Проснувшись, писательница пожалела об этом. Болело всё. В голове пульсировало, в ушах причмокивал тиннитус. Кейти лежала в темноте на кровати — такой же мягкой и колючей, как словечки её бабушки. На кровати, которая ей не принадлежала.
Вспыхнула паника. Где я? Видно было лишь беспросветную темень, в которой прячутся монстры. Провалы в памяти пугали её даже больше, чем пустые страницы. Даже сейчас, на пятом десятке, она всё еще зажигала перед сном свой детский радужный ночник, отгоняя кошмары, преследовавшие её с самого рождения.
Нужно было найти свет. Она приподнялась, и острая боль уколола ладонь. Из-под гладкого льна торчала солома. Её постелью был тюк сена, накрытый простыней.
Повернувшись, она коснулась босыми ногами холодного плиточного пола. Кейти обхватила себя руками, пытаясь согреться, но похолодела еще сильнее, осознав, что на ней не вчерашнее платье, а чужая, слишком большая пижама.
Сердце словно вынули из груди, заменив его обжигающими вопросами. Как она здесь оказалась? Кто её раздевал?
Рука метнулась к шее. Медальон в форме книжки с его драгоценным содержимым всё еще висел на ключице. Кто бы её ни похитил, он оставил ей хотя бы это. Она потянулась за обрывками воспоминаний о вчерашней редкой вылазке в свет: кроваво-красный коктейль в баре с синей подсветкой. Слишком быстрое опьянение. Сенсорная перегрузка и уход в одиночестве. Путь домой вдоль реки, засыпанной палой листвой. Остановка на скамейке, чтобы глотнуть воды из бутылки. Мешок, наброшенный на голову. Запах мешковины. Удушливый дух сосны, древесного дыма и яблок. Поездка в машине, виляющей и кружащей.
— Эй? — дрогнувший голос Кейти отозвался эхом, затихая с каждым повтором. Выставив руки, она двинулась вперед шаркающей походкой. Прошла целая вечность, прежде чем она нащупала стену, и еще одна — пока не нашелся выключатель.
Зажмурившись, она окинула взглядом скошенную над головой крышу. Стеллаж с книгами в мягких обложках. Обои, ощетинившиеся красными розами. Комод из темного дерева. Крошечный закуток с унитазом, который когда-то мог быть встроенным шкафом. Окно, закрытое блэкаут-шторами, а перед ним — сиротливые стол и стул. На столе печатная машинка рядом со стопкой чистой бумаги.
Бросившись к двери, она задергала ручку, но та была заперта и даже не шелохнулась в петлях. Небольшая решетка на уровне глаз была закрыта. Она видела такие решетки в фильмах, где на заключенных пялились оскаленные охранники.
Отпрянув, она подбежала к окну и сорвала плотные шторы. Вечерний свет просочился сквозь решетки на окне, окрашивая комнату в сепию. Всё, что она видела — верхушки деревьев: одни были еще полностью одеты, другие замерли в разгаре своего осеннего бурлеска. Вдалеке от красной трубы змеился дым. Но это был единственный признак человеческой жизни.
— Помогите! — крикнула она в узкую щель в раме. Деревья даже не всколыхнулись в ответ. — Меня кто-нибудь слышит?
Пролетавшая мимо сорока унесла её слова с собой.
Она была в тюрьме на чердаке. В ловушке.
Пульс отбивал быструю тревогу; Кейти почувствовала, как хватка панической атаки сдавливает горло. Нужно успокоиться. Включить голову писателя — ту самую, что планирует взлеты и падения в созданных ею жизнях. Набоков советовал писателям: «Загоните героя на дерево, а потом кидайте в него камнями». Кейти обожала вытаскивать своих протагонистов из ужасных ситуаций, в которые сама же их ввергала. Окажись она на их месте, ей пришлось бы найти путь вниз, уворачиваясь от камней. Так она и поступит.
Наклонив голову и втиснув лицо между прутьями с облупившейся краской, она смогла разглядеть землю. Отвесный обрыв в несколько этажей уходил вниз, в воду, которая мерцала, как кривое зеркало в комнате смеха. Мощеная дорожка зигзагом пересекала ров и уходила в бесконечные заросли.
Если она снова не отключалась, петляющая поездка на машине была недолгой, так что она, вероятно, всё еще в Нью-Форесте. И если она недалеко, возможно, её найдут. Дым указывал на соседний дом — если она выберется, то сможет добежать туда. Найти убежище.
Если она выберется из дома. Если. Такое маленькое слово, несущее в себе так много.
Похититель подготовил сцену, расставил акценты, установил решетки на окнах, засов на двери. Теперь не она была автором. А он.
Вернувшись к двери, она крикнула:
— Это похищение и незаконное лишение свободы. За это дают пожизненное. — Её последняя книга была написана от лица похитителя и убийцы, так что закон она знала. Ну, более-менее.
Но писательский мозг нашептывал: а что если, напоминая похитителю о тяжести преступления, ты добьешься того, что тебя убьют, а не выпустят?
— Отпустите меня, — снова вскрикнула Кейти, срываясь на хрип, — и на этом всё закончится. Можете завязать мне глаза, чтобы я ничего не видела. Обещаю, я никому не скажу. — Ложь, которую говорят отчаявшиеся и в которую никто не верит. — Меня будут искать. Скоро приедет полиция. Мы можем вместе придумать историю о том, почему я исчезла.
Никакого ответа. Однако кто-то был там, вне поля зрения, и слушал. Она была в этом уверена. Вернувшаяся тишина ощущалась как смех. Если похититель знал её распорядок дня достаточно хорошо, чтобы похитить, он также знал, что только её коты — Картер, Кэттвуд и Джексон — заметят её отсутствие. Грудь сдавило, когда она представила, как они бродят по дому, зовя её. По крайней мере, у них была автоматическая кормушка — Джексон любил воровать еду, — которая открывалась трижды в день, выдавая новую порцию, пока не опустеет мешок. У них был запас сухого корма больше чем на неделю, кошачий фонтанчик и открытая дверца-лаз. Если она не вернется, им найдут новый дом. Она представила, как они сворачиваются запятыми на коленях у незнакомца, и в животе поселилась тяжелая печаль.
Пройдут недели, прежде чем кто-то другой заметит её исчезновение. Романисты — существа одиночные, большую часть жизни они проводят, зарывшись в пледы — эдакие литературные буррито, — собираясь лишь в редкие пьяные вечера, чтобы посетовать на издателей. Вчерашний вечер был как раз из таких: ежегодное караоке с коктейлями в кругу других авторов детективов с южного побережья. Учитывая, что до весны фестивалей не предвиделось, семьи, которой было бы не наплевать, не осталось, а у неё самой была скверная привычка игнорировать сообщения, её могли хватиться не раньше конца января, когда наступит срок сдачи новой книги. Тем более что сосед уехал в творческий отпуск и не заметит, что мусорные баки Кейти не выставлены на улицу.
Страх сжал легкие. Рыцарь в сияющих доспехах не придет её спасать.
Ничего страшного, — сказала она себе. — Вернемся к сюжету. Единственный, кто может меня спасти, — это я сама.
Сквозняк прошелестел по её щиколоткам. Глянув вниз, она заметила в двери кошачий лаз — возможный путь наружу.
Вспыхнула надежда. Встав на четвереньки, она осмотрела дверцу. Та была надежно прикручена, и, даже если бы Кейти удалось её снять, отверстие было слишком мало, чтобы просунуть туда что-то кроме руки. Приподняв заслонку, она заглянула в коридор. Пыльная лампочка освещала выкрашенные белой краской половицы и обои с узором из плюща, которые тянулись к самому коньку потолка, — казалось, дом зарос зеленью изнутри. Напротив виднелась дверь с таким же лазом и решеткой; возможно, там была вторая мансардная комната, близняшка комнаты Кейти. В пределах досягаемости стояла треснувшая миска с конвертом и яблоком, настолько ярко-красным, что оно казалось засахаренным. Она прочитала достаточно сказок, чтобы знать: это яблоко есть нельзя.
Конверт не был запечатан — когда она протаскивала его через лаз, ей пришло в голову, что похититель не хотел оставлять ДНК. Она вытащила сложенное письмо на дорогой бумаге: желтоватой, как велень, гладкой и плотной. Такую Кейти обычно покупала и оставляла в ящике стола, собираясь писать красивые, остроумные письма, но так и не находила времени.
На бумаге багровыми чернилами, витиеватым почерком было выведено стихотворение:
Тебя держу я вопреки желанью,
Чтоб доказать: слова несут страданье.
Садись за стол и напиши мне зло —
Пусть в сказках гибнет всё, что расцвело.
В наш век порочный перенеси мотив,
Где в муках стонет и герой, и детектив.
Всё, что напишешь, — в жизнь я воплощу,
Людей фантазией в могилу опущу.
Пусть кровь Белоснежки течет, как у Гримм;
Румпельштильцхена кожу сдери, стань немым;
Иль мишек у Маши убей поскорей —
Решай же: твоя это смерть иль людей.
Кейти перечитала несколько раз, пытаясь уцепиться за слова в нарастающем приливе паники. Похититель требовал, чтобы она писала убийства в стиле сказок, которые он затем воплотит в реальности. Она убила столько людей на страницах книг, но ни разу не предполагала, что чернила могут стать кровью.
Из-за двери на противоположной стороне коридора донесся звук рыданий.
Сердце Кейти подпрыгнуло от надежды; она снова открыла лаз и прижалась к нему лицом.
— Эй! — позвала она. — Вы меня слышите?
Всхлипы сменились звуком шарканья, и заслонка другого лаза чуть приподнялась.
— Тише! — донесся из щели надтреснутый шепот женщины.
Кейти постаралась говорить тише, но осознание того, что она не одна, заставляло её кричать от облегчения.
— Я буду тише, обещаю. Я Кейти. А вы кто?
— Волк велел мне с тобой не разговаривать.
— «Волк»? Он так себя называет? — Кейти вздрогнула. Что за человек — насколько он самовлюблен и закомплексован, чтобы дать себе такое имя? Инцел, не способный завести девушку, не посадив её под замок? На что еще он способен?
— Это я его так называю. Поймешь почему. Имя он мне не говорит.
— Сколько нас тут? — Кейти представила себе кукольный домик, набитый пленницами.
— Только я, пока он не притащил тебя.
— Что ему от нас нужно? — голос Кейти, раздувшийся от заразительного ужаса, отозвался эхом в коридоре.
— Заткнись! — прошипела женщина. Заслонка захлопнулась.
— Простите, — прошептала Кейти. — Пожалуйста, вернитесь. Я ничего этого не понимаю.
Заслонка приоткрылась на крошечную щелочку.
— Ты должна решить, делать ли то, что он просит, — прошептала женщина. — Я не стала, и тогда он нашел тебя.
— Что случилось, когда вы отказались?
— Вот. — В отверстие просунулась рука — покрытая черно-синими синяками и запекшейся кровью. — Теперь он решает, как меня убить. — На слове «убить» её голос сорвался. — Оставь меня, я просто хочу спать. — Со свистом втянув воздух от боли, она убрала руку и отползла; вскоре её тихие стоны затихли.
Снова оставшись одна, Кейти с бешено колотящимся сердцем еще раз перечитала стишок похитителя.
«Решай же: твоя это смерть иль людей».
Чья-то жизнь была в её руках; но её собственная была в когтях похитителя. И посмотрите, что он сделал с другой писательницей.
Кейти села за стол и положила дрожащие пальцы на печатную машинку. Идея, основанная на «Золушке», начала выкристаллизовываться, но она не могла нажать на клавиши. Больной ум сплетет из её слов осязаемую смерть. Как она может писать, зная, что её слова станут реальностью?
Пока она смотрела в окно на деревья, внизу, далеко под ней, что-то шевельнулось. Сквозь зелень листвы показалась длинная серая тень. Медленно она приблизилась ко рву, пока не оказалась достаточно близко, чтобы Кейти поняла, что именно она видит.
Всё её тело оцепенело: высокий мужчина в огромной маске волка задрал голову к её окну. Одной бледной рукой он изобразил в воздухе процесс письма, затем наклонил свою косматую голову и провел указательным пальцем по меховой шее. К горлу подступила желчь. Послание Волка было ясным: пиши или умри.
Кейти повернулась к машинке; история уже сгущалась. Зажмурившись, она загадала желание: о спасении, об избавлении. Молилась, чтобы этого хватило. Пальцы ударили по тугим клавишам — она сделала свой выбор.
Спасти свою жизнь. И обречь женщину на смерть.