцами. В зал входит девушка, которую я вижу впервые.

У неё длинные чёрные волосы мягкими волнами спадают до талии. Лицо в лёгких веснушках, глаза — тёплого шоколадного оттенка, полный губы. Чёрное кожаное платье облегает её фигуру, подчёркивая грудь. Всё тело в татуировках — от рук и ног до ложбинки между грудями.

— Вот твоя Персефона, Хайдес. Она будет управлять игорным залом вместе с тобой, — объявляет Кронос.

Хайдес ошарашен. Настолько, что его губы складываются в «О», но ни звука не вырывается.

Я же готова выпалить тысячу фраз. Первая: «Нет». Вторая: «Хрен тебе».

Рука Хайдеса соскальзывает с моего бедра. Для меня это тревожный сигнал. Он встаёт. Его грудь вздымается всё быстрее. Лицо искажено шоком. Но это не шок отторжения. Это… радость?

— Ты, — говорит он, глядя на Персефону. — Ты.

— Ты что?! — взрываюсь я. Между Кроносом, Хайдесом и Персефоной проскальзывает какой-то тайный обмен взглядами. И я не понимаю, что сильнее — злость или любопытство. — Хайдес? Что происходит?

Кронос улыбается и чуть подталкивает Персефону вперёд, к Хайдесу, который уже отошёл от стола. Потом достаёт из внутреннего кармана две фотографии и поворачивает одну к нам.

Я щурюсь, вглядываясь. На фото двое детей в саду. Один — мальчик с чёрными, словно пятно туши, волосами и серыми глазами. Другая — девочка с чёрными волосами и веснушками.

— Персефона и Хайдес. Им было шесть. В приюте. Вместе, — поясняет Кронос.

Персефона улыбается ему робко.

— Помнишь меня, Кай?

Хайдес будто испытывает чудовищную боль. Он держится за затылок, челюсть до боли сжата. Тяжело выдыхает, качает головой.

— У меня мало воспоминаний из приюта. Но я помню одну девочку. Образ смутный, размытый… но есть. Помню, что мы не ладили.

Персефона смеётся. Звонко, обворожительно.

— Да, мы не выносили друг друга. Ты всё время говорил, что я ужасная заноза.

Что-то внутри меня ломается. Я проваливаюсь в бездну. Хоть бы пол действительно разверзся и поглотил меня. Ты говорил, что я — заноза.

Гермес тем временем пересаживается ближе ко мне. Кладёт руку на плечо, мягко, по-дружески. Его лоб хмурится: видно, он так же, как и я, ничего не понимает.

— Ты исчезла… — шепчет Хайдес, приближаясь к ней. — Помню, как в один день тебя просто не стало.

Кронос корчит фальшиво-сентиментальную гримасу.

— А знаешь, что говорила директор приюта? Что утром ты забирался на дерево и ждал её возвращения. — Он кивает на Персефону. — Вот она. Вернулась. Разве это не счастье?

Персефона сокращает дистанцию. Ласково обвивает шею Хайдеса руками и прижимается к нему. Я замираю, считая секунды. Глаза прикованы к его ладоням, неподвижным у её бёдер. Считаю до пятнадцати, пока они не отстраняются.

— А вторая фотография тогда что? — резко бросает Арес, не впечатлённый сценкой.

Я заглушаю все остальные звуки. Вижу только Хайдеса и Персефону. Двое, когда-то вместе в приюте. Персефона. И Хайдес. Он ждал её. Всегда ждал? Или перестал ждать?

— …Хейвен. — Моё имя отзывается эхом. Я не уверена, кто его произнёс.

Первое, что я вижу, — лицо Аполлона. Совсем рядом. Он пытается привлечь моё внимание. В его взгляде ужас. Как ушат ледяной воды. Сердце срывается в бешеный ритм. Ладони покрываются потом.

Кронос уже выложил фотографию. Она лежит на столе, прямо перед Аполлоном. И слишком близко ко мне.

Двое детей, снова. Сидят за игровым столиком. У одного длинные каштановые волосы и глаза цвета весенней листвы. А у второй… два разноцветных глаза и рыжие волосы. Это я.

— Это мы, Хейвен, — шепчет Аполлон. — В приюте. Нам было по пять лет.

— Вы были неразлучны, — рассказывает Кронос мечтательным тоном. — Воспитательницы говорили, что вы — дополнения друг к другу. Два разных способа мыслить, противоположные, но не способные существовать по отдельности. Два разных разума, которые вместе творили чудеса.

Меня мутит. Я благодарна себе за то, что не притронулась к еде. И точно не притронусь. Не могу даже смотреть на фотографию, что лежит передо мной. Просто не могу. Это значит не только то, что мы с Аполлоном знакомы всю жизнь, и что Кронос уже тогда решил сделать меня своей Артемидой… Это значит, что я — приёмная. Но это невозможно. Значит ли это, что мой отец не мой настоящий отец? Что Ньют — не родной брат? Или он тоже был там? Он всегда знал, что я ему не сестра?

Больше всего меня пугает то, что я ничего этого не помню. Совсем ничего. Ни малейшего воспоминания о приюте. Но ведь это такой опыт, который невозможно стереть из памяти. И я даже не могу обвинить Кроноса во лжи — фотография говорит сама за себя.

— Ты была удочерена, Хейвен. Ты должна была вернуться домой со мной, Реей и Аполлоном. А не с твоим отцом и Ньютом, — подытоживает Кронос, словно ему было мало того, что я уже увидела.

Эти слова привлекают внимание Хайдеса: он отрывает взгляд от Персефоны и поворачивается ко мне.

— Что?

Я не успеваю найти в нём опору. Потому что Персефона касается его руки, и Хайдес тут же поворачивается к ней. И если то, что я только что узнала, стало для меня ударом, то это — контрольный выстрел. Потому что то, как он на неё смотрит… Этот взгляд невыносим. От него мне кажется, что я лишняя.

Вдруг воздух становится тяжёлым, удушающим. Я с трудом вдыхаю. Осознаю, что встала, только когда приходится приложить усилие, чтобы распахнуть огромную дверь, через которую вошла. Через мгновение я уже бегу прочь.

Глава 8. НАСТОЯЩАЯ ПЕРСЕФОНА

«Филаутия» — это любовь к себе, которая в положительном смысле проявляется как самоуважение, а в отрицательном — как эгоизм или разрушительная любовь.

Я почти бегу по коридору, с греческими колоннами по бокам. Почти несусь, словно Кронос вот-вот настигнет меня и силком вернёт в столовую, чтобы снова пытать меня видом Хайдеса и Персефоны или фотографией меня и Аполлона в детстве.

Позади раздаётся голос, трижды зовущий меня по фамилии:

— Коэн, чёрт возьми!..

Я вылетаю из виллы прямо в парадный сад, где две недели назад впервые встретила Кроноса и Рею. Ночью он освещён множеством тёплых огоньков. Даже яблони видны отчётливо, каждая со своими разноцветными плодами.

— Хейвен, когда тебя зовут, можно хотя бы откликнуться и притормозить! — раздаётся за спиной сердитый и слегка запыхавшийся мужской голос.

Я игнорирую его. Ухожу к углу сада, туда, где фруктовые деревья растут особенно густо. Там, может быть, удастся оторваться от назойливого преследователя. Мне нужно побыть одной. Никто сейчас не сможет помочь. Даже Хайдес.

— И куда ты, мать твою, собралась? — ворчит за мной Арес, возобновив погоню.

Я уже почти у яблони с алыми плодами, когда чья-то рука резко хватает меня за запястье. Я дёргаюсь, стряхиваю хватку, но Арес снова цепляется за меня, словно ничего не произошло.

— Что тебе нужно?

— Для начала мне нравится, когда на меня смотрят, когда я говорю, — зло шепчет он. — Так что поверни своё симпатичное личико ко мне.

Закатываю глаза, но поворачиваюсь. Если подыграть ему — скорее отстанет. Или хотя бы хочется в это верить.

— Ну и? — подгоняю. — Без обид, Арес, но ты — последняя, с кем я хочу говорить.

Он ухмыляется дьявольской ухмылкой:

— Обожаю, когда девушки меня ненавидят и делают вид, что не хотят.

Я вырываю руку. Его улыбка только шире. Ему и правда нравится, когда его отталкивают.

— Я вовсе не делаю вид. Я и правда не хочу тебя видеть. Уходи.

Он театрально округляет глаза, прижимает ладони к груди, изображая боль:

— Ого, Коэн, это ранило меня в самое сердце. Следи за словами, а то твой милый ротик выдаёт слишком жёсткие штуки.

— Мне плевать. — Я поворачиваюсь и быстро углубляюсь в яблоневую аллею.

Арес легко нагоняет меня. Я собираю в кулак остатки терпения, лишь бы не врезать ему. И всё же, как ни странно, раздражение, которое он вызывает, немного отвлекает от того, что только что произошло в доме Лайвли.

Я никогда не умею сразу разбирать свои раны. Мне нужно закрыть их в ящике внутри себя и вернуться к ним потом, когда буду готова. На время притвориться, что их нет. Это мой личный способ выживания.

— Зачем ты пошёл за мной? — нарушаю тишину. — Зачем приперся?

В воздухе сладкий запах яблок. Но когда Арес подходит ближе, его собственный аромат перебивает всё. В отличие от свежего, как морской бриз, запаха Хайдеса, у Ареса — насыщенный, терпко-сладкий.

— Подумал, что немного секса подняло бы тебе настроение, — заявляет он с полной серьёзностью.

Я продолжаю идти и бросаю на него убийственный взгляд:

— Ты не смешной.

— Я и не шучу. Я серьёзен. Если хочешь...

— Прекрати.

— ...забыть свои беды с помощью...

Я наугад нахожу его руку и несколько раз стукаю по ней кулаком:

— Арес!

Он вскрикивает фальшивыми «ай-ай-ай» и отдёргивается. И снова мне кажется, что его невыносимость — это всё-таки способ отвлечь меня. Потому что в повисшей тишине перед глазами снова встаёт Хайдес с Персефоной и их связь с детства. И я с Аполлоном. Как я могла его забыть? Как вообще стерла его из памяти?

— Тебе было всего пять лет. Я и сам не помню ничего из того возраста, — бормочет Арес, будто прочитал мои мысли. — К тому же, детский мозг часто вытесняет особенно тяжёлые, травмирующие события. Для тебя приют явно был именно таким.

Он засовывает руки в карманы и равнодушно осматривает яблони.

Я не хочу обсуждать это. Особенно с ним. Но в груди всплывает другой вопрос. Когда его чёрные глаза цепляют мои, выражение у него становится неожиданно серьёзным.

— Знаю, о чём ты думаешь, Коэн, — шепчет.

— О чём же?

Он берёт в пальцы прядь моих волос:

— Ты думаешь, почему за тобой пошёл такой красавец, как Арес, а не твой милый бойфренд.

Я не стала бы формулировать именно так. Но спорить с его эго — бессмысленно.

Из груди вырывается глухой всхлип:

— Два часа назад всё было... идеально. Мы... А теперь кажется...

Я не могу даже озвучить конфликт, который во мне клокочет. Боюсь, что Арес обратит всё в шутку.

— Два часа назад вы шептались на пляже о вечной любви, а теперь он обнимает другую с сиськами побольше? Ну да, понимаю, обидно, Коэн.

— Ты совсем не помогаешь.

— Мне это часто говорят.

— Тогда заткнись, — срываюсь я.

Он усмехается:

— Возвращаюсь к предложению. Хайдес тебя шлёпает? Я тоже мог бы.

Я резко толкаю его плечом и ускоряю шаг, надеясь избавиться от него:

— Ты жалкий ловелас.

Арес переграждает мне путь. В чёрных глазах вспыхивает странный огонёк. Он наклоняет голову, приближаясь с хитрой ухмылкой:

— Ладно, всё. Обещаю, отстану. Но не гони меня прочь.

Я теряюсь.

— Почему? Чего ты хочешь?

Он вдруг становится серьёзным. Отходит на шаг и кусает губу, будто сомневается, стоит ли говорить. И впервые, с тех пор как я его знаю, Арес не уверен, выпускать ли на волю свои мысли.

Наконец он выдыхает:

— Хейвен Коэн. Я видел, как у тебя с лица сошла вся краска. Думал, ты упадёшь в обморок прямо в тарелку. И когда ты сбежала — понял, что только я смогу отвлечь тебя так, чтобы ты хоть ненадолго отложила то, что узнала сегодня.

Я онемела. Он замечает это и тут же получает от меня насмешливое прикрытие:

— Отличная тактика. Отвлечь, притворяясь самовлюблённым придурком, который предлагает меня отшлёпать.

Он не ведётся. Склоняется ближе, так что наши лица оказываются на одном уровне:

— Но ведь сработало, верно? Я тебя отвлёк.

— Отвлёк, — признаю я. — Но теперь я ненавижу тебя ещё сильнее.

Краешек его губ чуть дёргается вверх.

— Плевать. Главное, что я...

Оба одновременно осознаём, что он собирался сказать. Главное, что я сумел тебя отвлечь. Арес Лайвли с крупицей человечности?

Он резко отшатывается. Порыв ветра шевелит листву и забрасывает ему пряди на лоб. Он не утруждает себя убрать их. Лицо становится сосредоточенным. Он указывает рукой назад, в сторону виллы.

— Пошли. Я уже сыт по горло этими чёртовыми яблоками, — бурчит.

Я не спорю. Мы возвращаемся по тому же пути и вскоре снова оказываемся у входа в особняк Лайвли. Огни всё ещё горят, но сомневаюсь, что они продолжают ужинать, будто ничего не произошло. Мы поднимаемся по ступеням. Я показываю Аресу путь к спальням.

Он молчит. И я благодарна за это. Потому что правда: без его дурацких «отвлечений» я всё ещё вижу перед глазами взгляд Хайдеса, полный тепла для Персефоны. И слышу, как внутри меня копится вопрос, который однажды я должна буду задать Ньюту: правда ли, что меня удочерили?

Прежде всего, подойдя к двери своей комнаты, я думаю, будет ли Хайдес там и ждать меня. Скажет ли он снова «Persefóni mou». Я ещё его Персефона? Или это всегда была та девушка?

А если Ньют ничего не знает об моей усыновлении? Я всё ещё для него сестра? Увидит ли он меня прежней?

И смогу ли я после этой ночи снова смотреть на себя так, как раньше?

— Коэн, — зовёт меня Арес, пока я опускаю ручку.

Я уже готова к очередной его последней ерунде. — Чего тебе теперь? — рявкаю.

Он кивает в сторону часов в коридоре. Похоже, там уже без пяти минут полночь. — С Рождеством, — говорит он с сарказмом. И всё же в уголке губ скользит искренняя усмешка. Наверное, ему жаль меня.

— Да и тебя, — отвечаю.

Потом его взгляд пробегает по моему телу, он проводит рукой по волосам. — Моя комната по ту сторону, если ты... —

— Нет.

— Ладно. Попробовал. Спокойной ночи.

Я не жду, пока он уйдёт. Вхожу в комнату и с шумом хлопаю дверью, облегчённо выдыхая. Внутри темно; только лунный свет просачивается сквозь стекло балконной двери, заливая всё холодным голубоватым свечением.

Я хожу по комнате раз по пять, пока не устаю и не признаю: Хайдеса здесь нет.

Его нет. Он не ждёт меня в постели, не стоит на террасе, не стоит голым в ванной — никого, кроме меня.

— Ладно, — шепчу. — Ладно. Это не значит, что он не придёт. Он придёт. Вернётся сюда, Хейвен, прекрати. Ты смешна. Смешна. Прекрати. — бубню я себе под нос.

Только я делаю шаг к прикроватной тумбочке, чтобы включить лампу, как две руки хватают меня за бока и прижимают к голой груди. Рот ныряет в мои волосы и останавливается у уха. — Ты кого-то ждёшь? — шепчет он.

Сердцу становится легче. Но слёзы всё равно подступают. — Да, — отвечаю.

Хайдес чувствует боль в моём голосе; он сжимает меня крепче и начинает покачивать, убаюкивая. Провёл губой по мочке уха. — И кого ты ждёшь? Меня? —

Я закрываю его ладони своими руками и нежно глажу.

— Конечно же тебя, — отвечает он сам себе.

— Хайдес...

— Хейвен... — шепчет он и поворачивает меня к себе. У меня мало секунд, чтобы вглядеться в черты его лица, прежде чем его губы прижимаются к моим — жёсткий, отчаянный поцелуй.

Он отстраняется лишь на долю секунды и шепчет мне на кожу: — Аресу стоит поблагодарить судьбу — у меня желание раздеть тебя сильнее, чем стремление набить ему морду за то, что он за тобой бегал.

Мне удаётся слабенько улыбнуться. Он целует меня ещё раз.

— Вот она, — шепчет. — Твоя улыбка. — Фраза как будто расслабляет его, и он снова атакует меня поцелуями — шумно, глупо, лишая меня дыхания и заставляя хохотать, как ребёнка.

Я умоляю его оставить меня в покое, и он поддаётся, но не отступает далеко. — Что случилось? — спрашивает он.

У меня одна мысль, крутящаяся в голове: Она — твоя Персефона. Голос срывается на половине слова. — Она — твоя Персефона, — выдавливаю я, уже больше злюсь, чем плачу.

Хайдес смотрит на меня, и я не могу прочесть его выражение. Он заправляет прядь волос за ухо, отбрасывает остальное на спину, оставляя мою грудь оголённой. Слежу за его руками. Когда он заканчивает, осмеливаюсь посмотреть ему в глаза.

В них — и гнев, и желание.

Хайдес поднимает меня, держит за бёдра. Обвиваю ногами его талию и не задаю вопросов — губы сами бросаются на его, языки сталкиваются, поцелуй выходит неуклюжим от возбуждения.

Балконная дверь распахивается, и в лицо дует тёплый декабрьский ветер — слишком тёплый для этого времени года. Хайдес ставит меня на перила, проверяет, надёжно ли я сижу, опускается на колени и поднимает длинную юбку моего платья; скидывает мои туфли и бросает их себе за плечи. Когда его руки заползают под юбку и поднимаются по ногам, я рефлексивно сжимаю бедра.

— Что ты делаешь? — уже задыхаюсь.

Он смотрит на меня с демонским оскалом, хватается за край моих трусиков и одним плавным движением стягивает их вниз. Я выдыхаю удивлённо.

Потом он вновь идёт вверх, его пальцы ищут молнию платья — находят её — и в мгновение ока я стою полностью обнажённая. Хайдес бросает белое платье на перила, предлагая мне на него усесться.

Немного надавив на мои колени, он просит: — Ты помнишь мой урок греческого? Boreís na mou anoíxeis ta pódia sou?

Я киваю.

Он наклоняет голову и оценивающе смотрит, его левая рука ползёт к бедру и упирается в талию. — Ты можешь? — шепчет он соблазнительно. — Раздвинуть ноги для меня?

— Зачем? — спрашиваю я. — Мы на балконе. Тут спальни всех. Услышат всё.

Он пожимает плечами и ныряет лицом мне в шею, оставляя влажную дорожку по коже. Медленно мои ноги расходятся — во власти Хайдеса Малакая Лайвли. — У нас тут ещё и комната Персефоны, — шепчет он. — Которая не моя Персефона. Как не была и не будет никогда. Так что пусть все слышат. Она, мои братья, кузены, даже отец с матерью. Пусть слышат, что ты — моя. Что я — твой. Без стыда. Пусть насладятся твоими стонами и развеют сомнения в том, кого я хочу и кого люблю по-настоящему.

— Но она... — начинаю я. Хайдес ждёт, пока я выложу свои страхи. Глубоко вдыхаю, собираю мысли. — Ты смотрел на неё так, что мне было больно.

Он гладит моё лицо, и я закрываю глаза, упиваясь прикосновением. — Я смотрел на неё, как смотришь на подругу, которую знаешь из тяжёлого времени, которая пропала — просто как на друга. Ничего больше, Хейвен, клянусь.

Я улыбаюсь, но сама вижу: улыбка совсем не искренняя. Это не ускользнуло от Хайдеса. — Однажды ты можешь проснуться и понять, что она — самый простой и логичный выбор. Ты знал её с детства, ждал её на дереве, нашел её снова. Она прекрасна, и родители её одобряют. Зачем мучиться со мной? — вываливаю я.

Он пронзительно смотрит мне в глаза, так что у меня почти кружится голова. Берёт лицо в ладони и тянет ближе. На губах у него сдерживаемая улыбка. Пытается удержать её. — Хейвен, — говорит он, — ты всегда была для меня пыткой с первого момента, как мы познакомились. И ты продолжала меня мучить: когда ты бросила мне тот леденец, когда дразнила меня «господином яблок», когда задавала бесконечные вопросы, когда умудрялась оскорблять меня остроумием, когда записалась в мой театральный кружок... — он вздыхает. — Больше всего ты меня мучила, когда отказывалась говорить. Когда я видел тебя в кафетерии и ждал, что ты придёшь, а ты не шла, и мне приходилось посылать брата за тем, чтобы он принес мне яблоко. Ты мучила меня, когда держалась в стороне. Ты шла мимо, волосы у тебя играли на солнце, голос звучал так близко, а я не мог подойти. Ты моё величайшее мучение, да.

— Я... — начинаю я.

Его большой палец коснулся моих губ, заставляя замолчать. — Ты ошибаешься.

Хмурю лоб, ошарашенная переменой темы. — Во чём?

— Ты ошибаешься, думая, что я хоть на секунду подумаю о другой. Это — твоя самая большая ошибка, — упрекает он.

Его рука скользит с моей щеки к основанию шеи. Приближает губы к моему уху и проступает дрожь. — Игнорируй остальной мир. Сосредоточься на мне. Позволь мне боготворить тебя всю ночь.

У меня в животе узел от предвкушения, а сердце опьяняют сказанные им слова. Он кладёт указательный палец мне на губы: — Игнорируй. Остальной. Мир. Пожалуйста.

У меня не хватает сил устоять. Я расслабляюсь, словно сбросив тяжесть, и Хайдес чувствует это. Улыбается довольный и начинает расстёгивать джинсы. — Kaló korítsi.

— Что значит? — спрашиваю, лишь чтобы заполнить томительное ожидание, пока он снимает брюки и развёртывает презерватив, вынутый из кармашка.

Он обхватывает мои голени и тянет меня к себе, оставляя меня балансировать на тумбочке, прижавшись к прохладной ткани платья, которым я сидела. Наклоняет меня вверх и теряет членом мою промежность. — Это значит, что ты хорошая девочка, моя Persefóni mou, — шепчет он.

Я сглатываю, осязаю каждое движение его тела, требующего ещё. Когда пытаюсь податься сильнее, Хайдес отстраняется, только чтобы позлить.

Я выхватываю презерватив у него из рук и беру член правой рукой. Натягиваю защиту медленно, не отрывая взгляда от его лица; он ошарашен моей резвостью. Именно я веду его: пальцы крепко сжаты вокруг него, я сама ввожу его решительной толчком.

Хайдес наклоняется ко мне, прерывисто стонет. Целую его в губы, поднимаюсь к уху, крепко прижимаюсь телом и трусь о него. — Ты ошибаешься, — говорю шёпотом. — Я вовсе не «хорошая девочка». Я сожгу весь мир ради тебя. Я не ограничусь игнорированием: никто не встанет, между нами.

Глава 9. КАРТОЧНЫЙ ДОМ

«Philia» — братская любовь или дружба.

Любовь, основанная на взаимном уважении, доверии и общих интересах.

Многие философы, например Аристотель, считали philia одним из самых важных видов любви.

Утро на следующий день ещё хуже.

Ночь с Хайдесом отвлекла меня от мыслей и это действительно помогло — ненадолго. Потом я поняла, что никакое отвлечение не способно заглушить всё до конца. Я всё ещё застряла на «Олимпе» Лайвли: мужчина, который хочет меня «усыновить» и зовёт «Артемидой», девушка, назначенная Персефоной Хайдеса.

Ах да. И меня усыновили. Мои родители — не биологические. А мой брат...

— С Рождеством, крошка! — влетает Гермес на террасу у кухни и орёт так, что от этого вздрагивает весь стол.

Аполлон подпрыгивает в кресле и проливает на себя часть кофе. Ругается себе под нос и бросает брату наигранно недовольный взгляд, который быстро превращается в искреннее отвращение.

Когда я оборачиваюсь, всё становится ясно: Гермес в жёлтом атласном халате, и он его не застегнул — всё нагота напоказ. В наше время это уже не новость.

Хайдес, прислонившись к парапету с видом на море, корчит гримасу и качает головой, как будто хочет прогнать образ Гермеса. Складывает руки на груди и встречает мой взгляд. Пытается улыбнуться — у меня не выходит ответить искренне. Он вроде бы и не замечает, а если замечает — молчит.

По правде говоря, я была с ним очень холодна последние часы. Притворилась, что уснула, чтобы не разговаривать; утром, когда он предложил принять душ вместе, я соврала, что умираю от голода и лучше сразу спущусь на завтрак. Он последовал за мной молча. Думает, наверное, что я в шоке из-за усыновления — отчасти так и есть. Но реальность сложнее: после всех признаний и красивых моментов тёмное всплыло с новой силой.

Часть меня зла на Хайдеса. Другая встала бы прямо сейчас, подбежала к нему и спряталась бы в его объятиях. Стояла бы, прижавшись к нему, пока кто-нибудь не заставил бы меня уйти.

Вырываюсь из мыслей и щурюсь, глядя вверх, где надо мной возвышается Гермес.

— Почему вы празднуете Рождество, если ваш отец не верит в Бога? — спрашиваю.

— Мы его, собственно, и не празднуем, — отвечает сам Гермес. Хватает круассан со столика, засовывает половину себе в рот и осыпает крошками Аполлона. Куски круассана падают ему на затылок, плечи, затем на колени поверх штанов. — Ой, fcufa!

Аполлон отряхивает их быстрым движением руки.

— Нам никогда не дарили подарков, да и не нужны они нам. Вчерашний ужин — всего лишь представление для тебя. — Гермес снова осыпает его крошками и фыркает: — Перестань уже.

— Герм, почему бы тебе не сесть? — вмешиваюсь, чтобы помочь Аполлону. Между мной и Афродитой, читающей книгу и попивающей капучино, есть свободное место. На носу у неё — винтажные розовые очки.

Лицо Гермеса оживляется — не заставлять себя просить дважды. Он тяжело плюхается в кресло и обвивает меня рукой за плечи.

— «Маленький рай», как ты? — спрашивает он.

Теперь на меня смотрят все. Даже Афина, стоящая в стороне с видом человека, у которого мир сошёл с ума: каштановые волосы собраны в низкий хвост с пробором, золотые серьги-кольца и губы цвета марсалы. Но особенно пристально глядит Хайдес — с тех пор как мы пришли, он не сводит с меня глаз.

Я пожимаю плечами и тереблю ложечку в чашке капучино.

Над нами повисла тишина. С пляжа доносятся крики Посейдона: он в воде, хотя море сегодня такое тихое, что на нём невозможно серфить. Ему всё равно; он лежит на доске животом вверх, раскинув руки и ноги.

Зевс, Гера и Арес сидят недалеко от берега. Первые двое на покрывале, Арес — прямо на песке.

— Итак, с чего начнём? — начинает Гермес, вытирая руки о халат. — У нас много проблем. С какой начнём?

Я поднимаю руку, чтобы взять слово.

— С другой стороны вашей семьи, — предлагаю. — Насколько им можно доверять?

— Насколько им можно доверять, — поправляет меня Хайдес. — Я, например, Аресу совсем не доверяю.

Гермес закатывает глаза.

— Ты не доверяешь, потому что он хочет влезть в чёрные трусики Хейвен. Которые я нашёл на балконе этой ночью. Давайте не будем выносить личное на публику, да, Дива?

Я не реагирую на упоминание своих трусиков. С трудом смотрю в Хайдеса и говорю:

— Ты прав. Кроме детских провокаций, можно ли ему верить? Можно ли верить, что они действительно хотят мне помочь?

Аполлон хмурится и устраивается поудобнее.

— Я бы сказал да. Его ненависть к Кроносу кажется искренней. Слышала, как он его называет? Думаю, папаша рано или поздно с ним расправится.

— Аргумент неубедителен. Ничего не означает, — отрезает Гермес.

— Мы никогда раньше не встречали наших кузенов. Мы ничего о них не знаем. Лучше быть осторожными, — берёт слово Афродита впервые.

— Верно, — соглашается Хайдес. — Арес — бог во всех самых жестоких проявлениях войны. Ему нравится сеять хаос. Он может притворяться, что хочет помочь, а потом в любой момент отвернуться. Ему нельзя верить. Греки его и вовсе не почитали.

Другие братья кивают, и я открываю рот от удивления.

— Вы осознаёте, что у вас только имена греческих богов, а не сами боги? Рано или поздно вам придётся с этим смириться.

Аполлон пытается скрыть улыбку — безуспешно; я понимаю, что он со мной согласен. Хайдес заметил наш обмен и стиснул челюсти.

— Мы даже не знаем своих дядей, Гипериона и Тейю. Тебя в детстве не учили не доверять незнакомцам?

— Что, у меня есть альтернативы, кроме как не доверять им? — рявкаю я, устало. Моё капучино остывает, миска с фруктовым салатом всё ещё нетронута. Я инстинктивно ловлю взгляд Хайдеса, который устремлён на еду. Внутри меня гложет ложь о «слишком большом голоде», чтобы не идти с ним в душ.

И он отвечает:

— Да. Можешь доверять нам. — Говорит так уверенно, что мне ничего не остаётся, кроме как поверить.

— А если я решу доверять обеим сторонам семьи? — настаиваю я, скрещивая руки и бросая ему вызов взглядом. — Вы не хотите, чтобы я приняла предложение вашего отца. Арес и другие — тоже против. Поняли, что у ваших родителей и братьев идёт холодная война уже годы. Почему бы вам, детям, не объединиться ради общего блага?

Все замирают, словно впервые всерьёз взвешивают такую возможность. Слышно только, как Гермес жрёт — настолько громко, что кажется, будто рядом лошадь. Он первым открывает рот:

— Не знаю, мне это кажется слишком взрослым способом решать проблему. Я бы устроил им пару игр, чтобы доказать наше превосходство.

— Я в деле, — подключается Афина из своего уединённого уголка. — Им нужно понять, кто тут главный.

— Мы могли бы засунуть каждому яблоко в рот и устроить стрельбу по мишеням, — продолжает Гермес, сосредоточенно придумывая игру.

Афина кривит губы.

— Или я могу их побить.

Они завязали довольно горячую перепалку, из которой я тут же выпадаю. Аполлон, Афродита и Хайдес делают то же самое, и именно Аполлон с нахмуренным лбом тянется ко мне. Сразу понимаю: мы возвращаемся к серьёзной части разговора.

— Кронос будет всеми силами пытаться заставить тебя сдаться, Хейвен. Думаю, ты уже поняла. Главное — держаться. Держаться до завтра, когда ты сможешь сесть на самолёт и вернуться домой. К своей настоящей семье, — говорит он.

Это слово выбивает у меня дыхание. Моя «настоящая» семья? Я не имею в виду только кровь и банальную биологию. Я никогда не думала, что семейные узы сводятся только к этому. Меня пугает, что всю жизнь мне скрывали правду — а искренность для меня всегда была главным признаком настоящей семьи.

— Помнишь миф о Медузе, Хейвен? — Афродита закрывает книгу и кладёт её на столик рядом со стаканом. — Нельзя было смотреть ей в глаза, иначе превратился бы в камень. Наш отец такой же. Порой достаточно одного взгляда, чтобы попасть в его ловушку. Порой — какой-нибудь сладкой фразочки. Ты справляешься. — Она задумывается. — Вроде как.

— Не думаю, что хочу возвращаться домой, — шепчу я. — Но и оставаться здесь не хочу.

Афродита тянет руку и кладёт её мне на плечо, дружески похлопывая. Она дарит мне улыбку, которую я думала, умеют лишь матери. Может, их имена больше, чем просто имена — они определяют характеры. Афродита испускает любовь.

— Мы найдём решение, Маленький рай, — утешает она, подмигивая, и называет меня прозвищем, которое дал мне Гермес.

Я сжимаю её ладонь в знак молчаливой благодарности.

Когда поднимаю голову на Хайдеса, пузырёк уюта лопается. Он повернулся к пляжу, чуть выглядывая за парапет, и вглядывается в нечто. Костяшки пальцев побелели от того, как сильно он сжат. Едва я наклоняюсь, чтобы подтвердить свои опасения, раздаётся женский смех. Я не знаю этого смеха. А кроме Геры там, внизу, никого больше не было, когда мы приходили.

Я встаю и тут же вижу её. Персефона. С чёрными волосами-водопадом и в купальнике, готовая нырнуть. Рядом — Кронос в парадном костюме. Что-то шепчет ей — и она смеётся, запрокинув голову. Похоже, у них хорошие отношения.

И Хайдес не сводит с них глаз. Я предпочитаю думать, что он смотрит на обоих, а не признавать, что, скорее всего, вся его концентрация на ней.

— Хайдес? — зову я.

Он не отвечает.

Персефона оборачивается прямо в нашу сторону. Её взгляд цепляется за Хайдеса, и он вздрагивает, будто получил лёгкий укол. Она приветливо машет ему рукой.

Этот односторонний обмен замечает и Кронос. В отличие от Персефоны, он смотрит не на Хайдеса, а на меня. Может, я схожу с ума, но всё кажется нарочито. Наши взгляды цепляются; сила этого взгляда, даже с нескольких метров, такая, что я начинаю думать: метафора с Медузой вовсе не так уж далека от истины. Кажется, будто каждый мускул моего тела оцепенел.

— Эй, Тутанхамон! — выкрикивает ниоткуда Арес, вставая и стряхивая песок с длинных штанов. К счастью, именно он снимает с меня чары Медузы. — Ты вылез из саркофага позагорать?

Едва я успеваю собраться и осознать, что, несмотря на моё дурное настроение, у меня рвётся издать смех над очередным глупым выпадом Ареса, я невольно смеюсь. Этот звук будит Хайдеса: он резко поворачивает голову и медленно фокусирует на мне взгляд. Он моргает своими густыми чёрными ресницами, будто перед ним внезапно возникло видение.

— Хейвен...

И всё накрывает разом. Удар по лицу, который больнее, чем пятьдесят подряд. То, как он оттолкнул меня, сто долларов в рубашке, злые слова, спектакль с Лиззи, то есть с Герой, его речи на играх Афродиты на Олимпе, то, что вчера он почти не заметил меня и не последовал за мной, когда я уходила. Мой голос, зовущий его — и его глаза, прикованные к ней.

— Прости, — говорю ровно. — Я не хотела мешать. Продолжай смотреть на неё.

— Хейвен... — повторяет он, но я уже повернулась и отошла.

Я иду быстро, почти бегом; эмоции сводят меня с ума и мешают думать трезво. Вместо того чтобы вернуться в дом, я мчу по террасе и спускаюсь по боковой лестнице на пляж. Всё ради того, чтобы оторваться от Хайдеса, который гонится за мной и будто умоляет, произнося моё имя.

— О, так теперь ты идёшь за мной? — кричу, не оборачиваясь. — Какая удача.

— Мы можем поговорить? — слышу позади.

Отличный логичный и рациональный ответ. Браво, Хайдес, но это мой час иррациональности: я даю волю ревности, обиде и всем тем тревогам, что тиснут на меня.

— Научи меня, как сказать «пошел ты» по-гречески, пожалуйста, — рявкаю я.

Он молчит. Единственное, что слышно — шаги позади меня.

Я не знаю, куда иду; слева вижу пляж с редкими деревьями и ярко-зелёными кустами без единого цветка. До выхода — пара метров, но радоваться некогда: я врезаюсь в песок, втыкая ноги, и вырываю шипящую ругательную фразу.

Там — Арес. Прислонившийся к парапету, с сигаретой во рту, который делает вид, будто нас не заметил.

Я разворачиваюсь назад и врезаюсь в живот Хайдеса. Его руки обхватывают талию и поворачивают меня к себе. — Попалась. — говорит он.

Я вырываюсь резким рывком. Если он хотел усугубить ситуацию — у него это получилось.

— Я ухожу, — говорю я.

— А я хочу, чтобы ты осталась. Можешь хотя бы пять минут?

— Нет, — шиплю. Кивком головы показываю на Ареса, стоящего позади нас. — У нас ещё и публика.

— Ах, — восклицает Арес. — Делайте вид, что меня нет, умоляю. Я уж совсем не стремлюсь лезть в ваши дела и слушать, о чём вы говорите.

Хайдес смотрит на него глазами, налитыми яростью. — Так возвращайся на пляж, — выдавливает он.

— На самом деле я хочу следить за вашими делами и слушать всё, что вы обсуждаете. Но прямо так сказать я не могу, — отвечает Арес спокойно. Я, хоть и не вижу его лица, уверена, что он улыбается. — Хайдес, ты что, тупой? Интересно, что в тебе нашла Хейвен.

Хайдес делает шаг вперёд, и я останавливаю его, давя обеими ладонями на его грудь. — Хочешь увидеть, как я уложу тебя навсегда?

Арес фыркает, как будто услышал самую смешную шутку в мире. — С удовольствием бы посмотрел. Ты точно умеешь драться? Тренируешься между постами в Tumblr?

— Замолчите вы оба, — рявкнула я. — Вы невыносимы. Настолько невыносимы, что, может, лучше оставить вас в покое и дать вам хорошенько набить морду — тогда прекратились бы эти пустые угрозы и глупые сценки.

— Мяу, — восклицает Арес. — Кошечка наточила коготки сегодня утром.

Я не обращаю на него внимания. Хайдес закрывает глаза; я вижу, как ему трудно прогнать мысль о присутствии Ареса. В конце концов он вздыхает и снова открывает глаза. — Говори, — просит он. — Скажи мне всё, о чем думаешь.

Эта просьба ещё сильнее меня разозлила. Я задыхаюсь от собственных эмоций и хватаюсь за воздух. — Серьёзно, Хайдес? Тебе нужно, чтобы я объяснила? Снова?

— Это потому, что он её не шлёпает, — влезает Арес. — Правда, Коэн? Ты бы очень хотела, но он не догоняет. Отсутствие сексуальной совместимости портит отношения.

К моему удивлению, Хайдес пропускает это мимо ушей. Он полностью сосредоточен на мне — так, что, если бы я не знала его почти до мелочей, можно было бы подумать, что слова Ареса его не задели. На самом деле он хочет пойти и размозжить ему голову. Я это чувствую.

— Арес, — обращается он к нему, не отводя от меня взгляда, — если не заткнёшь свою сраную пасть, я возьму тебя за горло, повешу на стену и заставлю пожалеть, что у тебя вообще появился язык. Понятно?

До нас доносится только смешок; Арес достаточно умен, чтобы не возражать.

Рука Хайдеса скользит вверх по моему предплечью — ласка, призванная вернуть меня к разговору. Я отдёргиваюсь почти машинально, и на его лице проступает тень боли.

— Вчера за мной пошёл не ты. Это сделал Арес. Он бросился следом и попытался отвлечь меня. Арес. А не ты. Ты же… — слова застревают в горле. — Ты же мой парень? — А он и вправду мой парень?

Хайдес медлит, и я мгновенно понимаю, что ошиблась в расчётах.

— Он тебе не сказал? — произносит он вслух, так что Аресу слышно.

— Кто, Арес? Что именно? — Я оборачиваюсь к виновнику, но тот тщательно избегает моего взгляда.

Палец под подбородком заставляет меня повернуть голову обратно. Хайдес вновь ловит мой взгляд и, убедившись, что я смотрю только на него, отодвигает ворот чёрной рубашки. На шее, у самого основания справа, расплывается багровый синяк, словно незавершённое ожерелье. Я замираю и, не в силах удержаться, касаюсь его кончиками пальцев. Хайдес не морщится — наоборот, будто я приношу ему облегчение.

— Я пытался… — голос его срывается. Он откашливается. — Я пытался пойти за тобой. Но отец схватил меня за горло и швырнул о стену. Я не смог ничего сделать. Арес этим воспользовался и помчался за тобой. Мои братья встали на мою сторону против отца. Когда я наконец вырвался, было уже поздно.

Я застываю. Внутри меня всё кипит: стыд, злость на Ареса, который даже не счёл нужным рассказать мне об этом. Ещё хуже — то, что он позволил мне поверить: Хайдес не пошёл за мной просто потому, что не захотел. И в придачу накатывает вина: я ведь не заметила этот синяк ночью. На террасе было темно, а в комнате — тем более. Я оказалась слепой и наивной.

Мой взгляд впивается в Ареса — тот уже докуривает вторую сигарету подряд. Он выдерживает мой прицел и даже усмехается.

— Упс. Совсем вылетело из головы. Прости, Коэн. — Ни капли сожаления.

Я оборачиваюсь к Хайдесу, на губах уже готовы сорваться слова «прости». Но я тут же жалею о них: он смотрит в пустоту, погружённый в свои мысли.

— Хайдес?

Он встрепенулся, переводит на меня затуманенный взгляд, осознаёт, что только что произошло, и склоняет голову.

— Боже, Хейвен, прости. Прости, правда. Просто ты… ты не знаешь, что творится у меня в голове.

— Может… она? — вырывается у меня, намёком на Персефону.

Он вздрагивает и берёт моё лицо в ладони, яростно качая головой:

— Нет. Нет, не в этом смысле. Я имею в виду, что там полный хаос. Начинают всплывать обрывки воспоминаний, которых у меня раньше не было. Настолько чужие, что будто принадлежат не мне. Ты когда-нибудь видела у себя в голове воспоминание и чувствовала, что оно не твоё?

Я сглатываю с трудом.

— Нет. Но позволь напомнить: я провела детство в приюте вместе с твоим братом Аполлоном — и не помню ничего. Я понимаю твой шок, но ты осознаёшь, через что мне пришлось пройти за последние две недели?

Он кивает. Его глаза на мгновение скользят к морю и возвращаются ко мне. Он выглядит потерянным.

— Хейвен… Она была для меня важна. Я не могу это отрицать. Я смотрю на неё не потому, что влюблён. Я смотрю — потому что нас что-то связывает, и я не понимаю, что именно. — Он облизывает пересохшие губы. — Если вспоминать годы в приюте, там почти ничего нет. А то, что есть, слишком больно, я пытался вычеркнуть это навсегда. Но та девочка принадлежит к тем воспоминаниям, о существовании которых я даже не подозревал. К тем… хорошим.

Я отвожу взгляд. Глаза защипало. Глупо, знаю. Но я рада, что его детство не оказалось сплошным кошмаром, что хоть какой-то луч света там был. И всё равно это жжёт изнутри и заставляет хотеть разрыдаться.

— Возможно, ты не заметил, но сейчас ты не улучшаешь своё положение, — встревает Арес. Хайдес огрызается на него во всю силу голоса, и кузен благоразумно замолкает.

Через пару секунд между нами раздаётся электронная мелодия игры. Арес держит телефон горизонтально и яростно жмёт на экран. Увидев, что мы на него уставились, он приподнимает бровь:

— Что? Я делаю вид, что занят, пока на самом деле вас слушаю. Вежливо же.

Хайдес что-то бормочет сквозь зубы, проводя рукой по густым волосам.

— Знаю, я не облегчил тебе жизнь. Знаю, вёл себя как козёл. Но делал это ради тебя. Отец обещал: если я тебя оттолкну, он откажется от идеи сделать тебя частью семьи. Но он солгал. Хотел разлучить нас, чтобы подготовить к новой «семейной связи», которую задумал.

— Ты знал, что твой отец собирается меня «удочерить»? — шепчу я.

Он молчит, глядя на меня. Редкий случай, когда Хайдес не знает, что сказать или сделать. Его уверенность рушится, и это читается на лице. Он пробует шагнуть ближе, но не сокращает дистанцию до конца. Только немного. Он знает: я не хочу этого. Знает, что ему нужно быть рядом, но мне — наоборот, нужно пространство. Я даже тоскую по той злости, что кипела во мне пять минут назад.

Движение его руки привлекает внимание. Хайдес вытаскивает из заднего кармана брюк бархатный мешочек. Его длинные пальцы ловко возятся с завязкой, и я не могу оторваться.

Наконец он протягивает мне.

— Что это?

— Твой рождественский подарок.

Он говорит это так неуверенно, что я мгновенно решаю отложить всякий гнев.

— Но вы же не празднуете Рождество, — напоминаю я, то, что слышала за завтраком полчаса назад. — И не дарите подарки.

Хайдес пожимает плечами:

— А тебе я хотел подарить.

Я верчу мешочек в руках, наслаждаясь его мягкой бархатной тканью. В горле стоит ком, никак не проглотить.

— Если не нравится, просто скажи… — вдруг шепчет Хайдес, нервничая. Видимо, не так понял мою паузу.

Я тяну за завязки и раскрываю мешочек. Подушечками пальцев достаю тонкую цепочку из белого золота. На ней — красный кулон. Кладу его на ладонь, рассматриваю внимательнее. Сначала хочется рассмеяться, а потом глаза предательски увлажняются второй раз за несколько минут.

Это яблоко. Хайдес подарил мне ожерелье с кулоном в виде красного яблока. С крошечным зелёным листиком на верхушке. Оно не слишком большое — не вычурное и не дешевое, а в самый раз, чтобы быть заметным и красивым.

— Это молчание удивления или отвращения? Я могу заказать другое, только скажи…

— Ты сделал его на заказ, специально для меня? — перебиваю я.

Он чуть улыбается:

— Поверь, кулоны в виде яблока найти непросто. Они редкость, Хейвен.

Я всё ещё смотрю на подарок, а сердце готово разорваться. Мне хочется, чтобы существовал только этот миг. Чтобы можно было забыть всё плохое, что натворил Хайдес за последнее время так же, как я «забыла» годы в приюте.

Он приближается — так близко, что я ощущаю его горячее дыхание. Его пальцы скользят по кулону в моей ладони.

— Лист сделан из малахита. А яблоко, как догадалась, рубин.

Я прикусываю губу до металлического привкуса крови. Хайдес забирает кулон у меня из рук, встаёт за спиной и убирает в сторону мою косу. Застёгивает ожерелье на шее.

Он не двигается. Его руки обхватывают мои бёдра, подбородок ложится мне на плечо.

— Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста.

Я делаю глубокий вдох. Близость Хайдеса не даёт мне оставаться рациональной — слишком разрушительно он действует на меня. Большую часть времени я его мучаю, держусь уверенно и неприступно. Но бывают редкие минуты, когда он обращает меня в карточный домик посреди бури. И как бы странно это ни звучало, идеально выстроенные ряды карт никогда не возбуждают так, как хаос, который они поднимают, кружась в воздухе.

— Я отказалась от денег ради тебя, — наконец произношу. — Отказалась, несмотря на то, как ты со мной обращался. Тринадцать миллионов долларов, Хайдес. Я застряла здесь, пешка в руках твоего безумного отца. Ты умоляешь меня не соглашаться на его условия, клянешься, что мы вместе всё решим, что ты будешь рядом... А потом я зову тебя — и ты даже не слышишь мой голос, потому что уставился на другую. Которую нашёл меньше, чем сутки назад.

В ответ — только тишина. Я жду, кажется, целую вечность, пока не вырываюсь из его объятий и не смотрю ему прямо в глаза.

— Мы всегда были как карточный домик и ураган. Я — карты, ты — ветер, что неизменно рушит мой порядок. И это заводило, Хайдес. Я ждала, дрожа от нетерпения, когда ты придёшь и всё разметёшь. Потому что мы такие с самого начала — с того самого момента, как ты впервые сказал, что я ошибаюсь. Нас тянет к непредсказуемости, мы ищем риск и всё, что может дать нам всплеск адреналина. Ты разрушал мой порядок, а я парила в воздухе. Но за последние двадцать четыре часа я всё время смотрю на этот домик и боюсь того мгновения, когда ты снова приблизишься. — Его взгляд становится вопросительным. Я сглатываю комок в горле. — Потому что боюсь: ты обрушишь его на землю одним ударом. И оставишь всё так.

Правая рука Хайдеса, до этого лежавшая вдоль моего бедра, сжимается в кулак. Вены на предплечье проступают под кожей.

— Как ты можешь так говорить, Хейвен?

Я отворачиваюсь к пляжу — не для того, чтобы смотреть на происходящее, а чтобы дать понять: разговор окончен. У меня больше нет сил. Сердце каменеет, и безумный страх сжимает внутри — что что-то рушится прямо у меня на глазах, а я не могу этому помешать.

— Хейвен? — зовёт Хайдес. — Послушай…

Я поднимаю руку, умоляюще.

— Хватит. Пожалуйста.

Минуты тянутся. Когда я снова смотрю на него, он глядит так, словно хочет одновременно заорать и поцеловать меня до потери дыхания. Но не делает ни того, ни другого.

Проходит мимо, направляется к пляжу. И только поравнявшись с Аресом, слышу отчётливо:

— Не переживай, Хайдес, я сам подниму ей настроение.

На миг мне кажется, он проглотит приманку. Хайдес делает ещё два шага вперёд, затем резко разворачивается. Всё происходит стремительно: его кулак врезается в лицо Ареса. Удар заставляет того пошатнуться. Он касается скулы, двигает челюстью, будто проверяя, всё ли на месте.

И улыбается.

Улыбка наглая, вызывающая: от неё либо мурашки бегут по коже, либо хочется ударить ещё раз.

Хайдес не говорит ни слова. Просто уходит быстрее, словно боится поддаться искушению и двинуть снова.

Мы остаёмся вдвоём, в пяти шагах друг от друга. Чёрные глаза Ареса цепляются за меня, в них — нечто похожее на сожаление.

— Он и правда идиот, — произносит он тоном типичной лучшей подружки, что утешает тебя с мороженым и мелодрамой. — Хотя, признаюсь, я бы уложил Персефону в постель. Не могу врать, Коэн.

Я закатываю глаза. Бормочу что-то вроде «спасибо» и уже разворачиваюсь. Если Хайдес ушёл на пляж, мне лучше вернуться в дом и попытаться отвлечься. Сегодня Лиам может оказаться чертовски полезным. Или Гермес — кто угодно, лишь бы вытянуть меня из этой дерьмовой ситуации.

— Но между ней и тобой я бы всё равно выбрал тебя, знаешь, — пытается оправдаться Арес.

— Замолчи, Арес, ладно? — срываюсь я.

Он облизывает верхнюю губу, будто мои слова его возбудили.

В конце концов он всё же отлипает от стены, но с неожиданно серьёзным видом. Чем ближе подходит, тем сильнее мне хочется пятиться назад. Останавливается вплотную; я поднимаю голову, стараясь сохранить маску равнодушия. Арес раскусил мой манёвр и хохочет.

— Ты же знаешь, что и у нас есть свои Игры? — спрашивает.

Я киваю.

Его взгляд падает на мои губы. Скользит по ним раз за разом, так пристально, что кажется, будто он целует меня глазами.

— Мысль увидеть тебя в одной из моих игр, Коэн, заводит меня сильнее всего.

Любопытство во мне вспыхивает мгновенно. Что неудивительно: это моя ведущая черта.

— Значит, тебе нравится идея проиграть мне, — поддразниваю я, пытаясь разрядить обстановку.

Он резко наклоняется, в глазах вспыхивает дикий огонёк. Его запах заполняет лёгкие.

— Можешь не сомневаться.

— Никто не любит проигрывать.

Он пожимает плечами.

— Если соперник — ты, мне плевать, победа это или поражение. Главное — сама игра. И наслаждаться каждым её мигом.

Я застываю. Он прекрасно знает, что я хочу спросить. Знает: я бы согласилась на игру здесь и сейчас, не раздумывая. Моя страсть к азарту безгранична. Потому что, в сущности, он понимает меня. Лучше, чем я сама его.

— Ты ведь хочешь сыграть, да? — шепчет, обматывая вокруг пальцев мою косу и слегка тянет, заставляя нас сблизиться. — Конечно хочешь, Коэн. Скажи только — и я исполню.

Я срываюсь и хлопаю его по руке, заставляя отпустить волосы.

Не успеваю и слова вымолвить, как голос Кроноса взрывает воздух. Я вскакиваю, глядя в сторону пляжа. Там отец-Титан хлопает в ладоши и кричит что-то детям, задрав голову к террасе, где они всё ещё завтракают.

— Нам стоит пойти и посмотреть, что происходит, — говорю, щурясь, пытаясь разглядеть хоть что-то. Даже Посейдон выходит из воды, сверкающий своим рельефным телом и синими волосами.

Кронос поворачивается к морю. Я считаю до десяти — и слышу шаги на лестнице. Появляются Гермес, Аполлон, Афродита, Афина и Лиам — выстроившиеся цепочкой, молчаливые. Афродита и Аполлон обмениваются быстрыми взглядами. Если даже братья Яблока выглядят встревоженными, значит, надвигается что-то по-настоящему страшное.

Аполлон жестом велит Аресу отойти. Те сверлят друг друга взглядами; я вмешиваюсь и толкаю Ареса. Он, уловив прикосновение, отвечает мне дьявольской ухмылкой.

Аполлон встаёт, между нами, словно щит. Гермес тут же оказывается рядом и обнимает меня за плечи.

— Пойдём, Маленький Рай.

Песок жжёт ступни.

— Чего хочет ваш отец?

Солнце стоит высоко, ослепляет. Гермес надевает тёмные очки и кривится.

— Не знаю. Скоро выясним.

На берегу — Зевс, Гера, Посейдон и Хайдес. Лица у всех непроницаемые, напряжение висит в воздухе, и мне становится не по себе. Один только Кронос выглядит расслабленным и довольным, в своих безупречных костюме и лакированных туфлях, которые утопают в песке.

— Ну, дядюшка, чего тебе? — нарушает молчание Арес.

Кронос настолько в приподнятом настроении, что, кажется, даже не слышит слов племянника. Напротив, дарит ему улыбку, скрещивает руки на груди и снова смотрит на гладь прозрачного моря. Время от времени сверяется с часами. Сомнений нет: кто-то должен появиться. Но кто?

Никаких звуков, кроме лёгкого плеска волн. Именно поэтому рёв мотора слышен особенно отчётливо. Белоснежный катер, за рулём мужчина с розовыми волосами — я его уже видела. А позади него — тот самый долгожданный гость Кроноса.

У меня дурное предчувствие. Даже на расстоянии эта фигура кажется до боли знакомой.

Ноги подгибаются. Я хватаюсь за руку Аполлона, цепляюсь мёртвой хваткой. В ушах только удары сердца.

Этого не может быть.

Это неправда.

Имя нового прибывшего срывается с моих губ стоном боли:

— Ньют.

Глава 10. ТРИНАДЦАТЬ ЧАСОВ

Артемида любила леса, охоту и свободу жизни на природе: она не была богиней, которая приняла бы узы брака, от которых так же бежала, как и Афина. Но о ней рассказывают, что она влюбилась в пастуха Эндимиона: каждую ночь она приходила в пещеру, где укрывался прекрасный юноша, чтобы молча смотреть, как он спит.

Хотела бы я быть из тех людей, что умеют досчитать до десяти, прежде чем открыть рот. Испытать сильное чувство, осознать его, переварить и не дать себе сорваться. Но я не такая.

Стоит брату ступить на песок, я кидаюсь вперёд к Кроносу:

— Да я тебя убью! — ору.

Краем глаза замечаю, как два силуэта двигаются одновременно. Посейдон и Гермес хватают меня каждый за одну руку и тащат назад. Не потому, что я могу навредить Кроносу, а потому что куда вероятнее он причинит вред мне, если я до него доберусь.

Кронос смотрит на меня с насмешливой улыбкой, пока я брыкаюсь и машу ногами в жалкой попытке приблизиться.

Справа Гермес чертыхается и тяжело дышит:

— Я больше не могу её держать, это какой-то проклятый боевой бык.

— Оставь её мне, — вмешивается знакомый голос.

Чьи-то руки обхватывают мою талию — и через секунду я прижата к животу Хайдеса, лишённая всякого шанса вырваться.

Я дёргаюсь, но он лишь крепче сжимает меня и шепчет прямо в ухо:

— Ты только всё усложнишь. Успокойся и дай им объяснить, что происходит.

— А я бы её спустил с цепи, — лениво бросает Арес, стоя чуть поодаль, с руками, скрещёнными на груди. — И сам бы к ней присоединился.

— Если ты сейчас не заткнёшься… — начинает Хайдес.

— Кончайте все, — рявкает Кронос, вскинув ладонь на сына и племянника. Его янтарные глаза впиваются в меня. — К нам только что прибыл новый гость, а вы ведёте себя как детсадовцы. Разбирайтесь со своими проблемами в другом месте.

Ньют стоит, опустив голову, терзая пальцы руки. Он выглядит таким беззащитным, что во мне на миг гаснет вся ярость. Хочется кинуться к нему и обнять так крепко, чтобы перехватило дыхание. Мой брат. На Олимпе. Среди этой сумасшедшей семьи, что усыновляет детей и запирает их в лабиринте.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

Его голубые глаза встречаются с моими. И я понимаю, что ошиблась: он вовсе не беззащитен. В его взгляде — решимость, в том, как он сжимает кулаки вдоль бёдер.

— Я приехал помочь тебе, Хейвен.

Тишина. Только плеск волн о берег. Потом Лиам машет рукой:

— Привет, Ньют.

Ньют словно впервые его замечает. Серьёзность момента сменяется растерянностью.

— А ты что тут делаешь?

— Это вопрос, который мы все себе задали, — отвечает Лиам. — Я застрял здесь вместе с Хейвен.

Ньют кивает, всё ещё ошарашенный, и снова смотрит на меня. Кронос подходит ближе и кладёт руку ему на плечо. Я дёргаюсь вперёд, но Хайдес успевает удержать.

— Я позволил себе рассказать Ньюту нашу историю, — поясняет Кронос с фальшивым видом невинности. — От встречи и до её последствий. Больше нечего скрывать. Твой брат знает, в какую неприятную ситуацию ты попала. И прибыл, чтобы оказать тебе поддержку… вернее, помощь.

Я трясу головой ещё до того, как слышу продолжение:

— Нет, нет, нет.

Уверенность Ньюта колеблется. Кронос ждёт, что он заговорит сам.

— Я войду в лабиринт вместо тебя.

Именно этого я боялась услышать — и всё же это последняя мысль, которую могла бы ожидать. Остальные, похоже, тоже: никто не решается проронить слово. Может, это шутка? Или очередная провокация Кроноса, чтобы вынудить меня уступить.

— Разумеется, не на твоих условиях, Хейвен, — продолжает Кронос. — Мы заключили иной договор. Если он выйдет живым, получит те самые тринадцать миллионов, от которых ты отказалась на встрече ради любви к Хайдесу.

— Ньют, — зову я дрожащим голосом. — Скажи, что это неправда. Ты не можешь всерьёз хотеть войти в этот лабиринт.

— А я не могу поверить, что ты и правда подумала туда пойти и стать одной из них.

— Видел бы ты, где они живут, — встревает Лиам, кивая на виллу у нас за спиной. — Я бы тоже задумался.

Я уже открываю рот, чтобы велеть ему заткнуться, но Зевс вырастает перед Лиамом и испепеляет его взглядом. Тот дёргается и съёживается, прячась за Аполлона.

Я отбрасываю Хайдеса рывком. Тот тянется снова, но Арес встаёт, между нами.

— Оставь её, — приказывает он.

Хайдес зажмуривается на миг, а потом резко хватает Ареса за ворот.

— Я её защищаю, идиот. А ты вечно ищешь проблем.

Арес усмехается:

— Хочешь зарядить мне ещё раз? Тогда постарайся вложить побольше силы.

— В этот раз я тебе лицо разобью, — шипит Хайдес.

Ньют смотрит на Ареса. Я знаю, что у него в голове: он видит внешность Перси, но характер совершенно чужой. И не может свыкнуться — как и я вначале. Хотя приходится признать: этот Перси, каким он стал, куда больше похож на себя настоящего. Наконец-то кусок пазла занял своё место.

— Что я могу сделать, чтобы остановить его? — спрашиваю я Кроноса.

Он только этого и ждал. Его рот изгибается в улыбке, щёки надуваются, придавая ему почти приветливый вид.

— Всё просто. Если не хочешь, чтобы Ньют вошёл, прими моё условие. Через два месяца ты сама пройдёшь игру лабиринта и станешь одной из нас. В знак доброй воли, как только скажешь «да», я оплачу уже половину долгов вашего отца. Неплохо, правда?

Я задыхаюсь. Одно короткое слово избавит моего брата от страшной игры, о которой мы ничего не знаем, кроме того, что Хайдес вышел из неё со шрамом через всё левое плечо и бок, и покроет часть отцовских долгов. Глупо было бы отказаться. Ставки слишком высоки.

— Даю тебе тринадцать часов на раздумья, — добавляет Кронос, сверяясь с часами. — К полуночи скажешь мне «да» или «нет».

— Нет! — выкрикивает Ньют. — Нет, я не хочу! Пойду я. Хейвен, пожалуйста, позволь мне!

Я даже не слушаю. Мозг уже рисует десятки сценариев, в поисках лазейки.

— Не твоё желание имеет значение, Ньют, — резко обрывает Кронос. — Решать будет она.

Мы встречаемся взглядами. Холод пробегает по позвоночнику и застывает в основании шеи. Внутри меня звучит голос: мне не нужно ждать тринадцать часов. Ответ очевиден, прост — и мучителен.

— Тик-так, Артемида, — насмешливо тянет Кронос. — Что выберешь? Тик-так, время идёт, но ответ ты уже знаешь.

Я так сильно кусаю губу, что чувствую металлический вкус крови.

— Я уже сделала выбор.

— Кто из вас двоих войдёт, Артемида? — продолжает он, нарочно изматывая. И языком имитирует стук стрелок.

Арес встаёт передо мной.

— Удачи, Ньют. Ступай в лабиринт.

Я бью его в плечо.

— Ты с ума сошёл?!

Арес и бровью не ведёт. Стоит, заслоняя меня, и глядит сверху вниз.

— Ты скажешь «нет». И тогда твой брат войдёт. Если всё сложится, долги отца погасятся. Если нет — что ж, найдём другую жертву для этой больной игры. — Он бросает взгляд на Лиама. — Может, его.

Я отталкиваю Ареса. Тот делает несколько шагов назад и выравнивается, веселящийся, как всегда.

— Я не отдам брата в жертву. Я хочу согл…

— Хейвен. — На этот раз звучит ровный голос Геры, той самой доброй девушки, что встретила меня в первый день в Йеле. — Может, и правда стоит воспользоваться этими тринадцатью часами, чтобы всё обдумать?

Во мне вскипает импульсивность. Хочется схватить её за горло, тряхнуть и закричать, что то, что она предлагает, в моей голове не имеет ни капли смысла.

— С какой стати я должна думать?! Мой брат не будет играть.

— Должна, потому что я этого хочу, — отвечает сам Ньют, и холод его голоса заставляет меня вздрогнуть. — Должна, потому что теперь всё поменялось. Раньше я пытался удержать тебя от игры с Лайвли, а ты меня не слушала. Ты всегда требовала того, что я прошу сейчас: права выбора. Так дай его и мне, Хейвен.

Если раньше я боялась одной только мысли, что мой брат будет играть с Кроносом, то теперь меня пугает кое-что куда реальнее: возможность, что это правда произойдёт. И у меня нет слов в ответ. Нет ни одного весомого довода, который мог бы его отговорить, доказать, что он рассуждает неправильно. Потому что он не ошибается.

— У тебя есть тринадцать часов, — повторяет Кронос, которому, похоже, уже наскучил разговор. — Можешь прийти ко мне в любой момент и сообщить решение. Я буду ждать.

Я открываю рот, но не могу выдавить ни звука. Кронос проходит мимо, задерживается рядом, бросает мне наглую улыбку и идёт дальше к вилле. И этим ходом он побеждает. Партия складывается в его пользу. Проблема лишь в том, что, похоже, не существует хода, который мог бы меня спасти. Я проиграю в любом случае.

— Думаю, Хейвен и Ньюту стоит побыть наедине, — произносит Зевс. — Им есть что сказать друг другу, и это не наше дело.

— За себя говори, — отзывается Гермес. — Я хочу остаться.

— И я, — добавляет Лиам.

Посейдон поднимает руку:

— Я тоже за. Давайте проголосуем.

Ньют выглядит всё более ошарашенным от семьи Лайвли. Его глаза мечутся от одного лица к другому в лихорадочной пляске. Но стоит им остановиться на мне, как всё становится ясно без слов.

И я задаю вопрос, мучивший меня ещё со вчерашнего вечера:

— Ты знал, что меня усыновили?

Всё замирает. По крайней мере, в моей голове — будто сама жизнь застыла, дожидаясь ответа. Ньют облизывает губы, колеблется.

— Именно поэтому я хочу пойти в лабиринт вместо тебя, — бормочет он. — Я знаю про предложения Кроноса. Знаю, что ты приехала сюда, в Грецию, готовая выйти на ринг против Хайдеса, только ради надежды выиграть эти деньги и спасти нашу семью. Семью, которая никогда не рассказывала тебе всей правды. Ты взвалила на себя чудовищную ответственность нас вытащить, а никто…

— Ты мой брат? — перебиваю его, прежде чем он доведёт меня до слёз.

— Да, — без малейшего колебания.

— По крови?

Он наклоняет голову набок, щурит глаза:

— Это имеет значение? Разве одна только кровь делает из людей семью?

У меня вырывается раздражённый вздох:

— Почему ты мне никогда не говорил?

Его лицо смягчается. Осторожно, медленно он сокращает расстояние, между нами.

— Потому что это не имело значения, Хейвен.

— Не имело значения?

— Нет. Потому что ты всегда была для меня родной сестрой. Несмотря ни на что.

Импульс толкает меня вперёд — три шага, которые привели бы прямо в его объятия. Но гордость держит меня на месте.

— Я хотела правду, — шепчу.

— Вот она и есть: ты моя сестра. Точка.

Я обхватываю себя руками, словно сама создаю смирительную рубашку, которая не даёт пошевелиться. Опускаю голову и закрываю глаза — пытаюсь, впервые в жизни, взять под контроль свои эмоции. Обычно я всегда позволяла им взрываться и вырываться наружу, разрушая всё вокруг. Но сейчас боюсь, что сердце просто не выдержит. Я боюсь за Ньюта. Я боюсь за себя. Не понимаю, как так вышло, что я не помню сиротский приют и то, что знала Аполлона там. Я злюсь на Хайдеса. Лицо Персефоны всплывает в самые неподходящие моменты.

И хуже всего — я слышу ухмылку Кроноса, слышу его голос, нашёптывающий: «Тик-так, Артемида», как колыбельную, которой нельзя поддаваться.

Остаётся одно: собрать всё это в единственное чувство. И я выбираю ярость. Самую ослепляющую. Она застилает мне глаза и гасит тот крошечный остаток разума, что у меня был.

Я поворачиваюсь к Хайдесу. Он явно не ждёт этого и не успевает среагировать на мою внезапную просьбу:

— Где здесь твой тренировочный зал?

— Зал… — Он понял, просто хочет убедиться, что не ослышался.

— Ты ведь тренируешься и тут. Отведи меня.

Его взгляд падает на мои руки. Я замечаю, что они дрожат, только когда он хмурится, и в его лице проступает тревога.

— Отведу, — повторяет он. — Пойдём.

Глава 11. ПРЕДАТЕЛЬСТВО АПОЛЛОНА

Аполлон был богом благостным, но и мстительным: его сложный характер делал его одной из самых притягательных фигур мифологии.

Я едва переступаю порог, как вспыхивает свет, открывая зал, куда лучше оборудованный, чем любые спортзалы, что я видела в Йеле. Три стены чёрные, а четвёртая — сплошное стекло, выходящее на море и скалы.

Я не трачу время на разглядывание тренажёров. Собираю волосы и подхожу к чёрному боксёрскому мешку, висящему посреди комнаты.

Становлюсь в стойку — ту самую, которой первым меня научил Хайдес. Заношу руку для удара, но прежде, чем костяшки касаются кожи, чья-то ладонь обхватывает мой запястье.

— И что ты собралась делать?

— А ты как думал? Что я стану пялиться на мешок и не трогать его?

Он тяжело выдыхает:

— У тебя нет бинтов. И перчаток тоже.

— Ну и что?

— Ты искалечишь руки, — бросает раздражённо.

— Мне всё равно. — Я пытаюсь вырваться, но тщетно.

Хайдес сжимает крепче, не причиняя боли, и одним резким движением разворачивает меня лицом к себе. Его лицо так близко, что наши дыхания сталкиваются.

— А мне не всё равно. Перемотай руки и надень перчатки, они лежат на скамье позади тебя.

Из груди вырывается горький смешок:

— Забота обо мне не отменяет злости, которую я на тебя чувствую.

Его челюсть напрягается. Редко Хайдес смотрел на меня так.

— Твоя злость не отменяет того, что я тебя люблю. И что всегда буду тебя защищать.

Сердце сбивается с ритма. Он уже говорил, что любит меня, но только на ринге. Второй раз — по-гречески. Почему-то на нашем языке это звучит совсем иначе.

— А сам ты их никогда не носишь, — напоминаю я.

— До того, как один человек задолбал меня просьбами — не носил. Теперь ношу. — Он слишком хорошо меня знает и понимает, что я готова не поверить. Поэтому подставляет вторую руку. Я помню, какой увидела её впервые: вся изрезана, покрыта свежими и зажившими ранами. Сейчас они почти исчезли. Остались лишь мелкие отметины — следы упрямых ран. Он и правда стал использовать защиту.

Я опускаю руку, и он тут же ослабляет хватку.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать. Знаю, потому что сам всегда так делал. Когда боль в голове слишком сильна, ты ищешь физическую, чтобы отвлечься. Разве не так, Хейвен? — он смотрит, уверенный, что прав. — Это работает. О, как работает. Но знаешь, что бывает, когда ты перестаёшь бить мешок и садишься на пол перевести дух? Боль возвращается. Та же самая. А в придачу — идиот с разбитыми руками.

Он отпускает меня. Я замираю, даже дышать стараюсь тише. Он доверяет — и уходит к скамье, возвращается с белыми бинтами и парой перчаток.

А я уже плачу. Горячие слёзы катятся по щекам без остановки. Хайдес хочет перемотать мне руки, но я не позволяю. Отнимаю бинты, даже сквозь размытый взгляд и дрожащие пальцы. Он понимает: я должна сделать это сама. Сейчас никакой помощи. Я бинтуюсь — как он же и учил, — и плачу молча, стараясь не издать ни звука. Даже себе не хочу признаться, что рыдаю.

Не успеваю надеть перчатки, как он берёт моё лицо в ладони — крепко, но бережно. Долго смотрит на слёзы, словно видит в них что-то важное.

— Ты можешь не хотеть целовать меня, — его голос острый, как нож. — Можешь не хотеть, чтобы я прикасался к тебе. Можешь ненавидеть, кричать на меня, проклинать день нашей встречи. Можешь проклинать судьбу, что мы встретились, что ты тогда заблудилась в Йеле и попала в западное крыло. Делай что хочешь. Но не проси меня держаться в стороне, когда ты разбита и страдаешь.

Я открываю рот.

Хайдес резко сокращает дистанцию. Его губы касаются моей щеки, целуют слёзы. Потом — другой. Он отстраняется, и я вижу, как он пробует на вкус солёные капли.

— Запрети мне всё, что хочешь. Только не мешай быть рядом. Это единственное, чего прошу.

— Я всё равно злюсь на тебя, — шепчу я.

— О, знаю. — Он усмехается. — И должен признать: ты чертовски милая, когда злишься на меня.

Я встаю на носки, и он в растерянности чуть откидывает голову.

— Я уже говорила, что если захочу простить, тебе придётся молить греческого бога сожаления. Надеюсь, ты молишься и не перестаёшь.

Его губы трогает тень улыбки.

— Для тебя, Хейвен, я бы молил всех богов разом. Попросил бы, чтобы придумали новых, чтобы у меня было ещё больше шансов, что кто-то услышит. Может, ты всё ещё не поняла.

Я опускаюсь обратно на пятки, беру у него перчатки и натягиваю. Не в силах продолжить разговор. Он не сводит с меня глаз. Наконец проверяет, что перчатки закреплены, и бьёт по мешку — мол, начинай.

Я сжимаю зубы. Первый удар — слабый. Второй ещё хуже. Но я не корю себя, хотя обычно строга к себе. Бью снова и снова, пока слёзы не высыхают, пока дыхание не сбивается и мышцы не горят.

И когда плач останавливается — удары становятся мощнее. Пот скатывается с линии волос вниз по шее, по спине. С каждым ударом мешка во мне разгорается адреналин, сладость того, что хоть в чём-то я справляюсь.

Хайдес вдруг берёт мешок за бока — и я замираю, рука всё ещё занесена. Я задыхаюсь, сердце бешено колотится, горло жжёт.

Злость возвращается.

— Этого мало, — выдыхаю я. Огонь жжёт связки, но даже сквозь боль сильнее — ярость. Я опускаюсь на колени, перчатки ложатся на бёдра, и я жадно тяну воздух. Если уж я должна чувствовать эту адскую боль, пусть хотя бы физическая отступит.

— Конечно мало, — звучит голос за спиной. — Ты бьёшь не того. Почему не врезать Хайдесу?

Я резко оборачиваюсь. В дверях стоит Арес, привалившись к косяку. Руки скрещены, кожа бледная и натянутая, под глазами чёткие тени, заметные даже отсюда.

За ним появляются Гермес и Аполлон. Гермес — с любопытством, Аполлон же сверлит кузена таким взглядом, будто тот готов взорваться с секунды на секунду.

— Или лучше, — продолжает Арес, — почему бы тебе не сразиться со мной?

— Вот наконец-то сказал что-то толковое, — роняет Хайдес.

Арес двигается к нам. Каждый его шаг — сама природная грация, и, возможно, он даже не осознаёт этого. Искусственный свет сверху ложится на его бледную кожу и усталое лицо. Я ловлю себя на мысли: он вообще спит хоть иногда? Или что за чёртом делает, чтобы выглядеть наполовину мёртвым?

— Даже не верится, что я это говорю, но... — я вздыхаю. — Я не хочу драться с тобой, Арес.

Хайдес оказывается рядом в одно мгновение:

— А я хочу. Моё предложение тоже в силе?

Арес не сводит с меня глаз. Хоть потолок обрушься — он продолжит смотреть с этим нахальным, вызывающим прищуром.

— Нет, только для Коэн. Я хочу чтобы ее руки касались меня.

— Руки, которыми я с удовольствием тебя придушу, — уточняю я.

Брови Ареса взлетают вверх, и его взгляд скользит по моему горлу.

— Можешь попробовать, Коэн.

Я затаиваю дыхание. Чувствую ярость Хайдеса в воздухе — будто ядовитый газ. Аресу же всё это явно в удовольствие.

Аполлон проходит мимо и встаёт справа от Хайдеса. Гермес настолько увлечён происходящим, что даже не двигается с дверного проёма.

— Ну так что? — подначивает Арес. — Готов поспорить, Хайдес не только лишает тебя шлепков, но и руки к горлу никогда не прикладывает.

— Да что у тебя вообще с головой? — срываюсь я.

— Нет, ну он прав, — встревает Гермес. — Шлепки — это мило.

Арес облизывает губы и делает презрительную гримасу.

— Если развернёшься сейчас спиной, Коэн, мы можем наверстать упущенное.

Я выдыхаю, как бык перед алой тряпкой. С силой сталкиваю перчатки, и глухой звук разносится по залу.

Хайдес каменно-непроницаем, хотя угадать его мысли несложно:

— Persefóni mou, надеюсь, ты передумала и всё-таки дашь ему в морду.

Без всякого предупреждения я бью Ареса в плечо. Силу держу при себе, зато у меня есть фактор неожиданности. Он не ждёт удара и отлетает назад с вытаращенными глазами. Но через секунду уже скалится, как безумец, потирая место удара и глядя так, что мне кажется — он раздевал меня этим взглядом.

Я подпрыгиваю вокруг, давая ему время натянуть перчатки. Застегнуть их некому, он морщится и ругается, но всё же становится в стойку, следя за каждым моим движением.

— Хочешь музычку на фон, пока Маленький Рай валит тебя на лопатки? — спрашивает Гермес, плюхаясь на скамью с телефоном в руках. Его ногти, выкрашенные ядовито-зелёным, сверкают как прожекторы.

Арес делает ошибку, отвлекаясь. Поворачивает голову к Гермесу, а я уже скольжу ему за спину. Он замечает краем глаза, но поздно: я врезаюсь коленом в его спину. Арес рычит от боли, отвечает ударом локтя в живот — воздух вылетает из меня. Он резко разворачивается, и, пока я ещё не успела поставить ногу на пол, хватает меня за икру. Пытается повалить, чтобы рухнуть вместе на мат.

— Тебе нравится сверху, Коэн? — ухмыляется. — Или предпочитаешь снизу?

Я резко отталкиваюсь другой ногой назад и вырываюсь. И сразу же — удар в лицо. Следом вторым кулаком в живот. Арес падает, и пусть даже делает это красиво, но оказывается распластан на спине. Голова чуть приподнята, чтобы видеть меня.

Он пробует подняться — я вдавливаю подошву в его грудь и возвращаю его вниз.

— Да, мне нравится сверху, — усмехаюсь.

Он отвечает той же улыбкой. Его дыхание ровное, будто усилий не было вовсе.

— Ах вот как?

Меня бесит, что на нём это никак не отражается. Я сильнее вдавливаю ногу.

— Можешь у моего парня спросить подтверждения.

Хайдес лениво поднимает руку и криво улыбается:

— Вот он я. Всё правда.

Арес даже не смотрит на него. Облизывает губу:

— Это не та «подтверждёнка», что я имел в виду.

Хайдес подходит ближе, нависает, глаза — сплошная тёмная буря. Он явно готов включиться и добить соперника.

— Перестань, иначе потом зубы свои по полу собирать будешь.

Арес хохочет, обнажая ровный белый ряд. Но, прищурившись, я замечаю: не такой уж он идеальный. Правый резец сколот, уголок сбит. Он тоже это понимает — и проводит языком по неровному краю.

И всё. В следующее мгновение горячая рука хватает меня за ногу, ту самую, что прижимает его грудь. Я валюсь вперёд, прямо на него, — как он и хотел. Но прежде, чем я успеваю удариться лицом о мат, его ладони удерживают моё лицо в воздухе, в каких-то миллиметрах от пола. Я замираю, щеки пылают, грудь ходит взад-вперёд.

— Слышу твоё дыхание, — шепчет Арес так, чтобы это было только для меня. — Оно сбилось от испуга? Или потому, что тебе понравилось лежать на мне?

— Конечно, от испуга.

— Конечно, врёшь как дышишь.

Он прав. Это не испуг. Но и не удовольствие. Я думаю только о его руках, которые не дали мне удариться. О таких же жестах Хайдеса. Может, и в Аресе есть крупица доброты. Если бы он только перестал ко мне клеиться...

— Уже всё? — спрашивает он с оттенком разочарования. — А я только начал получать кайф.

Я закатываю глаза, отталкиваюсь ладонями от пола и поднимаюсь. Арес остаётся лежать, заложив руки за голову и закинув ногу на ногу, будто загорает на пляже.

Оглядываюсь: Гермес, Аполлон и Хайдес следят за нами, лица — непроницаемые.

— Бой окончен, — первым говорит Хайдес. Его голос звучит глухо, безжизненно. — Убирайся.

Арес кривится:

— Вот так ты благодаришь, что я помог твоей девчонке так, как ты не смог? И, кстати, она тебе правда девчонка? Судя по вашей ссоре...

— Хватит, — рявкает Хайдес. И в этот миг он до жути похож на Кроноса. Та же власть, та же сталь в голосе и позе. Когда кажется, что он сейчас сорвётся и врежет, но он удивляет всех. — Убирайся. — Слово звучит медленно, со смертельной ясностью, от которой у меня по спине бегут мурашки.

Арес становится серьёзным. Вскакивает одним движением, отряхивает одежду. Хайдеса даже не удостаивает взглядом. Но мне — дарит напоследок ухмылку:

— Когда захочешь выплеснуть злость, знаешь, где меня найти.

Он почти у двери, когда я окликаю:

— Ты бы позволил мне избивать тебя только ради того, чтобы я выпустила пар?

Он останавливается, кладёт ладонь на стену и барабанит пальцами.

— Сегодня ты схитрила. В следующий раз я не пощажу. Я не Хайдес — я не сброшу перчатки и не встану на колени, чтобы дать тебе победить.

— Не похоже на способ завоевать девушку, — комментирует Гермес, жуя круассан.

Арес молчит. Машет рукой в прощании и исчезает за дверью. Его шаги ещё долго гулко разносятся по коридору, пока не стихнут совсем.

Гермес встаёт, Аполлон подходит к нему. Оба смотрят на Хайдеса, который стягивает с меня перчатки и кладёт их на место. Я остаюсь стоять, руки всё ещё в бинтах, тело ноет, мышцы болят, голову сдавливает.

— Хочешь последний кусочек? — спрашивает Гермес у Аполлона, протягивая ему квадрат круассана. Как раз серединку, где джем вот-вот вывалится наружу.

Тот пожимает плечами:

— Давай.

Но прежде, чем кусочек доходит до цели, он выскальзывает из пальцев Гермеса и плюхается на белый кроссовок Аполлона джемом вниз.

Гермес таращит глаза:

— Упс.

Аполлон не говорит ни слова. Ни эмоции, ни движения. Даже не пытается поднять кусок. Просто разворачивается и выходит из зала стремительным шагом — с той же скоростью, что и Арес.

Мы с Гермесом обмениваемся взглядом. Сначала серьёзным. Потом уголок его губ дрожит, готовый изогнуться вверх, и меня заражает та же искра. Мы прыскаем одновременно, как двое детей, натворивших глупость и видящих в этом только смешное.

— И что же мне выбрать?

Мой вопрос лишает его дара речи. Я всё ещё улыбаюсь. Не потому, что разговор доставляет удовольствие, а потому что я так вымотана, что могла бы прямо сейчас шагнуть в этот лабиринт.

Его кадык вздрагивает. — Думаю, ты должна выбрать себя.

— Как ты можешь такое говорить? Как можешь предлагать мне отправить туда моего брата?

Гермес отводит взгляд, и светлый локон падает ему на нос, щекоча кожу. — Говорю, потому что он сам этого хочет. И потому что ты уже достаточно принесла себя в жертву.

— Но… — пытаюсь возразить.

Он резко обрывает, и, может быть, впервые показывает грубость:

— И ещё… потому что я эгоист. Я предпочёл бы, чтобы пострадал твой брат, а не ты.

У меня пересыхает во рту. Свежий запах Хайдеса заполняет лёгкие, и я даже не сомневаюсь — он совсем рядом. Я не свожу глаз с Гермеса, не в силах ответить. Хочется и обругать его за жестокость, и в то же время — расплакаться и обнять. Он уходит, не добавив ни слова. Я остаюсь глядеть на крошки его круассана у своих ног.

— Хочешь услышать забавную вещь, Хейвен? — произносит Хайдес, выходя так, чтобы я его видела. — Ты всё время говоришь о том, как я смотрел на ту девушку, ту, что отец назвал «Персефоной». Но ни разу не заметила, как сама улыбаешься Аресу.

— Что ты… — начинаю.

— Это больнее, — перебивает он. — Потому что я пытаюсь вернуть себе память о подруге из самого тёмного времени моей жизни. А ты улыбаешься идиоту, которому важно лишь сеять хаос.

— Хайдес, ты не можешь всерьёз…

Он не даёт мне договорить и уходит, повернувшись спиной.

Я валюсь на пол, занимая ту же позу, в какой недавно лежал Арес. Уставившись в потолок, раскидываю руки, стараясь найти удобство. Не знаю, сколько проходит времени. Телефона при мне нет, но я помню, что, когда подняла глаза к окнам, солнце стояло в зените. А потом — будто кто-то вырезал кусок плёнки. Пропуск на целый час. Мысли вязнут, снаружи сгущаются тучи, скрывая солнце.

Наверное, я уснула. В конце концов, усталость тела взяла верх: без неё мысли разорвали бы меня изнутри, и я не сомкнула бы глаз.

Я переворачиваюсь на бок, спина ломит. Тяну руку — и задеваю что-то, что звякает. Поднимаюсь на локте.

Рядом стоит поднос. На нём — белая прямоугольная тарелка. Судя по слипшейся в комок пасте, спагетти тут уже давно. Зато бутылка воды ещё прохладная. И под тарелкой зажат листочек.

Me synchoreís. Aplós fovámai min se cháso.

Hades

(«Прости. Я просто боюсь потерять тебя» по-гречески.)

Часть сердца тут же успокаивается: он дал о себе знать, значит, не сердится. Но тут же в голову закрадывается вопрос — какого чёрта он написал это не по-английски? Похоже, мне правда стоит учить греческий. Что-нибудь полезное, а не только фразы, как просить Хайдеса раздеться.

Вздыхаю и беру вилку, аккуратно завернутую в белую салфетку. Втыкаю её в холодный комок и наматываю длинную прядь пасты. Стоит макаронам коснуться языка, понимаю, насколько голодна. Начинаю есть жадно, забыв о том, как слиплись спагетти.

Я почти опустошила тарелку, когда до меня доходит новый звук. Я замираю, прислушиваюсь. Скрипка. Или виолончель. Недалеко. Мелодия затягивает, как пение сирены.

Осушив половину бутылки, бросаю всё и выхожу в коридор. Осторожно иду к гостиной, откуда можно пройти в спортзал. Там сбоку дверь приоткрыта.

За ней — пустая комната с паркетом и росписями на стенах, на которые я даже не смотрю. Потому что есть нечто важнее.

Комната не пуста. В углу стоит Кронос, глаза закрыты, и играет на скрипке. Смычок скользит по струнам. Я никогда не любила классику, но это… одно из самых прекрасных звучаний, что я слышала. В каждой ноте — боль. И вместе с ней — надежда, что она однажды утихнет.

Я уже готова заговорить, сама не знаю зачем, когда замечаю ещё одну деталь. Неподалёку — круглый деревянный столик. На нём один стакан воды, наполненный наполовину. Полон или пуст — как посмотреть.

Мелодия подходит к концу, и я это чувствую, даже не будучи знатоком. Звуки становятся мягче, легче… и вот смолкают. Но эхо держится на стенах, словно сама комната не хочет отпускать эту красоту.

— Я сам написал этот фрагмент, — говорит Кронос. — Лет пятнадцать назад. «I balánta tis Ártemis». Баллада Артемиды. — Он открывает глаза и улыбается. Он знал, что я здесь.

У меня вспотели ладони. Я тут же жалею, что осталась. — Она… красивая, — слова вырываются сами, я не успеваю их удержать.

Его лицо озаряет довольная искра. Он убирает скрипку в футляр, подходит к столику. Ведёт пальцем по краю стакана, очерчивая круг за кругом. — Я написал её вскоре после того, как потерял тебя. Вернулся в приют, чтобы забрать. Но кто-то успел раньше. Твой отец. Твой нынешний отец и Ньют.

Я колеблюсь. — Она звучит… грустно. Всего лишь из-за того, что ты не смог меня удочерить?

Он усмехается глухо. — Грустно? Скорее отчаянно. Боль была чудовищной. В голове, в сердце. Для меня ты стала дочерью в тот самый миг, как я увидел тебя.

— Жутко, — вырывается у меня.

Он кивает. — Знаю. Не все понимают, насколько силён отцовский инстинкт.

— Это не «отцовский инстинкт». Это… безумие.

Кронос кривит губы, залпом допивает воду и стирает капли с губ. Улыбается. — Ты ведь знаешь, как это — пить до тошноты, от жажды? Чувствовать, как вода бурлит в животе?

— Знаю.

— Вот это я хотел тебе дать. Изобилие. Всё, что тебе нужно. И даже то, что не нужно, Артемида. — Его голос — почти молитва. — Тебе не нужно бояться принять соглашение.

Я снова говорю, не фильтруя. — Это значит — стать одной из вас?

В его лице вспыхивает надежда. Он садится, поворачиваясь ко мне. — Ты не будешь моей дочерью по закону. Это невозможно: тебя уже усыновили. Но контракт создаст особую связь. Ты станешь как бы дочерью для меня и сестрой для других.

Все мысли уходят к Хайдесу. — Почему ты так сильно хочешь меня?

— Потому что ты чудесна, Хейвен, — просто отвечает он.

— Мне этого мало. — Я пятюсь. Потом останавливаюсь, любопытство сильнее. — Я хочу ответов. Хочу знать, почему не помню приют. Хочу знать о Хайдесе и той девушке. О себе и Аполлоне. Всё.

Кронос улыбается, будто я первая, кто задал ему по-настоящему важные вопросы. — Всё узнаешь. Когда станешь одной из нас. Когда выйдешь из Лабиринта Минотавра. Обещаю.

Он достаёт телефон, показывает экран. На нём сумма и кнопка «перевести». Его второе обещание с утра: он закроет половину долга уже сейчас, стоит мне сказать «да».

Ньют может не выйти из лабиринта. Может не выиграть деньги. Может оказаться изуродованным, как Хайдес. Или погибнуть. Я могу получить половину суммы уже сегодня. И смогу торговаться с Кроносом о деталях. Смогу ли выдержать мысль, что он будет звать меня «Артемида»? Смогу. Смогу ли мириться с тем, что придётся управлять игровым залом? Смогу. Смогу ли…

— Никаких отношений с Хайдесом.

Будто прочёл мои мысли. Я сжимаю кулаки, и он замечает это сразу. Ему смешно.

— Почему? — выплёвываю.

Кронос поднимается с усталым вздохом. Разглаживает чёрную рубашку, не торопясь, будто важно убедиться, что она сидит идеально.

— Артемида и Афина — две богини, что отвергают мужчин. Целиком посвящены лишь своим занятиям. Не тратят время на подобные вещи. И, главное, ты не можешь состоять в отношениях с одним из братьев. Пусть даже вы не связаны кровью, пусть даже нет официального усыновления. Репутация семьи превыше всего. Я хочу, чтобы ты любила Хайдеса как брата. И ничего больше. Сможешь, Хейвен? Сможешь ради семьи отбросить эту глупую связь?

Я думаю о Ньюте. О своём отце. О матери.

— Да, — мой ответ вырывается как захлебнувшийся хрип.

— Прости, что?

Я сглатываю, с усилием прочищая горло:

— Да. Я согласна.

Кронос одаривает меня улыбкой — искренней, широкой, во весь рот. Та заразительная, что меняет всё его лицо, даже глаза. Не его обычная, самодовольная и пугающая. Нет, он и правда счастлив. Счастлив, что получает меня. И я не знаю, стоит ли ощущать себя польщённой или до смерти напуганной.

Он кивает куда-то за мою спину:

— Лучше беги и скажи это Ньюту. Он у лабиринта, вместе с остальными.

Иногда импульсивность полезна. Я не теряю времени на глупые вопросы. Срываюсь с места с неожиданной для себя скоростью. Оставляю Кроноса позади и мчусь в гостиную. Помню, что лабиринт — слева от виллы. Выбегаю через стеклянные двери первого этажа и рвусь наружу.

Лёгкие горят, умоляя замедлиться. Ноги становятся свинцовыми. Холодный воздух хлещет по лицу.

Я уже вижу лабиринт. Слышу голоса, спор, чьи-то выкрики. Я бы сама закричала, чтобы предупредить о своём приходе, но сил нет. Кажется, вот-вот рухну на траву, и никто никогда не узнает, что я пыталась остановить.

Меня зовёт знакомый голос. Узнаю взъерошенные волосы Аполлона. Он что-то говорит, но я не слышу. Воздуха катастрофически не хватает — и понимаю, что дело не только в беге. Это паническая атака.

— Я согласна, — бормочу. — Я согласна на сделку. — Повторяю снова и снова, дважды, трижды, лишь бы Аполлон понял. — Останови моего брата. Скажи, что я согласна. Он не должен… он не должен входить…

Ноги подкашиваются. Аполлон успевает поймать меня, обхватив за талию и прижимая к себе. Я пытаюсь вырваться и трясу головой. До входа ещё метры, но всё расплывается, фигуры двоятся. Я различаю только ярко-голубые волосы Посейдона.

— Иди сам, — шепчу Аполлону. Глотаю, горло дерёт. — Ты должен предупредить их. Умоляю.

— Я не могу оставить тебя…

— ИДИ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — нахожу последние силы, и это мой последний крик.

Аполлон отпускает. Я оседаю на колени, ладонями упираюсь в мокрую, холодную траву. По шее начинают стекать капли — то ли морось началась снова, то ли дождь вернулся.

Я прищуриваюсь. Белая, слишком широкая рубашка Аполлона выделяется среди остальных. Он добежал до своей семьи и передаёт то, о чём я просила. Говорит Ньюту, что он не должен входить, потому что я согласилась. Для него всё закончено. А для меня только начинается.

Ко мне бросается Хайдес. Его фигура — единственная, что вижу ясно. Он поднимает меня с земли, прижимает затылком к своему тёплому плечу. Его пальцы скользят в мои растрёпанные волосы. Его губы касаются уха:

— Всё хорошо. Всё закончилось. Ты в порядке? Скажи что-нибудь, Хейвен, умоляю.

Но мои глаза прикованы к брату, спорящему с Аполлоном. Язык предательски сворачивается, не давая произнести ни слова.

— Persefóni mou, — шепчет Хайдес.

И вдруг всё идёт наперекосяк. Ньют резко разворачивается к лабиринту. И рывком бросается внутрь, переступая порог.

Раздаётся пронзительный скрежет решётки, захлопывающей вход. Ньюта запирают внутри.

Я кричу. Или издаю то, что осталось от голоса. Этого мало, но достаточно, чтобы все обернулись.

Хайдес несёт меня к Лайвли, но я вырываюсь, хочу только к Аполлону.

— Что, блин, ты сделал?! Я же согласилась! Согласилась! Почему мой брат там?! Почему он вошёл?! — я со всей силы ударяю его в грудь. — Что ты ему сказал?!

Аполлон стискивает челюсти. Обычно он не выдерживает моего взгляда, но сейчас не отрывается. Вина точит его изнутри, и пусть она сожрёт его дотла.

— Аполлон сказал нам, что ты отказалась, — вмешивается Зевс, прищурив глаза. — Сказал Ньюту: если он ещё хочет, пусть идёт.

Я задыхаюсь. Аполлон солгал. Он слышал меня, слышал всё — и всё равно обманул. Обманул меня. Обманул моего брата. Аполлон. Тот, кого я считала самым добрым. Тот, кто с самого начала был рядом. Тот, с кем, как оказалось, я связана с детства, с приюта.

— Я не мог позволить, чтобы ты пострадала, — наконец выдавливает Аполлон. — Я надеюсь, однажды ты сможешь простить. А если нет… я пойму. Но хотя бы буду знать, что ты в безопасности.

Глава 12. ФРАГМЕНТЫ ЖИЗНИ

Аид часто изображался как бог суровый и недоступный, но не злой. Он был известен тем, что ревностно оберегал свою супругу Персефону и яростно защищал своё царство.

Хайдес

Конфуций говорил, что жизнь на самом деле очень проста, и только мы сами упорно усложняем её. Ну так вот, я бы с удовольствием сказал Конфуцию громкое «иди к чёрту».

Это не я тот мудак, который сам себе всё запутывает. Это другие не дают мне спокойно жить. Каждый раз, когда думаю, что смогу хоть чуть-чуть передохнуть, тут же появляется новая проблема.

— Я приняла соглашение Кроноса! — кричит Хейвен. — Аполлон солгал. Он обманул моего брата и загнал его туда!

Над нами нависает тишина. Будто мы в пузыре, отрезанном от остального мира, и сквозь его тонкие стенки можно слышать, как жизнь там, снаружи, идёт своим чередом. А мы застряли здесь.

Что-то внутри меня не так. Я прокручиваю в голове слова Хейвен. Она согласилась. Значит, только что вернулась от моего отца. Она бы вошла в лабиринт через два месяца и стала одной из нас. Она отказалась бы от меня. Сердце сжимается в тисках, но сейчас не время терзаться этим, потому что есть проблема куда серьёзнее.

Всё решается в долю секунды. Короткий миг, когда я ловлю морскую синеву глаз Гермеса — и мы понимаем друг друга без слов. Это почти телепатия:

Хейвен бросится на Аполлона.

Да, бросится. У неё в глазах безумие.

Я держу её слева.

Я справа.

И это подтверждается, когда Гермес срывается вперёд одновременно со мной. Я хватаю её за левую руку, он — за правую.

Хейвен даже не замечает нас. Её глаза прикованы к Аполлону. Я не понимаю, чего в них больше — разочарования или ярости.

— Как ты мог сделать такое? — шепчет она.

Мой брат склоняет голову, пряча лицо за занавесью волос. — Я должен был защитить тебя.

— Я тебя об этом не просила! — взрывается Хейвен. — Я ни кого не просила вмешиваться. Наоборот, я хотела лишь свободы выбора. Но попросить вас отойти в сторону и не думать, будто только вы способны принимать правильные решения, — это, конечно, невозможно, да?

Аполлон терзает руки. Молчит. И часть меня страдает, потому что я знаю: он ощущает вину, которая с ним останется навсегда. Я видел его таким раньше. Когда родители отчитывали его в детстве, а он потом тайком плакал.

— Хейвен, твой выбор был бы объективно дерьмовым, — вставляет Гермес, сказав именно то, чего не должен был.

Она резко поворачивает голову к нему, и он невольно пятится назад. — А ты что вообще лезешь со своими оценками, Гермес? Что ты понимаешь о жизни впроголодь? Со своей виллы, со своего семейного острова, что ты знаешь о крохотной квартирке в убогом районе, где воду отключают, свет мигает, а в холодильнике пусто? Ты хоть представляешь, как бесит, когда всю жизнь у тебя была одна лишь посредственность, и даже её собираются отнять?

Я уже хочу велеть Гермесу заткнуть пасть, но он опять опережает и лезет не туда:

— С тобой ничего не случится. Ты не останешься без дома, Хейвен. Пока мы рядом.

Хейвен резко вырывается, и когда я пытаюсь удержать, она толкает меня так сильно, что я разжимаю руки, ошеломлённый.

— Может, я и потеряю, — выдыхает она. — Но сейчас речь не обо мне. Речь о моём отце и моём брате. Ньют никогда не должен был туда войти. Это был мой выбор, и вы обязаны были его уважать!

Её грудь всё чаще и чаще вздымается. Дыхание рвётся, лицо заливает жар, зрачки расширены, веки дрожат. Её накрывает приступ паники.

— Я не могу позволить, чтобы с Ньютом что-то случилось, — шепчет Хейвен и, пятясь, натыкается плечом на Аполлона. Отдёргивает руку, будто обожглась. Посейдон протягивает ладонь, но Хейвен отшатывается. — Я не могу допустить, чтобы он остался там. Не могу. Это неправильно. Это не ваше дело. Вам не следовало, вам не…

Её слова сливаются в бессвязное бормотание. И на наших глазах, под свинцовым небом, готовым разразиться грозой, она бросается к воротам Лабиринта Минотавра. Решётка белая, безупречная, и высотой с пять метров, как и зелёные стены-живые изгороди.

— Ньют! — крик Хейвен разносится эхом. Она упирается ногой, подтягивается руками по металлическим прутьям. Подошва срывается, и я уже рвусь вперёд, чтобы удержать её, но она снова выравнивается и карабкается выше. Будто собирается перелезть через острые пики наверху.

В голове вспыхивает картина: Хейвен, насквозь пронзённая ими. Она не понимает, что творит.

— Она убьётся, — бросает Арес, не сводя с неё глаз. Делает шаг вперёд. — Надо помочь.

Я отталкиваю его назад. — Даже не думай, — шиплю, шагая к Хейвен. С другим членом семьи я бы не спорил. Но не с Аресом. Он только воспользуется её состоянием. А мне нужно быть рядом с ней.

— Persefóni mou, спустись, пожалуйста, — шепчу, кладя руки ей на талию и осторожно потягивая вниз, чтобы не испугать.

Хейвен меня не слышит. Она зовёт брата, вцепившись в решётку, и голос её срывается:

— Ньют, прошу тебя! Вернись! Я согласилась на сделку. Я согласилась!

Рука соскальзывает, и тело падает назад — я ловлю её и стягиваю вниз. Она дёргается, хнычет, как ребёнок. Вся семья стоит неподалёку и смотрит.

— Пойдём, Хейвен, — шепчу ей на ухо.

Она резко мотает головой и случайно (или намеренно) стукается об мою. Боль несильная, но я на миг теряю равновесие. Этого хватает, чтобы она попыталась вырваться. Напрасно: я быстрее.

— Пожалуйста, Хайдес, отпусти, — умоляет она, голос сорванный. — Отпусти, прошу. Я должна пойти за ним. Должна вытащить его. Это мой брат. Я не могу его там оставить. — Она поворачивает ко мне лицо, её разноцветные глаза сияют слезами и страхом. — Прошу, Хайдес. Отпусти. Умоляю.

Я резко сжимаю челюсть. — Прости, Хейвен, но я не могу. Ньют уже вошёл. Если ты пойдёшь за ним...

Я не договариваю. Но она умная, и в голове уже звучит конец фразы: тогда мы потеряем двоих вместо одного.

Она обвисает у меня на руках. И разражается глубоким, рвущим душу плачем. Её всхлипы разносятся по пустынному пространству. Молнии рассекли небо, гром загрохотал, но даже они не смогли заглушить её крик. Она как богиня. Прекрасная и отчаянная богиня, чей гнев и чья боль разбудили стихию.

— Я не успела ему сказать... — Хейвен рыдает, захлёбываясь словами. Шмыгает носом, дыхание рвётся неровно. — Не успела сказать, что это неважно, что и для меня он всегда был братом по крови. Не успела ему этого сказать.

— Нам нужно уйти отсюда, — пытаюсь её успокоить. — Не...

Я не понимаю, что такого сказал не так; её ладони со всей силы врезаются мне в грудь и отталкивают назад. Настроение снова меняется.

— Я имею право делать свои выборы! — кричит она. — Аполлон его обманул! Это несправедливо. Вы не можете решать за меня, не можете!..

— Коэн.

Я закатываю глаза. Ну вот, не хватало ещё его комментария.

— Заткнись, Арес, — огрызается она, полностью со мной солидарная.

Арес приближается, раскинув руки, будто перед ним полиция с нацеленными пистолетами.

— Скажу тебе вещь, от которой тебе будет паршиво, но слушать придётся. Я скажу её только раз. И услышишь ты это только от меня, потому что только я готов быть тем самым неудобным и эгоистом.

— Нет, не хочу слушать... — отворачивается Хейвен.

Но Арес оказывается перед ней в одно мгновение. Кладёт ладони ей на плечи и чуть встряхивает — так, что у меня в груди поднимается жгучее желание свернуть ему шею и покатить её вниз по пляжу.

— Никто не пустит тебя искать Ньюта, — проговаривает он, чеканя каждое слово. И все мы уже понимаем, куда он ведёт. Я хочу его остановить, но тело не слушается. Он идёт напролом. — Никто не пустит, потому что мы все предпочитаем, чтобы пострадал он, а не ты. Вот она — неудобная правда. Мы все готовы его принести в жертву ради тебя.

Хейвен замирает. Я не вижу её лица, но её плечи начинают дрожать. Арес отступает на шаг. И тут Хейвен вкладывает всю силу в удар — кулак врезается ему в лицо. Едва костяшки успевают коснуться кожи, как вторая рука уже летит в новом ударе.

Голос внутри меня говорит: наслаждайся зрелищем.

Другой велит: останови её.

Третий шепчет: бей вместе с ней этого ублюдка.

Но сегодня я — трус. Чёртов трус, потому что я рад, что Аполлон её обманул. Потому что знаю: это несправедливо, но я не могу позволить Хейвен войти в лабиринт. Потому что я уже был там, и, если бы позволил ей пойти — у меня бы не хватило сил пойти следом и защитить её.

Я трус, подонок, потому что и сам бы пожертвовал Ньютом ради Хейвен. Её братом. Я, который слишком хорошо знает, что значит любить брата или сестру. Но поделать с этим ничего нельзя. Ни я, ни остальные. Не наша вина, что для нас он никто, в отличие от Хейвен.

Когда возвращаюсь в реальность, Зевс уже удерживает Ареса, а Посейдон и Афина заламывают руки Хейвен. Она задыхается, плачет, лицо пылает, волосы выбились из косы и липнут к щекам.

— Хайдес! — зовёт она. Это зов о помощи. Может, она ждёт, что я прикажу Афине и Посейдону отпустить её. Может, ждёт, что я ударю Ареса и встану на её сторону. Что скажу: «Пойдём за Ньютом, так нельзя, это неправильно».

— Он думает так же, как я, — сиплый голос Ареса режет по ушам, как когти по стеклу. — Твой драгоценный Хайдес тоже бы принёс Ньюта в жертву.

Хейвен смотрит на меня.

— Это неправда, — выпаливаю я. Но больше ничего не добавляю. Я не умею врать ей так, чтобы она поверила. — Не слушай его.

— Ты всегда так хреново врёшь? — Арес усмехается. — Если ты не на моей стороне, тогда открой ворота и дай ей бежать за этим никчёмным Ньютом. Давай, Хайдес. Ты же можешь. Чего ждёшь? Открой! Впихни её туда! — каждое слово он повторяет как заклинание, всё громче, будто специально, чтобы вывести меня из себя. — Открой и впусти её!

— Нет! — взрываюсь я, и мой крик притягивает все взгляды. Два из них самые страшные: глаза Хейвен, полные боли и шока. — Нет, я никогда не пущу её туда. Там уже Ньют. И он там останется.

Хейвен ловит ртом воздух. — Как ты можешь...

— Я хотел бы найти слова, чтобы сказать то, что думаю, и при этом ты бы меня не возненавидела. Но таких слов нет, — бормочу я. — Потому что я бы пожертвовал твоим братом, если бы это значило спасти тебя. Вот что значит любить.

Я понимаю, что сказал чушь, ровно в тот миг, когда слова слетают с губ. Слова — это подарок: они позволяют выражать чувства, общаться. Это стихи, песни, чернила на бумаге. Это привет незнакомца, способный подарить улыбку в паршивый день, и поддержка, которая даёт силы идти дальше. Но у них есть изъян: однажды произнесённые, их уже не забрать обратно.

— Когда любишь — не жертвуешь другими, — отвечает Хейвен. Она старается держаться, но голос дрожит. — Из-за любви жертвуешь собой. Из-за любви я бы вошла вместо брата. Из-за любви вошёл он. Без уловок, без помощи. Из-за любви не причиняют боль. Из-за любви не бывают эгоистами.

— Войти в лабиринт Кроноса Лайвли — это не любовь, а глупость и отсутствие мозгов, — бормочет Арес.

Я сжимаю кулак у бедра. — Для меня любовь — это ставить тебя выше всех остальных. Прости, но так будет всегда, Хейвен. Ты всегда будешь выше любого другого.

Она не злится. Она улыбается устало, сквозь слёзы. Выворачивается из рук Афины и Посейдона и отходит. Обиженная всеми, не знает, к кому приткнуться. В итоге садится рядом с Лиамом — единственным, кто не успел облажаться. Он обнимает её, прижимая к себе. Я ощущаю бешеную смесь злости и зависти. Зависти к тому, что он может её утешить, обнять. Зависти к тому, что он не был идиотом, как я.

— Осталось недолго, — шепчет мне Афродита.

— Уже прошло тринадцать минут? — спрашиваю.

К нам подходит Гермес. Его привычная лёгкость исчезла — на лице только тревога. Он никогда не ссорился с Хейвен, и я знаю, как он её любит.

— Счёт идёт на секунды.

— Надо быть готовыми. Хейвен попытается прорваться, — говорю я, сжав нервы в кулак.

И пока все остальные смотрят на ворота, мы с братьями отводим взгляд. Мы знаем.

Он уже идёт.

Я чувствую.

Небо рассекла молния. Земля задрожала. Но не из-за грозы. Дрожь идёт от самой земли: в нескольких метрах от ворот почва сдвигается, открываясь, как потайная дверь. Из-под земли поднимается золотая клетка. Высотой метра три, с блестящими прутьями и дверцей, в замке которой уже вставлен ключ.

Посейдон оттаскивает Хейвен в сторону, и она не сопротивляется — слишком заворожена происходящим.

Внутри стоит человек. Тело стройное, мускулистое, в чёрном смокинге и с жёлтой бабочкой. Он оборачивается к нам с жестом, который можно назвать почти вежливым. Кто-то издаёт сдавленный звук, не разобрать кто.

Хейвен отшатывается, едва замечает маску быка на его лице. Маску Минотавра.

— Кто, чёрт возьми, это? — хмурится Арес.

Зевс шагает вперёд, заслоняя Геру и Посейдона. А Посейдон, в свою очередь, прикрывает собой Хейвен и Лиама. Лиам побледнел так, что кажется, вот-вот рухнет в обморок.

Незнакомец наклоняется. Только в этот миг остальные замечают то, что до этого ускользнуло от внимания. У его ног что-то лежит. Он сжимает ладонью рукоять мачете и одним резким ударом выбивает замок клетки, не дожидаясь, пока кто-то воспользуется ключом.

Он бросает нам последний взгляд — через узкие прорези маски, в которых даже не различить цвет глаз. А потом поворачивается, и ворота снова распахиваются. Ровно настолько, чтобы пропустить его тело. Он протискивается внутрь почти с трудом.

Хейвен кричит. Лиам не удерживает её, но, к счастью, Зевс быстрый и ловкий: встаёт прямо перед ней, заслоняя, словно щитом, — может быть, просто чтобы она не увидела, как человек с мачете в руке отправляется следом за её братом в бесконечный лабиринт. Хейвен рвётся обойти его, даже бьёт кулаками по животу. Зевс не шелохнётся. А она продолжает вырываться, брыкаться и сыпать оскорблениями во всех подряд.

Новый участник стоит неподвижно, за решёткой ворот, до тех пор, пока не завывают сирены. Лабиринт погружается во мрак на несколько секунд — и тут же вспыхивает красным светом. Это сигнал. Мужчина с мачете шагает вперёд и исчезает за живой изгородью.

— Кто это был? Почему он вошёл вместе с Ньютом? — Хейвен смотрит на меня. Даже сейчас считает, что только я могу дать ответ.

Я сглатываю. — Это Минотавр.

Чистый ужас проступает у неё на лице. — У него в руках было оружие! Сука, настоящая острая железка! Вы ненормальные!

— Это называется «мачете», — поправляет Лиам.

Я хочу сказать ей, что в том «вы» нас на самом деле нет. Что это затея Кроноса и Реи, и наших дедов. Но разве позволив Ньюту войти мы сами не становимся такими же виноватыми?

Хейвен мечется взглядом — от ворот к нам и обратно. Сначала я думаю, что она просто обезумела от страха. Но когда её глаза останавливаются на мне, понимаю: она размышляла. И пришла к выводу. Я знаю. Она только что поняла.

— Игра — это не сам лабиринт, — шепчет она. Её слушают все, особенно кузены, которые знают не больше неё. — Игра происходит внутри. Сам лабиринт — это всего лишь поле, где разворачивается партия. Цель не найти выход, а...

— Победа даст тебе выход, — подхватывает Гермес.

Опять тишина. Я бы предпочёл, чтобы Хейвен продолжала кричать. Или чтобы гром не смолкал. В тишине слишком ясно всплывают обрывки моих собственных воспоминаний о Лабиринте.

— Ебанулись вы все, — цедит Арес. — Даже костюмы карнавальные приплели.

Ворота уже закрыты. И я читаю в лице Хейвен отчаяние — что она так и не сумела в последний момент проскользнуть внутрь.

Я собираюсь подойти к ней. Нужно увести её отсюда. Уложить в комнате, заставить отдохнуть. Она не может оставаться здесь, в таком состоянии.

В поле зрения появляется миниатюрная фигура — золотая волна волос.

Афродита кладёт ладонь мне на предплечье. — Нет. Подожди.

Я верю ей больше, чем кому бы то ни было. Потому замираю, врастая каблуками в землю, и смотрю, как сестра подходит к Хейвен. Берёт её лицо в ладони и заставляет встретиться глазами.

— Твой брат уже там, — начинает она. — Мы ничего не можем сделать. И ты тем более. Всё, что тебе остаётся, — надеяться, что он выйдет. Ты можешь только ждать, Хейвен. Понимаешь? Только ждать.

К моему изумлению, Хейвен не спорит. Смотрит в глаза Афродиты и тихо кивает. — Я останусь здесь. Буду ждать его здесь.

Гера, Зевс и Посейдон уже направлялись к вилле. Слова Хейвен заставляют их остановиться.

— Ты не можешь ждать прямо здесь, — мягко говорю я. Мы с Гермесом подходим, а Арес всё крутится вокруг, как надоедливый комар. — Пойдём в комнату. Поспи пару часов. Потом вернёмся. Обещаю.

Хейвен качает головой. — Я подожду здесь, у выхода. Я не пойду спать, пока мой брат заперт в лабиринте с типом в маске быка и с мачете в руке.

Я понимаю сразу: её не сдвинуть. И я не виню её. Если бы там оказался Гермес или кто-то из моих братьев, я бы тоже не оторвался ни на секунду. Но она не знает, что лабиринт куда больше, чем кажется. В нём тысяча сто тринадцать троп, и только одна ведёт к выходу. Одна из тысячи ста тринадцати. Если Ньют откажется играть — ему останется лишь бежать и искать ту самую. На это уйдут часы. Если вообще удастся.

Лиам торопится к Посейдону. Вдвоём с Герой они первые исчезают в доме.

Я знаю, Афродита попытается уговорить Хейвен уйти. Опережаю её:

— Пусть делает, как хочет. Если хочет ждать здесь — я сам принесу еду и что-то для ночи. Пусть хоть этот выбор останется за ней. Мы обязаны ей это.

Афина шипит, как гадюка. Первые её слова я пропускаю, но конец звучит чётко, так, чтобы Хейвен услышала:

— Ей спасли жизнь. И вместо благодарности — одни детские истерики.

— Афина, — встаёт Арес, — я же говорил: мне не западло зарядить по твоей гадкой роже.

Афина и Арес, в мифах — две стороны войны. Она — стратегия. Он — сила. Никогда не поладят, но вместе создают хаос. Дополняют друг друга, но жить рядом не могут.

— Я бы тебе язык вырвала, — огрызается Афина. — Это практика, которую надо бы применять ко всем бесполезным мужикам.

Арес ухмыляется. — Милейшая. — И высовывает язык, раскинув руки к небу, будто зовёт её сделать это прямо сейчас.

Гермес встаёт рядом со мной, не сводя глаз с сестры и Ареса. — Я схожу за спальниками и одеялами. Для тебя и Хейвен. Устроим её тут, проследим, чтобы ей всего хватало.

Я киваю, едва заметно. — Откуда знаешь, что я хочу остаться с ней?

— Потому что смотришь на неё, будто она часть тебя. А часть себя ты никогда не бросишь.

Я гляжу на маленькую рыжую ураганную девчонку с глазами разных цветов — и среди всего этого хаоса у меня вырывается искренняя улыбка. Гермес прав.

— Она моя светлая половина. Та, что даёт веру, будто и у меня может быть свой Рай.

Гермес смотрит долго, с выражением, которое я не могу прочесть.

— Не рановато для шуток уровня Tumblr?

— Ещё как рановато, — бурчу я. — Тащи, что надо. Скажи, если нужна помощь.

Я возвращаюсь к Хейвен, сидящей в траве. Нас тут осталось всего трое: я, Афина и Арес. Я кладу руку ей на плечо. Она не отстраняется, но и радости в глазах не видно.

— Я останусь с тобой. Если что понадобится...

— Нет, спасибо.

Это переполняет чашу терпения. Афина закатывает глаза — её привычный жест, который бесил меня с детства.

Я отворачиваюсь. — Афина, лучше проваливай и займись своими чёртовыми делами.

Сестра не заставляет себя упрашивать. Посылает меня к чёрту, вполголоса, но достаточно отчётливо, чтобы я услышал, и уходит. Остаёмся только мы трое: я, Хейвен и Арес. К счастью, никто не открывает рот. Ждём молча, пока Гермес вернётся.

Он появляется с двумя чёрными спальниками, парой подушек и пледом. Всё это бросает к нашим ногам — как бы говоря: «Дальше сами». Я благодарю его коротким хлопком по спине.

Голубые глаза Гермеса скользят к Хейвен, которая нервно рвёт сухую траву. Он уходит, не добавив ни слова.

Арес принимается перебирать вещи, что нам принесли. Морщится, когда разворачивает плед и замечает, что спальников всего два.

— А мой где?

— А теперь ты проваливаешь, — отрезаю сухо.

Он не возражает, но и не уходит. Мы делим вещи, и, убедившись, что всё на месте, направляемся к противоположной стороне лабиринта, к выходу. Я веду их вдоль стены живой изгороди. Хейвен идёт между мной и Аресом. Он пару раз пытается завести разговор, но она не ведётся. И даже он, при всей своей идиотии, понимает, что лучше оставить её в покое.

Когда мы оказываемся перед воротами, я вижу, как Хейвен тянет к ним взглядом, будто готова сорваться внутрь. Одного моего взгляда хватает, чтобы она остановилась. Она садится на землю, поворачивается к нам спиной и остаётся сидеть, не сводя глаз с ворот.

Арес помогает мне разложить подушки и плед. Небо всё такое же тяжёлое, но дождя вроде не будет. Надеюсь — потому что Хейвен не сдвинется отсюда даже если мир рухнет.

— Хейвен?

Она забирается в спальник, молча. Ложится на бок, лицом к воротам лабиринта. Подкладывает ладонь под затылок и не произносит ни звука.

— Ну, значит ладно, — говорит Арес через несколько секунд. — Буду спать на траве.

Я наблюдаю, как он обходит лежащую Хейвен и валится на землю всего в паре метров. Очевидная провокация. Он подтягивает колени к груди, кладёт на них подбородок и таращится в сторону лабиринта.

— Спите, — ободряюще бросает он. — Увижу какого-нибудь неудачника, который полезет через ворота, разбужу.

Хейвен раздражает его болтовня, но не настолько, чтобы потребовать, чтоб он ушёл. И это подаёт мне тревожный сигнал. Такой же, как утром, когда я наблюдал их драку. Кто-то сказал бы, что ревновать бессмысленно: они едва знакомы. Перси она знала, а Ареса — нет. Перси вообще не существует. Но по тому, как они взаимодействуют, создаётся впечатление, будто знакомы давно. Банальный, раздражающий клише — и для меня источник чистого ужаса. Я знаю: в моей голове нет места другой. Тем более — девушке, которую мой отец упорно называет «Персефоной». Но Хейвен уверена в том же? Она знает, что в ней тоже нет места ни для кого, кроме меня?

— Хейвен?

— Да.

— Ты злишься на меня?

— Да.

Я колеблюсь.

— Можно я всё равно лягу рядом?

Секунды, что она тратит на ответ, становятся самой изнурительной паузой в моей жизни.

— Да.

Я ложусь поверх второго спальника, не забираясь внутрь, как сделала она. Хейвен отворачивается, а я зависаю с приподнятой рукой, не зная, прижать ли её к себе. Может, ей это будет неприятно.

— Хайдес, — её голос звучит тонко, будто она снова плакала, — можешь обнять меня и сказать, что, может быть, когда-нибудь всё станет лучше? Что однажды всё наладится?

Повторять не нужно. Я рывком обнимаю её, прижимая её спину к своему животу. Вдыхаю её запах, позволяя своему переплестись с ним, утыкаюсь лицом в её волосы и делаю больше, чем она мне позволила.

— Прости, — шепчу.

— Прощение — штука долгая, — влезает Арес, хоть и держится чуть поодаль. — Верно, Коэн?

— Заткнись, к чертям, — рычу я.

Арес закатывает глаза.

— Да я просто беседу поддерживаю. Скучно же тут.

— Тогда свали, — огрызаюсь. — Никто тебя не держит.

Моё раздражение растёт с каждой минутой.

— А может, сыграем во что-нибудь? — предлагает Арес.

— Нет, — отвечаем мы с Хейвен одновременно.

— Фильм посмотрим на телефоне?

— Нет. — опять в унисон.

Он замолкает на миг.

— Тогда, может, потрахаемся, Коэн? — снова выстреливает.

Рука Хейвен сжимает мой бицепс, удерживая меня — словно всей своей небольшой силой пытаясь не дать мне вскочить и раскроить ему рожу.

Арес хохочет и поднимается. Отряхивает ладони о штаны.

— Ладно, прогуляюсь. Потом вернусь. — Бросает на нас взгляд, будто случайный, и отходит прочь.

Только когда он уходит достаточно далеко, я позволяю себе расслабиться. И Хейвен в моих руках тоже чуть-чуть оттаивает. Я аккуратно снимаю с неё резинку, что держит растрёпанный хвост. Улыбаюсь, заметив, что это всё ещё та самая резинка, которую я подарил ей на крыше Йеля несколько месяцев назад.

— Ты ведь согласилась на сделку Кроноса, до того, как оказалась здесь, — слова срываются сами. Я собирался держать это при себе.

Она напрягается. — Да.

— А стать одной из нас значит, что мы больше не можем быть вместе, — добавляю тихо. Хоть бы она сделала вид, что не знает.

— Я знаю.

— Ты бы и правда отказалась от меня, Хейвен? — спрашиваю медленно. Чем дольше тяну вопрос, тем позже наступит миг, когда моё сердце в очередной раз разлетится на куски.

Она переворачивается на спину. Её прекрасные глаза пронзают меня насквозь, заставляют грудь подниматься, а желудок сжиматься в тугой узел.

— Это моя семья.

Мне нечего возразить. Она права. И я сделал бы то же самое ради своих братьев и сестёр. Но я не в её ситуации — мне не приходится выбирать.

— Я не хочу отказываться от тебя, Хейвен. — С трудом сглатываю ком в горле. — Я не могу отказаться от тебя, — шепчу. — Я не собираюсь отказываться от тебя. Se agapó.

По щеке, с левой стороны, скатывается слеза, ещё прежде, чем я успеваю заметить, что глаза увлажнились. Она доходит до подбородка и падает на лицо Хейвен. Капля попадает ей на верхнюю губу. Застывает там на секунду, а потом её язык выскальзывает между губ и слизывает соль.

Я не могу оторвать взгляд от её рта. Желание поцеловать её, коснуться, забыть всё и утащить её в свою постель накрывает с головой. Но в её глазах — только тревога за Ньюта. Для меня там нет места. И я никогда не осужу её за это. Похоже, она тоже это понимает, потому что наши тела чуть расходятся, и она снова поворачивается к выходу.

— Что за игра в лабиринте, Хайдес?

Я вздрагиваю. Надеялся, что она не спросит.

— Могу рассказать то, что помню, но это будет сумбурно и обрывочно.

— Так и думала, — бормочет разочарованно.

— Прости, — повторяю во второй раз. — Я тебя люблю.

— Ты уже говорил.

— Знаю. И продолжаю говорить, потому что ты всё ещё не ответила, — признаюсь.

В ответ — лишь молчание. И я принимаю его. Пусть Хейвен возьмёт паузу. Пусть сосредоточится только на Ньюте. Моё дело — быть рядом, подхватить, когда она сорвётся.

Я устраиваюсь поудобнее и жду. Вспышки молний прорезают серое небо, но дождя, к счастью, нет. Ветер шевелит ветви и шуршит в траве вокруг нас. Я зажмуриваюсь до боли — чтобы отвлечься от собственных мыслей. Чтобы физический дискомфорт заглушил боль в голове. Чтобы не вытягивать на свет воспоминания о том дне в лабиринте.

Не хочу помнить. Не хочу снова это пережить.

Шрам пульсирует — от виска до кончика левой стопы. Будто я снова тот мальчишка по имени Малакай, вылезающий из лабиринта наполовину мёртвым.

Я замечаю, что рука дрожит, только когда чувствую прикосновение. Её пальцы находят мои, переплетаются с ними. Хейвен мягко сжимает ладонь, не глядя на меня, подтягивает мою руку к себе и прижимает к груди. К сердцу. К своим губам. Ласково касается тыльной стороны кисти поцелуем и удерживает её там, у себя.

— Вот это и есть любовь, — шепчет сонным голосом. — Запомни, Хайдес. Любовь не причиняет боли.

Я хочу возразить, оправдаться, сказать, что в этом ничего не понимаю. Но вдруг осознаю: она вовсе не осуждает меня. Она учит меня тому, о чём я всегда твердил, что не имею ни малейшего понятия. Любви. Тому, как любить.

Её дыхание становится ровнее, тяжелее — она засыпает. И я благодарю любого бога, если он есть, что усыпил её. Ей нужен отдых. А мне — видеть, как она спит.

Запомни, Хайдес. Любовь не причиняет боли.

Я повторяю это как мантру. Как стихотворение, которое учишь наизусть, чтобы продекламировать на уроке и получить пятёрку.

Не знаю, сколько проходит времени, но Арес возвращается. Шлёпает ногами, демонстративно зевает. У Хейвен глубокий сон, поэтому я позволяю себе говорить в обычном тоне.

— Тебе бы в комнату, — говорю я.

Арес замирает на полпути.

— А я ведь хотел составить тебе компанию, кузен. Обидно.

— Да мне насрать, — шиплю.

Он подходит ближе и садится почти вплотную к нам с Хейвен, так что я различаю черты его лица.

— Хотел остаться один, чтобы выложить пост в Tumbler? — выуживает, и хуже всего то, что он серьёзен.

Я сжимаю зубы и молчу. Сажусь, осторожно, чтобы не потревожить сон Хейвен.

Арес глядит на ворота лабиринта.

— Ты ведь был там внутри, да?

— Я и все мои братья и сёстры, — уточняю.

Он осматривает меня с головы до ног и ухмыляется.

— Там и заработал этот шрам?

Я лишь киваю. Перед глазами тут же вспыхивает осколок памяти. Две маски. Два голоса. Поверь мне. Я резко трясу головой, гоня воспоминание, сердце уже колотится.

— Ага, вот оно что, — комментирует Арес, и я знаю, что сейчас последует очередная его мерзкая шутка. — Думал, кто ж тебя чуть не грохнул.

— Заткнись.

— Прости. Наверное, грубовато вышло.

— Более чем. И извинения твои липовые.

— Конечно липовые.

Я игнорирую. Может, он как Гермес: дашь поболтать в пустоту — и сам устанет.

— Никогда не думал набить поверх татуировку? Ну, знаешь, как в японской теме: берёшь бабушкин кувшин, грохнул его об пол, а потом склеиваешь и золотом заливаешь трещины — и он уже красивее прежнего, — выпаливает на одном дыхании.

На секунду мне даже смешно. Это звучит в стиле Хейвен.

— Может, когда-нибудь и сделаю.

Арес довольно кивает, будто раскрыл мне секрет жизни. Достаёт телефон, экран бьёт ярким светом.

— Почти два ночи. Сколько ещё ждать этого идиота?

— Не называй Ньюта идиотом, — осекаю я.

Мы какое-то время смотрим друг другу в глаза. Арес приподнимает бровь.

— Хочешь сказать, что он не идиот?

— Идиот, — признаю.

— Ещё какой идиот, — добавляет с ухмылкой.

И, странно, я тоже улыбаюсь.

Бросаю взгляд на Хейвен. Она всё так же спит, спокойно. Возвращаюсь к Аресу.

— Тогда зачем ты здесь? Хейвен для тебя никто.

Его кривая ухмылка мгновенно заставляет пожалеть о вопросе. Знал же, что он подбесит.

— Пока никто. А потом... кто знает? — подмигивает.

— Потом ты уже будешь трупом. Так что планы не строй.

Арес откидывает голову и заливается смехом. Я тут же прикрываю ладонями уши Хейвен, чтобы она не проснулась. Когда он наконец замолкает, я осыпаю его матом. Плохая идея: его это веселит ещё сильнее.

— Шучу, Хайдес, ты же знаешь, что я люблю только провоцировать, — фыркает Арес.

— Неправда, — бормочу. — Тебе нравится Хейвен.

— Чушь, — отрезает он.

Я усмехаюсь тихо, с растущей уверенностью.

— Если бы у тебя был шанс узнать её так, как я, ты бы в неё влюбился. Я уверен.

На этот раз он запинается. Крутит телефон в руках, делая вид, что ему всё равно.

— Возможно.

— Арес.

Телефон выскальзывает у него из пальцев и падает в траву. Он даже не подбирает.

— В любом случае тебе не о чем волноваться, — говорит наконец. — Потому что я здесь злодей. А злодей никогда не получает девушку.

— Я бы не был так уверен, — возражаю.

Конец фразы заглушает раскат грома, но Арес догадывается.

— Максимум у нас будет один злой перепих, и всё, — ухмыляется.

Я хватаю подушку и с силой швыряю ему в лицо. Попадаю точно в цель: голова откидывается назад, подушка валится на колени. Арес морщится и потирает нос.

— Смотри, если испортишь эту красоту, придётся возмещать ущерб.

Я натягиваю фальшивую улыбку и стараюсь придать голосу самый любезный тон:

— Пока что она — моя девушка. Моя.

Арес вскидывает брови.

— Ну, однажды она может бросить тебя и стать моей.

Спокойно. Не время устраивать драку.

— Если она настолько опустится, чтобы влюбиться в такого придурка, как ты, я уже ничего не смогу сделать. Но сейчас она со мной. Вбей это себе в голову, пока я не впечатал её в стену.

Не знаю, то ли я его действительно заткнул, то ли он просто бросил тему. Скорее второе, потому что вскоре снова слышу его голос:

— Можно взять одеяло?

— Нет.

— Я замёрзну до смерти.

— Тем лучше.

И наступает тишина. Четверть часа проходит в молчании. Арес включает на телефоне шоу про Кардашьян. Хватает ненадолго. Минут через тридцать глаза у него слипаются, он борется со сном и в итоге засыпает.

Оставив меня сидеть на спальном мешке рядом с двумя спящими и слушать, как Ким Кардашьян орёт на Хлою. Я дослушиваю ссору до конца, ошарашенный её глупостью.

— Конечно, права Ким, — бормочу и сам чувствую себя идиотом.

Тянусь за телефоном, блокирую экран, даже не закрыв приложение. Тратить время больше не хочу.

Арес спит с открытым ртом, сопит, из уголка губ тянется нитка слюны. Щекой он вдавился в землю, и стебель травы почти лезет в ноздрю. Его это явно не беспокоит.

Я придвигаюсь к Хейвен. Она дышит ровно, с чуть приоткрытым ртом. Убираю с её лица выбившуюся прядь и кончиками пальцев касаюсь виска. Мне хочется её поцеловать. До одури хочется. И в то же время — чтобы никогда не целовал. Чтобы никогда не встречал. Тогда бы она не оказалась здесь. Я испортил ей жизнь. А она сделала лучше мою.

— Ты не самая красивая часть меня, — шепчу, будто она может услышать. — Eísai to pio agnó kommáti mou. Ты — самая чистая часть. Нетронутая. Та, что достойна счастья и Рая. — Вздыхаю. — А я — самая тёмная часть тебя. Прости, Хейвен. Прости.

Я уже склоняюсь, чтобы поцеловать её в лоб, когда внезапный оглушительный вой раскалывает пространство. Сирена. Сирена лабиринта. Та самая, что завыла раньше, когда выпускали Минотавра. От её звука подскакивают и Хейвен, и Арес.

Мы вскакиваем. Я поднимаю Хейвен, она ещё сонная, но быстро приходит в себя.

— Что происходит? Что значит этот сигнал? — спрашивает, в её голосе и надежда, и страх.

Я смотрю на время. Четвёртый час. Ньют вошёл в лабиринт в полночь. Четыре часа — мало, чтобы уже выйти, но достаточно, чтобы не справиться.

В особняке зажигаются окна. Логично — сирена гремит без конца. Хейвен осторожно подходит к выходу лабиринта, и я борюсь с собой, чтобы не схватить её и не прижать к себе.

Гермес и Зевс появляются первыми, за ними остальные. Последними приходят Кронос и Рея. Оба в халатах, и сонное пробуждение на них никак не отразилось.

Глаза моего отца сияют зловещим светом. Я не понимаю, что у него в голове, когда он идёт к лабиринту. Но не к Хейвен: он даже не смотрит в её сторону. Останавливается у самой ограды и ждёт.

Мы ждём все. В полной тишине.

Сирена смолкает. Но в ушах она всё ещё звенит.

Внутри ничего не видно. Чёрная воронка, едва различимые очертания живой стены. Ни души. Я начинаю считать про себя, чтобы занять голову.

На сто тринадцатом шаге тишину прорывает звук шагов. Слишком тяжёлых, волочащихся. Тело Ньюта валится вперёд — дальше идти он уже не может. Хейвен бросается к нему и ловит его, падая под его весом.

Она укладывает его на землю, поднимает голову себе на колени.

Мы все сближаемся — и из любопытства, и из тревоги. Ньюта не узнать. Лицо в грязи, волосы взъерошены. Свитер изорван, местами в крови. Он дышит тяжело, но смертельных ран нет.

Страшнее всего — глаза. Пустые. Уставившиеся в никуда. Рот приоткрыт. Будто он в трансе.

— Ньют? — зовёт Хейвен. — Ньют?

Кронос хлопает в ладони. На лице — раздражение. Он явно задаётся вопросом, как, чёрт возьми, тот сумел выйти. И, хотя я рад, что Хейвен не потеряла брата, я думаю о том же. Это невозможно. В одиночку — точно. Даже если бы я сейчас вошёл внутрь, я не уверен, что смог бы выбраться.

Хейвен не думает ни о чём, кроме как прижимать Ньюта к себе и покрывать поцелуями: в затылок, в волосы, в лоб, в щеки. Не замечает, что он… потерян.

Я вижу момент, когда мой отец понимает. И от раздражения переходит к довольству. С ужасом понимаю: он надеялся, что Ньют не выйдет. Но доволен и так: потому что тот, кто лежит перед нами, уже не Ньют. Это просто тело, в котором живут только биологические функции.

— Почему ты не отвечаешь? — шепчет Хейвен. — Ньют? — Поднимает на меня глаза. — Мы должны его отнести. С ним что-то не так.

Кронос поднимает руку.

— Пусть наши врачи займутся им. Всего лишь устал.

Нет, это не усталость. Это почти смерть. Смотреть на него так тяжело, что я опускаю взгляд на пушистые тапки Афродиты.

— Мы выиграли, — выдыхает Хейвен, с новой силой. Улыбается Кроносу. — Мой брат вышел. Мы выиграли тринадцать миллионов. И я больше ничего не должна.

Рея глядит на неё с жалостью, скрестив руки. Кронос куда прямее. Усмехается.

— Артемида... — качает головой. — Что я сказал Ньюту этим утром? Что значение имеет только твоё слово, не его. И ты приняла соглашение.

Ужас проступает в глазах Хейвен.

— Нет... Нет... — шепчет, пятясь назад.

Сбывается то, чего я боялся.

— Ты согласилась. А потом твой брат вошёл в лабиринт, — продолжает Кронос. — Его поступок уже не считается. Вы проиграли. И куда больше, чем если бы ты согласилась сразу, Артемида.

Хейвен немеет. Все смотрят на неё. Мы, братья, знаем, какая она, но кузены и так поняли: она сейчас способна на всё. Её реакция непредсказуема.

— Какой расклад? — шепчет Гермес, не отрывая глаз от Хейвен. — Я слева, ты справа, Аполлон спереди, Афина сзади. Зевс и остальные — дальше, если кто-то упустит.

Я велю ему заткнуться. Но Хейвен нас удивляет. Она склоняется над братом, над его пустым лицом и ранами. Не орёт на Кроноса. Не бросается на него.

— Ньют. Ты тоже мой родной брат. Ты всегда был им и всегда будешь. Слышишь? Прошу тебя. Услышь меня.

Теперь никто не смотрит. Это слишком интимно. Я бы ушёл, если бы тело не отказывалось.

Я вглядываюсь в лабиринт. В то, что из него видно. И вижу то же, что в обрывках воспоминаний, от которых до сих пор трясёт. Я не могу отвести взгляд. Внутри себя я кричу, молю тело слушаться и увести меня прочь. Руки мокрые, ком в горле.

И тут внутри что-то двигается. Высокая, костлявая фигура. Короткие волосы. Два белых зрачка в темноте. Улыбка — и ряд идеально белых зубов. А потом — тень исчезает. Но остаётся её смешок.

В лабиринте был не только Минотавр.

Глава 13. СОННОЕ МАРЕВО

Согласно греческой мифологии, на острове у берегов Северной Африки жил народ лотофагов — тех, кто питался только цветами лотоса. Эти растения обладали наркотическим эффектом: вызывали амнезию и тихий сон. В «Одиссее» Гомер рассказывает, как трое людей оказались на этом острове и забыли дорогу к кораблю. Одиссей спас их, связав и унеся обратно, чтобы они не вернулись.

Грудная клетка Ньюта равномерно поднимается и опускается. Это единственное движение, доказывающее, что он ещё жив; во всём остальном он похож на мёртвого. Врач, который сейчас его осматривает, уже закрыл ему глаза.

— Как там звали того мужика? «Асклепий»? — ехидно тянет Арес.

— Заткнись, — одёргивает его Зевс своим вечным отцовским тоном.

Ньют подключён к аппаратам, тем самым больничным мониторам, что показывают все параметры организма. Доктор уже вколол ему два укола — не знаю, чего именно, — и меня вынудили выйти из палаты, чтобы не мешать.

Я сама не понимаю, что чувствую к Хайдесу, Гермесу и Аполлону. Никогда бы не подумала, что для Аполлона я настолько важна. Не знаю, смогла бы я сделать то же самое ради Хайдеса — обмануть или подставить одного из его братьев или сестёр. Знаю лишь одно: мне невыносимо смотреть Аполлону в лицо.

И всё же внутри звучит голосок, который твердит, что вина лежит и на мне. Если бы я никогда не приблизилась к Хайдесу и семье Лайвли, Ньюта не было бы здесь. Это он согласился приехать на Олимп. Это он говорил мне держаться подальше от них и не играть. А потом сам решил сыграть. Я хотела, чтобы он принял моё решение участвовать в Играх Богов, значит, и я должна была принять его выбор. Но как? Как принять то, что человек, с которым я выросла, захотел войти туда, где Хайдес получил тот самый шрам?

Перед глазами мелькает голубая копна волос. Посейдон стоит слева от меня, лицо его непроницаемо. На нём голубая пижама с морскими звёздами, рыбами и ракушками.

— Всё будет с ним нормально, Ко, — говорит он.

Я всегда ненавидела эти пустые фразы: «Всё будет хорошо», «Ты увидишь, он справится».

— Как ты меня назвал? — вырывается у меня.

Посейдон бросает короткий взгляд:

— Ко. От Коэн.

Сбоку кто-то нарочно кашляет.

— Паршивое прозвище, — замечает Гермес. — Слыхал и получше.

Посейдон только улыбается, даже не думая обижаться:

— Получше, как твоё?

— Именно! — вскидывается Гермес, но тут же каменеет, кадык дёргается, он пятится на шаг. — Я... просто считал это милым прозвищем, вот и всё.

— Ты что, ревнуешь Хейвен? — добивает его Посейдон, словно других проблем у нас нет.

Я встречаюсь глазами с Гермесом. Он сразу прячет взгляд.

— Я? Нет. — Но выглядит он точь-в-точь как ребёнок, у которого отняли игрушку. — Лучше бы ты нырнул в аквариум в гостиной и помолчал.

Лицо Посейдона светлеет, словно он услышал нечто великое. За его спиной Зевс и Арес синхронно закатывают глаза.

— Я видел ваш аквариум! Классный, рыбы там шикарные!

— А что ещё можно найти в аквариуме, кроме рыб? — тянет Хайдес, смертельно скучающим голосом.

Но Посейдону всё нипочём. Он обращается к Хайдесу, Гермесу и Аполлону:

— Я даже имена вашим рыбкам придумал.

Аполлон морщится:

— Если ты ждёшь, что мы спросим, какие именно, зря надеешься. Никому не интересно.

— Платидку я назвал «Роберт Платтинсон», — сообщает он совершенно серьёзно.

Прежде чем он успевает продолжить, Зевс зажимает ему рот и бросает нам извиняющийся взгляд:

— Спасибо, Поси. А теперь можем вернуться к брату Хейвен, который в коме и борется за жизнь?

Я замечаю, как Гермес едва сдерживает смех.

Краем глаза улавливаю движение в палате. Врач снова проверяет Ньюта, пролистывает карту в руках. Через пару минут он кивает — можно входить. Я бросаюсь к двери, нажимаю ручку с такой силой, будто от этого зависит результат. Слышу шаги Лайвли за спиной и тут же замираю.

— Аполлон остаётся снаружи, — объявляю ровным тоном.

Несколько секунд тишины.

— Почему? — спрашивает Хайдес.

Он тоже должен бы остаться... но без него я не могу. Как бы ни разъедала меня злость, мне необходимо знать, что он рядом. Что, если я подниму глаза, они встретятся сразу с его — устремлёнными на меня, как всегда.

— Потому что это он впихнул Ньюта в лабиринт, — наконец отвечаю.

— Он сам хотел туда, — возражает Аполлон, и я вздрагиваю: не ожидала, что он осмелится заговорить. Он больше даже не пытался быть рядом. — Он сам сделал свой выбор. Так же, как и ты много раз в последние месяцы. Он тоже не был согласен с твоим.

Я стискиваю кулаки.

— Да, но ты его обманул. Ты воспользовался моим паническим приступом, моим отчаянным «помоги» — и впихнул его внутрь, перекрутив мои слова.

— Ты полный кусок дерьма, — вмешивается Арес с нарочито вежливым тоном. — Спасибо, что сделал это, — добавляет уже тише, но достаточно громко, чтобы я услышала. — Мой план Б был закинуть его себе на плечо и швырнуть в кусты лабиринта.

— Арес… — окликаю я, но осекаюсь. Нет смысла его ругать или оскорблять. Для него это было бы только развлечением.

Он тут же возникает в поле зрения, наклоняется вперёд. Стоит за моей спиной, ближе даже, чем Хайдес. Его подбородок касается моего плеча, он поворачивает голову так, что мы оказываемся лицом к лицу. И улыбается:

— Хочешь мне что-то сказать, Коэн?

— Прекрати, — рявкает Хайдес.

Арес подмигивает и поворачивается к нему:

— Отвали, я флиртую с твоей девушкой. Невоспитанный ты, Хайдес.

Из груди Хайдеса вырывается низкое рычание, больше похожее на звериное. Прежде чем он успевает что-то сказать, я влезаю между ними:

— Хватит уже, оба! — срываюсь я. — Мой брат подключён к больничным аппаратам, а вы двое выясняете отношения из-за меня. Хватит!

Оба опускают головы. Из-за плеча Ареса появляется Зевс и кивает с удовлетворением, будто одобряет, что я навела порядок.

Я захожу обратно в палату под взглядом врача, который явно видел наш спектакль. И пусть он смотрит на нас как на сумасшедших, мне всё равно. В конце концов он протягивает руку:

— Я доктор Куспиэль. Полагаю, ты сестра Ньюта?

Я пожимаю руку:

— Хейвен. — И сразу в лоб: — Как он?

У доктора густые седые волосы, но почти нет морщин на лице. Его глаза — ярко-зелёные точки за толстой оправой очков.

— Ньют в коме.

— Ну, могло быть хуже, — комментирует Арес.

Я зажмуриваюсь, собирая остатки терпения. Нет сил отвечать ему. И с облегчением наблюдаю, как Зевс хватает его за ухо и оттаскивает подальше. Ко мне подходят Хайдес и Гермес, следом — Посейдон.

— Что значит «в коме»? Он проснётся? У него необратимые повреждения? С ним всё плохо?

Доктор с усталой улыбкой снимает очки и трет переносицу:

— Ты знаешь, что такое кома?

Я хмурюсь. Мне нужны факты о здоровье брата.

— Состояние бессознательности. Так что с ним?

Он будто и не слышит меня:

— Само слово «кома» происходит от греческого kôma, что значит «глубокий сон». Это состояние, когда человек не может проснуться, не чувствует боли, не реагирует на свет и звуки, не спит и не бодрствует, не способен ни на что.

В углу раздаются аплодисменты:

— Спасибо, познавательно, но мы не на лекции по медицине, — вставляет Арес.

Доктор его игнорирует и вздыхает:

— Причин комы множество. В случае Ньюта — это передозировка лекарств. К сожалению, довольно частая история.

Я замираю. Передозировка? Ньют? Он никогда не злоупотреблял таблетками. Всегда выбирал травы и чаи, отчитывал меня за то, что я глотала обезболивающее при любой мелочи.

— Какими именно лекарствами?

— Судя по анализам, смесью Прозака и Эфексора, — поясняет он. — Это оба антидепрессанты. Ему невероятно повезло, что он не умер, учитывая дозы.

Я смотрю на лицо брата. Он спокоен, будто ничего не происходит, лишь мерные «бип» аппаратов нарушают тишину.

— Какие побочные эффекты?

— Деменция, спутанность сознания, бред, затуманенное зрение, провалы памяти, галлюцинации.

Меня скручивает тошнота. Вперёд выходит Посейдон:

— А если это Кронос? Если он подкармливал Ньюта этим коктейлем, чтобы загнать в лабиринт? Тогда понятно, почему тот так рвался играть вместо Хейвен. Он был обдолбан таблетками.

— Логично, — бормочет Гермес. — Но уж слишком просто.

Зевс что-то говорит, но я не слушаю. Слова Посейдона складываются в картину, и я прихожу к другой, куда более страшной мысли:

— Нет, — вырывается у меня слишком громко. — Эти таблетки дали ему не для того, чтобы он вошёл. А для того, чтобы забыть, что он там увидел.

Все разом понимают. Первым соглашается Хайдес:

— Чёрт. Конечно. Чтобы стереть память об игре. — Он трёт волосы. — С галлюцинациями и бредом всё, что он расскажет, будет мусором. Его память отравлена.

Доктор Куспиэль стоит в стороне, явно стараясь не слушать. Неловко кашляет, кладёт карту на тумбочку и прячет руки в карманы.

— Я ещё зайду проверить его. Сообщу о любых изменениях.

— Он очнётся? — окликаю я.

Он задерживает на мне взгляд.

— Есть шкала оценки глубины комы — шкала Глазго. Там три показателя: открытие глаз (1–4 балла), двигательная реакция на команды (1–6), словесная реакция (1–5). От трёх — глубокая кома, до пятнадцати — полное сознание.

Арес зевает и имитирует, будто вонзает нож в грудь от скуки.

— Сколько у Ньюта? — спрашивает Хайдес.

— Три за речь: иногда мычит. Два за открывание глаз. И один за движение — самый низкий балл. — Он кивает на брата. — К тому же его правая рука сжата в кулак. Мы пытались разжать — безуспешно.

Я всматриваюсь в руку Ньюта. Действительно: одна ладонь раскрыта на простыне, а вторая — крепко сжата.

Хайдес осторожно берёт её в свои руки, но не пытается раскрыть:

— А если он что-то держит?

— Бред, — бурчит Арес. — Мы теряем время. Надо идти к Тутанхамону и набить ему морду. Хейвен, ты со мной?

Я не обращаю на него внимания. Теперь, когда Хайдес это произнёс, я тоже начинаю верить: Ньют что-то сжимает. И задаю доктору последний на сегодня вопрос:

— Его рука не разожмётся совсем?

Он кривится и переступает через порог:

— Лучше не вмешиваться слишком сильно в состояние комы. Но разговаривать с ним можно. Двигаться он не сможет — это ясно по баллам шкалы Глазго, — но голосом может помочь. Пусть это будут неясные звуки, всё же что-то он способен сказать. А главное — ему полезно слышать голос близкого человека.

Больше он ничего не добавляет. Я шепчу «спасибо», даже не уверена, что он это услышал. Он оставляет нас наедине с Ньютом и назойливым писком больничных мониторов.

Тишина держится недолго.

— Ну что, идём убивать Кроноса?

Я оборачиваюсь к Аресу. Как только наши взгляды сталкиваются, в его чёрных как смоль глазах загорается искра.

— Сиди спокойно, — осекаю его.

Ему, как обычно, это нравится. Хоть я его оскорблю, хоть обматерю, хоть обращусь как с псом — Арес будет доволен.

Я вижу, как его губы начинают растягиваться в новой провокационной фразе, но его перебивает Хайдес. Только теперь замечаю, что он стоит слишком неподвижно, будто его озарила внезапная мысль.

— А если... — бормочет. Откашливается. — А если это часть игры? Смесь лекарств.

Я подхватываю нить:

— Тогда это был не Кронос. Он не в лабиринте. Кто-то другой даёт их. Минотавр?

Хайдес машет рукой, мол, я права, но ухожу не туда, куда он хочет.

— Если это часть игры, значит, мы тоже их получали. Я и мои братья.

Повисает тишина.

Гермес делает шаг вперёд:

— Значит, наши воспоминания о лабиринте... неверные? Никто на самом деле не знает, что там было.

— Это невозможно, — встревает Зевс. — Вам было семь, шесть лет? Он бы не стал пичкать детей антидепрессантами. При его мании на детях-гениях он бы не рискнул их мозгами.

— Есть только один способ узнать, — озвучиваю я идею, страшную, но важную. — Вы когда-нибудь сравнивали между собой, что видели в лабиринте?

Гермес и Хайдес переглядываются. А потом оба смотрят на дверь. Там стоит Аполлон, прислонившись к косяку, скрестив руки. Они переговариваются молча, как братья.

— Мы никогда не говорили об этом, — наконец признаётся Гермес, и голос его дрожит. — Для всех нас это было ужасом. И мы были детьми.

Эти слова повисают в воздухе и ясно дают понять: сейчас слишком больно заставлять их вытаскивать воспоминания. Больше всего сопротивляется Хайдес — он бы не заговорил даже со мной.

— Так что там было? Скажете или нет? — взрывается Арес, нетерпеливый и, как всегда, без такта.

Хайдес бросает на него взгляд, полный ненависти:

— Сам зайди и посмотри.

Арес реагирует самым мерзким образом. Переводит взгляд на меня и протягивает руку:

— Пойдём вместе, Пупсик.

Хайдес бросается вперёд так резко, что я удивляюсь, как Гермес и Аполлон успевают его схватить и удержать, прежде чем он схватит Ареса за горло. Арес только смеётся.

— Мы всё равно найдём ответы, — пытается примирить всех Зевс. Я уже поняла: он — тот, кто сглаживает углы и удерживает остальных. — Когда-нибудь вы сравните воспоминания.

— Если они вообще не искажены, — добавляю я.

Арес отлипает от стены, недовольный примиренческим тоном старшего брата:

— Или мы отрежем Ньюту руку и сразу узнаем, что он там держит.

— Это не смешно, — огрызаюсь.

Он поднимает брови:

— Я и не шутил.

Я не трачу слова на ответ. Голова уже болит, и хоть мне тяжело уходить от Ньюта, тут даже стула нет — словно специально, чтобы я не оставалась. Я должна поесть, помыться и хотя бы пару часов поспать. Потом вернусь.

Хайдес считывает мои намерения и кивает:

— Пошли в комнату.

Постепенно все расходятся. Я остаюсь одна. Подхожу к бессознательному брату, глажу его волосы. Они всё ещё грязные. Позже я сама приведу его в порядок. Провожу пальцами по сжатому кулаку, едва сдерживая дрожь в горле.

— Если слышишь меня... — делаю паузу. — Ты тоже мой брат по крови, Ньют. Но мне мало, чтобы ты это услышал в коме. Мне нужно, чтобы ты открыл глаза, был в сознании и посмотрел мне в лицо, когда я это скажу. Понял? Ты не умрёшь. И я отомщу за то, что с тобой сделали.

Я глотаю слёзы, наклоняюсь и целую его в лоб. После всего, что он сделал для меня, теперь моя очередь заботиться о нём.

Поворачиваюсь, глаза горят, всё плывёт. У двери стоит Аполлон. Рука на ручке, он готов закрыть дверь, как только я выйду.

Он не смотрит на меня. И мне вдруг хочется, чтобы посмотрел.

— Ты и правда остался снаружи, как я просила, — вырывается у меня.

Он кивает:

— Ты этого хотела.

— Хотела совсем другого.

— Но я не мог дать тебе это. — Его голос без обиды.

— Ты даже не извинился, — бросаю я. — Ни слова, что тебе жаль. Ничего.

Он стоит так близко, почти вплотную к двери, и всё равно упорно не встречает мой взгляд.

— Я не умею говорить фальшивые извинения. Единственное, о чём я мог бы пожалеть, Хейвен, — это что до сих пор думаю: правильно поступил, обманув твоего брата.

— Почему?..

Его голова резко поворачивается. Исчезла мягкость, к которой я привыкла и которую он почти всегда мне дарил.

— Когда я смотрю на твоего брата, лежащего в коме и обколотого таблетками, я думаю только: слава богу, что это не ты. Прости, что я эгоист. Но я не верю в идеальное, жертвенное чувство. Любовь делает больно. Она не всегда добро. И ты должна это принять.

— Это не любовь, — шепчу я. И чувствую, что проигрываю этот спор.

Аполлон пересекает комнату за шаг. Сжимает моё лицо одной рукой, и я ощущаю кольца, врезающиеся в кожу.

— Прости, — шипит. — Прости, но я сделал бы это снова. Я бы ещё тысячу раз столкнул твоего брата в тот чёртов лабиринт, потому что ты...

— Хватит, — гремит голос из-за его спины.

Я узнаю тёмные волосы Хайдеса. Он стоит, пылая злостью, и сверлит брата глазами:

— Оставь её. Разве мы ещё недостаточно натворили?

Аполлон прикусывает губу так сильно, что я боюсь — вот-вот пойдёт кровь. Но ответ я никогда не узнаю: он разворачивается и уходит быстрым шагом. Его плечо задевает плечо Хайдеса.

Я тоже выхожу, закрываю дверь осторожно, словно это может разбудить Ньюта.

Коридор пуст и тих. Мы в каком-то крыле виллы, которое я раньше никогда не видела. Хайдес протягивает мне руку, но я её не беру, и он опускает её обратно вдоль бедра. Между нами повисает напряжение — такое, какого не было даже в наши худшие дни, когда мы только познакомились.

— Ты же знаешь, что я не умею любить, — шепчет он. — Прости, если я делаю это неправильно. Если за последние часы делал всё неправильно.

— Я бы никогда не пожертвовала одним из твоих братьев.

— Ради меня? Правда? — в его голосе вспыхивает злость. — Ты бы позволила мне войти самому? — Он уверен, что я поступила бы, как Аполлон: обманула, подтолкнула в ловушку его или Гермеса. Или даже Афину.

— Нет. Я бы пошла сама вместо тебя. И именно этого я ждала и от тебя, и от Аполлона: не обманывать Ньюта. Это так сложно понять?

Я не хочу, чтобы Хайдес снова переступил порог лабиринта. Если бы мне пришлось выбирать между собой и им, как это случилось с Ньютом, я выбрала бы себя — снова. Но уже проследила бы, чтобы меня не обвели вокруг пальца. Я вошла бы без колебаний. И уж точно не втолкнула бы в ловушку кого-то другого только потому, что он мне не так дорог.

Мой ответ застает его врасплох.

— Я предпочитаю, чтобы ты ненавидела меня за то, что я согласен с выбором Аполлона.

— Да? Ты предпочитаешь, чтобы я не могла взять тебя за руку? Чтобы таила на тебя обиду?

Он яростно кивает. Подходит ближе, и я невольно отступаю, пока не упираюсь в стену. Но Хайдес обхватывает меня за талию и не даёт удариться. Я не чувствую боли. Его рука остаётся на стене, должно быть, он ободрал костяшки, но вида не подаёт.

— Пусть ненавидишь, — бормочет он. — Зато ты жива. Зато дышишь, сердце бьётся ровно и сильно. Никто не накачал тебя смертельным коктейлем лекарств. Твоей жизни ничего не угрожает. Зови это «эгоизмом», «неправильной любовью» — как угодно. Мне всё равно. Мне жаль Ньюта, правда жаль. Но я не могу не радоваться, что ты стоишь передо мной, а не лежишь за этой дверью в коме.

У меня в горле ком. Моя рука сама тянется к шее, к рубиновому кулону в форме яблока, который он подарил мне на Рождество — меньше, чем сутки назад.

Глаза Хайдеса следят за движением.

— Оставь. Не возвращай.

— Я…

— Это не просто кулон. Для меня он значит больше.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он прижимает палец к моим губам. Смотрит на них с отчаянием и желанием. Во мне откликается то же самое, но я слишком устала, чтобы продолжать спор.

Может, он прав. Может, и Аполлон тоже. Любви в едином определении не существует. У каждого — своя. Можно её принять или отвергнуть, но изменить нельзя. Именно она меняет нас.

Хайдес отстраняется и оставляет мне пространство. Я молчу. Просто позволяю ему довести меня до конца коридора, где дверь ведёт наружу. Та самая, через которую мы вошли. Вилла настолько огромна, что в ней десятки коротких путей к любым местам.

Снаружи холодно, пронизывающе. Ничего общего с мягким греческим теплом. Это зима. Зима куда суровее, чем я представляла. По коже бегут мурашки. Но ненадолго: Хайдес снимает чёрную толстовку и остаётся в футболке. Молча протягивает её мне.

— Нет, спасибо… — пытаюсь отказаться.

— Не будь упрямой и надень, — резко обрывает он, и я понимаю: спорить бессмысленно.

Слева — ряд деревьев. Они помогают мне не бросать взгляды в сторону лабиринта. Я задерживаю дыхание и ускоряю шаг, выдыхая только тогда, когда чувствую: мы достаточно далеко, чтобы его не видеть и не слышать.

Восемь утра. Вилла погружена в зловещую тишину. Где Кронос? Где Рея? Где тот чужак в маске быка — Минотавр? Где завтра окажусь я сама и что станет с моим братом?

И, среди всего этого хаоса, я почему-то думаю о Лиаме. Его присутствие во всей этой трагикомедии придаёт происходящему странный оттенок абсурда.

Мы поднимаемся на этаж с комнатами Лайвли. Моя и Хайдеса — напротив друг друга, с самого первого раза, когда я попала сюда, на Зимний Бал. Здесь мы впервые оказались в одной постели. Здесь я наивно думала, что всё начнётся.

— Спокойной ночи, — говорит он и скрывается за дверью своей комнаты.

Я остаюсь стоять в коридоре, прислушиваясь к хлопку двери. На языке вертится одно слово, которое я так и не сказала: «Останься».

Но слишком поздно. Оно срывается с губ едва слышным шёпотом. И никто, кроме меня самой, его не слышит.

Глава 14. ПРЕДАТЕЛЬСТВО АФИНЫ

Фигура Афины всегда связывалась с войной — прежде всего с обороной и стратегией. Её считали покровительницей городов вроде Афин и Спарты, и часто взывали к ней о защите в битвах.

Грохот грома вырывает меня из сна. За окном льёт как из ведра. Часы на тумбочке показывают, что я проспала меньше часа. Голова трещит, глаза жжёт, и я точно знаю: больше не усну. Хочу увидеть Ньюта. Хочу, чтобы он поправился, и вернуться в Йель. Или просто куда угодно — лишь бы подальше отсюда.

Я звонила отцу, но он так и не ответил. С одной стороны, это облегчение — я всё равно не представляю, как рассказала бы ему обо всём. С другой — начинаю тревожиться. Слишком много дней без вестей. Это ненормально. С учётом всего, что происходит, мне точно не хватало ещё и заявлять о пропаже отца.

Задумавшись, я только спустя несколько секунд замечаю странный запах. В комнате пахнет дымом. Табачным дымом.

— С пробуждением, Куколка.

Я резко оборачиваюсь, хватаясь обеими руками за сердце. С трудом сдерживаю испуганный крик.

Арес растянулся на кровати рядом, хоть и на расстоянии. Лежит поверх одеяла, полностью одетый, даже в ботинках, которые оставили мокрые следы на покрывале. В руке у него тлеет сигарета. Он затягивается и выпускает струю дыма к потолку. На тумбочке с его стороны стоит что-то вроде пепельницы.

— Ты какого чёрта тут делаешь? — сиплю, садясь. — И почему куришь, полностью одетый, прямо на моей кровати?

Арес щурится.

— Предпочитаешь, чтоб я был голым? Могу и так.

Молния вспыхивает за окном, вырывая его из полумрака. Как будто мало — он ещё и насквозь промок: на покрывале расползается мокрое пятно.

Я вырываю у него сигарету и тушу её в пепельнице. Арес не шевелится, лишь довольно улыбается — во весь рот, от уха до уха, пока я нависаю над ним.

— Она была всего на половине, — ворчит. — Знаешь, сколько сейчас сигареты стоят? Но если ради того, чтобы ты запрыгнула на меня сверху, я готов спалить хоть всю пачку.

Я тут же отскакиваю, раздражённая.

— Я спала слишком мало, чтобы терпеть тебя, Арес. Пожалуйста, проваливай.

Соскальзываю с кровати, щёлкаю абажур настольной лампы.

Арес, наоборот, устраивается поудобнее, скрещивает ноги.

— Я в курсе. Ты проспала едва час. Но сны у тебя были явно волшебные — во сне ты произнесла моё имя.

Я точно знаю: он врёт, просто провоцирует. Поэтому игнорирую и ухожу в ванную. Открываю кран и жду, пока вода станет ледяной. Зачерпываю ладонями и плескаю в лицо. Спать я не хочу, но усталость свалила с ног. Холодная вода бодрит мгновенно — но эффект длится считанные секунды. Подняв голову, чувствую тяжесть, ноги дрожат.

В зеркале отражается Арес. Он устроился на краю ванны.

— Вид у тебя паршивый, — сообщает без обиняков. — Я уже почти расхотел с тобой переспать.

— Ну слава богу, — бурчу.

— Я пошутил, — уточняет. — Даже с такими синяками под глазами, с мордочкой зомби и с волосами, как стог сена, ты всё равно секси.

Я тяжело вздыхаю, вытираюсь полотенцем и бросаю его комком на полку рядом с раковиной.

— Благодарю за повышение самооценки. Теперь можешь идти.

— Ты правда хочешь, чтобы я ушёл? — переспрашивает.

— Да.

Он на мгновение задумывается, пожимает плечами.

— А я не хочу уходить. Так что останусь.

Я поворачиваюсь к нему, вцепившись обеими руками в мраморную столешницу. Есть ужасное чувство, что ноги вот-вот подкосятся. Я так вымотана…

Колени сгибаются. Тело валится вперёд, и я понимаю: сейчас впечатает в плитку. Но мозг слишком затуманен, чтобы включить сигнал тревоги. Я просто падаю, не пытаясь удержаться.

Чьи-то руки подхватывают меня. В нос бьёт запах дождя, смешанный с табаком и сладкими нотами парфюма.

— Коэн, — произносит Арес с ноткой тревоги. — Ты как?

— Определённо никак, — признаюсь. — Я очень…

— Растяпа, — подсказывает он.

Я фыркаю:

— Хотела сказать «уставшая».

— Ну, оба варианта подходят.

Я пытаюсь вывернуться, убедив себя, что снова держу равновесие. Но Арес не отпускает. И вопреки всем его словесным издёвкам, его прикосновения не кажутся ни навязчивыми, ни неприятными. На удивление уважительные, по его меркам. Его ладони прочно лежат у меня на спине.

— Если я опущу руки чуть ниже, на твою задницу, обидишься?

Я со всего размаху пинаю его в голень. Арес отшатывается, но всё равно не отпускает — и начинает громко ржать прямо мне в ухо.

— Серьёзно, мне нужно побыть одной, — повторяю. — Я приму душ. Может, это поможет проснуться.

Арес слегка отстраняется, чтобы видеть моё лицо. И впервые он кажется не раздражающим, а внимательным.

— Тебе нужен душ?

Я закатываю глаза и отталкиваю его.

— Нет, не с тобой.

— А я и не предлагал.

И всё происходит в одно мгновение. Арес подхватывает меня на руки. Я так ошарашена, что даже слова не выдавливаю.

— Ты что творишь?! — выпаливаю, дёргая его за волосы и пытаясь вырваться.

Но объяснений и не нужно. Он несёт меня к стеклянной двери. Распахивает её прежде, чем я успеваю возмутиться.

На длинной веранде, общей для всех комнат с этой стороны коридора, сидят Зевс, Посейдон и Гера. Разговаривают между собой, но, увидев нас, замолкают.

— Арес, что ты вытворяешь? — окликает Зевс. — Оставь её!

— Она сказала, что ей нужен душ, чтобы проснуться! — орёт в ответ Арес, унося меня всё дальше от братьев.

Шум дождя и грохот грома заглушают всё остальное, что пытается крикнуть Зевс.

Арес спускается по ступеням к частному пляжу. Вода хлещет сверху, словно ведро вылили. Настоящий ливень. Но не холодный. Прохладный, почти приятный. Меньше минуты — и одежда с волосами прилипают к коже, тяжёлые и мокрые.

— Поставь меня на землю! — приказываю. — Отлично, ты вытащил меня под дождь, молодец. А теперь отпусти.

Арес замирает.

— Обещаешь, что не сбежишь?

Нахмуриваюсь. Что за вопрос вообще? Что это значит? — Поставь меня на землю, — повторяю, потому что не знаю, что ему ответить, а игнорировать проще всего.

Арес слушается. Приземление неприятное, и на мгновение я теряю равновесие. Уперевшись рукой в ствол дерева справа от меня, прожигающе смотрю на Ареса.

Он улыбается так по-ангельски, что, будь он кем-то чужим, я никогда не подумала бы, что на самом деле передо мной демон. Стоим, смотрим друг на друга, дождь стекает по нам, а в небе взрываются молнии. Арес касается моего плеча, надавливая на него указательным пальцем, и чуть толкает меня влево, подальше от дерева.

— Приятный жест, — подшучиваю. — Осторожно — испортишь себе имидж козла.

Арес корчит смешную физиономию. — А я вовсе не козёл.

— Ты всё ещё говоришь, что жизнь моего брата ничего не стоит, — напоминаю ему.

— Ох. — Он кивает. — Правильно. Тогда да, может, я немного козёл.

Я оборачиваюсь к пляжу. Море — тёмно-синяя полоска, взъерошенное, волны большие. Рада, что Посейдон прямо сейчас не серфит. Эта буря хуже той, что была несколько дней назад.

— Хочу вернуться, — объявляю. — Достаточно промокла. И не смей шутить об этом.

Арес поднимает руки в знак капитуляции. — Не буду, — клянётся он торжественно. Потом его лицо искажается в лукавой усмешке. — Хотя мысли всё равно есть. Уверена, ты не хочешь ни одной?

— Нет.

— Даже самой невинной?

— Нет.

— Хочешь хотя бы одну про твоего брата?

Я делаю вид, что не слышу. Когда он начинает доставать, игнор — единственный выход. Сосредотачиваюсь на шорохе деревьев, на дожде, который стекает по мне, и на влажном песке под босыми ступнями.

Арес молчит, и, глядя на него, замечаю, что он изучает меня. Капля воды скатывается с его брови прямо до нижней губы; он автоматически её слизнул.

— У меня по-прежнему проблемы, — вырывается у меня.

Арес сразу это понимает. — О да. И как же. Неужели Аполлон не догадался, что, раз ты дала слово Кроносу, вход в лабиринт Ньюта ничто не изменит?

Я до сих пор об этом не думала. И не хочу думать. — Мне нужно войти в лабиринт.

К моему удивлению, он соглашается. — Должна.

На секунду мне кажется, что я ослышалась. Он почти кричит, так что сомнений не остаётся. — Ты ведь не хотел…

Арес поднимает лицо к небу. Дождь стекает по его оливковой коже, капли сползают за подбородок на шею. Белая футболка насквозь просвечивает, прилипая к груди, обнажая верхнюю часть тела. Он не такой мускулистый, как Хайдес — более сухощавый, но подтянутый; руки и грудные мышцы более развиты, чем пресс, который виднеется едва-едва.

— Ты проснулась? — спрашивает он.

— Почему меняешь тему? — ворчу я.

Он улыбается, ставит руки в боки. — Я вытолкал тебя сюда, чтобы разбудить. Нам нужен твой мозг в рабочем состоянии.

После паузы я киваю. Противно, но правда: я действительно бодрее, почти полностью в себе. Душ под дождём сработал.

— Лучше бы я приняла нормальный душ.

— В следующий раз примешь, — обещает он и дергает меня за прядь волос.

— Ладно, — настаиваю, уже нетерпеливо. — Объясни тогда, что ты имеешь в виду, говоря, что я должна войти в лабиринт.

Арес показывает на террасу над нами, где виднеется рыжеватая грива Геры и голубые волосы Посейдона. — Это семейное дело. Пойдём к братьям и к сестре.

Мы идём молча. Мне уже всё равно, сколько ещё воды с меня польётся. Меня сводит с ума мысль о том, что замыслила другая сторона семьи Лайвли. Особенно потому, что я уверена: Хайдес и остальные об этом ничего не знают.

Когда мы подходим, к ним добавляется ещё один человек — Афина. В чёрном атласном халате и с пушистыми тапочками. Каштановые волосы закручены в бигуди и собраны на затылке. Даже в пижаме она выглядит настолько аристократично, что внушает уважение.

— Привет, Коэн, — первым приветствует Посейдон. — Как ты?

— У неё два мешка под глазами, конкурирующих с моими, — подхватывает Арес. — Видно, что она не в порядке.

Я фыркаю. Арес подмигивает.

Я обращаюсь к Зевсу. Он курит, но держит сигарету подальше от нас, чтобы не задымить. — Тебе нужны деньги, которые Кронос пообещал. А нам нужно, чтобы Кронос умер.

Он такой прямой, что я на мгновение замираю с открытым ртом.

Мой взгляд останавливается на Афине. Та даже не моргает.

— И ты согласна? — поражённо спрашиваю я. — Ты? Та, что всегда ловит каждое слово отца? Разве я не должна быть благодарна за его предложение?

Афина закидывает ногу на ногу, и шёлковый халат съезжает, обнажая бедро до самого бока. Под ним нет белья.

— Вот почему мне порой так и хочется отвесить тебе пощёчину. Ты правда считаешь меня настолько глупой, Хейвен?

Я захлёбываюсь воздухом:

— Кто-нибудь меня прикроет, если я скажу «да»?

Арес сразу встаёт между нами:

— Я здесь. Давай, Гадюка.

Афина закатывает глаза, тянется за пачкой Зевса и прикуривает. Никогда раньше я не видела, чтобы она курила.

— Афина — богиня военной стратегии. И ещё самая умная. Интеллект, которому никто не способен сравниться.

— Вот и вопрос: почему тогда твоё имя носишь именно ты? — перебивает Арес, одновременно насмешливо и серьёзно.

— Если не заткнёшься, я потушу сигарету прямо тебе на языке, — грозит она.

Посейдон опускает голову, пряча улыбку. В этот момент он — вылитый Гермес. Удивительно, насколько два крыла семьи похожи и в то же время так непохожи.

Я беру слово, возвращая разговор к главному:

— Ближе к делу.

Афина сдувает густое облако дыма, провожает взглядом, как оно тает. Колеблется. И всё же сдаётся:

— Я всегда притворялась, — шепчет, будто боится, что отец вынырнет из тени. — Всегда подыгрывала Кроносу. Заставить его поверить в мою преданность — единственный способ воткнуть нож в спину.

Делать хорошую мину при плохой игре. Никогда бы не подумала это про Афину — и всё же стоило догадаться.

— То есть всё, что ты мне наговорила…

Она обрывает:

— Нет, ты мне правда поперёк горла, тут я не врала. Но и по-моему, соглашаться на сделку моего отца тебе нельзя. — И всё-таки в конце чуть улыбается.

— Но в той зале со статуями… — напоминаю нашу недавнюю перепалку.

Афина закатывает глаза:

— Думаешь, у нашего отца нет глаз и ушей повсюду? Часть дома под контролем. Единственная приватность — в наших спальнях.

— И в ванной, хочется верить, — бурчит Посейдон.

— Вау, — только и выдыхаю, как бы глупо это ни звучало. Признаю: я её недооценила. В оправдание — она чертовски хорошая актриса.

Мне нужно сесть.

— Итак, ты ведёшь двойную игру с Кроносом, — подытоживаю. — При чём здесь лабиринт? — Все таращатся так, будто я должна сама догадаться. — Я не читаю мысли, — раздражённо добавляю.

Арес делает жест — мелочь, но всё складывает. Поднимает ладонь знаком «мир»: два пальца вверх. Потом сводит их вместе, сцепляя. Поднимает брови.

— Вы хотите, чтобы я вошла вместе с Кроносом, — бормочу больше себе. Чем дальше думаю, тем логичнее звучит. Нужно превратить игру в партию между мной и им. — Я могу предложить ему другую сделку. Поторговаться, верно?

— При других раскладах я бы сказала «нет», — ровно отвечает Афина. — У него уже есть то, что он хотел, и смысла нет. Но Кронос — как ты. Как я. Как мои братья и вот эти безумцы с кислотными шевелюрами. Нас связывает не кровь, а одна страсть, доведённая до опасной одержимости: мы любим играть. Поменяешь правила и предложишь зайти в лабиринт вместе — сомневаюсь, что он откажется.

Арес хлопает в ладони:

— И там мы его и возьмём.

— А как? — спрашиваю.

Он замирает:

— Детали ещё надо доточить.

Пока Афина с Аресом пикируются, а Зевс, Гера и Посейдон изредка вставляют реплики, я устраиваюсь на парапете. Дождь лупит по спине — крыша не прикрывает. От каждой капли вздрагиваю, но упрямо смотрю на плитку под босыми ступнями.

Чего-то не хватает. Что-то я упускаю.

Я каменею:

— Простите, — выпускаю вслух. — Лабиринт — игра Кроноса. Он её придумал, чтобы проверять, достойны ли дети усыновления. Не вижу смысла звать его внутрь со мной. Он всё там знает.

Похоже, Арес ждал этого вопроса. Он готов ответить, но кивает на Афину: та уже прикурила вторую. Зевс с тоской смотрит на пачку, недавно ещё свою.

— Игра меняется для каждого, — говорит Афина.

Ей, как и братьям, неприятно об этом говорить. Но она соглашается охотнее, чем Хайдес, Гермес или Аполлон. Почему? Стальные нервы? Или её испытание было мягче?

— Откуда знаешь? Братья говорили, вы этим не делились.

Афина сглатывает. Ветер выедает сигарету, комок золы падает к тапочке Геры.

— Мы и не делились. Я поняла, когда несколько часов назад вошёл Ньют.

Любопытство так и скребёт, превращаясь в тревогу:

— И?

— В детстве я не видела Минотавра, — шепчет. — Той маскированной фигуры не было.

Этого даже Арес не знал — по крайней мере, по его лицу. Остальные, судя по виду, знали.

— Но это же абсурд. «Лабиринт Минотавра» — и без Минотавра?

— Братья всегда намекали на голоса и людей… — Она вздыхает, вспоминает про сигарету и делает долгую затяжку. — А я была там совсем одна, я в этом уверена. Значит, игра у каждого своя. И если Кронос согласится войти и играть с тобой, это сюрприз будет и для него.

Это безумие. Но и первая за долгое время реальная надежда. Сейчас не момент шлифовать план — все это понимают. Зевс поднимается, дружески хлопает меня по спине:

— Обсудим. А теперь будь рядом с братом.

Арес морщится, и, прежде чем успевает отпустить шуточку, Зевс отталкивает его. Эхо его возмущённого «эй!» висит пару секунд и тонет в грозе.

Афина молча присваивает пачку Зевса и исчезает в своей комнате — лёгкая, бесшумная. Посейдон и Гера задерживаются последними, смотрят на меня с тревогой.

— Я в порядке, — торопливо говорю. — Идите.

В отличие от Ареса, Гера — не полная противоположность Лиззи. В ней ещё угадывается прежнее «я», и меня это успокаивает. Она улыбается почти так же, как в мой первый день в Йеле, когда нашла меня потерявшейся и довела до аудитории. Я тогда только встретила Хайдеса — он оставил меня стоять с его надкусанным яблоком на ладони.

Посейдон подмигивает и уходит следом.

Опять одна. Промокшая до нитки по вине Ареса — и с новым ощущением под кожей. План может сработать. Если я правда хороша в играх. И если Кронос не станет жульничать. Почти уверена, как и Афина: он не упустит шанс сыграть со мной. Но одно дело — бокс с Хайдесом. Другое — запереться в лабиринте с Кроносом Лайвли. В лабиринте, который, похоже, перестраивается под тех, кто внутри.

Рука сама тянется к яблоку на шнурке у горла. Рефлекс. И вспоминаются слова Хайдеса. Я снимаю кулон, рассматриваю, будто могу вытащить из него тайну. Может, он меня разыграл — и это просто камень в форме яблока.

Кручу на свет. Думаю. И когда молния вспыхивает над террасой, меня осеняет.

Я бегу в комнату, ищу телефон. Включаю фонарик. Переворачиваю и кладу яблоко прямо на луч.

Сначала — ничего. Я меняю угол, ещё чуть-чуть — и вижу: на белом потолке проступают буквы.

Я улыбаюсь. Я прекрасно понимаю отсылку — к мифу о яблоке раздора, с которого началась Троянская война.

«Прекраснейшей».

Глава 15. ПОЛНОЛУНИЕ

Артемида была богиней охоты, а позже стала одной из ипостасей луны. Она олицетворяет растущую луну; Селена — полную, а Геката — убывающую.

Дни тянутся медленно, вязко, утомительно. Секунды липнут ко мне, как платье не по размеру. Минуты колышутся, будто сухие листья на ветру, никак не касаясь земли. Часы крутятся впустую.

Каждый миг я провожу у кровати Ньюта. Отхожу только ночью, чтобы поспать. И не всегда сижу одна — и это хорошо. Плохо лишь то, что иногда компанию составляют те, кого видеть меньше всего хочется.

Заглядывают даже Зевс, Посейдон и Гера. Никогда не задерживаются. Они куда менее лицемерны, чем кузены. Им плевать на Ньюта — это ясно без слов. Приходят из уважения: жизнь есть жизнь, и он — мой брат.

Арес выдержал пять минут. Появился с… флейтой.

Утверждал, что вычитал в интернете: музыка помогает выводить людей из комы. Сначала дул сам — ужасно, добавлю. Когда я уже не могла терпеть эти фальшивые звуки, он начал постукивать флейтой по сжатому кулаку Ньюта. Знаю: вернётся, несмотря на мои угрозы. А может, именно поэтому и вернётся.

Единственный, кто не исчезает, — Хайдес. Постоянный. Молчаливый. Каждое утро я прихожу ровно в восемь — он уже здесь. Сидит в дальнем углу на неудобном металлическом стуле. На столике меня ждёт завтрак, который, очевидно, принёс он. К обеду исчезает только затем, чтобы добыть еду для меня. И как бы это ни было возможно, к восьми вечера, когда я возвращаюсь к себе, возле двери всегда стоит поднос с ужином.

Во всём остальном он безмолвен. Приветствует, конечно, но не навязывает разговоров. Я не знаю, благодарна я за это или мне от этого только хуже. Может, он сам чувствует себя лицемером. А может, просто хочет быть рядом. Не знаю. Сейчас его чувства точно не в списке моих приоритетов. По крайней мере, я упорно пытаюсь себя в этом убедить. Первым идёт Ньют. А сразу после — Хайдес. И где-то в крошечном уголке головы зудит чувство вины за то, как я обошлась — и продолжаю обходиться — с Аполлоном. Крошечное. Почти ничтожное.

Заходит и Лиам — навестить друга. У него мотивы благороднее, хоть его визиты не радуют. Но всё же он куда менее раздражающ, чем Арес. Каждый раз, как открывается дверь и появляется Лиам, в комнате эхом звучит глухой удар — это Хайдес с силой отклоняет голову к стене, молча выражая протест.

Щёлкает ручка двери за спиной.

— Привет, ребята. Как Ньют? — это Лиам.

Хайдес снова бьётся затылком о стену.

— Стабильно. Как и всегда, — отвечаю я.

Когда он подходит ближе, я оборачиваюсь и невольно удивляюсь. Щёки пылают, пахнет кремом от солнца. А на шее — ожерелье из разноцветных бусин. Лиам замечает мой взгляд и трогает его.

— Нравится? Купил сегодня в Сантoрини.

— В Сантoрини? — переспрашиваю я.

Он кивает, садится на край кровати, аккуратно, чтобы не задеть ноги Ньюта.

— От Афин до Сантoрини меньше часа лёта. Там чудесно, если интересно.

Я вздыхаю. Глупо злиться, что у других жизнь идёт дальше. Я не могу требовать, чтобы все страдали, как я. Или хотя бы делали вид что страдали. Лиам и так задержался здесь дольше ради Ньюта.

— Напомни, почему ты до сих пор не вернулся в Штаты? — врезается в тишину скрипучий голос Хайдеса. Я почти успела забыть, что он здесь.

Лиам поворачивается к нему:

— В твоих словах, кажется, я уловил лёгкий упрёк.

Хайдес уже открывает рот для ответа, но я поднимаю ладонь — и этого хватает, чтобы он умолк.

— Не надо.

Лиам копается в холщовой сумке с надписью I LOVE GREECE. Даже не заметила, что он её носит. Спрашивать не приходится — Лиам сам всё расскажет. Даже то, о чём его никто не просит. Особенно это.

К моему удивлению, он достаёт ещё два ожерелья, такие же, как на нём. Одно надевает Ньюту, почти не касаясь, будто боится причинить боль. Второе протягивает мне. Я беру.

— Зачем? — шепчу, перебирая бусины. Они идеально круглые, гладкие.

Лиам снова садится, пожимает плечами. Я надеваю ожерелье под его взглядом.

— Увидел в лавке сувениров и подумал: будет красиво подарить тебе и Ньюту. Ну, как оберег. Как талисман, на который мы скинем все надежды и молитвы. Понимаешь?

Я глажу бусины, удивлённая, что Лиам сказал что-то такое светлое.

— Понимаю. Спасибо. Оно и правда красивое.

Хайдес слушает внимательно. Подался вперёд, сцепил пальцы. Смотрит на ожерелье у меня на шее, но глаза скользят всё ниже.

— У радуги есть особый смысл? Здоровье? Надежда?

Лиам пожимает плечами:

— Откуда мне знать. Просто понравилось. Этого мало?

Молчание. Тиканье настенных часов перекликается с писком аппаратов, к которым подключена жизнь Ньюта. Я ловлю взглядом стрелки. Полвосьмого. Сегодня дата особенная.

— Тридцать первое декабря, — бормочет Лиам, будто читает мои мысли.

— Спасибо, у нас тоже есть календарь, — огрызается Хайдес.

Тот не реагирует. Сосредотачивается на мне, кладёт ладонь на мою, сжимающую руку Ньюта.

— Я не про это. Я о том, что тебе стоит отвлечься. Я понимаю: праздновать Новый год — последнее, чего ты хочешь. Праздновать вообще. И я не это предлагаю. Но тебе нужно… — он запинается. — Нужно хоть как-то развеяться. Ты пять дней сидишь тут без движения, изводишь себя. Ньют не проснётся только потому, что ты рядом. Ты ведь знаешь?

Впервые после выхода Ньюта из лабиринта я решаюсь озвучить то, что думаю. Опускаю голову, гляжу на наши сцепленные руки.

— Если я перестану думать о нём хотя бы на секунду, это будет предательством. Будто я худшая сестра на свете. Мне кажется… — Я задыхаюсь. Слова давят изнутри. — Мне кажется, они усыновили не ту девочку.

Я чувствую на себе два взгляда. Знаю: глаза Хайдеса — полные злости и недоверия.

— Хейвен, — окликает он.

— Мне кажется, я не заслужила, чтобы меня усыновили. Если я не провожу с ним каждую минуту и не думаю о нём постоянно… — голос дрожит. — Может, в приюте были дети получше. Которые справились бы лучше.

— Ты и есть та сестра, которая ему нужна, — с нажимом говорит Лиам, но этого мало, чтобы я подняла голову. — Хейвен, ты отличная сестра.

Я криво усмехаюсь, качая головой.

— Я всегда мучила Ньюта, — шепчу, стыдясь самой себя. — Была хаотичной, неуправляемой, вечно лезла в авантюры. Ему приходилось быть мне и братом, и родителем. Он предупреждал держаться подальше от Лайвли, а я не послушала. И втянула его. — Губы дрожат, глаза горят. — Это моя вина, что он в коме.

Тишина. Только машины и часы. Время идёт, безжалостное, и каждая секунда режет сильнее предыдущей. Я не знаю, сколько ещё выдержу.

— Если он не справится, — выдыхаю, — я себе этого никогда не прощу. Даже думать об этом не могу. Не могу…

Хайдес уже поднимается, чтобы подойти, но Лиам его опережает, наклоняясь ко мне:

— Хейвен, смотри на меня, — приказывает.

И я подчиняюсь — только потому, что никогда не слышала у Лиама такого твёрдого, безапелляционного тона.

А лицо у него мягкое, доброе.

— Я знаю Ньюта давно…

— Вы же познакомились только на первом курсе Йеля? — вклинивается Хайдес.

— Именно.

— А сейчас второй.

— Верно.

— Значит, год с хвостиком.

— Хайдес, заткнись, пожалуйста. И знай, мне чертовски трудно говорить это именно так, потому что ты всё ещё меня пугаешь, — выпаливает Лиам.

Хайдес усмехается и откидывается на спинку стула, больше ничего не добавляя.

Лиам глубоко вдыхает, будто собирая мысли в кучу.

— Утром, в твой первый день в Йеле, в сентябре, Ньют ворвался к нам в кафетерий — запыхавшийся, взволнованный. Даже не поздоровался. Сразу выпалил: «Сейчас придёт моя сестра. Она первокурсница на юрфаке». — Лиам улыбается при воспоминании. — Тогда я понял, что это была не тревога, а возбуждение. Чистая эмоция. Он буквально не находил себе места в ожидании. — Он нахмуривается. — Я правильно употребил слово “трепетное ожидание”?

Я давлю смешок:

— Да, Лиам, всё в порядке.

Наши взгляды с Хайдесом пересекаются, и в его глазах мелькает тень улыбки.

— А знаешь, что он ещё о тебе сказал, когда мы спросили, какая ты? — продолжает Лиам. Я качаю головой. — Цитирую дословно: «Хейвен — моя младшая сестрёнка. Она доставляет столько хлопот. Но делает мою жизнь интереснее. Без неё всё было бы чёрно-белым».

Я не удерживаюсь — срывается всхлип. Свободной рукой закрываю рот, а слёзы текут, как у глупой. Но впервые за неделю это слёзы не горя, а радости. Я знаю, что Ньют любит меня, и всё равно всегда жила с убеждением, что я — обуза.

Лиам треплет меня по волосам и встаёт. Замирает у кровати, глядя на друга, с видом человека, который не уверен — сделал ли он достаточно, стоит ли остаться или лучше уйти.

Я уже собираюсь его отпустить, сказать, чтобы шёл отмечать Новый год с Гермесом и Посейдоном, когда Ньют произносит. Не что-то новое — всё по-старому. Его состояние стабильно. Он бормочет бессвязно, отдельные слова, из которых не складываются осмысленные фразы. Поэтому мы всё записываем. Может, в его голове они идут в порядке, но вслух вылетают спутанно, помимо воли.

— …цветы.

Хайдес уже с телефоном наготове, обходит кровать и записывает.

— «Цветы»? — уточняет он.

— Да, цветы. — Бессмыслица. Как всегда.

— Три, — шепчет Ньют. Лицо неподвижное, ни малейшей мимики.

Хайдес фиксирует и «три». Мы ждём продолжения, но, похоже, на сегодня всё. Слишком загадочно. Слишком издевательски. Даже его бредовые обрывки похожи на часть игры. Тут всё игра. Только вот на кону — настоящая жизнь. А мы пешки Кроноса. Он тасует нас, как ему вздумается, гоняя по своей доске.

— Какие слова у нас уже есть? — уточняет Лиам у двери, готовый уйти.

Хайдес вздыхает. Свет экрана ложится на его лицо. И только теперь я замечаю, какой он измотанный: круги под глазами — пусть не такие глубокие, как у Ареса, но глаза потухшие. Костяшки пальцев снова в ранах. Он снова боксирует без перчаток. И, думаю, делает это ночами, крадя у сна часы.

— «Цветы», «три», «Минотавр», «один», «дорога», «люди», «предательство», — перечисляет он по памяти. Читать даже не нужно: я и сама их знаю. Повторяю, как заклинание, пока не затошнит, каждый вечер перед сном.

— Странно, — хмыкает Лиам. Чешет затылок, натянуто улыбается. — Ладно, увидимся. Может, даже сегодня… — он снова цепляется за прежний разговор. — В полночь. Чтобы встретить Новый год вместе.

Хайдес издаёт звук, больше похожий на издёвку.

Лиам закатывает глаза, я машу ему рукой. Дверь хлопает, и снова остаёмся только мы трое: я, Хайдес и неподвижное тело моего брата.

До восьми осталось чуть-чуть. Я поднимусь наверх, и у двери своей комнаты найду ужин. Съем молча за столиком, который кто-то поставил для меня, потом — душ, постель. Или нет: ворочания, пустые мысли, желание, чтобы Хайдес был рядом. И повторение слов, которые Ньют бормочет каждый день. А к трём ночи сон всё-таки одолеет, и веки сомкнутся от усталости.

Где-то вдалеке рвётся фейерверк, раздаётся шумная возня, я отворачиваюсь к окну. Хайдес же смотрит на меня.

— Сегодня ночью спать будет труднее, — говорит он. — В канун Нового года залы игр полны народу. Вся островная толпа там. Прости.

После рождественских каникул Олимп снова открылся для клиентов. Вечный поток людей, всех возрастов и видов. Мужчины говорят по-русски, по-китайски, по-итальянски, по-гречески и на языках, которых я даже не узнаю.

— Есть какое-то особое мероприятие в новогоднюю ночь? — спрашиваю наконец.

Хайдес явно удивлён, что я сама к нему обратилась и не отвела взгляд. Он сразу пользуется моментом, хоть и держится настороже.

— Да. Все выигрыши в играх удвоены. Можно сорвать кучу денег — и проиграть не меньше.

— Поняла.

Мой короткий ответ словно обрушивает его настроение. Наверное, он надеялся, что мы поговорим по-настоящему, что начнём сближаться. Я бы хотела. Правда хотела бы. Но неподвижное тело брата перед глазами держит меня на месте.

Стрелки показывают восемь. По привычке я целую Ньюта в лоб и шепчу:

— До завтра.

Заставляю себя отойти и иду к Хайдесу, ждущему у двери.

Мы выходим молча. В коридоре сталкиваемся с доктором Куспиэлем. Он кивает мне — вежливо, но торопливо, лишь бы я снова не задала один и тот же вопрос: «Есть улучшения? Каковы шансы, что он проснётся?» Думаю, он меня ненавидит. Наверное, я самый надоедливый родственник пациента, что ему попадался.

В гостиной виллы Лайвли я останавливаюсь, ноги будто приросли к полу. Хайдес идёт впереди, но тут же чувствует, что я застыла. Оборачивается — в глазах тысяча вопросов.

— Хейвен?

Я смотрю сквозь стекло на пляж.

— Я не хочу в комнату. Я хочу на берег.

— Хорошо, — медленно кивает он. — Никто тебе не запретит.

Я сглатываю и сжимаю кулаки, борясь с упрямой частью себя. То есть с девяносто девятью процентами меня.

— Я хочу, чтобы ты пошёл со мной.

Слова срываются шёпотом, но Хайдес слышит. Он явно не знает, как реагировать. Из всех признаний это было бы последним, чего он ждал.

— Тогда идём, — отзывается он осторожно, будто боится, что я передумаю, будто не хочет себя обмануть.

Я делаю лишь два шага наружу, как он кладёт ладонь мне на плечо.

— Только сначала возьму поесть, — говорит. — Ты ведь с обеда ничего не ела, кроме того сэндвича.

Я даже не помню, что ела сэндвич восемь часов назад.

— Я скоро вернусь.

Я выхожу дальше, на террасу рядом с гостиной, и облокачиваюсь на белый парапет, скрестив руки. Внезапно накатывает голод. Уже темно, но остров усыпан миллиардами огней тёплого оттенка. Это было бы чудо, если бы мы не находились на территории Кроноса Лайвли.

Из игровых залов, выстроенных в разных геометрических формах, доносится приглушённая музыка. Смесь самых разных песен, которая каким-то образом сливается в единое целое и не раздражает. На острове всё в движении. Люди снуют туда-сюда: по дорожкам между каменными стенами и вечнозелёными изгородями, даже с моря — там причаливают новые лодки с клиентами.

Хайдес возвращается довольно быстро. Ставит на столик белую салфетку, сверху — квадратную чёрную тарелку. Внутри — кусочки курицы с цукини и запечённым перцем. Справа три ломтика поджаренного хлеба. Он кладёт салфетку, приборы, присаживается рядом и указывает на свободный стул:

— Садись, ешь.

Я не заставляю себя упрашивать. Ем скорее по необходимости, чем с аппетитом, но вкус приятно удивляет: курица сочная, овощи хорошо прожарены и отлично приправлены. Я даже макаю хлеб в соус. Хайдес не сводит с меня глаз. Отворачивается только затем, чтобы унести тарелку и вернуться с бутылкой воды. Я выпиваю почти всю.

— Пойдём? — спрашивает он.

Я киваю:

— Спасибо.

Он изящным движением пропускает меня вперёд. Я уже знаю дорогу: мы выходим по боковым ступеням, внизу — пляж. Он идёт за мной молча.

Мы снимаем обувь, когда песок становится плотным. Луна сегодня полная. Она сияет над водой и отражается в чёрной глади, оставляя мириады блестящих дорожек. Я замираю, вскинув лицо к свету.

И только спустя время понимаю, что Хайдес стоит рядом и смотрит не на небо, а на меня.

— Ты любишь луну? У тебя выражение… — его голос едва слышен, — …будто ты её боготворишь.

— А ты любишь меня? — отвечаю так же тихо. — Ведь смотришь точно так же.

Он делает шаг ближе. Ветер приносит его свежий аромат и растрёпывает волосы. Одна непокорная прядь падает на переносицу, но он её не убирает.

— Я люблю тебя. Это другое. И смотрю на тебя с благоговением.

Я позволяю его словам накрыть меня, как тёплому покрывалу. Повторяю их про себя, как колыбельную. Может быть, я перестану каждую ночь твердить бессвязные слова Ньюта и начну шептать себе его признание. Но чувство тает слишком быстро — и он это видит.

Хайдес протягивает мне ладонь, раскрытую вверх. На этот раз моё колебание его не останавливает.

— Давай сыграем в игру, Хейвен.

— Не думаю, что у меня сейчас подходящее настроение для игр, — вырывается у меня. Я никогда раньше такого не говорила.

Его рука остаётся вытянутой.

— Только сегодня. Сделаем вид, что ничего не было. Сегодня Зимний бал, и мы только что были вместе. Вернёмся на несколько страниц назад — в главу, где мы были счастливы. Согласна?

Больше всего на свете я этого хочу. Потому что мою печаль могут развеять только две вещи: пробуждение Ньюта и близость Хайдеса. А если первое — просьба слишком великая, то второе даётся не легче.

— Но потом нам придётся вернуться сюда. В эту запутанную, поломанную часть истории.

— Придётся, — соглашается он. Его пальцы едва заметно шевелятся, зовя меня. — Но где бы мы ни оказались, в светлых или мрачных главах, мы будем рядом.

Глаза предательски увлажняются. Я стала слишком уязвимой, и мне это не нравится. Никогда не была из тех, кто легко плачет. Это Ньют способен рыдать над одним и тем же фильмом пятьдесят раз.

— Забудь, каким я был козлом, — шепчет он с мольбой. — Только сегодня. Пусть даже на полчаса. Я не знаю, сколько смогу удержать. Но забудь достаточно, чтобы взять меня за руку. Не оставляй меня так, в ожидании. Возьми мою руку.

Я всё-таки сплетаю пальцы с его пальцами — крепко, так, будто мы обнялись.

— Надеюсь, ты усердно молишься своим богам о моём прощении. Потому что я действительно хочу тебя простить.

Он чуть улыбается и мягко тянет меня ближе к воде.

— Каждое утро и каждый вечер. И всегда с одной и той же фразой.

— С какой?

— «Пожалуйста, кто бы ни услышал, пусть эта заноза Хейвен Коэн меня простит».

Я смеюсь сквозь слёзы. Пихаю его плечом, он не двигается ни на сантиметр, только притягивает меня ближе — осторожно, но крепко.

Я бросаю обувь в песок и шагаю к воде. Холод омывает ступни, и по ногам взлетает дрожь. То ли от температуры, то ли от того, что ладонь Хайдеса под моим свитером медленно рисует круги на коже.

Краем глаза я ловлю его взгляд. Он снова смотрит так же, как раньше я смотрела на луну. Я приподнимаю бровь — и он будто приходит в себя.

— Почему ты так смотришь?

Резкий порыв ветра растрёпывает мне волосы. Рыжие пряди облепляют лицо, и чем больше я пытаюсь их убрать, тем хуже выходит. Я ворчу, тщетно запихивая их за уши.

Хайдес оказывается у меня за спиной. Прежде чем я успеваю что-то спросить, он берёт меня под локоть и поднимает руку. Проводит ладонью по предплечью вниз, к запястью. Крючком поддевает пальцем резинку — ту самую, что он сам подарил, — и стягивает её.

— Что ты делаешь?

— Завяжу тебе волосы, — отвечает, как ни в чём не бывало. — Они мешают.

Я молчу. Его руки заменяют мои в схватке с моими непокорными прядями. Его пальцы скользят между волос, осторожные, бережные. Уже с первого движения я закрываю глаза и позволяю себе раствориться в этом прикосновении. Он касается моей шеи, за ушами, скользит по лбу, собирая выбившиеся пряди.

— Знаешь, зачем я спрашивал про луну? — его голос звучит прямо у уха, и я знаю, что он видит мурашки у меня на шее.

Я качаю головой.

— Не шевелись, — строго, но мягко приказывает он. — Иначе собьёшь мне руки.

Я замираю.

— Kaló korítsi, — шепчет он. А через секунду переводит: — Хорошая девочка.

Он делает не обычный хвост — что-то другое. Я не пытаюсь угадать. Мне важно только это ощущение — его ладони, которые расчёсывают мои волосы мягкими, ритмичными движениями.

— Расскажи мне про луну.

Одна прядь всё равно ускользает и падает на лицо, обрамляя его. Хайдес её не трогает. Мне это нравится. Думаю, и ему тоже.

— В ночь, когда ты прилетела сюда с Аполлоном, — говорит он, — мы были на пляже. Луна стояла так высоко и ярко, что казалась ярче солнца. Или, может, мне так показалось. Но когда ты шла по песку навстречу мне и Гермесу, я увидел тебя иначе. Будто сама луна выбрала тебя. Среди всех, кто был там, она осветила именно тебя. Женщину, на которую хотела пролить свой небесный свет. Ночь легла на тебя, Хейвен, как платье, сшитое специально для тебя. Ты была прекрасна. Прекрасна до боли. Прекрасна, как ничто в этом мире. Прекраснее самой луны.

Он заканчивает возиться с моими волосами. Его ладони остаются на моих плечах и скользят ближе к шее. Я накрываю одну своей рукой — не чтобы остановить, а чтобы попросить: не убирай.

— Артемида, помимо того, что она богиня охоты, ещё и одна из трёх ипостасей луны. Так же, как её брат-близнец Аполлон связан с солнцем. Это даже иронично. Я тогда ещё не знала, кем хочу быть для своих родителей, и всё же…

Он не заканчивает фразу. Она зависает, между нами. С одной стороны, это красиво; с другой — напоминает, что где-то есть безумец по имени Кронос, который слишком всерьёз относится к греческой мифологии и собирается меня «удочерить».

Хайдес снова подходит ближе. Я машинально трогаю волосы и сразу понимаю: это коса. Причём сделана аккуратно. Ветер больше не взлохмачивает волосы. И пока я об этом думаю и смотрю, как Хайдес носком пинает камешек, у меня тает сердце. Какие бы проблемы у меня не были — маленькие или большие, — он сумел бы их решить. Даже если я не прошу.

— Ответишь на один вопрос? — нарушаю тишину. Он негромко мычит: мол, говори. — Раз Кронос всё воспринимает буквально и для него я — Артемида… мне что, придётся охотиться на зверей? Притащить ему кабана в знак своей «достойности»? Или телёнка — на алтарь девственниц?

Голова Хайдеса резко поворачивается ко мне, на лице уже расплывается улыбка.

— Ты нелепая, — срывается у него смешок.

— А что не так? Вопрос по делу, — пытаюсь возмутиться, но его улыбка заражает и меня.

Он тянется и щипает меня за щёку:

— Прекрати свои глупости.

— Вообще-то это тебе следовало бы завести пса, если уж мы придираемся к деталям, — добавляю рассеянно, перебирая в голове школьную мифологию.

— Да ну? — он нарочито ироничен.

— Да. И носить чёрные кожаные штаны с заклёпками, — увлекаюсь внезапной идеей. Потом изображаю скорбь: — Или ты не носишь их, потому что тогда все увидят твои худые ноги, Хайдес?

Он ошарашен ровно на секунду. Я вытащила старую шутку — с того утра, когда ввалилась в его комнату, а он стоял голый и одевался. Я тогда не отлипала от темы его «немускулистых ног», и, кажется, он принял это близко к сердцу.

Хайдес шагнул ко мне:

— Забери свои слова.

— Ни за что.

Он рвётся вперёд с лукавой ухмылкой — и просчитывается: он гораздо более отвлечён моментом, чем я. Моя голова — с ним, но часть меня по-прежнему в палате у Ньюта. Концентрации хватает, чтобы подставить ему подножку.

Хайдес спотыкается. Впервые с момента нашего знакомства я успеваю его обойти, быть на шаг впереди. И именно теперь ошибаюсь я: слишком рано праздную победу и не замечаю, как его руки цепляются за мои бёдра и тянут меня вниз.

Он переворачивает нас так, чтобы упасть на песок самому, а я оказалась сверху и не ушиблась. Глухой удар его спины о песок заставляет меня вздрогнуть.

— Ты не ушибся? — спрашиваю.

И в ту же секунду он:

— Ты не ушиблась?

Я поднимаю лицо, встречая его взгляд. Если бы не яркая луна, его глаза были бы совсем тёмными; а так — серебристо-серые, как всегда, красивые. Мы одновременно улыбаемся — осторожно, смущённо. Между нами, всё странно: мы не можем быть далеко и не можем быть слишком близко. Я не могу его простить — и не могу ненавидеть. Не могу сказать «уйди» — и не нахожу сил попросить «останься».

Мы молча смотрим друг другу в глаза. Его пальцы играют с моей косой — кажется, он даже не осознаёт этого.

— Чей любимец у луны сегодня — он или она?

Он улыбается и морщит нос. Кончиком указательного пальца касается моих губ:

— Всегда ты, Persefóni mou. И всегда будешь ты, i mikrí mou agápi.

Каждый раз, когда он говорит по-гречески, мне безрассудно хочется попросить повторить. У него красивый голос — тёплый, хрипловатый, — а на греческом он становится ещё чувственнее, мелодичнее, словно он поёт.

— Что это значит?

— «Персефона моя», — нарочно дразнится.

— А второе?

Он колеблется. При обычном свете я бы поняла, краснеет он или нет.

— «Моя маленькая любовь». I mikrí mou agápi.

Теперь я точно знаю, что мои щёки пылают. Хайдес отводит взгляд, смущается, а у меня сердце грохочет так, что готово разорвать грудь.

— Скажи ещё раз, — шепчу.

Он будто переваривает просьбу, а потом произносит медленно, лаская каждым слогом:

— I mikrí mou agápi, Persefóni mou, agápi mou. — Его ладони идут в такт словам, словно он слепой, который запоминает моё лицо по касаниям: — «Моя маленькая любовь. Персефона моя. Любовь моя».

Я распахиваю глаза. Если бы не ветер, не музыка со всех концов острова, не пьяные голоса и преждевременные хлопки петард — он бы услышал, как бьётся моё сердце.

— Молись своим богам получше, потому что мне хочется тебя поцеловать, — признаюсь.

Его рука замирает. Скользит к затылку, перехватывает косу у основания и потягивает меня к себе. По нервам пробегает разряд.

— Можешь и так.

— Нет.

Я криво улыбаюсь и откидываю с его лба прядь. Даже растрёпанные, волосы у него лежат идеально.

— Megálos pónos ston kólo.

— Ласковые греческие словечки тебе не помогут, — предупреждаю.

— Это значит «большая заноза в заднице».

Он смеётся ещё до того, как я успеваю толкнуть его и сделать вид, что обиделась. Я сползаю с него на песок, он перекатывается туда-сюда и задевает меня нарочно. Я пытаюсь отпихнуть его, а он липнет ещё сильнее: набирает горсточки песка и пытается запихнуть мне за ворот и в волосы; я, всхлипывая от смеха, умоляю его прекратить.

Побеждаю только тогда, когда атакую его причёску и начинаю тщательно её портить.

— Ладно, ладно! — почти истерично сдаётся Хайдес. — Ты выиграла. Игра окончена. Всё.

— Ну и Дива, — бормочу.

— Я слышу.

— На это и расчёт.

Я поворачиваю голову, не двигаясь — спиной в песок. Грудь Хайдеса ходит чаще обычного после нашей возни, а на лице — улыбка. Лунный свет ложится на шрам, подчеркивая изгиб его губ — ту полоску уязвимой кожи, которая делает его для всех открытым, а для меня — прекрасным.

— Знаешь, — говорю тихо, будто делюсь секретом, — может, сегодня любимец луны — ты. Она освещает ту часть, которую ты считаешь самой некрасивой, — левую сторону лица. — Хайдес замирает и слушает. — Возможно, она тоже хочет сказать тебе, что ты красив.

Он не отвечает — и не нужно. Его рука находит мою сразу. Мы снова сцепляем пальцы и лежим так, в темноте, под шум чужого праздника.

Я хочу, чтобы всё оставалось таким. Хочу встать и застрять именно в этой главе — там, где я могу любить его и мне не нужно никого прощать. Ни его, ни его семью. Хочу, больше всего, чтобы это была та часть книги, где я ещё успеваю спасти своего брата.

— В новогоднюю ночь я всегда загадывал желание. С самого детства.

Он всё ещё смотрит вверх, и его шрам сияет серебристым ореолом.

— И что ты просил?

Он пожимает плечами:

— Всегда одно и то же: быть счастливым.

Я обдумываю его слова и следующую мысль, которую хочу озвучить:

— Ты из тех, кто верит в поговорку: «Загадаешь вслух — не сбудется»?

Краешек его губ приподнимается:

— Нет. Наоборот, я верю, что произнесённое вслух желание становится сильнее. Я всегда думал: так оно быстрее дойдёт до того, кто может его исполнить.

— И чего ты попросишь сегодня?

— Чтобы ты была счастлива, — без раздумий. И ничто в его голосе не даёт повода усомниться. Именно этого он хочет.

Наконец Хайдес поворачивается. Наклоняет голову, чтобы встретиться со мной глазами. Улыбается. Но не мне — а какой-то своей мысли, что приходит к нему, пока он смотрит на меня. Его дрожащая ладонь касается моей щеки и задерживается, принимая её в свой тёплый приют.

Он всё ближе. Я замечаю это только тогда, когда кончик его носа касается моего. Его дыхание греет мои губы, его запах смешивается с морским, и я уже вцепилась в его свитер. Одна половина меня кричит: поцелуй его, это сделает тебя счастливой хоть на миг. Другая шепчет: не смей, пока Ньют не очнётся, я не имею права быть счастливой.

— Прости, Хейвен, — выдыхает он мне в губы. — Извини.

— Теперь за что? — он ведь уже просил прощения за всё, что связано с моим братом.

Его пальцы вплетаются в мои волосы, склоняя мою голову.

— Прости, что я не собираюсь спрашивать разрешения поцеловать тебя. Даже если ты злишься. Я просто сделаю это. Потому что я должен.

Сердце спотыкается — и это последняя мысль, прежде чем его губы накрывают мои. Сначала я думаю, что должна оттолкнуть его. Но вместо этого разжимаю руки и обвиваю его шею, притягивая ближе. Такое чувство, будто мы не целовались целую вечность, хотя прошла всего неделя.

Его губы двигаются медленно, осторожно, но язык ищет меня жадно, нетерпеливо. Хайдес хватает меня за талию и усаживает сверху, ветер треплет его волосы и щекочет ими мне лицо.

Я чувствую его повсюду. Больше нет ничего. Ни солёного запаха моря, ни свиста ветра. Только его аромат и хрипловатый звук его дыхания между поцелуями.

Его руки снова и снова скользят вверх по моей спине. Одна остаётся внизу, удерживая меня, а другая играет с косой — тянет назад, склоняя мою голову и открывая ему шею. Он тут же осыпает её влажными поцелуями и лёгкими укусами, и мне становится всё труднее сдерживать голос.

Его ладонь спускается ниже. Пересекает край джинсов и добирается до середины… но звонок телефона прерывает всё. Не моего. Его.

Хайдес выдыхает в мою кожу ругательства, шаря в кармане. Отрывается только чтобы глянуть на экран.

— Ну, конечно. Кто ещё, если не Гермес.

Телефон продолжает звонить.

— Не отвечу, — решает он и бросает iPhone прямо в песок.

Когда он тянется ко мне снова, я отталкиваю его грудь. Беру телефон, и сама принимаю вызов, включая громкую связь.

— Привет, — говорю.

Пауза. Потом голос Гермеса:

— Я вам, что, секс сорвал?

— Да, — отвечает Хайдес.

— Нет! — одновременно выпаливаю я. И сверлю его взглядом. — Ты ничего не сорвал.

— А, ну ладно.

— Ну и чего ты, блядь, хочешь? — рычит Хайдес, едва сдерживаясь, чтобы оборвать разговор и вернуться ко мне.

С Гермесом отношения сложные. Не такие острые, как с Аполлоном, но тоже нелёгкие. Я мысленно обещаю себе, что найду время поговорить с ним отдельно и попытаться наладить хоть какой-то мост.

— Папа ждет нас всех в столовой, — наконец говорит Гермес, мрачным голосом.

Этой фразы достаточно, чтобы разрушить наш миг. Я сползаю с колен Хайдеса, он помогает мне подняться.

— Зачем? Что ему нужно? — спрашиваю, стряхивая с себя песок, забравшийся повсюду.

— Он сказал, что хочет встретить с нами полночь. И… что у него есть для нас кое-что важное.

Глава 16. СОЛНЦЕ, ЛУНА, ИСТИНА

Среди множества ролей и атрибутов, приписываемых Аполлону, была и эта — бог света и знания. Поэтому его часто связывали с поиском истины и справедливости.

Как бы я ни ненавидела Кроноса и как бы ни хотелось мне провести новогоднюю ночь где угодно, только не с ним, это может быть мой шанс. Шанс начать переговоры и запустить первую часть плана, который мы обсудили пару дней назад с Аресом и остальными. Звучит абсурдно, но встретить Кроноса не так-то просто: он сам решает, когда появиться — и, как правило, чтобы испортить тебе жизнь.

Столовая примыкает к гостиной, дверь закрыта, но сквозь неё доносится негромкий гул голосов. У входа стоит охранник в строгом костюме; он отдаёт нам с Хайдесом знак уважения и открывает дверь сам.

Тихий скрип петель заставляет всех обернуться. Кронос сидит во главе стола — на нелепом кресле, больше похожем на трон. Рея напротив, с той же ледяной маской равнодушия. Их дети — по правую руку. Племянники — по левую, все стоят.

И там же Лиам. В углу, возле тележки с дымящимися блюдами. Держит в руках куриную ножку. Гермес свистит ему:

— Принеси и мне.

Только сейчас Кронос, похоже, замечает Лиама. Хмурится, словно забыл о его существовании. Потом в глазах — вспышка узнавания.

— Почему его до сих пор не отправили первым рейсом в США?

— Он хотел остаться, — отвечает Гермес. — Не волнуйся, проблем не доставит. Я присмотрю.

Кронос тяжело вздыхает:

— Гермес, первый, кто доставляет проблемы, — это ты. Закрой рот и сядь, пожалуйста.

Стол накрыт как в канун Рождества. Тогда я узнала, что меня удочерили, что я провела время в приюте вместе с Аполлоном. А ещё — познакомилась с девчонкой, которую Кронос считает настоящей Персефоной. Интересно, что ждёт меня сегодня.

Кронос смотрит на меня и на Хайдеса. Тот встал чуть впереди, словно щитом прикрывая меня, и это его забавляет. Уголки губ дёргаются в усмешке, но в глазах нет ни капли радости.

Он указывает на стол:

— Почему бы вам не сесть? Поедим. Я велел приготовить отличные блюда.

— Подтверждаю! — радостно выкрикивает Лиам, грызя кость. — Комплимент, мистер Кронос.

Кронос закатывает глаза, но молчит. Сцепляет пальцы, опирается на них подбородком.

— Артемида. Хайдес.

Хайдес не двигается. Я пытаюсь шагнуть — он удерживает.

— Я ведь не подсыпал вам яд в еду, — продолжает Кронос.

— Нет, наркотики только в лабиринте, да? — огрызаюсь я.

На его лице что-то меняется. Мелькает микрожест — слишком быстрый, чтобы я успела распознать.

— Садись, Хайдес. И посади рядом свою сестру.

— Хватит уже, Саркофаг, — встревает Арес. Я уж начала удивляться, как он до сих пор молчит. — Никто не хочет сидеть с тобой за одним столом, а уж тем более жрать. — Его взгляд скользит в противоположный угол: — Кроме Лиама.

Лиам всё ещё ест. Гермес смотрит на него с явной завистью, будто тоже мечтает присоединиться.

— Говори, чего ты хочешь, Кронос, — вмешивается Зевс, в своём неизменном длинном чёрном пальто. — Нам не до твоих игр.

— Ах, вот как? Жаль. А я так хотел поиграть.

Все головы в зале синхронно поворачиваются к нему. Он привлёк внимание, как и задумал. Но когда я смотрю на обе стороны семьи, замечаю разницу: Хайдес и его братья насторожены, а другие — скорее заинтригованы.

— Ну так что, сыграем? — спрашивает Кронос. Наливает красного вина, до краёв бокала. Половину выпивает одним глотком. — Мы с Реей были бы очень рады.

— Какого рода игра? — спрашивает спокойным, но взрослым голосом Лиззи. То есть Гера. Она так похожа на себя прежнюю, что я порой забываю об обмане.

Кронос делает полный круг вокруг стола, разливая вино по бокалам каждому из семьи. Потом ставит бутылку прямо в центр — на белую скатерть.

— В бутылочку.

Повисает тишина.

Я ловлю взгляд Ареса и невольно прыскаю. У него дурацкая мина — уверена, отражает мою собственную.

— В бутылочку? — повторяет он, ошарашенно. — Нам что, по пятнадцать лет?

— Это не то, что вы знаете, — раздражённо отрезает Кронос. Никогда не смейся над Лайвли и их «играми». — Бутылка лишь выберет участника. Всё остальное будет по другим правилам.

— Так вы садитесь или нет? — впервые с моего прихода подаёт голос Рея. Не могу понять: ей всё равно, и она потакает мужу от скуки, или же она ещё коварнее его.

Кронос улыбается мне:

— Может, ты узнаешь больше о своём прошлом, Артемида.

Я больше не трачу силы на то, чтобы возражать и говорить, что это не моё имя. Легонько трогаю Хайдеса за руку. Он и так понял: я хочу играть. На этот раз не из азартного интереса и не из любопытства. Может, ты узнаешь больше о своём прошлом. А это, вместе со здоровьем Ньюта, — то, что для меня важнее всего.

Я сажусь первой. За мной — Хайдес. Третьим садится Посейдон, потом Зевс и Гера. Арес с показным усердием отодвигает стул прямо напротив меня. Я морщусь, он подмигивает.

— Знаете, Будде приписывают очень красивую и глубокую фразу, — начинает Кронос, поднимая бокал. Внутри — лишь остатки вина. — «Три вещи нельзя скрывать долго: солнце, луну и истину».

Солнце. Луна. Истина. Солнце — Аполлон. Луна — Артемида. Мой мозг мгновенно выстраивает эту связку. Тревожно. Я начинаю думать, как эта безумная семья, помешанная на мифологии.

Кронос не говорит больше ни слова. Он никому ничего не должен объяснять. Поднимается и дотягивается до бутылки. Лёгким нажатием запускает её в движение. Я слежу за вращением, и тревога нарастает. Кажется, если она остановится на мне — я не получу ответов. Но если выберет меня, я могу открыть что-то новое.

Бутылка замедляется. Делаем каждый оборот с усилием. Она проходит мимо Ареса и остальных — значит, выпадет на кого-то справа. С каждой секундой ожидание становится мучительнее.

Бутылка останавливается на полпути между Аполлоном и Афиной. Оба смотрят на неё, окаменевшие и бледные, какими я их ещё никогда не видела.

Кронос довольно улыбается. Именно этого он и хотел — чтобы выбор пал на одного из них двоих. И если я не совсем дура, то ясно, что изначально он нацеливался на Аполлона. Подтверждая мои догадки, Кронос снова встаёт и слегка подталкивает стекло, чтобы бутылка несомненно указала на Аполлона.

Аполлон в замешательстве. Но молчит. Как и все остальные. Лайвли играют так, чтобы ты проиграл, и меняют правила, когда им вздумается. Но сейчас… сейчас всё иначе. Теперь мы их игра.

Титан покидает свой трон и начинает обходить стол, задерживая взгляд на каждом. В его глазах сверкает чистое безумие.

— «Три вещи не могут долго оставаться скрытыми», — повторяет он. — «Солнце. Луна. Истина». Подумайте, насколько это подходит к нашей ситуации. Аполлон — наше солнце. Потом Артемида, которая наконец раскрывает свою истинную природу, свою сущность.

Я кривлюсь. На другом конце стола Арес смотрит на меня слишком пристально.

— Но истина всё ещё скрыта, — продолжает Кронос. — Истина первостепенной важности. Та, что свяжет вас узами ещё более неразрывными. — Он останавливается за спиной Аполлона. — Истина, которую должен сказать ты сам, Аполлон. Правда?

Аполлон вздрагивает. Это видят все. Любопытство в зале растёт, и моё вместе с ним.

Губы Аполлона, алые, словно ягоды, размыкаются, чтобы произнести одно слово:

— Нет.

Гермес с раскрытым ртом поворачивается к Хайдесу, поражённый упрямством брата. Честно говоря, и я ошеломлена. Аполлон никогда не шёл против отца. И если бы не его обман с Ньютом, я бы сказала, что он и скрывать-то ничего не умеет. Теперь же я не уверена в нём ни на йоту.

Кронос хмыкает и запускает пальцы в его длинные каштановые волосы.

— Если скажешь Артемиде правду, я спишу ещё пятьсот тысяч долларов долга её отца. Да, до всей суммы далеко, но, поверь, кредиторы всегда рады получить хоть что-то.

Я давлюсь воздухом. Глаза распахнуты, я тщетно пытаюсь поймать взгляд Аполлона. Он намеренно избегает его. Потому что знает: я хочу умолять его, молить, чтобы он согласился. Чтобы выложил правду, что бы он там ни скрывал. Нам нужны эти деньги. И это самые лёгкие деньги, которые только можно получить во всех грязных играх Кроноса.

— Сделал бы это ради своей Артемиды, Аполлон? — давит Кронос. — Сказал бы правду, чтобы помочь её отцу?

Аполлон склоняет голову. Чёлка скрывает лицо. Видеть его могут только те, кто сидит напротив. Судя по выражению Посейдона, он не согласен.

— Нет. Не хочу, — хрип его голоса прокатывается по комнате с эхом. Но звучит он только у меня внутри, застревая в голове, как приговор. Он не хочет помочь.

— Ты что, совсем идиот? — шипит Хайдес, готовый сорваться к нему.

— Это его решение, — заступается Рея. — Свободная воля.

Арес усмехается.

— Слушать от вас про свободную волю — это уже фарс. Вы тираны и мания величия в одном флаконе, штампующие деньги и воображающие, что их можно тратить, чтобы гнуть всех под себя.

— Ну… у них ведь получается, — вставляет Лиам. Он всё ещё стоит у подноса, теперь уже с десертом в руках — розовой половиной мороженого, увенчанной спиралькой сливок.

Арес сбивается:

— Вот это вкуснятина. Передашь одну?

Хайдес тянется за прибором, и я почти уверена, что он хочет повторить трюк с ножом, как в прошлый ужин. Но быстро понимает, что у него одного на столе нет приборов. Выругавшись, хватается за бокал. Гермес молниеносным движением убирает его из-под руки.

Грохот Кроносового кулака по столешнице заставляет вздрогнуть весь сервис.

— Любимая, — обращается он к жене. — Начинай.

Только теперь я замечаю у Реи возле тарелки крошечный чёрный пульт. Она нажимает красную кнопку — и стена за её спиной отъезжает в сторону. В нише прячется плоский экран. Он оживает бесшумно.

Картинка размытая, снята давно. Чёрно-белое видео. Крупным планом — стол. Камера так приближена, что почти ничего не разобрать. В углу подпись: Святой Люцифер. Слева дата: июль пятнадцатилетней давности.

Рея жмёт на кнопку снова, и запись идёт. Камера отъезжает назад — и появляются две фигуры. Двое детей. Сначала я думаю, что это девочки: у обоих длинные волосы. Но Аполлон узнаётся мгновенно — он ничуть не изменился.

Лицо камеры — на нём. Другого ребёнка видно только со спины. Лишь две тёмные косы.

На столе между ними стоят два стакана воды.

— Это несправедливо, — жалуется девочка. — У меня стакан полупустой. У тебя намного больше. Почему мне досталось так мало?

Аполлон внимательно разглядывает оба стакана. Она права. Её — заметно меньше. Его — налит до краёв. Маленькой пухлой рукой он пододвигает ей её стакан, словно подталкивая к глотку.

— Он не полупустой. И не наполовину полный. Это просто стакан воды, — говорит он тихо. Забавно слышать такие серьёзные слова из детских уст. — Не думай о том, сколько у тебя. Думай о том, что хоть что-то у тебя есть.

— Но я… — начинает она.

Аполлон толкает стакан ближе.

— Попробуй выпить. Может, поймёшь, что этого достаточно, чтобы утолить жажду. А если бы было больше — ты бы и не допила.

Видео обрывается резко. Я и не заметила, как Кронос подошёл ближе. Он забрал пульт и остановил запись.

Его янтарные глаза скользят от меня к Аполлону, наполняясь всё большим возбуждением. Аполлон не смеет поднять взгляд. За столом все в шоке.

И только теперь я понимаю почему.

Кронос тяжело выдыхает:

— Вы были прекрасны.

Глава 17. БОГ ХАОСА

Когда Рея родила первенца, Гестию, она едва успела назвать её по имени, как Кронос выхватил дочь из её рук и проглотил. То же случилось со вторым ребёнком — мальчиком по имени «Аид». Затем настала очередь Посейдона и, наконец, Геры. К тому моменту любовь Реи уже обернулась ненавистью. Узнав, что снова беременна, она бежала к родителям. Её крики — зов к Урану и Гее — три дня разносились по всему миру.

«Мать-Земля, Отец-Небо, услышьте свою дочь и помогите ей! Сын, что сверг вас, стал самым безумным из Титанов, самой развращённой и чудовищной тварью. Он проглотил пятерых ваших внуков, но в моём чреве растёт ещё один. Помогите мне спасти его — и я сделаю так, что он всегда будет вам верен».

Арес

На последнем году школы я встречался с девчонкой с длинными белокурыми волосами и задом, круглым как шар.

Голос у неё был самый гнусавый из всех, что я слышал в жизни, и до сих пор я не встречал никого с голосом хуже. Но Дженнифер Бенсон была убийственно красива, а секс с ней — огонь. Я делал всё, чтобы она говорила поменьше.

В день, когда я поставил точку, она пустилась в бесконечные тирады о том, как я раню её чувства, как она меня любит и прочую скукотищу.

Когда я перебил её: «Не могла бы ты написать всё это в письме? Терпеть не могу звук твоего голоса», — она ответила фразой, которую я ношу с собой до сих пор и вспоминаю в разные моменты жизни:

«Арес, однажды твоя неспособность думать, прежде чем открыть рот, тебе дорого обойдётся».

Она ещё и влепила мне пощёчину. Но это, признаться, мне даже понравилось, так что не жалуюсь.

В общем, она была права. Уже обходилось. Не так дорого, как ей мечталось, но выводы я сделал. Например: если ты — единственный рядом, когда у дамы вырывают сумку, и она просит тебя помочь догнать вора, отвечать: «Сама виновата, держать надо крепче», — не лучший выбор.

Сейчас, когда столовую окутала тишина и все уставились на экран с поставленным на паузу видео, мне очень хочется озвучить то, что вертится в голове. Это как раз тот случай, когда не стоит. И в мозгу уже визжит тот самый гнусавый голос Дженнифер — скрипучий и бесюче-навязчивый.

Жаль, что я не трачу время на лишние размышления перед тем, как действовать.

— Итак, — начинаю, чувствуя, как Зевс впивается в меня взглядом, — долго ещё мы будем делать вид, что нас тронул этот домашний архив Джареда Лето в нежном возрасте?

Отвечает, на удивление, именно Саркофаг:

— Это потому, что ты не понимаешь, что это значит, Арес. — Он делает паузу, которая в его больной голове, видимо, кажется эффектной. В глазах — знакомая безумная искра. — Начало всего.

Произнесённое им шёпотом «начало всего» вызывает у Лиама сдавленный звук; увы, он так и не ушёл. Он прикрывает рот ладонью, глаза расширены — будто понял, к чему клонит Кронос.

Я остаюсь невозмутим:

— Сознаёшь, что ты всё равно ничего нового не сказал?

Он сознаёт. И наслаждается этим. Он хочет вычеркнуть нас. Если я люблю называть нас «здоровой частью семьи», то Кронос видит в нас побочный ущерб. Проклятие.

Хейвен вскакивает так резко, что пугает и Гермеса, и Хайдеса. Её тело едва заметно дрожит — и всё же я вижу, каких усилий стоит ей держать себя в руках. На один короткий миг мне даже жаль её. Потом — нет. Мне это не свойственно. Меньше эмпатии — крепче нервы.

— Есть мантра, которую я повторяла всю жизнь, — бормочет она. — В мире есть два типа людей: одни видят стакан наполовину полным, другие — наполовину пустым. Я выбрала середину. Я вижу стакан таким, какой он есть: просто стакан с водой. Неважно, сколько в нём есть и сколько не хватает. Важно, что что-то в нём есть.

Теперь Хейвен смотрит на Аполлона. Тот всё так же склоняет голову, не в силах встретиться взглядом. С какой стати? За эти месяцы я заметил одну штуку: этот парень не умеет держать зрительный контакт с Хейвен. Я изучал её внимательно — и тех, кто вокруг.

Он что, и правда такой стеснительный?

— Всё, на чём я строила свою жизнь, — продолжает Коэн, — это единственное воспоминание из того времени в приюте. И единственное — это вот этот маленький урок Аполлона.

Молчание.

Посейдон проходит у меня за спиной — тянет за собой привычный запах соли. Он подходит к телевизору, чтобы рассмотреть видео поближе.

— Как ты, Хайдес? — спрашиваю я с ухмылкой. Он вскидывает на меня взгляд. — Ревнуешь?

— Ему не к чему ревновать, — вмешивается Рея. Если я называю Кроноса мумией, то она ушла дальше: вечно неподвижная, вечно молчаливая, мимика — как у валуна.

Слышать её голос — уже чудо. А когда говорит — редко что-то умное. — У Аполлона и Артемиды особая связь, да, они как близнецы. Дополняют друг друга. Но братьев любят одинаково. Артемида будет любить обоих.

Как и ожидалось.

— «Будет любить» — это в каком смысле? — я её поддеваю, но мне и правда любопытно, куда они клонят. — Вы решили перейти на инцест как у «настоящих» греческих богов?

Она меня игнорирует. И правильно.

Кронос нажимает ещё одну кнопку на крошечном пульте — экран снова уходит в стену. Я знаю, он что-то готовит. Сильное ощущение, что это ещё не всё. Он говорил о истине. О тайне, которую Аполлон скрывает от Хейвен. Но… это и есть всё? Хейвен построила часть своей жизни на коротком эпизоде с Аполлоном в детстве? Почему же он отказался рассказать? Лёгкие деньги, часть долга закрыта… солидная помощь. Не то чтобы это выглядело страшной правдой — по сравнению с тем, что вскрылось на днях.

Я снова вглядываюсь в Аполлона. За месяцы моего внедрения в Йеле — под маской того неудачника Перси — он был самым скучным объектом наблюдения. Я считал, он пресный и к эксцентричным личностям братьев не очень-то подходит. Гермес скачет голышом по Йелю, Афина печатает фото Хейвен топлес в газете, Афродита строит игры на грани приличий, а Хайдес набросился бы с кулаками даже на листок, рискни тот влезть в его идеальную причёску. Аполлон был, по сути, человеческой оболочкой, существующей по инерции. Если бы можно было забыть дышать, Аполлон умер бы первым.

А потом я стал сомневаться. Порой он делал вещи — вроде того, как сорвал игру, чтобы спасти задницу Коэн, — и меня пробирало: может, там есть что-то ещё, под этой гривой а-ля Бейонсе?

Пиком стало, когда он надурил Ньюта и заманил его в лабиринт. Я бы его расцеловал — так был благодарен. Последнее, что нам нужно, — потерять Коэн. Ньют выкарабкается. Наверное. Если нет — постараюсь попасть на похороны.

Все ждут, что Аполлон заговорит. А он — сам по себе, глаза в пол, длинная каштановая прядь закрывает половину лица.

И тут меня щелкает. Мимолётная, дикая мысль. Настолько дикая, что может оказаться верной. Я сам себе поражаюсь — рот сам открывается. И первой это замечает именно Хейвен.

— «Что?» — шипит она, выведенная из себя. — «Почему у тебя такое идиотское лицо?»

Кронос улыбается мне. Он понял, что я сложил пазл.

Фраза, которую я сейчас произнесу, может всё перевернуть. Может разнести в клочья половину их жизней. Значит, нужно сказать её сразу.

— Аполлон помнил тебя.

Вот они — три слова. Одни из самых важных, что Хейвен услышит в своей жизни. И подаю их я, красиво, на серебряном блюде.

Поправка к самому себе: эта идея не «слишком безумная, чтобы быть правдой». Эта идея абсолютно логична. Аполлон не стеснительный. Аполлон не может смотреть Хейвен в глаза, потому что она — девочка, с которой он больше всего сходился в том паршивом приюте с мерзким названием.

Кто вообще назовёт детский дом «Святой Люцифер»? Чувак с мрачным чувством юмора. Как я.

Вдруг в зале вспыхивает смешок. Сначала тихий, потом истеричный. Хейвен. Она стоит, дёргая взглядом от меня к Аполлону и затем к Кроносу, и хихикает так, будто услышала анекдот.

Я устраиваюсь поудобнее, скрещиваю руки на груди и готовлюсь наслаждаться шоу. Её фирменным, полусумасшедшим шоу. Обожаю, кстати, без тени осуждения.

— Этого не может быть, — выдыхает она наконец. — Это бред.

— Бред, который чертовски складный, — парирую я. — Аполлон помнит тебя. Всегда знал, кто ты. Поэтому и не выдерживает больше двух секунд смотреть тебе в глаза.

Хейвен смотрит на Аполлона. И тут во мне что-то шевелится — почти жалость. Ей нужн лишь его ответ. А он стоит, молчит, как чертова амёба. Девчонка переживает полный набор возможных травм, и никто не удосуживается облегчить ей этот бардак.

— Аполлон, это правда? — спрашивает Хейвен. Обычно у неё голос уверенный, наглый, местами раздражающий. Сейчас — тихий-тихий. Ответа нет, и она повторяет: — Аполлон?

Ладонь зудит. Я держу её под столом, на бедре, но пальцы дёргаются, требуют свободы — без участия той крошечной рациональной доли, что во мне ещё дышит.

Поднимая руку, я ловлю взгляд брата. Зевс уже раскрывает рот со своим обычным нравоучением — поздно. По примеру Хайдеса хватаю стеклянный бокал и запускаю его в Аполлона. Увы, приходится целить не в голову, а мимо плеча. Бокал свистит рядом, Аполлон впервые дёргается — и вдребезги врезается в стену.

— Ты охренел?! — визжит Афина. От всех людей не ожидал у неё такого братского рефлекса. — Ты мог его ранить!

Я фыркаю и перекатываю в пальцах вилку:

— С такой шевелюрой его и пулей не прошибёшь.

Она бормочет ругательства. Мне плевать. Зевс вырывает у меня вилку — и тут Хайдес ловит мой взгляд. Он улыбается. Едва заметно — но я знаю. Это не издёвка, это одобрение.

Аполлон проводит рукой по волосам, закидывает их назад и шумно выдыхает.

— Да. Я помню тебя.

Он меня только что переиграл. Его четыре слова — те самые, что перепишут жизнь Коэн.

Её рот приоткрывается. Полные губы дрожат, глаза вот-вот выкатятся.

— Ты помнишь, что был в приюте со мной?

Аполлон лишь кивает.

Я пытаюсь поймать взгляд Хайдеса. Легко; он уже готов послать меня к чёрту и не вмешиваться. Я прищуриваюсь и киваю в сторону Аполлона. Предупреждение. Или они вдвоём подталкивают его говорить, или я включаю режим «псих» и развлекаюсь сам.

Ситуация абсурдна.

— Аполлон, — голос Хайдеса острый, как лезвие. — Ты мой брат, и я тебя люблю. Но если ты немедленно не объяснишься с Хейвен — и она это заслужила, — я буду первым, кто надерет тебе зад.

Афродита пробует вклиниться со своей вечной «мир-дружба». Хайдес гасит её одним движением пальца:

— Она не обязана страдать дальше. Выкладывай нам, блядь, объяснения. Сейчас же.

Кадык Аполлона заметно опускается. Присматриваюсь — белый, как привидение. Наливает воды — ему можно, у него бокалы ещё есть, — и осушает в пару глотков. Потом доливает ещё.

Я стучу кулаком по столешнице:

— Ты вообще собираешься говорить, или…

Аполлон ставит бокал:

— Я не сразу понял, что это была ты, — начинает он.

Пока Хейвен разворачивается к нему всем телом, готовая слушать, мой мозг отвлекается. Я оглядываю её с головы до ног. Точнее — до линии стола. Ровно до попы. В профиль она…

В меня врезается волна воды. Я моргаю — сначала растерянно, потом в ярости. У Хайдеса в руке бокал Аполлона; он успел наполнить его и вылить на меня.

— Перестань пялиться ей на задницу, — рычит.

Я провожу тыльной стороной ладони по лицу:

— Так заметно было? — искренне интересуюсь. Технику стоит подтянуть.

— Да, — хором отвечают Зевс, Гера, Афина, Гермес и Аполлон.

Я сползаю пониже на стуле, скрещиваю руки. Убедившись, что я угомонился, Аполлон откашливается и продолжает:

— Я говорил: не сразу понял, что это ты. Когда мы познакомились, я не связал тебя с той единственной девочкой в приюте, с которой мне вообще хотелось общаться.

Лицо Коэн на миг смягчается:

— И когда ты понял?

Кронос молча наслаждается представлением — с мерзкой улыбочкой человека, уверенного, что держит мир на ниточках. В чём-то он прав. Он дёргает за нитки. И у всего этого есть цель: помирить Аполлона и Хейвен. Потому что она — его Артемида, а Кронос сильнее всего хочет свести своих мифологических «близнецов».

— В Ночь светлячков, — шепчет Аполлон, возвращая меня в реальность.

— Это что? — интересуется Посейдон.

— Йельская традиция, — объясняет Хейвен, не отрывая глаз от Аполлона. А Хайдес — не отрывает их от неё, и с каждой минутой он всё напряжённее. — В саду вешают гирлянды, и каждый студент прикрепляет записку с желанием.

— Я не стоял рядом, когда ты писала своё, — продолжает Аполлон. Снова проводит ладонями по волосам. — Но, когда ты ушла с Хайдесом, я подошёл посмотреть. И увидел рисунок стакана… Тогда я и задумался, — признаётся. — Спросил у Хайдеса. Он рассказал про твою «жизненную метафору» — стакан наполовину пуст/полон. Подозрения выросли, и в итоге я спросил Кроноса. Он подтвердил.

— Прошёл почти месяц, — отчётливо проговаривает Хейвен. — И ни разу за всё это время тебе не пришло в голову рассказать мне? Серьёзно? Почему?

Аполлон теряет терпение. Шлёпает ладонями по бокам и рычит:

— Ты понимаешь, что, сказав про нас, я бы раскрыл тебе, что ты — удочерённая? Это было не моё дело. Ты должна была узнать это от отца и брата, а не от меня.

— От того самого брата, которого ты обманом засунул в лабиринт, чтобы убрать с дороги? — уточняю я, смакуя драму. — И каков был план? Он должен был передать новости с доски Уиджи из царства мёртвых?

Хейвен дёргается, ей больно. Возможно, я переборщил. Но она не подхватывает и возвращается к главному.

— Ты мог сказать уже после, когда я узнала, что меня удочерили.

Аполлон мотает головой:

— Ты и так была на грани. Я не хотел добивать.

Никто не находит, что вставить; и не факт, что мы вообще имеем право вставлять. С одной стороны, в его логике есть правда. С другой — я скорее на стороне Хейвен. К чёрту протоколы «кто должен сообщать». Я бы сказал.

И в этой тишине Аполлон добавляет ещё важные для Хейвен слова:

— Я рад, что ты сохранила мой совет так надолго. Что ты никогда не зацикливалась на том, сколько у тебя есть и сколько не хватает.

Коэн оседает. Не только эмоционально, но и физически. На миг меня тянет рвануть вперёд и подхватить её. Но это не моя роль. Этим займётся наш герой Хайдес Лайвли — с вторым именем, которое звучит, как редкий подвид вымирающей обезьяны.

Хейвен прячется в его руках, её тело мелко трясёт. Она плачет. И мы все понимаем: это не те же слёзы, что текли из-за Ньюта. Это слёзы радости. Радости с привкусом горечи. Хайдес гладит её по спине, и она чуть отводит его руку только затем, чтобы снова посмотреть на Аполлона.

Выходит, я ошибся насчёт визуального контакта. Похоже, Аполлон стесняется только её. Да у него банально влюблённость — очевидно же. Такая платоническая петрушка, от которой у меня всегда мурашки — в худшем смысле.

— Мне жаль. За всё, — шепчет Аполлон. — Когда сможешь — поговорим.

— Скажи одно: сколько мы были в приюте вместе? — спрашивает она. — Там были только мы двое?

— Мы все были одиноки, — вмешивается Афина. — Кроме Герма и Афродиты — они кровные близнецы. И, видимо, вы с Аполлоном. Просто тебя не усыновили наши родители.

Аполлон кивает:

— Не помню точный срок, Хейвен. Но ты была с нами недолго. Ты пришла, когда я уже там был. А ушла…

— Около четырёх месяцев, — подсказывает Кронос. Он такой счастливый и беззаботный, что меня слепит злость. Я бы с радостью придушил его прямо сейчас, если бы не было куда веселей привязать где-нибудь и мучить ежедневно, пока не взмолится о смерти.

— Мало, — комментирует Лиам, и, к несчастью, теперь он перестал есть и начал говорить. — И вы настолько близки?

— В отличие от Хейвен, я отлично помню годы в приюте. Мне нравилось быть одному. Я даже во двор не выходил. В столовую отказывался ходить — мне носили еду в комнату. Где я был категорически один, — говорит он и пытается держаться ровно, как всегда, но в его хрипе слышится укол эмоции. — Хейвен была моим первым другом. Я был только с ней. Она часто приходила ко мне, но я видел, как она смотрит в окно — туда. Поэтому я начал понемногу выходить в сад. Только чтобы ей было хорошо. А потом…

— Её забрали, — подытоживает Кронос. Похоже, усыновление Хейвен он пережил так, что до сих пор кипит, стоит лишь намекнуть: — Её отец и та, что была её мать, вместе с Ньютом.

Хейвен тяжело. Это видят все. Хайдес всё ещё держит её, и Кроносу это не нравится. В конце концов, сестру так не обнимают.

— Почему ты не согласился сказать сам, без этого видео? — наконец давит Хейвен. Ещё минуту назад она была потрясена, а теперь — злится. — Из-за тебя я упустила возможность закрыть ещё пятьсот тысяч долга.

Аполлон суёт руки в карманы и пожимает плечами. Вдруг снова мальчишка из ролика:

— Я боялся твоей реакции. Не хотел, чтобы ты разозлилась или подумала, что я тебя обманывал.

— Но ты обманул, по факту, — напоминаю я. — Воспользовался её паникой и тем, что она не могла к нам добраться, чтобы перекроить её слова и отправить брата в лабиринт.

Его зелёные глаза вспыхивают. Он так хочет врезать мне, что это прямо-таки развлечение.

— Тебе, насколько помню, мой выбор был весьма по душе.

— Доказательства? — дразнюсь.

Хейвен кусает губу — наверное, чтобы не высказать мне всё, что думает. Здесь все знают, насколько я тогда радовался.

— Хорошо, что усыновлял тебя не я, — неожиданно «по-доброму» роняет Кронос Лайвли, чем шокирует зал. — Ты, должно быть, свёл моего брата с ума. Как он?

Я на секунду задумываюсь. Можно ли ответить и заодно его оскорбить? Есть у меня такая фраза?

Меня опережает локоть Зевса:

— Помни, о чём мы говорили с Хейвен, — едва слышно шепчет он.

Верно. Хейвен. Саркофаг. Лабиринт. Убрать его. Как — пока неясно, но поймём. У нас есть Афина, стратег войны, и я — специалист по изящно разрушительным планам.

Ищу взгляд Хейвен — она смотрит в пустоту. Прошу помощи у Хайдеса. Любопытство его гложет: он уловил мой обмен с Зевсом. Не знаю, сколько услышал, но шепчет Хейвен что-то на ухо.

Нам достаточно одного взгляда.

И Хейвен снова становится собой. Отстраняется от Хайдеса, ставит стул на место. Идёт к Кроносу; тот следит за каждым её шагом — заинтересованно, с тенью тревоги.

— Я приняла твоё предложение, — говорит она. — Но хочу о чём-то договориться.

Голова Реи дёргается так резко, будто это кощунство — слышать подобное.

— Простите, договориться? С моим мужем?

Кронос подходит к ней, кладёт ладони на плечи и целует в затылок, в сияющие светлые волосы:

— Спокойно, vasílissa mou (по-гречески «моя королева»). Я в хорошем настроении, хочу послушать, что нам предложит наша Артемида.

Хейвен ни на кого из нас не смотрит. И правильно. Кронос не должен понять, что эта идея родилась у его любимой дочурки, которая, на деле, играет против него, и у той половины семьи, которую он ненавидит.

— Сделаем игру интереснее. Зайди со мной в лабиринт — через два месяца. Стартуем одновременно и берём разные пути. Кто выйдет первым — тот и выиграл.

Гермес, Аполлон и Хайдес вздрагивают одновременно. Вероятно, чтобы остановить её.

— Какого чёрта ты несёшь? — шипит Хайдес. — Ты не войдёшь…

— О, Хайдес, — отмахивается Кронос. — Смирись. Рано или поздно это случится, хочешь ты того или нет. Продолжай, прошу. И думай о своей Персефоне.

При этом имени пальцы Хейвен дёргаются. Чтобы не показывать слабость, она прячет руку за спину — так, что заметно только нам. Сжимает в кулак так крепко, что белеют костяшки. Хайдес делает шаг, догоняет её; таким же незаметным движением касается её кулака и лёгким поглаживанием раскрывает пальцы. Тихое заверение: я рядом.

Романтика. Тошнотворная.

Кронос склоняет голову набок. Его янтарные глаза несколько раз медленно скользят по фигуре Хейвен; губы — в тонкую линию.

— Предложение любопытное. Что я получу, если выйду первым?

— Что угодно.

Мы с Зевсом и Афиной переглядываемся. Тревожно. Это не та формулировка. Да, его нужно любой ценой заманить — но «что угодно» слишком жирно.

— А ты что получишь?

Хейвен гордо задирает подбородок:

— Ты полностью закроешь долг моего отца. И оставишь его в покое. И меня — тоже. Хватит с меня твоей Артемиды, Олимпа, Игр Богов и остальных бредней твоего величия.

Афина опускает лоб на ладонь — капитуляция. Зевс тоже недоволен тоном. А я — за. Кронос хочет её слишком сильно, чтобы сорваться на мелкую месть. И да, длинный язык Коэн — именно то, что любят такие, как мы, Кронос и Хайдес.

— «Кронос…» — шепчет Рея.

Он её не слышит. Подходит к Хейвен, и я замечаю, каких усилий стоит ей не отступить. И как раз когда думаю, что он не согласится и всё накроется, его губы растягиваются в улыбку:

— Прекрасная партия между отцом и дочерью. Кто я такой, чтобы отказываться?

Нога Зевса под столом вздрагивает в нервном тике — он ждёт, когда Кронос кивнёт, и мы сможем собирать план целиком.

— Так ты принимаешь или нет? — Хейвен протягивает руку.

Кронос смотрит на неё, не шевелясь:

— Если выигрываю я, ты станешь Артемидой и будешь делать всё, что я скажу.

— Хейвен… — возражает Хайдес.

Я перехватываю:

— Что такое? Слабо веришь в свою великую любовь? Думаешь, она не потянет?

А я думаю — потянет. Эта сделка — наш первый реальный шанс пристрелить этого психа. Я не дам Хайдесу всё испортить.

— Пожми мне руку — и считаем официальным, — торопит его она.

Кронос прищуривается. Правая ладонь готова, левая поднимается и указывает вверх. Он велит нам замолчать. В мёртвой тишине слышно, как тикают настенные часы. Его губы шевелятся беззвучно — я понимаю, что он делает, только когда их руки сходятся ровно в тот миг, когда часы отбивают полночь.

Пока они запечатывают сделку, начинается новый год. Это начало конца. На этот раз — не в плохом смысле. По крайней мере, не обязательно. Конец — у нас это начало новой эры. Без Кроноса.

— Ну, с Новым годом, ребзя! — взмывает бокал Гермеса, и лицо у него кривится в попытке разрядить ситуацию, которую разрядить нельзя.

— Это чистое безумие! — продолжает орать Хайдес уже в ночной темноте, меряя шагами террасу.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Когда-нибудь они так и застрянут — и я останусь с вывороченными белками как памятник людской тупости, доведшей меня до изнеможения.

Праздновать никто не захотел. Кронос, душка, предложил нам разбежаться по игровым залам детей, отметиться с клиентами и персоналом Олимпа. Вместо этого мы молча вышли из столовой, прошли гостиную и сбились на соседней террасе. Все расселись: кто в неловкости, кто в явной тревоге, кто в скуке.

К последней категории отношусь я. Мне адски скучно. Не знаю, хочу ли трахаться, спать, нажраться до рвоты или угнать лодчонку и грести к США. Я сыт Олимпом и этим островом по горло.

В чёрном небе разлетаются салюты всех мастей, искрятся рядом с луной, но так и не решаются подойти ближе. Хейвен вглядывается в небо — не пойму, в луну или в огни.

Достаю сигареты и прикуриваю. Речь Хайдеса долетает обрывками — я изо всех сил не слушаю: «Хейвен… как ты… опасно… Кронос… прошу… другое решение… да что у тебя в голове?»

Зевс постукивает мне по колену:

— Нет.

Одно слово. Ясно. Держи язык за зубами.

Я стараюсь. Но когда меня дразнят — удержаться почти невозможно. Хайдес тычет в меня пальцем, потом водит взглядом между мной и братьями:

— Это они, да? Это они вложили тебе эту идею в голову!

— Мы? Нет, конечно, — отвечает Посейдон самым виноватым тоном в мире.

— Только вы и не были шокированы предложением Хейвен, — продолжает он. Приходится признать: не тупой. — Только вы и глазом не моргнули.

Посейдон мнётся. Гера подхватывает — ровно и дипломатично, как всегда. Как она вообще сохраняет такое спокойствие?

— Тебе мерещится. Сядь и подыши.

— Я видел. Между вами летали такие взгляды, что сомнений не оставалось.

Тишина. Кажется, нас раскусили. Я вздыхаю, стряхиваю пепел на пол, затягиваюсь:

— Ладно. Это мы подсказали.

— Арес! — в унисон взрываются Зевс, Посейдон и Гера.

— Что? Он и так понял.

Хайдес отходит, с размаху пинает пустой стул — тот переворачивается. Хейвен прислоняется к парапету, голову опустила. Что-то мне подсказывает, что она уже жалеет о своём решении. Исчез тот огонь, с которым она торговалась с Кроносом; тот дерзкий блеск, что, уверен, зацепил самого Кроноса. Решимость драться и выложить на стол всё, что есть.

Мне не нравится эта Хейвен. Не нравится, как они заставляют её себя чувствовать.

— Она никогда не победит нашего отца, — наконец произносит Афродита своим нежным голоском и холодными, отстранёнными глазами. — Прости, Хейвен, я ничего против тебя не имею. Просто говорю правду, чтобы ты была готова.

— Кажется, твою «правду» тут никто не заказывал, — сообщаю я.

Гермес делает шаг ко мне, уже закипая:

— Не смей так говорить с моей…

— Так, хватит, — обрывает нас Хейвен. Она избегает смотреть на кого-либо и выглядит разбитой. — Хочу понять одно: кто из вас считает, что я не смогу выиграть у Кроноса?

Хайдес — всё ещё в стороне, видимо, в поисках новой невинной мебели для расправы — поднимает руку, как школьник. Его жест заражает остальных. Вторым тянет руку Аполлон, затем Гермес и Афродита. Афина колеблется. Если бы знали, что ядро плана — её работа, устроили бы семейную бойню, так что ей приходится играть дурочку. Она присоединяется.

Через несколько секунд подняты все руки. Кроме моей.

И на мне останавливаются разноцветные глаза Хейвен Коэн:

— Ну? Остался только ты.

Я качаю головой и выпускаю облако дыма:

— Я думаю, ты можешь выиграть.

Теперь смотрят все.

— Подождите, мой голос ещё не прозвучал! — доносится сзади голос Лиама; он сидит за спиной у Афины. Та бурчит себе под нос. Наверное, мат.

Я игнорирую и держу взгляд на Хейвен; она пытается уйти, я подаюсь вперёд и шлёпаю ладонью по столешнице. Работает. Она снова смотрит на меня.

— Я считаю, у тебя есть шанс. Но чтобы победить, тебе нельзя действовать одной упрямой башкой. Придётся слушать советы, учиться быть менее импульсивной и менее упрямой.

Не то чтобы я не любил эти её качества — наоборот. Но иногда надо уметь слушать.

— Думаешь, после этой трогательной речи она в тебя влюбится? — Хайдес возвращается в атаку. Гермес пытается встать, между нами, его легко обходят. — Может, ты тоже скажешь правду?

Я и бровью не веду. Давлю окурок и роняю его на плитку. Афина раздражённо шипит — я ухмыляюсь.

— Не сваливай на меня свою фрустрацию. Если тебе стыдно, что ты не веришь в способности своей девушки, сбрасывай пар где-нибудь ещё. Хоть на своём сраном Tumblr.

Дженнифер, как же ты была права.

Рука Хайдеса быстрее чьих угодно. Он хватает меня за ворот и дёргает на себя. Я ударяюсь о стол — он сдвигается на пару сантиметров.

Мы оказываемся лицом к лицу. Его шрам тянется вслед за гримасой.

— Я переживаю за неё. А ты — нет. Ты хочешь запихнуть её туда лишь потому, что это единственный шанс остановить нашего отца. Это — твоё долбаное эго.

Я уже раскрываю рот, чтобы огрызнуться. Но звука не выходит, как ни старайся. Впрочем, что я могу сказать? Признаться, что он прав, — лишь сыграть против себя. А отрицать — значит намекнуть, будто у меня слабость к Коэн. Чего нет.

Хейвен, кажется, считывает мой внутренний раздрай.

— Играть с Кроносом всё равно лучше, чем играть одной. С этим согласны все?

Всем становится как-то неловко. Гермес чешет затылок, кривится:

— Ну… нет. Лучшее — это вообще не пускать тебя в лабиринт.

Подача на серебряном блюде.

— Ах да? И кого тогда? Хейвен, у тебя есть ещё дорогие сердцу родственники, которых мы можем заманить туда обманом?

Гермес закатывает глаза:

— Я не это имел в виду.

— Да что ты? — наблюдать его мучения мне — одно удовольствие. — Всегда можно позвать на помощь Аполлона. Он у нас спец.

Аполлон и Хайдес вздрагивают одновременно. Зевс вскакивает, выставляет ладонь, челюсть сжата; бронзовые пряди ловят отблески салюта:

— Мой брат идиот. Игнорируйте, прошу.

— Мы тоже за, — добавляет Гера, указывая на себя и Посейдона.

Молчание. Напряжение лезвием режет.

И тут что-то меняется. Я не сразу улавливаю. Ищу разноцветные глаза — и не нахожу. Хейвен ушла. Не знаю когда и как — и Хайдес не заметил, — но её уже нет.

Ловлю взгляд Лиама — он кивает на пляж ниже, ответ на мои вопросы. Пока остальные не спохватились, я бесшумно отодвигаю стул. Хайдес, Гермес и Аполлон шепчутся у балконной решётки. Во мне поднимается чувство, редкое как затмение.

Жалость. Или нежность? Нет, всё-таки жалость. Слишком уж видно, как братья Лайвли держатся за Хейвен.

Они — ком нервов, все трое. И это из-за меня, моих братцев и плана, который мы ей подсунули. Хотя «вина» — слово неподходящее. Скорее — «заслуга». И пока они обливаются холодным потом, боясь её потерять, я доволен. Доволен тем, что у нас есть человек, способный попробовать снести Кроноса.

Боги, может, я и правда слишком бесчувственный. Ладно. Схожу к Коэн и скажу что-нибудь поддерживающее, чтобы не выглядеть черствым. Что-то вроде: «Разнеси их, Коэн». Или: «Смотри не сдохни — хотя не сдохнешь, ты крепкая. В худшем случае — пару костей сломаешь».

Уже лучше.

Я скольжу в темноту к боковой лестнице. С разбега спрыгиваю и оказываюсь на песке. Хейвен идёт метрах в десяти, босиком, медная коса качается у неё за спиной.

— Коэн! — ору, чтобы перекричать новогодние залпы.

Она замирает. Оборачивается в три четверти:

— О нет, только тебя и не хватало. Чего надо?

И снова идёт. Я, наоборот, останавливаюсь, нахмурившись:

— Не слишком ли мило ты разговариваешь с единственным, кто в тебя хоть немного верит?

— Не слишком ли мило тебе об этом напоминать?! — машет рукой, мол, отстань и катись. — Не важно. Уйди.

У меня на губах играет ухмылка. Когда она «колется» и гонит меня — меня тянет быть рядом ещё сильнее. Пара широких шагов — и я с ней наравне; она слышит, но не отталкивает и не просит оставить её одну.

Дует ледяной ветер, серые тучи загоняют небо в тень. Луна пока спасена. Светит ярче всех.

— Погодка огонь, да?

Хейвен косится на меня.

— В общем, — откашливаюсь, — забей на этих мрачных чокнутых наверху. Чтобы что-то получилось, не обязательно, чтобы кто-то в тебя верил. Главное — чтобы ты верила.

Она тут же грустнеет. Браво, Арес. Я бы отыгрался пошлым анекдотом про секс, но не уверен, что станет лучше.

— Ты веришь. Почему? Почему он — нет? — слова срываются у неё пулемётом. — Он говорит, что любит и хочет меня защищать, и я это ценю. Но я хочу, чтобы он меня подбадривал. Чтобы помогал. Ты был прав. Мне нужно доверять другим. Я готова слушать ваши советы.

— Хайдес… — начинаю. Нет, не выйдет оправдывать. Хочется согласиться с ней и добавить, что он конченый придурок. — …не такой, как мы с тобой. Как и остальные. Мы — импульсивные. Нас ведут эмоции. Коэн, мы с тобой настолько хаотичные, что могли бы зайти в лабиринт прямо сейчас.

Сравнение ей не очень нравится, но на губах мелькает улыбка. Наконец она заправляет прядь за ухо. Я таращусь, пальцы сами дёргаются вдоль бедра.

— Хайдес всегда называл свою жизнь и место, где живёт, — Адом, — шепчет Хейвен. — Тот лабиринт — его Ад. — Смотрит на меня. — А ты хочешь, чтобы я туда вошла. Почему?

Мну паузу. Решаю: говорить правду или соврать, как обычно? Выбираю первое. Сам не знаю почему. Может, потому что Коэн вызывает жалость. А может, потому что смотрит так, что деваться некуда.

— Он хочет держать тебя подальше от Ада, да. Он так боится, что ты поранишься, что не слушает маленький голос в голове, который шепчет: ты справишься. — Она уже готова возразить — я поднимаю ладонь. — Этот голос есть. Хоть тебе и не кажется — есть. Хайдес тоже верит в тебя, просто он слишком влюблён, чтобы это признать.

Она ждёт продолжения. Знает, что оно будет. И права. Но вторая часть — сложнее.

— Ты, Коэн, можешь спуститься в Ад и стать его королевой, — шепчу. — Вот насколько сильно я в тебя верю.

Она каменеет. Прядь срывается из-за уха и хлещет её по щеке — она даже не замечает. Гулко сглатывает, опускает голову, натягивая обратно свою обычную маску безразличия:

— Холодно. Пойдём обратно.

Я не спорю. Меня самого достал этот запах водорослей. Возвращаемся по следам; я считаю про себя до скольких смогу — лишь бы отвлечься от того, как мерзко песок скрипит под подошвами.

Мы только взбежали по ступеням, как Хайдес возникает буквально из ниоткуда — как скример в дешёвом хорроре.

Хейвен бросается к нему, и он обнимает её без тени колебаний — нежно и крепко сразу. Как самую любимую вещь на свете и как то, что боится сломать.

Меня подташнивает.

Прохожу мимо счастливой парочки. Лицо Хейвен утонуло у него в груди; Хайдес бросает на меня взгляд. Я показываю ладонью жест «шлепка по заднице», а он одними губами выговаривает «иди на хуй».

Остальные всё ещё на террасе, но атмосфера полегчала: играют в шарады. Нечто невиданное для семейства Лайвли — игра, где не рискуют ни жизнью, ни моралью.

Я скольжу в дом, прямо в гостиную. Тишина подозрительная. Где Кронос и Рея? Мысль, что они сейчас трахаются, «на счастье», по новогодней примете, вызывает у меня мурашки. Снова подступает тошнота — и на сей раз море ни при чём.

Дверь столовой распахнута. Охранник Кроноса исчез — некому встречать и фильтровать гостей. Заглядываю. Всё как было. Ни следа того, что мы здесь сидели. Или что я швырял бокал в стену. Жаль. Хотелось бы наткнуться на еду. Я проголодался.

Уже разворачиваюсь, как чёрный мелкий предмет цепляет взгляд. Пульт. Остался на стуле Реи. Понимаю, что подошёл сам собой, когда чувствую гладкий холод пластика на ладони.

Жму «включить». Левая стена разъезжается, снова выползает плоский экран. Стоп-кадр — там, где Аполлон и Хейвен спорят о стаканах.

Жму «play». Мне скучно, и вдруг там есть продолжение.

— Это нечестно, — твердит Хейвен. — Может, и утолит жажду, но вещи надо делить поровну!

Пока Аполлон подбирает слова, перед камерой появляется взрослый — спиной. Он что-то говорит Аполлону, поднимает его на ноги и уводит от Хейвен. Она провожает его взглядом, но я не различаю выражения.

И тут входит ещё кто-то. Точнее — мальчишка. Качество убогое; я щурюсь, пытаясь разглядеть черты. Видна только хмурая, раздражённая физиономия. Будто он сейчас наорёт на Хейвен.

Вместо этого он держит в руке стакан воды. Вероятно, свой. Не говоря ни слова, подносит его к стакану Хейвен и переливает. Вода струится из одного в другой, и через пару мгновений её стакан — полный до краёв. Его — наполовину пуст. Он отдал ей свою воду.

— Теперь полный. Пей, — бросает он жёстко.

Уходит. И видео обрывается.

Глава 18. ЕДИНИЦА И СУММА ЧАСТЕЙ

Гермес был известен своей хитростью и умением обводить других вокруг пальца. Порой он помогал богам в обманах и розыгрышах. Его связывали и с ворами, и с мошенниками, но не всегда в дурном смысле: он мог быть и союзником, и коварным противником.

— Никакой реакции, — объявляю, сбрасывая звонок. Уставив взгляд в экран, снова вижу фото и номер отца. За последние полчаса я звонила ему восемь раз и не получила ничего, кроме гудков.

Папа всегда был человеком занятым: работа, подработки, мелкие халтуры — всё в надежде хоть как-то разгребсти долги. Но с 25 декабря от него ни слуху ни духу, и это уже начинает меня тревожить. Когда я соврала про вирус, который «запер» меня в комнате Йеля, он встревожился, уговаривал поправляться скорее. Даже хотел прилететь ухаживать за мной — еле отговорила. Мы ограничились рождественскими поздравлениями. А потом — тишина. Дам ему ещё день, и тогда заявлю о пропаже.

Доктор Куспиэль, который явно не чувствует себя уютно в одной комнате со мной и всей кодлой детей Кроноса, откашливается:

— Вам пора идти. О Ньюте позабочусь я.

— Могу ли я вам доверять? Вы действительно будете заботиться о моём брате? — спрашиваю.

Он смотрит так, будто я его оскорбила. Да, он врач и давал клятву. Но он работает на Кроноса Лайвли.

— Разумеется, — отвечает наконец с показным терпением. — Я уже отправил в Йель документы о его состоянии. Его обучение заморозят, он не потеряет ни год, ни стипендию. Можете быть спокойны.

Глыба в горле становится невыносимой. Я не хочу оставлять брата здесь, на Олимпе, но и сама остаться не могу. В отличие от него я здорова — и, если не вернусь на учёбу и экзамены, лишусь стипендии и шанса закончить один из самых престижных вузов Америки. Денег у семьи нет, иного выхода тоже. Придётся лететь. С билетом в сумке — щедро оплаченный Лайвли.

— О боже, он открыл глаз! — визжит Лиам.

Я рывком поворачиваю голову к кровати, так резко, что в шее щёлкает. Доктор Куспиэль мгновенно оказывается рядом с Ньютом, уже готовый к осмотру.

— А, нет. Показалось, — бормочет Лиам с виноватым видом. — Простите, — добавляет, когда ловит на себе семь пар разъярённых глаз.

Доктор машет нам на прощание и уходит, освобождая мне место.

Я склоняюсь к Ньюту. Аполлон, Хайдес, Гермес, Афина и Афродита топчутся у двери, словно хотят дать нам немного личного времени, но не решаются уйти. Гермес оборачивается только затем, чтобы ухватить Лиама за локоть и вытолкнуть вместе с собой.

Я откидываю с лба Ньюта мягкие каштановые пряди. Лицо у него спокойное — пусть хоть это останется в памяти.

— Скоро увидимся, Ньют, обещаю, — шепчу. Молчу секунду, потом всё-таки выдыхаю то, что не решалась сказать раньше, слишком злясь на его выбор. А ведь бывают слова, которые, если не сказать их вовремя, потом всю жизнь грызут изнутри. — Спасибо, что пошёл вместо меня. Я всё ещё не согласна с твоим решением. Но ты ведь и с моими не раз не соглашался. Так что… спасибо.

Я не говорю ни «прощай», ни «до встречи». Шепчу, что люблю его, и целую в лоб. Как же хочется лечь рядом, обнять и не отпускать, пока он не проснётся. Но я не могу.

О трагедиях любят говорить: «Жизнь должна продолжаться». Это неправда. Жизнь ничего не должна. Она просто идёт. Не важно, хочешь ты этого или нет. Она не ждёт. Даже если ты лежишь без сил и не можешь подняться, жизнь движется дальше. Она оставляет тебя позади. Вставать и догонять её придётся самой.

Именно это мне и предстоит: учёба, лабиринт, всё остальное. Шаг за шагом.

Когда я поворачиваюсь, взгляд Хайдеса встречает мой. В уголках губ тянется улыбка облегчения — и он улыбается первым, радуясь, что я хоть немного опустила стены, возведённые, между нами.

Я не успеваю шагнуть, как за спиной Ньют бормочет. Одно из своих обычных, бессвязных слов, которые мы фиксируем в заметках телефона Хайдеса.

— Аполлон, — выдыхает он. Глухо, невнятно, но имя всё равно слышно.

Воздух вырывают из комнаты. Мне нечем дышать.

Дети Лайвли шокированы не меньше меня. Аполлон больше всех. Смотрит на брата за моей спиной с округлившимися глазами и приоткрытым ртом.

— Он сказал… — и голос обрывается.

— Почему именно «Аполлон»? — мой собственный голос срывается, сердце колотится всё быстрее.

— Случайность, — осторожно вмешивается Афина. — Многие из его слов бессмысленны и не связаны с лабиринтом. Это бредовые обрывки сознания.

Я снова смотрю на брата. Сердце колотится, а в ушах ещё звучит и звучит его хриплый шёпот. Я пытаюсь убедить себя, что Афина права.

— Хейвен, — окликает меня Гермес. Наши отношения всё ещё натянуты, поэтому он произносит моё имя с заминкой. — Аполлон был последним, с кем он говорил, перед тем как войти в лабиринт. Это могла быть простая ассоциация.

Звучит логично. Может, я правда зря паникую. Ведь и слово «цветы» не имело никакой связи. Аполлон — это просто последнее лицо, которое Ньют видел.

Чья-то рука обнимает меня за плечи, свежий запах Хайдеса бьёт в нос. Я глубоко вдыхаю и позволяю ему вывести меня к двери.

— Запишем и это, — шепчет он. — Но нам пора. Иначе опоздаем на рейс.

Я вбиваю в память самый спокойный образ Ньюта, чтобы не сойти с ума: он лежит с мирным лицом, а я держу его за руку. Или хотя бы моя рука сжимает его. На время надо забыть о странных словах.

***

Мы грузим чемоданы на катер, что доставит нас к материку. Я пытаюсь слушать болтовню Гермеса и Афродиты — получается плохо. Хайдес, Аполлон и Афина молчат; видимо, привыкли к бесконечным разговорчикам близнецов.

Какое-то время это отвлекает. Но потом я чувствую взгляд Хайдеса. Он слишком пристально следит за мной. Я отвечаю взглядом — и тут же жалею. Наверное, выгляжу виноватой или выдала себя чем-то. Он хмурится, губы складываются в беззвучный упрёк.

Когда он помогает мне выбраться с катера, и мы складываем багаж в багажник минивэна до аэропорта, бумажка в заднем кармане джинсов будто тянет меня вниз, как гиря.

Вот он, мой секрет. Утром, перед тем как уйти из комнаты в доме Лайвли, я нашла этот клочок под дверью. Его подсунули в щель между полом и косяком.

Я не сомневаюсь: это та же рука, что оставляла мне записки в Йеле. Та же, что едва не задушила меня в планетарии. Та же, что подкралась во время игр на Зимнем балу. Арес был уверен, что это Зевс, но сам Зевс отрицал. Ещё один неразгаданный узел. Один из многих.

Записка почти пустая. Ни загадок, ни фраз. Только:

1

1 1 1

Я понятия не имею, что это значит, но мурашки бегут сильнее, чем от любых прежних предупреждений. Даже от его рук, тянущих мою толстовку к шее.

Сложить их? Вычесть? Или всё дело в самой единице? Что важнее — отдельная цифра или сумма? И главное: что они обозначают?

Я машинально трогаю карман, где спрятан листок. Когда-нибудь расскажу остальным. Но не сейчас. Мы уже решили, непонятно почему, что этот «таинственный предостерегающий» исчез. Не хочу снова грузить их своими проблемами. Ещё одним кошмаром.

Я больше не пытаюсь слушать болтовню Гермеса и Афродиты. Хайдес и так понял, что со мной что-то не так. Если продолжу строить из себя равнодушную — только вызову ещё больше подозрений. Поэтому утыкаюсь лбом в тонированное стекло и закрываю глаза, отгоняя прочь все тёмные мысли.

Хайдес мог бы задать мне вопросы. Мог бы прямо сказать: «Я знаю, что ты что-то скрываешь. Расскажи». Но он не делает этого. Когда я открываю глаза, замечаю его отражение в стекле — он смотрит на меня с тревогой. Я снова закрываю их, прежде чем он успевает понять, что я заметила. А потом чувствую его ладонь на затылке — мягкое прикосновение.

— Лиам, какого чёрта ты делаешь? — взрывается Афина.

— Фотографирую тебя. А что, нельзя? Мне понравилось твоё выражение, когда ты смотрела в окно.

Тишина.

— Я не хочу никаких фото, — отвечает она, наконец. — Они мне не нужны.

— Вообще-то я хотел её для себя.

Остаток пути я глушу их голоса и смешки Гермеса. Хайдес — единственный, кто молчит и не вмешивается ни в один разговор. В аэропорт мы приезжаем вовремя. Наши билеты — в первый класс, ещё и с приоритетом, так что очередь к гейту нас не касается.

Места в самолёте расположены парами. Гермес занимает кресло первым и хлопает по сиденью рядом, глядя на Аполлона. Но тот пятится и качает головой. Я понимаю почему не сразу. В прошлый раз, когда мы летели в Грецию, они сидели вместе. Гермес тогда болтал без умолку и в итоге блевал, как та одержимая девочка из «Экзорциста».

— Да ладно тебе, Аполлон! — восклицает Гермес. — Не бросай меня. Мне нужна компания.

Аполлон явно не собирается садиться рядом. Афина и Афродита уже устроились вместе: первая натянула маску на глаза и явно собирается спать, вторая уткнулась в книгу, заголовок я не разглядела.

Хайдес сидит впереди Гермеса и ждёт, пока я займусь место рядом.

— Ну, кого выберешь, Аполлон? — подзадоривает Хайдес. — Напоминаю: без пары остался ещё и Лиам. Кто хуже? Придурок, который блюёт, или придурок, который пишет стихи?

Взгляд Аполлона на мгновение скользит в мои глаза. Меня начинает раздражать его нерешительность. Если бы не правило пристёгиваться, мы бы уже приземлились в Коннектикуте, а он всё ещё стоял бы, выбирая.

— Кстати, о Лиаме… — Гермес вскакивает и выглядывает через два ряда, где сидят Афина и Афродита. — Где он вообще?

Что?

Я тоже оглядываюсь. Лиам ведь шёл за Афиной, когда мы заходили в аэропорт.

— Его нет, — спокойно констатирует Хайдес. — Отличный повод бросить его тут.

Я сверлю его взглядом. Мы с Гермесом и Аполлоном начинаем прочёсывать салон первого класса. Кричим Лиама, заглядываем в туалеты — пусто.

— Нужно сказать стюардессам, — предлагает Аполлон, почесав подбородок. — Пусть вызовут его в аэропорту.

— Может, позвонить? — откликается Хайдес сзади, и на него уже косо смотрят пассажиры.

Я машу рукой, чтобы он отстал:

— У него всегда беззвучный режим. Говорит, внезапные звонки его пугают.

Стоило мне договорить, и я уже знаю, какие выражения появились на лицах Лайвли. Гермес с трудом сдерживает смех. Как и я. Ситуация до абсурда нелепа, и попасть в неё мог только Лиам.

Хайдес пожимает плечами:

— Мне всё равно. — И возвращается на место.

— Иди скажи стюардессам, — говорит Гермес Аполлону. — Мы подождём.

Тот кивает и уходит через перегородку в эконом, оставляя нас вдвоём. Его голубые глаза шарят по салону, а нога в лакированном ботинке ритмично отбивает по полу.

— Я…

— Ну…

Оба одновременно замолкаем.

— Ты первая.

— Нет, ты.

Опять тишина. Но уже с улыбкой.

Сегодня кудри Гермеса особенно взъерошены и объёмны. Одна прядь то и дело падает ему на лоб, как бы он ни отбрасывал её назад. Я тянусь ближе, перехватываю его руку и убираю её — вместо этого сама заправляю непослушный локон. Гермес замирает, почти не дышит, пока я приглаживаю прядь так, чтобы она больше не мешала.

Между нашими лицами остаётся всего несколько сантиметров. Даже встав на цыпочки, я не достаю до его роста.

— Маленький рай? — шепчет он, и его дыхание с клубникой окутывает меня. Я уже чувствовала этот запах на нём раньше.

— Да?

— Ты злишься на меня?

Я вздыхаю. Пытаюсь отстраниться, но он обхватывает меня за талию и тянет вниз — чтобы я встала на полную стопу, но осталась прижатой к нему.

— Не знаю, — признаюсь.

Он стискивает челюсть. Гермес красивый, но его эксцентричность обычно затмевает эту красоту. Когда он серьёзен — это почти болезненно: такое очарование, что трудно вынести. Он и правда похож на ангела.

— Может, ты теперь меня ненавидишь? — спрашивает он голосом ребёнка.

Сердце у меня сжимается. Да, я злилась, но уже недолго.

— Я не смогу тебя ненавидеть. Но то, что ты сказал про Ньюта, было подло.

— Знаю, — кивает он. — Но это правда. Я так сильно тебя люблю, что…

Я кладу ладонь ему на грудь. Он замолкает и опускает глаза к моей руке.

— Не говори. Не продолжай, Герми. Даже если хочешь быть искренним. Потому что это больно.

Он хмурится:

— Как может быть больно, если я говорю, что ты дорога мне и что мне важна твоя жизнь?

— Когда ты любишь человека, ты не хочешь, чтобы он страдал, верно? — я прижимаю его к ответу, и он кивает. — Слышать, что для вас жизнь моего брата ничего не значит, было ужасно. Представь, что я сказала бы то же самое про твоих братьев или сестёр.

Он молчит. Кажется, до него дошло.

Я глажу его по щеке. Гермес тут же прижимается, как кот, вымаливающий ласку.

— Я тоже люблю тебя, Герми, — говорю. — Но больше никогда так не говори о моём брате. Это жестоко. Ньют вам ничего плохого не сделал, я понимаю, что у вас нет с ним связи. Но он не заслужил таких слов. Тем более сейчас.

Гермес накрывает мою руку своей и сжимает. Его глаза сверкают, яркие, как океан.

— Больше не буду, Маленький рай, — обещает. — Буду только думать.

Я издаю возмущённый звук, а он смеётся, затем сжимает меня в медвежьих объятиях и начинает раскачивать из стороны в сторону. Лохматит мне волосы, а я смеюсь и отбиваюсь.

— Гермес! — смеюсь я. — Ты меня задушишь.

Он ослабляет хватку, но не отпускает. Мы стоим, полуприжатые друг к другу за сиденьями самолёта, как два идиота. На лице у него появляется серьёзность, почти робость.

— Мы можем заключить сделку, Маленький рай?

— Конечно.

И это в нём прекрасно: Гермес почти никогда не смущается. Даже когда неловко — он не показывает, а идёт напролом, со своей фирменной дерзостью.

— В следующий раз, когда мы из-за чего-нибудь поссоримся… — он щипает меня за щёку, — …давай не будем тянуть это бесконечно, ладно? Постараемся говорить сразу. Даже если рискую получить кулаком в нос. Хочу, чтобы мы разбирались на месте.

На лице у меня расползается такая улыбка, что жжёт мышцы.

— Отличная сделка, да.

Он подаёт мизинец, я цепляюсь своим. Так мы скрепляем наш договор — просто, чуть по-детски, но от того, что мы друг друга любим.

— Иду садиться и всё равно попробую дозвониться до Лиама, — говорит он наконец, освобождая меня из объятий.

— А я накидаю ему сообщений.

Я провожаю его взглядом: он возвращается на место. Хайдес что-то спрашивает вполголоса — слишком тихо, чтобы я разобрала слова. Афина, двумя рядами позади, кажется уже спит и совершенно умиротворена. Похоже, она не заметила исчезновения Лиама; а если и заметила — ей плевать.

В этот момент возвращается Аполлон:

— Я предупредил персонал. Его объявляют по громкой связи в аэропорту. — Он замирает, понимая, что выбора у него мало, и, вздохнув, плюхается рядом с Гермесом.

— Как приятно тебя видеть, братишка, — встречает его Гермес. Он вытаскивает из кармашка впередистоящего кресла пачку пакетиков для укачивания и трясёт ими у того перед носом. — Видал? Мы при полном прикрытии.

Я так увлечена их перепалкой, что не сразу замечаю — кто-то подошёл ко мне вплотную. Хайдес нависает у меня за спиной. Должно быть, обошёл кругом, чтобы застать врасплох.

— Что… — слова застревают в горле.

Хайдес берёт меня за руку и тянет к туалетам. Я не успеваю ни возразить, ни спросить, что он задумал. Он распахивает дверь, быстро оглядывается — не заметил ли нас кто — и решительным движением заталкивает меня внутрь. Заходит сам и защёлкивает замок.

Кабинка больше, чем в экономе, но всё равно тесная. Хайдес разворачивает меня и прижимает к дверце. Его грудь упирается мне в спину, губы касаются уха.

— Ты с ума сошёл? Что ты делаешь? — шепчу, сбив дыхание.

— Я привёл тебя сюда не для секса, Хейвен, — шипит он. Голос холодный, серьёзный, но в нём по-своему мягкость. — Как бы мне этого ни хотелось…

Я с трудом сглатываю.

— Тогда что тебе нужно? — срываюсь я.

Его ладонь опускается мне на попу. Скользит, ныряет в задний карман джинсов.

Резким движением он вытаскивает анонимку и машет ей в воздухе:

— Нужно было вот это.

— Хайдес… — пытаюсь возразить, выдохшись. Совсем не так должно было быть.

Он разворачивает бумажку. Тишина обволакивает нас вместе с приглушённым гулом за дверью. Я знаю: если он так надолго застрял, значит, там слишком мало и слишком странно — нужно перечитать несколько раз. Он что-то бормочет себе под нос — не мне.

В конце концов он складывает листок и засовывает обратно мне в карман, но руку не убирает. Этого хватает, чтобы у меня половина мозга отключилась.

— Почему ты не сказала? — спрашивает он.

— Не хотела тебя тревожить.

Пауза.

Хайдес с силой бьёт кулаком в боковую стенку, умывальник дрожит, флакон с санитайзером с грохотом падает на пол.

— Знаешь, что меня тревожит, Хейвен? Что какой-то ублюдок, чью личность мы до сих пор не знаем, продолжает мучить тебя этими сраными шифрами. Но знаешь, что бесит больше? Что ты можешь этого бояться и при этом не хочешь говорить нам, чтобы «не тревожить».

Я шумно выдыхаю и упираюсь лбом в дверь, зажмуриваюсь.

— Я собиралась сказать. Нашла записку утром. Хотела подождать, пока будем в Йеле, в комнате, вдвоём. Не в туалете самолёта. Кстати, если нас поймают…

— Мне на это плевать, — обрывает он. — Мне важна записка.

Я перехватываю его руку, обнимающую меня спереди, и надавливаю, чтобы развернуться к нему лицом. В упор вижу, как тревога выедает его густой серый — зрачки распухли, радужки потемнели от тоски.

— Хайдес…

— Прости, — шепчет он. — Наверное, был резковат. — Его рука выскальзывает из кармана, скользит по спине вверх и замирает у основания шеи. Пальцы ныряют в волосы — и по затылку разбегаются мурашки.

— Единственное, что меня расстроило, — это то, что ты, оказывается, притащил меня сюда не для секса, — честно признаюсь.

Его взгляд подпрыгивает к моему — вспышка озорства, удивления. Улыбка трогает мягкие губы, но, к моему досаде, быстро гаснет. Он смотрит на мои губы, всё ещё перебирая мои волосы.

— Иди сюда.

Я стираю дистанцию, одновременно с тем, как он тянет меня на поцелуй. Нежностью тут и не пахнет: с первых секунд он добивается языка, и я сразу впускаю, отдаюсь без остатка. Его язык ловит мой — горячий, настойчивый, изматывающий. Мне хочется большего, но дыхания уже не хватает.

Он отстраняется — будто считал мои реакции наизусть. Касается губ мягче, как лаской.

— Сегодня об этом не думаем, ладно? — предлагает. — А завтра расскажем и остальным. Нужно выяснить, кто всё это шлёт.

Я киваю.

Мы ещё мгновение стоим, вцепившись друг в друга.

— Слишком поздно, чтобы действительно пересп… — начинает он.

— Да, — перебиваю. Упираюсь ладонями в его пресс и чуть отталкиваю. Ход так себе — места нет, и мы остаёмся всё так же близко. — Пошли смотреть, вернулся ли Лиам.

Хайдес бормочет что-то недовольное, как истинный ворчун. Щёлкаю замком, выскальзываю первой. Лишь один мужчина в пиджаке поворачивается и бросает рассеянный взгляд. Я отхожу в сторону и лёгким пинком отмечаю Хайдесу, что путь чист. Он появляется, с лукавой усмешкой, но в глазах всё ещё тень тревоги.

— Ребзя, смотрите, кого мы нашли!

Гермес стоит рядом с Лиамом. Между ними — Аполлон, всё ещё сидит и выглядит мученически: слева живот Лиама, справа — брючный гульфик Гермеса, согнувшегося над ним.

— Лиам! — зову, подходя. — Ты где пропадал?

Лиам пыхтит, лицо взмокло. Он стирает каплю пота со лба, и только когда поднимает руку, я замечаю на запястье белый пакет.

— Покупал сувениры из Греции для семьи, — объясняет. — Выбирал магнитики — и тут моё имя разнеслось на весь аэропорт. Я немного испугался.

Глава 19. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПРИРОДА

Флейту изобрела богиня Афина, но однажды, заметив, что её высмеивают, когда она играет, швырнула её в лес. Там жили сатиры Диониса, среди которых был Марсий. Он увидел флейту и поднял её. Звучание оказалось таким сладостным и небесным, что сатир вызвал на состязание Аполлона с его кифарой. Музы рассудили спор, и, проиграв, Аполлон решил наказать Марсия: подвесил его на дерево и содрал с него кожу заживо.

Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы в последний раз были в Йеле. Дни в Греции сначала были переполнены событиями, а потом такими пустыми, что тянулись мучительно медленно. По крайней мере для меня. Для Лиама — вряд ли: у него-то получился полноценный отпуск.

Пока мы идём по саду кампуса, меня поражает, как здесь уже многолюдно. Учебный год только начался, но сессия близко, и, похоже, никто не намерен продлевать каникулы. Как всегда, братья Лайвли притягивают взгляды всех вокруг. Одни делают вид, что не замечают, другие таращатся откровенно. Я держу голову высоко и стараюсь игнорировать Лиама.

— …этот магнит я взял для бабушки, а для дедушки — зажигалку. Понятия не имею, что он с ней будет делать, но главное же внимание, верно? — Он роется в пакете с сувенирами. — А ещё я кое-что купил кассиру из маркета возле дома, Хавьеру. Он очень милый, мы с ним подружились, когда я случайно украл банан.

Боже, иногда я думаю: если бы я выбрала другой университет, ничего этого никогда бы не случилось. В первую очередь — я бы не встретила Лиама. И уж точно не вляпалась бы во всё, что связано с Лайвли. Может быть, если бы я пошла в Стэнфорд…

Стэнфорд — университет, где учились Арес, Посейдон, Зевс и Гера. Или, по крайней мере, где двое из них учились, прежде чем внедриться сюда. Это был мой второй вариант. В выпускной год в школе я подала заявки во множество колледжей. Меня приняли почти все, но самые престижные оказались именно Йель и Стэнфорд. Я выбрала Йель — с сомнениями. Решалась до последнего момента.

Забавно: выбери я тогда Стэнфорд — и наверняка застряла бы с другой частью семейки Лайвли. Как бы всё сложилось тогда?

Рвотный позыв Гермеса вырывает меня из мыслей. За перелёт его укачало изрядно, и даже сейчас он выглядит неважно. Лицо бледное, но хотя бы перестал обливать холодным потом. Он носит с собой пакеты и держит их так, будто это его спасение. Мы все благодарны.

Аполлон, как всегда, невозмутим — но держится как можно дальше от Гермеса.

Мы заходим через боковой вход, ведущий к коридору моего общежития.

— Мы проводим тебя, — говорит Хайдес, заметив моё недоумение. — А потом пойдём в свою комнату. Немного обходным путём.

— Ну, я не собираюсь, — отрезает Афина. Делает знак сестре. — Пошли. Я достаточно натерпелась от Хейвен Коэн за эти недели.

Гермес закатывает глаза и хлопает меня по плечу:

— Не переживай. Отряд защиты Хейвен не сдаётся. Забей на эту стерву.

Мы доходим до двери моей комнаты во главе с Лиамом, который всё болтает о сувенирах. Но вдруг он обрывается на полуслове.

— Что такое? — спрашивает Хайдес.

Мы следим за его взглядом. Дверь моей комнаты распахнута, и на пороге стоит Джек. Она скрестила руки на груди, её ногу бьёт нервный тик. Лицо всё то же — апатичное, бесстрастное, но я чувствую, как её раздирает беспокойство.

Как только она видит меня, облегчённо выдыхает. Никогда раньше не радовалась моему появлению. Что-то не так.

— Хейвен! — восклицает она, кидаясь ко мне. Хочет что-то сказать, но взгляд её тут же метнётся к троим братьям Яблока и Лиаму. — Где Ньют?

Острая боль пронзает грудь, и я не могу вдохнуть. Горло пересохло, ладони потеют. Я понятия не имею, как объяснить всё Джек: что труднее — сказать ей, что парень, в которого она влюблена, лежит в коме, или почему он вообще оказался в такой ситуации. Или то, что его тело до сих пор в Греции, на острове под названием «Олимп».

— Нам надо поговорить, — выдавливаю.

Она не дрогнет. Большим пальцем указывает за спину, вглубь комнаты:

— Да, надо. Но сначала иди посмотри.

У меня нехорошее предчувствие. Я двигаюсь почти на автомате, впервые в жизни без всякого любопытства. Комната осталась такой, какой мы её покинули больше недели назад: крохотный вход с диваном и телевизором на пару дюймов. Дверь в ванную закрыта. Зато дверь спальни, где мы с Джек живём, распахнута.

Не успеваю даже подойти, как изнутри выходит высокая широкоплечая фигура.

— Привет, Крошка.

Арес улыбается мне своей фирменной ухмылкой — с вызовом и желанием зацепить. Я застываю. Часть меня уже всё поняла, другая твердит: нет, этого не может быть.

— Что ты тут делаешь?

Он играет в дурачка:

— В смысле? Я учусь в Йеле.

— Опустим уже тот факт, что вы с братьями сами говорили, будто учитесь в Стэнфорде… Что ты забыл в моём общежитии? В моей комнате? В моей спальне вместе с Джек? — уточняю.

Он пожимает плечами. И, когда делает шаг, я вижу всё целиком. В руках у него две пары черных боксеров.

— Я твой новый сосед по комнате, — говорит как ни в чём не бывало. — Рада?

— Уеб… — рычит кто-то за моей спиной. Я успеваю вскинуть руки, чтобы остановить Хайдеса, который идёт на Ареса как разъярённый бык. Я перехватываю его сбоку и понимаю, что он держится только ради меня: если бы захотел, смёл бы меня с дороги.

— Расслабься, Хайдес, — парирует Арес, помахивая трусами. — Ванная закрывается на ключ. Не переживай, не увижу Хейвен голой. Зато я оставлю дверь открытой, когда буду принимать душ.

Голова начинает болеть.

— Ты не можешь жить здесь со мной.

— Ты никогда не будешь жить с ней, — сквозь зубы цедит Хайдес. — Разве что в гробу.

Арес смеётся в голос:

— Какая ревнивая Дива! Боишься, что соседство сделает так, что Хейвен влюбится в меня? Знаешь, а ты прав. Это несложно. Думаю, я уже неплохо продвинулся.

— Ты неплохо продвинулся к тому, чтобы заработать в морду, — огрызаюсь. — Клянусь, Арес, моё терпение на исходе. Убирайся. Не хочу ни подробностей, ни твоего бреда. Вон из моей комнаты. Джек — моя соседка.

Арес вешает трусы на ручку двери. Делает пару шагов вперёд, скрещивает руки на груди.

— Нет.

— Простите, но правила кампуса не позволяют студентам разного пола жить в одной комнате. Если только они не родственники, — вмешивается Аполлон с порога.

Он, Гермес и Лиам стоят и наблюдают. Но один лишь Аполлон выглядит серьёзно. Гермес и Лиам смотрят с явным удовольствием.

Арес кривится и машет рукой:

— А, да, мне помог Саркофаг. Одного звонка хватило, чтобы нас поселили вместе. Ему так важно разлучить Хейвен и Хайдеса, что он готов пойти навстречу даже мне.

Кронос. Когда говорили, что он влиятельный человек, я не думала, что настолько. Я считала, что речь о богатстве и состоянии. А оказалось — я недооценила. У него не только деньги, но и связи. И, думаю, администрация Йеля — только начало. Мне страшно представить, до чего ещё могут дотянуться его руки.

— Простите, кто вообще этот Саркофаг? И почему вы зовёте его «Арес»? Его зовут Перси, — вмешивается Джек из дальнего уголка.

Арес, похоже, замечает её впервые. Вздыхает.

— Верно. Джек, меня зовут не «Перси». Это была маскировка, чтобы следить за Хейвен и братьями Яблока. На самом деле моё имя — Арес. Как у бога войны и насилия, любителя провокаций и конфликтов. Доблестного воина, который ищет хаос и разрушение. — Он протягивает ей руку. — Приятно познакомиться… снова.

Джек смотрит на него и не двигается.

— Ты с ума сошёл?

Он опускает руку. На лице обида.

— Ты всегда была колкой и ворчливой. Никогда особо не нравилась мне, — признаётся он. — Впрочем, оставлю Хейвен неприятную обязанность всё тебе объяснить.

— С каких это пор ты избегаешь ситуации, где можно устроить драму? Странно, — комментирует Гермес.

О нет.

Глаза Ареса вспыхивают безумным огнём. Он указывает на Гермеса:

— Ты прав, Герми. Думаю, я сейчас рвану бомбу — и пойду разбирать чемоданы. У меня их четыре. Так что, пожалуйста, не задерживайтесь с ссорой.

— Гермес! — одновременно одёргивают его Хайдес и Аполлон.

Тот съёживается и пятится назад.

— Упс.

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Почему меня выгоняют из моей комнаты? И о чём вообще несёт Перси? — Джек смотрит то на меня, то на остальных.

— Не называй меня так, — глаза Ареса сужаются. — Перси был жалким тряпкой.

— Спокойно, ты и под именем Ареса ничем не лучше, — парирует Хайдес.

Они обмениваются ледяными взглядами.

Джек ищет у меня поддержки. Я готова сказать ей: «Сядь, поговорим спокойно», — если бы только Арес не опередил меня:

— Ньют в коме. Точнее, на острове в Греции, который называется «Олимп». Он принадлежит Кроносу и Рее Лайвли, родителям Дивы, Герми и Рапунцель. — Он показывает на каждого по очереди, приговаривая прозвища так, будто мы не понимаем, кто есть кто.

У Джек отвисает челюсть.

— Что, прости? Это шутка? Не смешно.

Арес качает головой с абсолютно серьёзным видом. Потом обходит нас, аккуратно избегая стороны, где стоит Хайдес. Щипает меня за руку и подмигивает:

— Ладно. Я в кафетерий за шоколадным фраппе. В этот раз с жёлтой трубочкой, которая, по словам Лиама и Герми, должна делать вкуснее. Увидимся.

Он исчезает прежде, чем кто-то успевает его остановить. Честно говоря, никто и не пытался. Может, так и лучше.

— Хейвен? — голос Джек дрожит.

Я не знаю, с чего начать. Сама ещё не смирилась с тем, что Ньют в коме, а уж подобрать слова для неё тем более не могу.

Чей-то кашель заставляет меня вздрогнуть.

— Будет невежливо, если я тоже сбегаю за фраппе? — интересуется Гермес.

— Хейвен, — повторяет Джек, не обращая на него внимания. — Что значит, что Ньют в коме? И что Перси — это не Перси?

Скользкими от пота пальцами я ищу ладонь Хайдеса. Он мгновенно отвечает, сжимает мою руку крепко, вливая в меня ту силу, которой самой мне не хватает. И так, держась за него, я рассказываю Джек всё. Ничего не утаиваю: как мы встретились с Хайдесом, семейную ситуацию с Ньютом и деньги. Про лабиринт. Про сделку с Кроносом, про то, как я не смогла остановить Ньюта, про последствия моей слабости — физической и душевной. Заканчиваю тем, что врач там присматривает за ним и что его обучение в Йеле заморожено.

Джек, как обычно, не выражает эмоций лицом. Только кулаки сжимаются так сильно, что костяшки белеют и начинают дрожать.

— Как ты могла допустить, чтобы с Ньютом всё это произошло?

— Я не допустила, Джек, — отвечаю спокойно. — Я не успела…

— Как ты могла допустить, чтобы он оказался втянут в эти идиотские игры с Лайвли? — перебивает она. Голос становится всё громче. — То, что ты безрассудная и склонна к глупостям, давно ясно. Но могла хотя бы уберечь брата! Он всегда предупреждал тебя — вместе со мной и Лиамом — держаться подальше от Лайвли.

Я захлёбываюсь дыханием. Паника снова поднимается. Потому что Джек пробуждает во мне тот самый внутренний голос, который хочет свалить всю вину на меня.

— Это Кронос, а не я. И Ньют сам хотел войти в лабиринт. Я пыталась его остановить… Я бежала, Джек, бежала изо всех сил, но у меня началась паническая атака, и я рухнула.

— Ты должна была ползти! — кричит она. И все эмоции, которых я никогда у неё не видела, вырываются наружу. Только все они — чёрные. — На локтях и коленях — но добраться и остановить его! Он ни при чём!

Хайдес делает шаг вперёд, заслоняя меня собой.

— Успокойся, Джек, — холодно приказывает он. — Следи за словами.

В другой ситуации, может, это её и остановило бы. Но сейчас Джек в истерике — и я её не виню. Она переключается на Хайдеса, ещё яростнее:

— А иначе что? Ты поднимешь меня и закинешь в этот чёртов лабиринт? Вы играли с ними. С семьёй, которой нужны деньги, а у вас их так много, что вы можете устраивать эти больные развлечения. Вы отвратительны. Вас нужно сдать полиции. Посадить и оставить там до конца ваших дней!

Я никогда не видела Джек в таком состоянии. Никогда. И теперь жалею все те разы, когда хотела, чтобы она хоть раз открыто показала свои чувства.

Я снова тону в чувстве вины. Оно выталкивает наружу самые худшие воспоминания о Ньюте, заслоняя нейтральные, которые я пыталась удержать. Я снова в том коридоре, бегу от зала, где Кронос играл на скрипке, к лабиринту. Ноги подкашиваются, горло горит, дыхание рвётся, голос исчезает. Я снова вижу брата — того, с кем выросла, — ускользающего в лабиринт. Вижу, как он выходит оттуда и падает. И слышу вокруг голоса: «Хорошо, что это была не ты». И улыбку Кроноса. Хищную, садистскую. Всё в бесконечном повторе.

— Джек…

Она поднимает руку. Лицо, обычно безупречно спокойное, искажено слезами.

— Может, и к лучшему, что Перси… то есть Арес вмешался. Я не хочу жить с тобой в одной комнате. Не хочу делить с тобой ничего, Хейвен. Даже воздух.

Я пытаюсь шагнуть к ней, глаза горят, глупо надеюсь взять её за руку и ещё раз попросить прощения. Но она резко отшатывается, хватает свои вещи и убегает. Гермес и Аполлон поспешно отходят в стороны, освобождая ей путь — и, наверное, опасаясь, что она сорвётся на них.

Лиам единственный окликает её, размахивая своим проклятым пакетом с подарками:

— Джек, подожди! Я привёз тебе сувенир с Санторини!

Хайдес раздражённо рычит.

Я выпускаю его руку и начинаю двигаться сама. Стены комнаты будто сжимаются. Не от клаустрофобии — от воспоминаний. Месяцы, проведённые с Джек, подглядывая, как она готовится к встрече с Ньютом. И теперь — месяцы рядом с Аресом. А Джек больше не моя подруга. Ещё один человек, который считает меня виновной в коме брата.

Боже, я бы отдала свою жизнь за его. Правда бы отдала. Но никто этого не понимает.

— Хейвен?

Не слушая, кто зовёт, я запираюсь в ванной. Подбегаю к раковине, включаю ледяную воду, набираю её в ладони и плескаю на лицо. Этого мало. Сердце всё ещё бешено колотится, грудь тяжёлая.

— Хейвен, — снова зовёт Хайдес за дверью. — Можно?

Я не могу говорить. Если бы могла, сказала бы «нет».

— Хейвен? Пожалуйста. Если тебе плохо, ты не должна оставаться одна, — продолжает он, всё более настойчиво. Стучит в стену ладонью. — Не заставляй меня волноваться.

Собрав остаток сил, я хриплю:

— Я сейчас… выйду.

Мне и не нужно звучать убедительно. Даже для собственных ушей — не звучит. Хайдес ещё что-то говорит, но я уже не различаю слова. Звук идёт глухо, и тошнота накрывает с головой, так что я бросаюсь в одну из кабинок и запираюсь. Опускаюсь на колени перед унитазом, поднимаю крышку. Жду, когда первый спазм дойдёт до конца.

В этот момент слышу, как открывается дверь. Краем глаза, оглянувшись через плечо, вижу ботинки Хайдеса: он останавливается у дверцы моей кабинки.

По линии роста волос на лбу выступают бисеринки пота. В животе — пусто, почти ничего. Если продержусь, может, и не вывернет. Ненавижу блевать.

Хайдес опускается на пол с той стороны. В щель под дверью видны его ладонь на холодной плитке и подошвы.

— Что ты делаешь? Тебе нельзя в женский туалет.

— Тебе плохо. Отсюда меня можешь выгнать только ты, — произносит уверенно. — Остальные пускай только попробуют.

С губ срывается слабая улыбка. Хайдес подкатывает ко мне бутылочку воды. Я останавливаю её ладонью и лишь теперь понимаю, как пересохло горло. Делаю крошечный глоток — боюсь спровоцировать новый приступ.

Когда понимаю, что накатывает уже не так сильно, оседаю на пол, рядом с Хайдесом — всё ещё разделённые дверцей кабинки.

Его рука тянется ко мне. Лежит ладонью вверх.

— Когда захочешь — она здесь, — шепчет. — И когда будешь готова выйти — я буду здесь.

Откидываю голову назад, ударяюсь затылком о перегородку. Закрываю глаза, стараюсь дышать глубже. С каждой секундой больнее — и всё же спокойствие понемногу возвращается.

— Джек — просто человек, которому больно, — говорит спустя паузу тихо, будто боится меня раздражить. — И когда людям больно, они говорят вещи, которых не думают. Фильтров уже нет.

— Джек именно это и думает.

— Не верю, Хейвен, — отвечает он. Пальцы его руки едва шевелятся, нащупывая мои. — А если и так — тогда она правда дура.

У меня вырывается печальный смешок. Снова стучу затылком.

— И перестань биться головой о стенку, — одёргивает.

В ответ стукаю ещё раз. Хайдес вздыхает.

— Это человеческая природа, Хейвен, — бормочет. — Мы не умеем рационально проживать некоторые вещи. Нужно время, чтобы их понять. Увидишь — поймёт.

Медленно подвигаю к его ладони свою. Касаюсь кончиком указательного, обводя линии на его коже.

— Я её понимаю, — говорю наконец. — Понимаю, почему она свалила вину на меня и почему сорвалась.

— А однажды она поймёт тебя. А пока будь чуть эгоистичнее и подумай о себе — как ты сама себя чувствуешь, — он делает паузу. — Можешь сделать это ради меня, Хейвен? Позаботиться о себе? Я стараюсь, правда, но лучше нас самих о нас никто не позаботится.

Глотаю с трудом. Потом киваю — и только спустя миг вспоминаю, что он не видит.

— Да, — добавляю вслух.

— Отлично, — откликается. — Теперь сможешь выйти ко мне, Persefóni mou? Я хочу тебя поцеловать.

Улыбка сама расправляет мне губы. Я выпускаю его руку, но едва успеваю подняться, как дверь туалета распахивается, и раздаётся топот.

— Прибыло подкрепление группа поддержки Хейвен! — радостно объявляет Гермес. Поразительно: как бы ни было дерьмово вокруг, у него всегда солнечный настрой. Ну да, не у него брат в коме.

— Я тоже здесь, — доносится голос Лиама. — Как ты, Хейвен?

Хайдес уже на ногах.

— Вы что творите? Вам сюда нельзя.

— Тебе тоже, если на то пошло, — напоминает Гермес. В щели видны носки его ботинок. — И какая у тебя отмазка?

— Я её парень.

Тишина. Не потому, что это весомая причина, а потому что он никогда ещё так прямо этого не говорил — вслух, перед всеми. Да он и мне этого не говорил. Мы об этом не договаривались. Хоть ведём себя как пара. Я прикусываю губу — и меня накрывает давняя, почти забытая волна: счастье.

— Ну, — отзывается Герм наконец, — а я её лучший друг. Значит, я могу.

— В общем… — Лиам не выглядит обиженным. После всех отказов Афины у него иммунитет. — Можно мы уже уйдём? Мне не по себе в женском. У меня травма, связанная с дамскими туалетами.

— Ладно, — уступает Хайдес, возможно, просто чтобы тот заткнулся.

— Раз уж настаиваете — расскажу, — продолжает Лиам.

— Никто не наста… — пытается Хайдес, но поздно.

— Два года назад я по ошибке зашёл в женский туалет в McDonald’s рядом с домом. Там оказалась русская тётка размером с шкаф и с ледяными глазами. Она начала лупить меня сумкой и орать, что я извращенец и маньяк. Потом выволокла меня оттуда, как мешок мусора, — печально всхлипывает он.

Долгая пауза.

Её снова прерывает Лиам:

— Теперь хожу в Burger King.

Никто не издаёт ни звука. И нечего сказать. С Лиамом так всегда: он превосходит ожидания и оставляет тебя в ступоре. Я срываюсь на смех — впервые за долгое время. Гермес тут же подхватывает. Кажется, даже Аполлон тихо усмехается — по-своему, сдержанно. Про Хайдеса не уверена: вероятно, он еле заметно улыбается, сохраняя вид брюзги.

Кто-то стучит в дверь:

— Маленький рай, выходи.

Щёлкаю замком и, с бутылкой в руке, оказываюсь перед легендарной группой поддержки Хейвен. Я ещё не успеваю ничего сказать, как оказываюсь в объятиях Гермеса. Он смешно прижимает меня к себе — то ли чтобы меня рассмешить снова, то ли просто потому, что он такой. Хайдес за его спиной закатывает глаза, но предательская тень улыбки его выдаёт.

— Значит, я тоже теперь в команде? — надеется Лиам.

Аполлон хлопает его по плечу, повеселев. Его зелёные глаза встречаются с моими на пару секунд; я изо всех сил стараюсь выглядеть спокойнее. Я его не простила, но у нас такая реальность: либо научиться жить с этим и параллельно искать выход, либо дать этому сожрать меня и лишить здравого смысла.

— Лиам Бейкер, — торжественно произношу, — объявляю тебя полноправным членом группы поддержки Хейвен.

Лицо его светится.

— Обалденно! И что делаем? Идём бить Джек?

У Аполлона срывается низкий, хрипловатый смех:

— Хочешь сказать, ты бы её побил?

— Нет, я рассчитывал, что это сделаете ты и Хайдес, а мы с Гермесом посмотрим.

Хайдес уже рядом, обнимает меня за талию. Его подбородок ложится мне на макушку. Я обнимаю его в ответ — короткая передышка. В женском туалете Йеля.

Как будто читая мысли, Гермес направляется к двери:

— Нам правда пора. Постоим на страже снаружи, пока вы… ну… — серьёзно уточняет он. — По-быстрому?

Хайдес фыркает:

— Вон. Живо.

Аполлон утаскивает и Лиама, и Гермеса наружу. Прежде чем переступить порог, Герм роется в кармане и вытаскивает яркий пакетик. Швыряет нам. Презерватив попадает Хайдесу прямо в лоб — тот даже не моргает.

Я смотрю на лежащую у ног «добычу», не решаясь поднимать. Через мгновение мы снова одни, и плотная тишина, как вата. Единственный звук — ладонь Хайдеса, скользящая по моей коже.

Я встаю на цыпочки, тянусь к его губам и обвиваю шею. Провожу ногтями у линии роста волос.

— Спасибо за то, как ты был со мной. Шаг за шагом ты зарабатываешь моё прощение.

Он прижимает меня крепче, сливая наши тела. От жара его груди у меня пылают щёки.

— Уходим отсюда, пока меня не выгнали из Йеля за непристойности в женском туалете.

Мне хочется напомнить ему про дерево в саду, планетарий и библиотеку, но я передумываю.

Я всё ещё улыбаюсь, когда мы выходим в коридор. Как и обещали, Гермес и остальные сторожат у двери — хотя в этом и не было нужды. По дороге в кафетерий — наше любимое место в здании, второе после планетария для меня и Хайдеса — Лиам останавливает уборщика Джона, чтобы вручить ему сувенир с Санторини. Никто не спрашивает — все привыкли к его странностям и не горят желанием слушать новые.

Коридоры уже пустеют — время ужина.

В нескольких шагах от дверей кафетерия замечаем Афину и Афродиту. Лиам уже готов ляпнуть что-нибудь не к месту. Афина опережает его — лицо мрачное и злое:

— Не сейчас. Не время.

— И в чём теперь проблема? — взрывается Хайдес.

— Зайдёте — узнаете, — отвечает Афродита. Даже она, обычно мягкая и приветливая, стоит, скрестив руки, чуть согнувшись, раздражённая.

Захожу первой. Сначала ничего не понимаю. Людей — тьма: не на чем остановиться взглядом. Каждый стол занят. Некоторые — сверх нормы, с лишними табуретками и табличками.

Глаза сами летят к центральному столу — тому, где всегда сидят Лайвли. Он занят, но другими Лайвли. Арес, Зевс, Гера и Посейдон.

Арес тянет свой фраппе. Как будто у него суперспособности, его взгляд сразу находит мой. Он дьявольски ухмыляется.

Глава 20. ОТВЛЕЧЕНИЕ

Близнец Таната, Смерти, Гипнос был богом сна, которого греки представляли юношей с крыльями, сжимавшим в руках мак. Согласно «Илиаде», именно благодаря его помощи Гера усыпила Зевса, позволив ахейцам напасть на троянцев.

— Какого хрена они тут делают? — срывается Хайдес у меня за спиной.

— Разве они не учились в Стэнфорде? — добавляет Гермес с леденцом во рту. Он перехватывает палочку пальцами и вертит её, пока шумно тянет карамель. Без понятия, откуда он её достал.

— Пойдём выясним, — предлагает Афина. Её глаза сузились в щёлки, и выглядят так, будто мирной беседы тут точно не будет. Афродита тут же оказывается рядом, как и положено примерной няньке.

По мере того, как мы пробираемся сквозь кафетерий, я замечаю: хотя остальные студенты делают вид, что им всё равно, внимание всех приковано к четырём новым студентам и к Лайвли, которые идут им навстречу.

Как только мы оказываемся достаточно близко, Арес отодвигает стул и хлопает себя по бедру, глядя прямо на меня:

— Иди сюда, Коэн. Садись верхом.

Гера, сидящая с фруктовым салатом перед собой, закатывает глаза:

— Ты можешь перестать так себя вести? Так мы точно не наладим отношения с нашими кузенами.

Арес пожимает плечами:

— Да мне плевать на ваши отношения с этими пятью неудачниками. Но вы сами видели? Мы куда круче.

Афина делает шаг вперёд и с грохотом опускает ладони на стол, прямо перед Зевсом. Наклоняется к ним:

— Так, объясните-ка, какого хрена вы делаете в Йеле? Разве вы не учитесь в Стэнфорде?

Лиам подходит ко мне ближе и толкает локтем, глаза у него сияют:

— Смотри, какая крутая, видела?

Зевс явно недоволен грубым тоном Афины, и прежде, чем он успевает ответить тем же, вперёд выходит Аполлон:

— Моя сестра хотела сказать: почему вы в Йеле, если учитесь в Стэнфорде?

— Нет, я хотела сказать именно то, что сказала, — шипит Афина, как змея. Оборачивается снова к Зевсу: — Что вы тут забыли?

Звук того, как Гермес чавкает леденцом, и то, как Арес потягивает свой фраппе, повисает, между нами.

Зевс наконец ставит чашку с кофе и скрещивает руки на груди. На нём его неизменное длинное пальто.

— Мы перевелись. Не только у ваших родителей есть нужные связи. Мы останемся здесь до испытания Хейвен в лабиринте. Хотим помочь ей.

— А ещё хочу помочь себе, — добавляет Арес. — В смысле — переспать с ней. Думаю, им-то как раз плевать.

Я хватаю Хайдеса за руку — на всякий случай. И удерживаю его, хотя ощущаю, как от него буквально исходит злость. Сжимаю пальцы крепче и тяну его назад, за свою спину.

— Давайте закончим этот разговор, — выдавливает он. — Не знаю, сколько ещё смогу держать себя в руках, прежде чем вышибу ему все зубы и оставлю жить на протезах.

Аполлон воспринимает это предостережение очень серьёзно — и я благодарна ему за это.

— Нам не нужна ваша помощь. Всем вместе находиться здесь... не продуктивно. — Он кивает в сторону Ареса. — Главная проблема — он.

Все взгляды падают на Ареса. Тот, заметив это, перестаёт пить фраппе и ставит стакан на стол.

— Вы просто не понимаете мой сарказм. Иначе вам было бы смешно.

— Единственный случай, когда ты будешь смешным, — это если я увижу тебя подвешенным вниз головой с зашитым ртом, — парирует Афина.

Арес передразнивает её.

Зевс проводит ладонями по лицу и откидывает волосы назад.

— Поверьте, нам самим его тяжело терпеть. Но обещаем держать на поводке, так что он вам не слишком помешает.

Тем временем Арес втыкает наушник и начинает качать головой в такт музыке, которую слышит только он.

— Надоело слушать ваши обвинения, — сообщает он слишком громко, а потом снова уходит в свою личную «пузырьковую» реальность.

Пятеро Лайвли, стоящих рядом, явно не убеждены.

— Ладно, это обещание звучит нереалистично, — соглашается Зевс. — Пусть будет так: он не будет мешать вам столько, сколько мешал раньше.

И пока Афина продолжает повторять, что присутствие всех в Йеле абсолютно излишне, я ловлю себя на мысли. Меня не раздражает их появление. Напротив, часть меня хочет, чтобы они остались. Как бы сильно я ни доверяла Хайдесу и его братьям, они — прямая связка с Кроносом. И даже если они не на его стороне, всё равно находятся у него на крючке. Всё может измениться в любой момент. Иметь рядом Зевса и остальных — это странное утешение, за которое мне немного стыдно, но которое мне нужно.

Арес — небольшой побочный ущерб. Ну и сколько проблем он ещё может натворить?

Возвращаюсь в реальность. Афина всё ещё препирается с Зевсом, Аполлон тихо следит, готовый в любой момент вмешаться. Справа от Зевса Посейдон наблюдает за всем с широченной улыбкой на лице. Думаю, я ещё не видела такой красивой улыбки. Или такого умиротворённого человека. Разве что Гермес.

Студенты продолжают следить за нашим спектаклем. Кажется, весь кафетерий ждёт, когда всё сорвётся.

— Думаешь, Афина когда-нибудь заткнётся? — шепчу я Хайдесу.

Он не отвечает. Закрывает глаза, глубоко вдыхает и делает шаг вперёд. Я сначала решаю, что он бросится на Ареса.

— Нет, — говорит он громко, перекрывая голоса Зевса и Афины. — Ты не права.

— Почему это я... — начинает Зевс.

— Не ты. Афина.

Та поворачивается к Хайдесу с жутковатой медлительностью, словно из фильма ужасов. В любой момент, кажется, может начать стрелять из глаз лазерами.

— Что ты сейчас сказал?

Но гнев, продиктованный уязвлённой гордостью, на Хайдеса не действует. Он обращается прямо к кузенам:

— Хейвен получила ещё одну записку, утром перед отъездом с Олимпа. От того же неизвестного, что давно её преследует. Того, что чуть не задушил её в планетарии. И как бы я ни ненавидел Ареса и не хотел его видеть здесь, нам понадобится ваша помощь.

Повисает гробовая тишина. Афина отступает, скрестив руки, будто провинившийся ребёнок, а Зевс позволяет себе довольную усмешку.

— Ты что, опять получила записку? — вдруг оживляется Арес, вытаскивая наушник. — И почему я узнаю об этом только сейчас?

— Потому что ты не имеешь никакого права знать, что происходит в её жизни, — огрызается Хайдес.

Арес, как всегда, только разгорается от его злости. Улыбается хищно, закидывает ноги на стол.

— Это тебе так кажется. А Хейвен мне много чего рассказывала.

— Я не... — начинаю я.

Арес сжимает стакан подальше от руки брата и не сводит с него взгляда. Хайдес отвечает тем же. Я чувствую: всё катится к худшему.

— Как я и говорил, — продолжает Арес, не обращая внимания на мой предупреждающий взгляд, — Хейвен открыла мне своё сердце. А теперь, раз уж мы в одной комнате, кто знает — может, раздвинет и ноги.

Происходит три вещи одновременно. Аполлон бросается вперёд, чтобы схватить Хайдеса. Зевс вскакивает и устремляется к Аресу, видимо, чтобы оттащить его и не дать Хайдесу врезать по лицу. А сам Хайдес успевает только со всей силы садануть по стеклянному стакану — руки Аполлона тянут его в другую сторону.

Стакан врезается в лицо Ареса. Напиток льётся ему прямо на лицо и заливает чёрную футболку. В полёте ударяет его по нижней губе с глухим звуком.

Вмешивается последняя, кого я ожидала.

— Насилие невыход. Ты же знаешь, он только и хочет, что тебя провоцировать, — Афродита одёргивает Хайдеса, морщась.

— Я должен стоять спокойно, когда он так оскорбляет её?

Афродита упирает ладони ему в грудь и отталкивает на пару сантиметров назад, но ясно, что больше она делать не собирается.

— Ты прекрасно знаешь: стоит тебе хоть пальцем его задеть — он побежит жаловаться в администрацию, и тебя вышвырнут из Йеля. Именно этого и добивается папа. Думаешь, непонятно? Арес подсылается специально, чтобы убрать тебя с дороги. Тогда как ты поможешь Хейвен? Что, устроишься здесь уборщиком? Будешь выслеживать автора записок между тем, как драишь унитазы и парты? — тараторит она, и каждая новая фраза звучит всё резче.

Хайдес смотрит так, будто его только что ткнули носом в правду, от которой он пытался отвернуться. Я подхожу ближе и провожу рукой по его предплечью.

— Она права. И ты знаешь, что слова Ареса — это только слова. Которые, кстати, только сильнее разжигают мою ненависть к нему.

— Думаю, проблема в другом, — встревает Арес. Зевс уже сунул ему пачку салфеток, и тот вытирается, как будто ничего не случилось. Губа в крови, но он всё равно ухмыляется. Классика.

— Клянусь, если ты скажешь ещё хоть слово... — грозит ему Аполлон.

Арес фыркает:

— Заткнись, Иисус из Назарета.

Гермес едва сдерживает смешок.

Арес отодвигает стул с таким скрежетом, что я зажимаю ухо.

— Проблема в том, что ты боишься: между одной и другой провокацией я могу ей понравиться. У тебя такая низкая самооценка... Ты настолько недооцениваешь себя, что не веришь в то, что заслуживаешь любви. И тебе кажется невозможным, что такая, как Хейвен, может любить тебя. Поэтому ты живёшь в страхе, что даже самый конченый урод уведёт её и разнесёт твое чувствительное сердечко в клочья. Я ошибаюсь?

Хайдес сжимает челюсти. Руки сжаты в кулаки по бокам. Все Лайвли, кроме Ареса, отводят взгляд, а он, наоборот, таращит глаза, пытаясь задавить брата.

— Ты такой милый, Хайдес. Поверь в себя хоть чуть-чуть. Я только провоцирую. Мне на Коэн наплевать. Я это уже говорил.

— Хайдес... — пытаюсь вмешаться. Ему стыдно: Арес вывалил вслух то, что и так все знали, но о чём молчали. Мысли слабы, пока они внутри. Стоит проговорить — и они обретают силу, которой уже не отнимешь.

Мне больно видеть его таким загнанным. Но это явно не место для откровенного разговора. Я почти предсказываю его следующий шаг. И действительно — он разворачивается и выходит из кафетерия широким шагом, под любопытные взгляды зала.

Я переплетаю пальцы — привычный жест, когда внутри всё клокочет. Во мне бурлит злость на Ареса. Невероятно, как можно получать кайф только от того, что рушишь чужие жизни.

Зевс откашливается. Кивает на пустые места напротив.

— В любом случае, мест хватит на всех. Садитесь... И ты тоже, — добавляет он, глядя на Лиама.

Лиам хлопает в ладоши и плюхается первым:

— Спасибо, господин Зевс!

Гермес с Афродитой тоже сдаются. Только Аполлон с Афиной колеблются. В итоге Афина бормочет что-то явно непечатное и уходит через противоположную дверь — туда, где исчез Хайдес.

Я скольжу взглядом по столу и ловлю на себе пристальный взгляд Ареса. Он словно ждал меня.

— Отличная погодка, да? Сейчас дождь пойдёт, — кивает он в сторону окон.

Небо и правда заволокло серыми тучами. Гроза будто преследует нас из Греции.

— Вытри кровь, — огрызаюсь я. У него струйка тянется по подбородку, пропадает под воротом. — И прекрати, прошу. Я уже не знаю, как ещё сказать. Может, только наоборот — психология наоборот?

Он надувает губы, как ребёнок:

— Ты волнуешься за меня? Какая милая.

Я отступаю.

— Хватит, Арес, серьёзно. Я правда хотела бы быть твоей подругой, но ты всё портишь. — Я вскидываю руки, раздражение такое, что слов не нахожу. Да и зачем — он всё равно не слушает. — Ты...

— У меня нет друзей. И они мне не нужны, — обрывает он, резко, чужим тоном. На долю секунды в его лице проскальзывает что-то настоящее, уязвимое — и тут же исчезает.

Я не стану спрашивать.

— Отлично. Значит, друзьями мы не будем. — Я наклоняюсь к нему через стол, заставляя встретиться глазами: — Но не смей больше так говорить с Хайдесом. Он тебе ничего не сделал. Если твоя жизнь в дерьме — не трогай других, варись в нём сам.

Я отворачиваюсь, не слушая его ответов. Мне нужно к Хайдесу. Не только потому, что ему тяжело, но и потому что мне он нужен не меньше.

Едва подхожу к спортзалу, из коридора доносятся удары кулаков о боксёрскую грушу.

Замираю на пороге. Хайдес двигается так, что невозможно оторвать взгляд. На нём только джинсы, торс голый. Хорошо хоть бинты на руках.

Каждый его удар — и грация, и сила. Словно танец и бой в одном. Мускулы перекатываются под кожей, уже блестящей от пота. Чёрные волосы разлетаются, закрывая глаза, но он будто не замечает. Он в ярости.

Интересно, заметил ли он меня.

— Хайдес? — зову.

Он замирает. Может, нет. Может, Арес действительно перешёл черту.

— Я уж думал, сколько ты собираешься просто стоять и глазеть, — бросает он нахально.

Сердце делает сальто, а я улыбаюсь сама себе. Хорошо, что он спиной — не видит, как одной фразой превращает меня в сердечки и хаос.

Я подхожу ближе. Он продолжает, не оглядываясь:

— Хочешь продолжить свои уроки греческого, Хейвен? — Звучит почти издевкой. — Вот это, — он бьёт по мешку, — называется Sakos σε κουτί.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он не смотрит, так что продолжает:

Удар, ещё сильнее.

— Это grothia. — Затем поднимает ногу и с силой бьёт. Не представляю, как он это делает в джинсах. — А это ποδόσφερο.

Грудь ходит всё чаще. Дыхание сбивается, но он и не думает уставать. В глазах только азарт.

— А это имя Ареса на греческом: poulái, — рычит он. Делает паузу, чтобы отереть лоб предплечьем.

Я кривлюсь и обхожу его сбоку.

— Звучит не особо похоже на «Арес» по-гречески.

— Зато значит «Тупица». Это его имя.

Я решаю замолчать и позволить ему выговориться. Но чем дольше смотрю, тем яснее понимаю: передо мной не жестокий парень, изливающий злость. Передо мной Малакай — ребёнок, который хотел только, чтобы его любили. Ребёнок, которого бросили, а потом усыновили люди, не сумевшие дать ничего, кроме стабильного счета в банке. Здесь, сейчас, передо мной — просто испуганный мальчик.

Когда он обрушивает на грушу пять ударов подряд — быстрых, беспощадных, — я прижимаю ладонь к груди.

— Начинаю жалеть этот sakos tou box.

Хайдес замирает. И сквозь ярость на его лице проступает тень веселья. Лучик солнца среди грозовых туч.

— Ах вот как?

Я пожимаю плечами и сажусь на ближайшую скамью.

— Мне больше нравились твои греческие уроки сексуального характера.

Вижу, он хочет проигнорировать, снова поднимает руки к груше, но так и замирает.

— Знаешь, если что-то тебя гложет, проще поговорить, чем долбить по неодушевлённой вещи, — напоминаю я.

Он поворачивает ко мне голову с такой медленной осторожностью, что у меня трескается сердце. Злости больше нет. Исчезла. Внутри — вихрь эмоций, которые я едва улавливаю.

— Спорно.

— А как по-гречески будет «ты всегда права»?

Он хмурится, мнётся и только потом отвечает:

— Pánta écheis díkio.

Я стреляю в него взглядом:

— Ну вот. Ты и сам это говоришь. Значит, тебе стоит меня послушать.

Хайдес не сразу понимает, что я его поддела. Мне всё же удаётся выжать из него крохотную улыбку. Плечи опадают, поза перестаёт быть напряжённой, руки опускаются.

Я сгибаю указательный палец.

— Иди сюда, agápi mou.

Повторять не приходится. Он расстёгивает перчатки и бросает на пол, четырьмя широкими шагами оказывается рядом. Вместо того чтобы сесть рядом, опускается передо мной на колени. Я, разводя колени, ближе подтягиваю его; он устраивается между ними, кладёт предплечья мне на бёдра.

Обнимаю его за шею, перебираю пальцами волосы у основания затылка.

— Ádis mou, — шепчу, не переставая гладить.

Он закрывает глаза и отдаётся моим прикосновениям. Высокий, крепкий парень — и сворачивается между моих ног, ловит каждое движение моих пальцев.

— Нравится, когда ты говоришь по-гречески. Но боюсь, одной греческой речью меня не отвлечь.

Я на секунду задумываюсь.

— Думаешь, нет, agápi mou?

Его руки скользят мне на талию, притягивают к себе. Даже стоя на коленях, он всё равно выше, но наши лица оказываются на одном уровне. Он касается кончиком носа моего.

— Тогда мои уроки не зря.

— Не проведёшь, — дразню. — Я видела, как ты весь засветился, когда я назвала тебя «любовь моя» по-гречески.

Он закатывает глаза:

— Только не вздумай это распространять. У меня репутация повелителя Аида.

— Нет, Хайдес, потому что ты не настоящий греческий бог. У тебя просто его имя, — невозмутимо напоминаю. — Вам всем пора на семейную групповую терапию. Вместе с Кроносом и Реей.

Он кривится, но недолго: мои слова его забавляют. Щипает меня за бока, надеясь, что мне щекотно.

— Ты такая заноза.

Я касаюсь его щеки лёгким поцелуем:

— Заноза, которая всегда знает, как тебя отвлечь.

Он щёлкает языком и качает головой. Я чувствую, как его пальцы ныряют мне под свитер.

— Хейвен, дело не в том, что ты делаешь или говоришь. Это ты — моя отвлекашка. Сам факт твоего существования отвлекает меня от всего остального.

В том, как он это произносит, что-то не так.

— Почему у тебя такой трагический тон?

— Потому что ты не можешь иметь надо мной такую власть, понимаешь? — он сглатывает всухую. — Это страшно. Как было страшно так надеяться на Кроноса и Рею — и в итоге быть закинутым в их мир игр и обмана.

Я смотрю молча, сердце крошится в пыль. Я знаю, как ему больно — поняла это. И знаю, как им всем было больно. Не только Хайдесу. Афина, у которой броня из холодности. Афродита, пытающаяся любить всех. Аполлон, который держится в стороне. И Гермес — солнечный зайчик.

— У меня нет над тобой власти, — говорю твёрдо. Беру его лицо в ладони и прижимаю лоб к его лбу. — И я не хочу. Так же как ты не должен иметь её надо мной. Любовь — это не власть.

Он глядит так, словно зависит от моих слов, и я открываю ему тайны Вселенной.

— Если ты не хочешь власти надо мной... чего ты хочешь?

Думать не приходится ни секунды:

— Твоего счастья. Больше ничего, — большим пальцем глажу его щёку.

Хайдес кивает, уходит внутрь себя. Словно конспектирует, чтобы потом выучить.

— Любовь — это ещё и идти за тобой сюда, смотреть, как ты колотишь грушу, и отказываться ради этого от фаршированных цукини в кафетерии, — добавляю, разряжая воздух.

Выходит. Он криво улыбается:

— Любовь — это терпеть Лиама Бейкера исключительно потому, что он твой друг.

— Лиам не так уж плох, как мы ему даём понять, — неожиданно заступаюсь. — Главное — не говорить ему этого. Иначе распояшется.

Хайдес соглашается. Меня это даже чуть удивляет — косвенно он признаёт, что Лиам не ужасен.

Я уже собираюсь продолжать наш экспресс-обмен «что такое любовь», но, встретившись с его взглядом, понимаю: настроение снова сменилось. Злость ушла, но и спокойствия нет. Он прикусывает губу и тонет в своих мыслях.

— Всё в порядке?

Он едва заметно вздрагивает.

— Я одну штуку сделал. Ещё до вылета из Греции.

Я замираю.

— Что?

— Я... — он выдыхает. Его ладонь продолжает гладить мою голую кожу на пояснице, рисуя воображаемые узоры. — Я заказал санитарный рейс. Чтобы перевезти Ньюта из Греции в больницу, что ближе всего к Йелю.

Если я до этого просто застыла, то теперь даже ресницами шевельнуть не могу.

— Хайдес... зачем? — во мне уже поднимается волна благодарности.

— Я не доверяю своему отцу. И Куспиэлю не доверяю, хотя у него, может, и есть принципы. И я не могу вынести, как ты смотришь на Ньюта. Когда ты с ним прощалась, я окончательно понял, что поступаю правильно.

Мои пальцы вцепляются в его волосы; лёгким нажимом склоняю его голову, чтобы поймать взгляд.

— Ты не представляешь, насколько ты меня сейчас осчастливил.

Я смогу к нему ездить. Смогу спать спокойнее, зная, что брат не заперт в какой-то комнате в Афинах. Подальше от Кроноса и его безумия. Здесь, рядом. Не так близко, как хотелось бы, но мне хватит.

— Так ты сможешь быть рядом с ним, — кивает он. — Я тоже поеду, если ты захочешь.

Я стираю расстояние и крепко обнимаю его. Хайдес отвечает сразу. Мы застываем, сцепленные — я сижу, он всё ещё на коленях, — а я шепчу бесконечные «спасибо», и он едва не выжимает из меня воздух, так сильно прижимает.

Отстраняюсь только затем, чтобы озвучить внезапное сомнение:

— Но как ты это провернул? Это стоило кучу денег. Ты украл их у Кроноса?

Он мотает головой:

— Было бы так просто — я бы уже погасил долг твоего отца, — бурчит. И сразу видно: дальше ему сложнее.

— Тогда кто дал?

Он мнётся:

— Это деньги Гипериона и Тейи, наших дяди с тётей. Когда я рассказал о плане Зевсу и остальным, они сразу предложили попросить помощи у своих родителей.

Значит, правда — они здоровая часть семьи. Я даже слов не нахожу. Хочется ворваться в кафетерий и обнять каждого. И всё же в Хайдесе цепляет что-то невысказанное. Спрашивать не надо — он сам говорит:

— Это Арес предложил. И он же позвонил Гипериону.

— А.

Ну, это мило с его стороны. Но он всё равно козёл-провокатор с длинным языком. Верю: однажды у Афины лопнет терпение — ненадолго, знаю, — и она ему этот язык укоротит.

Ладони Хайдеса скользят с моей спины на бёдра; он слегка хлопает по ним.

— Итак...

— Кажется, ты только что заслужил моё прощение.

Его серые глаза вспыхивают радостью, но лицо остаётся спокойным:

— Я делал это не ради прощения. Это был правильный шаг после того, что мы наговорили.

Я беру его лицо в ладони и подтягиваю к себе почти вплотную. Касаюсь губ — целомудренно — и трусь кончиком носа о его.

— Спасибо. Правда, спасибо.

Он успевает коротко улыбнуться — и тут же крадёт у меня более глубокий поцелуй. Каждая клетка во мне просыпается, остро сознавая его близость. Я скольжу ладонями по шее, обвожу плечи. Полной ладонью трогаю его ещё влажную грудь и кончиками пальцев обрисовываю дорожки пресса.

— Тебе бы душ, — шепчу ему в губы.

У него всё ещё приоткрыты губы, будто ждёт, что я снова его поцелую.

— Если ты перестанешь меня трогать, может, я найду силы оторваться от тебя и сходить одна.

— Или можешь взять меня с собой в душ.

Его реакция — мгновенная. Даже не поднимаясь, он обхватывает меня за талию и тянется к спортивной сумке.

— Держись крепко, — приказывает.

Я обхватываю его голени за спиной, и Хайдес встаёт, удерживая меня без малейшего усилия. Я бы рассмеялась, если бы его ладони не прижимались к моим ягодицам, а зубы не возились с моим ухом.

Он заходит в душевые, где кабинки отделены друг от друга стенками, — я их хорошо знаю. Вместо того чтобы опустить меня на пол, прижимает к стене, блокируя своим телом.

— В последний раз, когда мы были здесь, я бросил тебе вызов — принять душ рядом со мной. Ты сняла одежду со своей фирменной наглой улыбочкой, а я даже не решился на тебя взглянуть. Я тогда пообещал, что в другой раз раздевать буду я — и без твоей нежности. Я изводил себя, стоя под душем рядом, чтобы не подсматривать. Ты заставила меня страдать, Хейвен.

Я скольжу чуть ниже, чтобы прижаться пахом к нему. Хайдес рычит, по-звериному.

— Сегодня мы можем всё исправить.

— Я не прикасался к тебе с Рождества. Ты даже не представляешь, что бы я с тобой сделал, — шепчет мне в ухо, освобождая мне застёжку лифчика под свитером.

— Скажи… — хотела, чтобы это прозвучало как приказ, а вышла мольба.

— Ах, хочешь поговорить? А я думал, ты предпочла бы дела, — усмехается.

Он двигает бёдрами, создавая то самое трение, которого я добивалась. Я прикусываю щёку, чтобы не застонать. Его ладонь обхватывает мой затылок — хватка уверенная, но не душит, от неё по коже бегут мурашки, глаза сами закрываются.

— Если я начну перечислять, что бы я сделал с тобой, мы здесь до утра останемся.

— Тогда просто делай, — выдыхаю. — Раздевай меня. Раздевайся сам. Целуй. Что угодно.

Ответа нет. Открываю глаза — встречаю его сводящий с ума усмешливый взгляд. Он откидывает мне прядь со лба, ладонью поддерживает меня за бёдра.

— Тебе повезло. В этот раз я не заставлю тебя говорить по-гречески.

Он отходит от стены и мягко ставит меня на пол. Становится на одно колено, расшнуровывает и снимает мои ботинки.

— Вон. Из. Этой. Чёртовой. Одежды, — шепчет.

Я стаскиваю свитер, он расстёгивает молнию на джинсах. Пока я тянусь к его брюкам, они уже у моих щиколоток. Мы оба ещё в белье, когда он набрасывается на мой рот так голодно, что нас отбрасывает к душевым. Моя спина встречает холодную плитку, по позвоночнику бежит дрожь. Хайдес стягивает с меня трусики, не давая времени снять с него. Он лишь отходит, чтобы сложить вещи на раковину и зубами распаковать презерватив.

Он идёт медленно, полностью обнажённый, прекрасный, не отрывая от меня взгляда. Смотрит только в лицо, не ниже — и от этого сердце колотится сильнее.

Я нащупываю рукой кран, запускаю воду. Шум струи смешивается с моим учащённым дыханием. Хайдес становится под горячий поток, волосы прилипают к шее, он отбрасывает их назад резким движением; капли бегут по его лицу и пересекают шрам.

Прежде чем я успеваю позвать, он направляет душ и на меня.

— Температура нормальная? — спрашивает, как будто это сейчас важнее всего.

Я только киваю, дрожа от ожидания. Мгновение — и он опускается передо мной на колени, обхватывает руками мои бёдра. Его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя дорожку поцелуев. Доходит до паха и замирает. Я задерживаю дыхание, боясь, что он решит помучить; но он мягко разводит мне ноги.

Я не успеваю вдохнуть, как его язык касается самого чувствительного места и начинает двигаться — медленно, глубоко. Я выгибаюсь, иду ему навстречу, сдавливая горлом стон. Его язык скользит всё быстрее. Я запрокидываю голову, прикусываю губы, чтобы не закричать.

— Хейвен? — слышу его голос, и на миг думаю, что мне послышалось. Он смотрит на меня снизу, из-под моих бёдер, губами едва касаясь кожи.

— Да?.. — у меня нет дыхания. Это заставляет его улыбнуться.

— Ты прекрасна, — шепчет. И я не знаю, что сильнее заставляет меня дрожать — слова или взгляд.

— Я хочу, чтобы ты кончила столько раз, что будешь умолять меня остановиться.

Он подтверждает обещание, прижимаясь ко мне ртом ещё сильнее. Я вплетаю пальцы в его волосы, тяну, он глухо стонет — и этот звук становится последней каплей. Оргазм накрывает, расползаясь до кончиков пальцев. Я громко стону, почти перекрывая шум воды.

Хайдес встаёт, берёт меня за затылок и целует с той же яростью, что только что доводил меня. Наши животы слипаются, его стояк упирается мне в живот. Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы обхватить его рукой. Он издаёт низкий, рваный звук и прерывает поцелуй.

— Хейвен… — бормочет, запрокидывая голову, пока я веду ладонью вверх-вниз. Повторяет моё имя как заклинание, потом резко распахивает глаза, подхватывает меня за бёдра и входит одним толчком.

Второй — медленный, но такой же глубокий. Меня прижимает к стене, я стону от удовольствия. Царапаю его спину, готовясь к третьему. Хайдес входит снова, решительно. Я вгрызаюсь зубами в его шею, чтобы не закричать, — меня переполняет сладкое ощущение, что он во мне весь. Его рельефный живот встречает меня быстрыми толчками. Я снова ударяюсь головой о плитку, зажмуриваюсь, настолько захлёстывает, что не чувствую боли. Иду ему навстречу, моля без слов не останавливаться — Хайдес это понимает. Вода хлещет на нас обоих, он двигается в ритме, который снова доведёт меня до оргазма — слишком быстро.

К шуму воды добавляется хлопанье наших тел, мои частые, уже беспечные стоны, его голос, шепчущий моё имя. По его глазам вижу — он на грани, как и я. Притягиваю его, и достигаю самого сильного оргазма в жизни. Я продолжаю двигаться, чтобы довести его. Хайдес кончает, уткнувшись лицом в мой шею, приглушая рваный стон о мою кожу. Мы остаёмся так, под струями. Я хочу приложить ухо к его груди, чтобы проверить, бьётся ли его сердце так же яростно, как моё.

Я глажу его по затылку, целую ухо.

— Ты уже сделал со мной всё, что хотел? — ворчу.

Он тихо смеётся.

— С чего ты взяла, что я закончил?

— Не закончил? — поддразниваю, выравнивая дыхание.

Мы разжимаем руки, Хайдес осторожно ставит меня на пол, проводит ладонями по волосам.

— Ты этой ночью не пойдёшь к себе.

— Ах да?

Он выдавливает на ладонь щедрую порцию геля для душа.

— Ты сегодня спишь у меня. В моей кровати.

Его руки снова скользят по мне — теперь, чтобы намылить, мягко массируя.

— Мне стоит ждать…

— Не только ради этого, — перебивает он, руки замирают у меня на животе, чертят круг. — Я хочу спать с тобой.

Мы намыливаем друг друга молча. Слова не нужны. Достаточно нежных прикосновений и поцелуев, которых так много, что мы рискуем начать всё заново прямо здесь, под душем.

Мы даже не успеваем высушить волосы. Уже одиннадцать вечера, мы одеваемся, собираем вещи и выходим из спортзала. Коридоры Йеля почти пусты — день у всех был тяжёлый, между возвращением к рутине и мыслями о грядущих экзаменах.

— Мне обязательно идти к тебе? — дразню его у входа в свой блок. — Моя комната ближе…

Хайдес прищуривается — я думаю, что задела его дивное эго. Но он лишь вздыхает, закидывает сумку на плечо, а потом неожиданно подхватывает меня на руки. Я взрываюсь слишком громким смехом.

— Ты с ума сошёл?

Хайдес шагает прочь от моих дверей, к своим.

— Не хочешь идти — я тебя донесу.

Я утыкаюсь лицом ему в плечо, смеюсь, обвиваю его, как коала дерево.

Мы никого не встречаем, но, когда Хайдес открывает дверь, он недовольно рычит. Есть только одна причина — Лиам. Или Гермес голый.

Он поворачивается, чтобы я могла видеть. И картина и правда комичная: Гермес, Лиам и Посейдон сидят на диване, вплотную. Гермес, по центру, держит на коленях коробку мороженого. У каждого — по ложке. На кресле же — Аполлон, с видом явно нерадостным.

— Спасите меня от этих троих, — умоляет он.

Хайдес уже идёт дальше, к своей спальне.

— Спокойной ночи, — бросает он им, совсем не дружелюбно.

Гермес зовёт нас присоединиться, но мы не отвечаем.

— Бомбочкой! — кричит Хайдес и швыряет меня на кровать.

Я перекатываюсь по покрывалу, оно пахнет свежестью. Замираю, вдыхая аромат, под его забавным взглядом.

— Пахнет вкусно. Как ты, — оправдываюсь.

Его губы дёргаются в улыбке, он роняет сумку на пол.

— Жди. Я в ванную. Знай: если вернусь, а ты будешь голая под одеялом, я буду очень рад.

Он уходит, не дав мне ответить. А я остаюсь с глупой широкой улыбкой. Растягиваюсь на спине, раскинув руки и ноги, уставившись в потолок.

Где-то внутри голос говорит, что я не должна быть такой счастливой, при всех этих проблемах. Другой шепчет — наслаждайся, дай себе передышку.

Телефон мешает в кармане. Я вытаскиваю его ровно в тот момент, когда экран загорается: новое сообщение с незнакомого номера.

Где ты? Оставляешь меня одного в первую ночь соседства? 😔

Я хмурюсь. С какого чёрта у него мой номер? Потом замечаю ещё одно сообщение, полученное двадцать минут назад. От Лиама.

Я дал твой номер Аресу, надеюсь, это не проблема. (Гермес спрашивает, вы с Хайдесом уже переспали?)

Я рычу и бью ногой по матрасу. Совсем забыла, что Арес Лайвли — мой новый сосед по комнате.

Экран снова вспыхивает. Второе сообщение от нового номера.

Я ожидал лучшего отношения от своей соседки. Или, может, сказать… Коэнсоседки? 🤔

Понимаешь, да? «Коэнсоседка» — Хейвен Коэн…

Я блокирую экран и фыркаю. Может, и правда стоит выключить телефон, подождать Хайдеса и думать только о нём. После всего того времени, что мы провели врозь…

Но телефон снова загорается, освещая мне лицо. Я тихо чертыхаюсь. Опять Арес.

Серьёзно, я ведь хотел найти фильм, чтобы посмотреть вместе и заснуть обнявшись. Ну да ладно. Значит, завтра, да? 🤪

Я вздыхаю. Первая часть сообщения была даже милой.

Когда в чате появляются три мигающих точки — он снова что-то пишет — моё терпение лопается. Я со злостью бью пальцами по клавиатуре.

Хватит, Арес.

В тот же миг приходит его ответ.

Спокойной ночи, злая Коэнсоседка. 😾 💔

На твоём месте я бы выглянул за дверь.

Я выскакиваю в коридор. На коврике перед дверью лежит карта, лицом вниз. На чёрной оборотной стороне белый листочек, приколотый скрепкой. Я поднимаю и переворачиваю её. Это не игральная карта, а карта Таро: Луна.

Пора отметить появление новых Лайвли в Йеле — играми Ареса.

21:30, театр.

Глава 21. МЕНЬШЕЕ ЗЛО

Арес обычно предстаёт милым и красивым богом, когда перед ним женщина или богиня, которая ему нравится, но стоит выйти на войну — он без страха превращается в «мясника».

Хайдес

Кто-то точно сказал ему, что я руковожу театральным клубом. Иначе с чего бы он выбрал именно это место для своих игр. Очередной ход, рассчитанный на то, чтобы меня бесить. Только теперь я знаю: не стоит придавать этому слишком большое значение. Я выбрал более расслабленный подход.

— Забавно, что он выбрал именно театр, да? — разрывает тишину Гермес, будто читает мои мысли.

Я недовольно фыркаю:

— Хочет мне нервы потрепать. Вот и весь мотив.

В коридоре слышны только шаги. Мы с Аполлоном идём впереди, за нами Гермес и Хейвен, затем Афина, Афродита и…

— Кто-нибудь объяснит, почему с нами Лиам? — спрашивает Афина.

— Арес меня пригласил, — спокойно отвечает он. Похоже, он не понимает, на что тот способен. — И я согласился. Он пообещал, что будет со мной паинькой. Я ему доверяю.

— С какой стати ты веришь такому, как Арес? Он вас всех обманул, притворяясь Перси, — напоминаю я.

Дверь в театр всё ближе — она открыта.

— Зато он со мной вежлив. Ещё и в Грецию возил. Если бы не Арес, я бы не увидел Санторини.

Аполлон рядом закатывает глаза. Я с ним солидарен.

Но времени волноваться больше нет — мы уже у входа. Я останавливаюсь на пороге и оглядываю всех по очереди:

— Мы точно этого хотим?

— Сначала узнаем, в чём дело, а потом решим, — предлагает Афродита. — Нас никто не заставляет участвовать.

Афина шумно фыркает и, расталкивая Хейвен с Гермесом, обгоняет и меня:

— К чёрту дипломатичность. Они переселяются в наш университет и думают, что могут не только устраивать здесь свои игры, но и нас звать. Аресу нужна хорошая порка.

И прежде, чем кто-то успевает её остановить, она уже шагает по проходу. Аполлон идёт первым следом, затем Гермес. Афродита проскальзывает внутрь, бросив нам с Хейвен лукавую улыбку.

Хейвен мнётся на пороге, нервничает. Я беру её за руку, крепче сжимаю и подношу к губам, целуя в тыльную сторону:

— Всё будет окей.

Она кивает — не слишком уверенно — и мы решаемся войти.

В театре темно; единственный прожектор бьёт на сцену. Луч света — прямо на Ареса. Он сидит на полу, расслабленно. Слева от него — Посейдон, справа — Гера и Зевс. Глаза наших кузенов следят за нами, пока мы не поднимаемся на сцену.

— Располагайтесь, — предлагает Арес. Лицо у него загримировано под череп. Никто не комментирует, но я невольно вспоминаю, что и сам крашусь для своих игр.

Я сажусь прямо напротив, Хейвен — рядом, наши руки всё ещё сцеплены. Арес бросает взгляд на переплетённые пальцы, кривится и оглядывается по сторонам, будто проверяя, все ли расселись.

В напряжённой тишине звучит один голос:

— Добрый вечер, господин Зевс. Всё хорошо?

Вздох.

— Да, Лиам, спасибо.

Арес водит чёрными, как смола, глазами с лица на лицо, лишь на Хейвен задерживается дольше обычного:

— Наконец-то вижу свою Коэнсоседку! Ночь провела у Хайдеса?

«Коэнсоседка»? Мне не нужно смотреть на Гермеса — знаю, что он уже хихикает.

— Какая ты сегодня сияющая, — продолжает Арес. — Наконец кто-то отшлёпал тебя как следует?

Кулак грохает по полу — звук прокатывается эхом и обрывает Ареса.

— Хватит, — бросает Афина, глаза налиты кровью, рука всё ещё сжата. — Мы здесь не затем, чтобы слушать, как ты корчишь из себя похотливого козла. Перейдём к сути, то есть к твоим тупым играм.

Арес вздёргивает обе брови:

— Кто тебя научил таким плохим словечкам?

Но Зевс вмешивается мгновенно: локтем лёгкий тычок в предплечье Ареса.

— Прекрати. Делай то, ради чего всех сюда согнал.

— В смысле «пригласил»? — уточняю я. У меня есть версия.

Хейвен её подтверждает:

— Играть будем все, верно? Твои братья не исключены.

Арес ухмыляется:

— Браво, Коэн. Играем все. Включая меня.

Никто не издаёт ни звука. Посейдон, Гера и Зевс выглядят неловко. То ли знают, что за игра, то ли им просто стыдно за такого проблемного брата.

— А если мы не захотим играть? — подаёт голос Афродита.

Не уверен, слушает ли её Арес. Но он приподнимается и вытаскивает что-то из кармана. Между нами падает пачка наличных.

— Тысяча от меня.

Теперь очередь Зевса: он добавляет, без театрального броска:

— Тысяча от меня.

Гера — тем самым тоном, который я часто слышу у Афродиты: уставшая мама, замученная своими детьми. В ней, правда, много и от Афины — идеальная смесь моих двух сестёр.

— Тысяча.

Последним — Посейдон. Кладёт свои деньги с той же формулой:

— Моя тысяча.

Перед нами уже четыре тысячи долларов.

— Вот так ты тратишь деньги родителей? — поддеваю его.

Взгляд Ареса впивается в меня:

— А ты на что тратишь — на фраппуччино и средства для волос?

Я сжимаю челюсть:

— Я…

— Заткнись и решай, играешь или нет.

— Хоть бы объяснил правила, — бормочет Хейвен. Я знаю, четыре тысячи её манят. Это ещё один шажок в погашение отцовского долга. Небольшой на фоне общей суммы, но любой платёж кредиторам — шаг вперёд.

Арес говорит серьёзно:

— Я не скажу, в чём игра. Не дам предупреждения, как даёте вы. Потому что можно будет соскочить в любой момент. Но тогда вы теряете поставленные деньги. Кто дойдёт до конца, кто останется последним — забирает всё. Просто, да?

Ничуть не просто.

— С чего мне играть? Нам-то это зачем? — я киваю на братьев. — У нас деньги есть.

И тут меня осеняет: он играет не на нас, а на Хейвен. И, судя по её сосредоточенному виду, попадает точно. Чёрт.

И правда, отвечает она:

— У меня нет столько, чтобы ставить.

— Не страшно. Ставь, сколько есть. Вход свободный, — успокаивает Арес. Почти доброжелательно — но я знаю, он что-то замышляет. Чего от него ждать — не угадаешь.

Я крепче сжимаю её ладонь и шепчу:

— Не обязательно. Мы можем уйти и послать его к чёрту. Не сливай деньги. Даже если ты классно играешь и никогда не пасуешь. Забьём.

Смех Ареса заглушает ответ Хейвен.

— Но ведь вы же были королями игр, не так ли? Божествами Йеля, которых все боялись за ваши аморальные вечеринки? И теперь хочешь сдаться? — В его глазах вспыхивает странный огонёк. — Храбрые вы только в собственных играх? Жалкое зрелище.

Зевс закатывает глаза. Иногда мне хочется предложить ему перейти в нашу семью. Но тогда жалко было бы Посейдона и Геру, оставшихся один на один с Аресом. Хотя, может, просто исключить Ареса — и всё.

— Мы играем во что хотим, — отрезает Аполлон, уже поднимаясь. — А ты не настолько важен, чтобы тратить на тебя наше время.

— Тарзан, сядь, — лениво бросает Арес. — По глазам вижу, что тебе интересно. — Он постукивает пальцем по полу, прямо по куче наличных. — Плати.

Мои братья колеблются. Но и глаза у них горят: то ли любопытство испытать себя в неизвестной игре, то ли желание унизить Ареса.

Рука Гермеса тянется первой: он швыряет свою кредитку, даже не дожидаясь возражений.

— Две тысячи долларов.

Я таращусь на него с открытым ртом. И не только я — Аполлон с Афиной тоже.

— Ты рехнулся? — взрывается Аполлон.

Гермес откидывается назад, вытянув ноги, и пожимает плечами.

— Надоели его подколки. Хочу обыграть и содрать с него деньги. Если выиграю — отдам всё «Маленькому раю».

Ход умный. Мы могли бы все играть ради неё. Нам деньги ни к чему, а вот Хейвен они нужны.

Как будто читая мои мысли, Афродита тоже кладёт карту.

— Я ставлю две тысячи. — Она смотрит мне прямо в глаза и едва заметно кивает: «Если выиграю — отдам Хейвен».

Аполлон следит за обменом. Выглядит сомневающимся.

— Кронос с Реей спросят, почему такие транзакции, если мы проиграем. Что скажете? Что мы отдали деньги Хейвен ради её отца? Они взбесятся.

Он прав. И всё же не до конца.

— Кронос ненавидит Ареса, — напоминаю я. — Скажем, что это была ставка против него — он только порадуется.

Афина достаёт кошелёк.

— Три тысячи, — бросает с вызовом, словно подчёркивая, что Арес ставит меньше, хотя он хозяин игры.

Очередь Аполлона.

— Пожалею об этом, — бурчит он. — Две тысячи.

Я бросаю взгляд на растущую кучу карт и купюр.

— Хочешь сыграть? — тихо спрашиваю Хейвен. Слишком много денег. Я бы и сам поддался на искушение.

Хейвен кивает, не отрывая глаз от суммы, соблазнительной, как никогда.

— Никогда не видела сразу столько денег, — шепчет ошарашенно, и у меня сжимается сердце.

Мы играем на деньги ради развлечения, потому что их у нас в избытке. А украсть у отца и помочь ей я не могу. Как бы хотелось сделать для неё больше.

— Но у меня нет… много… — бормочет она, смущённая.

Прежде чем она лезет в рюкзак, я останавливаю её. Достаю кошелёк и бросаю свою карту.

— Три тысячи от меня. И ставлю за Хейвен тоже. Пять тысяч.

Посейдон и Зевс синхронно округляют глаза. Хейвен пытается возразить:

— Нет, Хайдес, нельзя. Это слишком и…

Я кладу её ладонь себе на колени и смотрю так серьёзно, что она замирает.

— Это мои деньги, и я сам решаю, куда их тратить. Я плачу за тебя. А если выиграю — сумма твоя.

Раздаётся саркастическое хлопанье в ладоши. Арес.

— Трогательно. Ну что, идём дальше? Кто остался?

Рука Лиама тянется к куче с десяткой.

— У меня только это, ребята. Надеюсь, пойдёт. — Он на секунду задумывается и вытаскивает яркий фантик. — И ещё мятная конфета, вдруг поможет.

Я невольно улыбаюсь. Кажется, я начинаю понимать, зачем мы всегда таскаем Лиама. Если он не болтает лишнего, а время от времени вставляет вот так — это разрядка для всей драмы.

— Отлично, — радуется Арес. — Пора объяснить правила. Моя игра называется «Меньшее зло».

Мы уставились на него.

Я уже жалею, что не ушёл.

— Знаете, как часто жизнь ставит перед выбором между двумя вариантами, оба хуже некуда, и приходится брать тот, что чуть менее отвратителен? Вот и всё. — Он скрещивает руки. — Я предложу два варианта. А вы выберете, какой предпочитаете, и выполните его на глазах у всех. Если откажетесь — выбываете и теряете ставку. Кто останется последним, забирает весь банк… двадцать одну тысячу десять долларов. Плюс мятная конфета, — добавляет с учётом вклада Лиама.

Хейвен рядом напрягается. Господи, как я хочу, чтобы выиграл кто-то из нас. Я уверен: даже Афина отдала бы деньги ей.

— Ну что ж, начнём. Северус Снегг, — выкрикивает Арес. Секунду никто не понимает, к кому он. Недовольное ворчание Аполлона даёт ответ. — Что выберешь: сбрить волосы или поцеловать Хейвен, большую любовь твоего брата?

— Чёртов мудак… — рычу я, подаваясь вперёд, чтобы схватить его за горло.

Арес даже не дёргается, словно ждал этого. К счастью для него, Аполлон меня удерживает. Гермес встаёт между мной и Хейвен.

— Уступи мне место рядом с ним. Нам пригодится сегодня. — Она подчиняется.

— Ну же! — усмехается Арес. — Волосы так дороги тебе? Что такого в стрижке? По-дружески скажу: не так уж они тебе и идут.

— А мне очень нравятся, — вмешивается Лиам, глядя на Аполлона с серьёзностью. — На твоём месте я бы не брился. Я бы поцеловал Хейвен.

Я беру слова обратно: присутствие Лиама абсолютно не нужно. Я сверлю его взглядом, и он съёживается, беззвучно изображая извинения.

К чёрту Ареса. К чёрту их семейку. И к чёрту эти игры.

Я провожу руками по волосам, глубоко вдыхаю и говорю:

— Поцелуй её. Ты мой брат. Я доверяю тебе.

— Что? — ошарашенно выдыхает Хейвен. Честно говоря, я сам удивлён не меньше.

Аполлон смотрит так, будто я велел ему раздеться догола.

— Хайдес, ты с ума сошёл?

— Мы должны выиграть, помнишь?

Он треплет волосы, перекладывая пробор то туда, то сюда, так что они сбиваются в спутанную копну. Вид у него нелепый. В конце концов он вздыхает.

— Нет, я не могу её поцеловать. Она твоя девушка. — И, прежде чем я перебиваю, добавляет: — Я делаю это из уважения к тебе и к ней.

— Скукотища, — язвит Арес. — Я бы её поцеловал без колебаний. — Подмигивает Хейвен, но она смотрит только на меня.

— Конечно, — спокойно отвечаю. — И знаешь, что потом бы не билось? Твоё сердце.

Арес уже открывает рот, но Афина резко обрывает:

— Хватит! — Она смотрит на Аполлона. — Так что решаешь? Нам искать ножницы?

— О, нет, — вмешивается Арес. Он вытаскивает из-за спины чёрный рюкзак. Копается и достаёт электробритву. — Вот они, готовы.

Этот ублюдок всё продумал. Интересно, что ещё у него там.

Аполлон смотрит на предмет, будто на дохлое животное. Моё терпение на исходе. Я бы и сам взял да сбрил ему голову — если бы он не проявил такую верность.

— Я выбываю, — объявляет он.

Арес выжидает, будто Аполлон ещё может передумать. Пожимает плечами и убирает электробритву.

— Как хочешь.

— Мы можем побыстрее? — Афина недовольно фыркает, вытянув вперёд голые ноги. На ней короткая юбка и без колготок. Её способность не мёрзнуть всегда поражала. — Игры у тебя скучные.

Арес ещё тот засранец, но она умеет задеть больнее. Я вижу, как у него ёрзает самолюбие — замечаю только потому, что не свожу с него глаз, и ловлю момент, когда он давит это и снова натягивает вызывающую маску.

— Посейдон, братишка, — продолжает Арес. — Что выберешь: остаться голым перед всеми или хорошенько пофранцузски поцеловать Лиама?

Лиам раскрывает рот. Посейдон морщится и взъерошивает свои голубые волосы:

— Лиам, ты мне симпатичен, но целоваться я пока не готов. Ничего личного.

А стоило бы.

— Значит, сдаёшься? — подначивает Арес.

У всех на виду Посейдон встаёт. Сначала сдёргивает ярко-оранжевую, безвкусную лонгсливку. Потом пинает в сторону шлёпанцы — и я на секунду зависаю. Кто вообще носит шлёпанцы в январе? Очередь доходит до широких чёрных брюк: расстёгивает — и они скользят к щиколоткам. Большинство уже отвернулось. Я смотрю на его ступни и вздыхаю только тогда, когда их накрывают боксёры. Он садится, полностью голый, и с привычной улыбкой:

— Кто следующий?

Арес хлопает его по плечу одобрительно. Потом кивает Зевсу:

— Старший. Предпочтёшь составить Посейдону компанию или поцеловать Лиама?

Лиам бурчит что-то нечленораздельное, а я с откровенным удовольствием наблюдаю, как Зевс сразу выходит из игры — как Аполлон. Он раздражённо поправляет пальто. Возможно, хотел играть, но выбора Арес ему особо не оставил.

— Фантазия закончилась? — ядовито спрашиваю я, довольный. Их осталось трое. Нас — шестеро. Не хочу сглазить, но шансы на нашей стороне.

Арес поднимает голову, и две чёрные лужи глаз прибивают меня на месте. Он криво усмехается одним уголком губ, абсолютно не впечатлённый моими словами.

— Хайдес Малакай Лайвли. Твоя очередь.

Я становлюсь параноиком, потому что тон у него сейчас другой. Что-то изменилось — или вот-вот изменится.

— Ну давай, — изображаю уверенность, которой нет. Надеюсь, никто этого не заметит.

Арес раскрывает рот… и закрывает, драматично. Начинает вертеть головой, будто кого-то ищет, и на лице растёт притворное недоумение.

— Простите, — криво хихикает. — Забыл ещё одного участника.

Единственный звук — это мой гулкий, слишком быстрый пульс, который будто лезет в горло. Меня внезапно мутит, ладони потеют. Гермес о чём-то спрашивает, но я его не слышу.

И повторить он не успевает. Из левого угла сцены выходит фигура. Девушка с длинными чёрными волосами, россыпью веснушек и чем-то пугающе знакомая.

— Привет, красавица, — кивает Арес. — Устраивайся.

Она садится рядом с Посейдоном — прямо напротив Хейвен, которая побелела и застыла, как мраморная статуя.

— Помните Персефону? — продолжает Арес, раз никто не спешит заговорить.

Ещё как помним.

Я чувствую её взгляд на себе и опускаю голову, чтобы не встречаться глазами. Во мне всё смешивается: воспоминания и… двусмысленное ощущение. Будто я её знаю, но будто чего-то не хватает. И чем сильнее я копаюсь в памяти, тем быстрее она крошится сама по себе. Каждый рывок — впустую, оставляет только раздражение, чувство, с которым я плохо уживаюсь. Когда думаю про годы в приюте, вижу обрывки: дерево во дворе; девочку, с которой я не ладил; толпу других, к которым я не приближался. Воспоминания, как за запотевшим стеклом. Подробностей не разобрать.

— Арес… — гудит Зевс своим баритоном. — Не перегибаешь ли?

Детская сторона Ареса вылезает наружу напоказ:

— Это мои игры, и решаю тут я, ясно? Отойди. Ты больше не играешь.

— Тогда, — взрывается Хейвен, — задавай уже свой вопрос Хайдесу. Времени у нас не вагон.

Арес поворачивается к ней с ухмылкой:

— И то верно. Нам с тобой ещё фильм досматривать перед сном, правда?

Я закрываю глаза и выдыхаю носом. Аполлон сжимает мне плечо — жест, которым он пытается меня успокоить. Бесполезно, хотел бы я сказать, но спасибо.

Вот зачем театр. Не чтобы меня поддеть — он действительно решил поставить спектакль. Проклятый ублюдок.

— Ха-дес, — Арес тянет моё имя, смакуя «с». — Что выберешь: поцеловать Персефону или позволить мне поцеловать Хейвен?

Глава 22. ШАХ И МАТ

Дионис родился от союза Зевса, царя богов, и смертной Семелы.