Данталиан
518 400 — столько минут прошло без неё.
Я считал их лично. Месяцы перестали иметь названия и превратились в груду чисел, которые теперь, на исходе еще одного года, приводили меня в ужас.
Неужели без неё действительно пролетело столько времени?
Мне казалось, это было вчера; казалось, время просто застыло.
Идя вперед, я не смотрел в будущее, на то, что меня ждало — я оглядывался назад, на то, что оставил.
Я почти привык к душевной боли: утром я вставал с кровати, чувствуя тяжесть в груди, и вечером возвращался в неё с тем же чувством. Боль не покидала меня ни на миг, не давала вздохнуть полной грудью и не позволяла улыбнуться искренне, так, чтобы горечь или гнев не исказили моё лицо.
Звук дверного звонка заставил меня вздрогнуть — настолько я погрузился в свои мысли. Почему-то я принялся нервно разглаживать белую рубашку и поправлять волосы, чтобы выглядеть более презентабельно. Я делал так каждый раз, когда они приходили ко мне, а заходили они, к счастью, часто. Они не оставили меня в одиночестве, как я того ожидал — будто считали, что я не заслуживаю права страдать так же, как они, и всегда должен казаться сильным.
Я быстро направился к входной двери и резко распахнул её. Светло-голубые глаза Эразма — потухшие и безжизненные — заставили моё сердце сжаться, как и всегда. К этому невозможно было привыкнуть.
Он поднял руку и показал мне три бутылки дорогого вина. — Хочу набраться так, чтобы забыть собственное имя, — прокомментировал он, протягивая их мне.
— Как будто ты обычно занимаешься чем-то другим, м-м? — Я пропустил его внутрь, укоризненно на него посмотрев.
Я стал для него кем-то вроде приемного отца: заботился о нем, как мог, и старался уберечь от тех ошибок, что сам совершал долгое время. От убеждения, что чужая боль может заглушить твою собственную.
Следом зашла Химена и слабо мне улыбнулась. За эти месяцы она сильно изменилась: больше не была той хрупкой девчонкой, которую мы защищали. Я был уверен — Арья была бы этим довольна.
Эта мысль отозвалась резким надломом где-то в груди.
— Как будто он уже не осушил целую бутылку, пока мы ехали сюда, — она кивнула в сторону Эразма; в её взгляде читалась та же тревога, что и в моем.
— Но разве он не единственный из вас двоих, кто умеет водить?
— Вот именно. — Она сморщила нос и прошла мимо меня в дом.
Мой взгляд переместился на черно-фиолетовый мотоцикл, припаркованный у меня во дворе. Я завел привычку проверять его очень часто, хотя и знал, что в Сан-Диего любой в курсе: со мной лучше не связываться. Все меня уважали, и никому бы в голову не пришло что-то у меня украсть.
Этот мотоцикл не должен был принадлежать мне, но человек, которому Арья его оставила, не мог им пользоваться и заботиться о нем. Поэтому мы решили, что это буду делать я.
Это было единственное, что у меня от неё осталось.
Я старался не терять контроль — её силы были действительно необузданными, как она и говорила, и когда мне не удавалось с ними совладать, погода тут же на это откликалась. Я должен был вести себя смирно, должен был усмирять страдания и гнев, которые во мне кипели.
Я закрыл за собой дверь и прошел на кухню. Химена с одобрением рассматривала стол, который я накрыл сам, и расставляла бутылки вина.
Я подошел к Эразму и встал рядом, скрестив руки на груди и не зная, что сказать.
Химена приблизилась к нам, встав по другую сторону от Эразма, и приложила дрожащие пальцы к розовым губам. — Кажется, будто это было вчера, правда? — прошептала она.
— А разве… разве не прошло всего мгновение? — Он нервно закусил губу. — Я так скучаю по тому, как всё начиналось. Хотел бы я вернуться в то время, когда я мечтал, чтобы всё поскорее закончилось и я вернулся в университет, к своей скучной и одинокой жизни… Хотел бы вернуться, чтобы сказать самому себе, какой же я был дурак.
— Мы все были дураками, Хим. Все без исключения. — Чувство вины, которое я ощутил, было хуже ежедневной острой боли: осознание того, что ты — одна из причин краха их жизней, было разрушительным.
Эразм недобро на меня посмотрел. Я надеялся, что однажды он сможет меня простить, но этот день еще не наступил. — Некоторые больше других, — а затем он сменил тон. — Но это неважно. Сейчас мы здесь, и мы есть друг у друга. Мы должны идти вперед ради них. Делать то, что они больше не могут.
Я увидел, как плечи Химены задрожали, прежде чем она прошептала так тихо, что звук едва коснулся слуха: — Я видела Рута.
— Что?! — Эразм резко обернулся к ней.
— Когда? — спросил я в изумлении.
— Несколько недель назад, когда отец захотел показать мне, как устроен Ад, и взял меня с собой. Он был таким другим… его красные глаза больше не пылали яростью, в них была только печаль. Его лоб был покрыт каплями пота, там внизу было слишком жарко. Он стоял на коленях, как в тот раз… видеть его снова в таком состоянии было так больно. Я не смогла ничего ему сказать, даже не смогла показаться. Отец увел меня прочь: сказал, что Никетасу не нравится, когда кто-то прерывает адские циклы душ, которые он купил. — Её тело сотрясала крупная дрожь, хотя она и не могла выразить боль слезами. — Видеть его в таком состоянии было гораздо хуже, чем просто по нему скучать, — прошептала она.
Эразм нахмурился. — Почему ты не сказала нам раньше? Мы бы помогли тебе — это ведь то, что мы делаем друг для друга весь этот год.
— Потому что я не хотела вас ранить.
Я растерялся. — Ранить нас?
— Я единственная из нас троих, кто смог снова увидеть того, кого потерял, — прошептала она, и в этот краткий миг моё сердце показалось мне… чуть менее моим.
— И, судя по всему, тебе это ни капли не помогло, а наоборот — только умножило страдания. Поэтому я скажу — спустя год у меня больше нет сомнений, Данталиан. — Эразм говорил с яростью, в его голосе прорезалась та острая ирония, которая никогда прежде не была ему свойственна.
Боль способна менять людей так, как мы и представить не могли.
— О чем он говорит? — Химена повернулась ко мне, шмыгнув носом.
Я решил не вдаваться в подробности. — Это наше личное дело.
— Я хочу знать.
Эта девчонка всё еще умела быть невыносимо настойчивой, как и в первые дни нашего знакомства. Хоть что-то в её характере осталось прежним.
Многое перевернулось, изменилось с ног на голову, но единственная вещь, которую я бы хотел увидеть изменившейся, осталась неизменной. Ирония судьбы.
— В ночь после битвы мы спросили друг друга, поможет ли время. Притупит ли оно боль или только усилит её. Мы пообещали встретиться через год, чтобы дать ответ.
Химена перевела взгляд на Эразма. — И каков твой ответ?
— От этой боли нет лекарства, — пробормотал он, отходя к столу, чтобы откупорить одну из принесенных бутылок красного вина. Он наполнил бокал и начал пить.
Затем она посмотрела на меня. — А твой, Данталиан?
— Что от боли существует лишь одно лекарство. — Я смотрел на друга, осушающего второй бокал залпом, и чувствовал болезненный укол в груди. — И это возвращение тех вещей, что её причинили. Вот почему некоторые раны неизлечимы: потому что некоторые вещи не могут вернуться.
Химена смотрела на меня своими большими карими глазами; влажный блеск в них не сулил ничего хорошего, и всё же она мне улыбнулась. Она положила руку мне на плечо и сделала нечто неожиданное — то, чего никто никогда не делал. Кроме неё.
Она меня обняла.
Она обхватила меня руками и сжала — сжала так сильно, что я не знал, делает ли она это, чтобы не дать рассыпаться моим осколкам или своим собственным. Она прижалась щекой к моей груди, и я чувствовал, как она дрожит; чувствовал, как она ломается, разделяя свою муку со мной, зная, что она у нас — одна на двоих.
С замиранием сердца я обнял её в ответ, положив подбородок ей на макушку, а ладонь — на волосы, пытаясь утешить её простыми поглаживаниями.
Это был предел того, что я умел; к сожалению, я никогда не был мастером утешения. Я умел писать, это да — мне было легко переносить чувства на бумагу. Иногда я мог даже произнести их вслух, если никто не смотрел.
— Может, однажды станет легче, Дэн. Может, однажды нам станет легче, — прошептала она, прежде чем отстраниться и подойти к Эразму, чтобы заставить его перестать пить. Она осторожно забрала у него бокал и придержала самого Эразма: казалось, он едва держится на ногах.
— Эразм, пока ты окончательно не отключился, может, отдашь Дэну… ну, ты сам знаешь.
Он порылся в сумке и вытащил сверток не больше книги, обернутый в простую коричневую бумагу и перевязанный грубой бечевкой. Эразм посмотрел на неё с благодарностью, а затем пояснил:
— Пару недель назад нас попросили освободить виллу. Комната Арьи оставалась такой же, какой она её оставила перед отъездом в Мегиддо… — Я хотел что-то сказать, но он, кажется, прочитал мои мысли: — Я бы никогда не попросил тебя об этом, да и Химена, считай, всё сделала сама. В общем, мы принесли тебе кое-какие вещи, которые тебе, возможно, захочется оставить у себя.
Я не знал, что в этом свертке, но взял его с комом в горле. Мне до боли хотелось открыть его, но не при них. И снова мои друзья сумели понять то, что я не мог произнести.
— Провожу этого пьяницу в ту комнату, ему лучше прилечь. А потом подумаем об ужине, — мягко сказала Химена, бросив на меня короткую улыбку.
Когда они ушли, я издал сдавленный вздох. Я был благодарен Химене и Эразму; я был уверен, что только они способны понять мои чувства. Вот уже год мой разум был в другом месте — вероятно, он навсегда застрял в том самом мгновении.
Я застрял в памяти о её последней речи и дрожащем голосе. О её словах и болезненной красоте того, что она говорила. О её влажных зеленых глазах и слезах, бегущих по бледному лицу. О её руке, заносящей кинжал, и о лезвии, вонзающемся в плоть.
Я помнил хлынувшую кровь и её майку, пропитавшуюся ярко-алым вокруг сердца. Её подкосившиеся колени. Моё остановившееся сердце. Мои бегущие ноги. Мощь её чувств ко мне, столь созвучных моим собственным.
Я помнил горькое осознание, что это последние секунды вместе. Последний слабый шепот. То, как она в последний раз открыла и закрыла глаза. Последний удар сердца, который, казалось, разорвался у меня в ушах.
Я прижался лбом к руке и зажмурился; плечи дрожали, как листья на ветру, руки тряслись, губы не слушались. Этот сверток, в котором была частичка Арьи, давил на моё сердце тяжелым камнем. Что бы там ни было, мне это было необходимо.
Я начал разворачивать его с той же нежностью, с какой когда-то касался её кожи — будто в этой бумаге была заключена её душа. Я достал пачку фотографий и листки, исписанные почерком Арьи.
Дрожащими пальцами я перебрал несколько снимков, пока не дошел до одного, на котором были мы вдвоем. Данталиан и Арья.
Мы стояли друг напротив друга, и я видел сияющие улыбки на наших лицах, хоть фото и было чуть смазанным. Оно было сделано той ночью, когда гроза застала нас на крыше виллы после одного из наших привычных ночных разговоров. Я тогда остановил её, чтобы сделать снимок, который напомнил бы нам об этом моменте.
Потому что фотографии — они хотя бы вечны. Это было всё равно что запечатлеть искру счастья в наших глазах, делая её бессмертной. Я подумал, что, возможно, одну правильную вещь — всего одну, помимо любви к ней — я всё-таки сделал.
Я сжал губы в жесткую линию, и рука моя дрогнула, когда я прикрепил фото магнитом к холодильнику. Я хотел, чтобы оно было на виду. Хотел видеть её каждый раз, когда прохожу мимо. Хотел видеть её и её улыбку.
Внезапно почувствовав дикую усталость, я рухнул на диван, откинув голову на спинку, но не сводя глаз с фотографии. С той ночи, когда мы все вернулись к своим жизням, я ни разу не говорил о ней и о том, что копилось у меня внутри.
Я закрылся, как еж, и порой мои колючки ранили, помимо моей воли, даже близких людей, но я всегда молчал. Конечно, я извинялся за свои срывы, конечно, я старался избегать их как чумы, но я ни разу не присел на ступеньку с кем-то из них, чтобы вывалить всё, что у меня в голове.
Я не знал почему. Просто не мог. Мне всегда казалось, что мои страдания значат меньше, чем боль остальных. И всё же в этот миг я впервые ощутил потребность заговорить и выплеснуть то, что меня терзало. Облечь свою муку в слова и получить уверенность, что их никто не услышит.
Я заговорил с этой фотографией так, будто говорил с ней самой.
— Не знаю, слышишь ли ты меня. Не знаю даже, существует ли что-то после смерти демона или же загробный мир — это иллюзия, а наша смерть — конец долгого забега. Знаешь, тьма, тишина и больше ничего… что-то в этом роде.
— В любом случае, я буду говорить так, будто ты меня слышишь. В глубине души я надеюсь на это, но с другой стороны — я бы предпочел, чтобы ты не знала, как сильно меня разбил твой поступок. Я хотел бы знать, что ты в покое. Хотя бы ты, — пробормотал я вполголоса.
Я остановился, чтобы сделать глубокий вдох и сглотнуть пустоту. Наконец, я отпустил поводья той боли, что колола меня под ребрами при каждом вздохе.
— Слово «любовь» происходит от латинского «a mors», что означает «без смерти». Знаешь, а ведь латиняне соображали: истинная любовь не знает смерти. Думаю, в мире много вещей, которые нельзя объяснить. Например — что я почувствовал в миг, когда потерял свой фатум.
— Есть и другие вещи, которых я не понимаю и вряд ли пойму когда-либо. Как можно не знать, когда случится твоя последняя ласка, последняя прогулка, последний поцелуй, последний смех или последнее «я тебя люблю». Как можно жить с осознанием того, что то, что есть сегодня, завтра может исчезнуть.
— Год назад боги помиловали меня, уничтожив проклятие. Много позже я узнал, что они вдобавок подарили мне бессмертие. Они не понимают. Зачем мне возможность целовать, если я не могу целовать тебя? Зачем мне вечность, если я не могу провести её рядом с тобой?
— Наверное, поэтому говорят, что жизнь сложна и непредсказуема. Потому что, вероятно, если ты знаешь, что это последнее объятие — ты прижимаешь крепче. Последний поцелуй ты растягиваешь как можно дольше. Последнее «я тебя люблю» ты почти кричишь, чтобы впечатать его в воздух и дышать им в надежде никогда не потерять.
— Я знаю, бывают случаи, когда знание облегчает боль, а бывает — когда чем больше знаешь, тем больнее. Поэтому я не могу сказать, смягчило бы знание о будущем удар от твоей смерти или же, как это случилось с течением времени, только усилило бы его.
— Но одно я могу сказать точно. Если бы я только мог представить нечто подобное, я бы раньше рассказал тебе правду о своей жизни. Я бы стер те гнусные слухи, что ходят обо мне и которым ты, судя по всему, поверила, даже ничего не спросив. Но я не успел, флечасо. Время поимело меня еще раз, тем же способом, что и всегда…
Я оборвал фразу и замолчал, чтобы просто подышать. Просто дышать, хотя это казалось таким сложным действием. Мне нужен был воздух. Затем я поднялся и подошел к снимку, чтобы еще раз рассмотреть его вблизи. Я склонил голову и большим пальцем коснулся той части фото, где была она.
Краем глаза я заметил через стеклянную дверь террасы, что на улице уже спустилась ночь. Вглядываясь в черноту мглы, я до боли закусил губу. Мой голос опустился до едва различимого шепота, обращенного скорее к самому себе, чем к ней.
— Я люблю тебя, флечасо, где бы ты ни была.
В ту ночь небо было полно звезд. И я улыбнулся.