С того момента, как я узнала правду о прошлом Рута, моё сердце каждый раз сжималось и словно попадало в тиски, стоило мне взглянуть на него.
Я ничего не сказала Эразму, потому что тот разговор был конфиденциальным, и я готова была на всё, лишь бы он таким и оставался. Но я продолжала изучать поведение обоих демонов, пытаясь понять, кто из них может быть настоящим предателем. На самом деле, я больше сосредоточилась на Меде, чем на Рутенисе.
Последний всё ещё мог оказаться шпионом: жестокая история, которую он тащил на своих плечах, не была стопроцентной гарантией невиновности. Я знала, что одной боли недостаточно, чтобы сделать человека хорошим, и всё же чувствовала — это не он. Рутенис точно не был «душкой», его затаённую злобу и бестактные выходки невозможно было забыть, но он не был и злым подонком. Он был просто ранен.
К несчастью, моё внимание вскоре переключилось на нечто более серьёзное: тем утром я получила подозрительный конверт, адресованный лично мне.
— Мы так и будем на него пялиться в надежде, что он сам откроется? — Рутенис, в своём репертуаре, не упустил возможности сопроводить фразу нетерпеливым фырканьем.
Я взяла конверт в руки, касаясь подушечкой большого пальца шершавой тёмно-зелёной бумаги. Цвет подтверждал: по крайней мере, это не от Астарота.
— Было бы неплохо, — пробормотала я, с опаской вскрывая его.
Я откашлялась, прежде чем зачитать содержимое вслух.
Арья Бурас, достопочтенная дочь богини Сехмет и демона Вельзевула, имею огромную честь пригласить вас в необитаемую Очате, расположенную в провинции Бургос, Испания, чтобы лично сообщить вам некоторые известия чрезвычайной важности. Жду вас с нетерпением. Лорхан.
— Лорхан? — Химена перевела взгляд больших, растерянных глаз на приоткрытый рот Меда, затем на вытаращенные глаза Рута и удивлённые морщины на лице Эразма.
— Лорхан?! — раздражённо рявкнул Данталиан, а затем резко выхватил письмо у меня из рук, чтобы перечитать его заново. — Дьявол меня испепели!
Эразм повернулся к гибридке и объяснил, кто был субъектом нашего обсуждения. — Лорхан — мутант, способный превращаться в любое животное. Он Король мифических животных и мой босс. Как Сатана для демонов.
— Почему пригласили только тебя? — Рут прищурился.
Я иронично пожала плечами. — Я просто самая милая.
Все присутствующие по очереди показали мне средний палец. Было странно даже для меня — рассмеяться в такой деликатный момент, но я не смогла сдержаться. Как и они.
Данталиан хлопнул письмом по деревянной поверхности стола. — Я еду с тобой.
— Он пригласил только Арью, ты читать умеешь? — Эразм уставился на него как на идиота.
— Знаешь, насколько мне на это насрать? Меньше, чем на ноль. Куда она, туда и я.
— Ты же знаешь, какой у Лорхана сложный характер. Он не любит тех, кто оспаривает его решения. Он очень разозлится, и ты крупно рискнёшь головой, а может, и Арья тоже.
Данталиан посмотрел на меня совершенно спокойно — будто смерть для него была ничем по сравнению с тем, чтобы оставить меня там одну, не имея уверенности, что Король не представляет угрозы. — Я повторю ещё раз, прошу меня выслушать: знаешь, насколько мне насрать?
— Данталиан…
Он резко оборвал меня, теряя самообладание: — Ты не отправишься одна на другой край света на встречу с королём, которого в глаза не видела, рискуя, что он причинит тебе боль или вообще окажется на стороне врага!
Я прижала пальцы к вискам. Я прекрасно понимала, что спорить с ним абсолютно бесполезно: зная его упрямство, он прицепится хоть к крылу самолёта, лишь бы полететь со мной.
Поэтому я обратилась к Меду: — Тем временем, пожалуйста, поищи мне билеты в Испанию.
Он понимающе кивнул, но прямо перед тем, как выйти за дверь, снова повернулся к нам. — Почему он выбрал Очате?
Данталиан подозрительно прищурился. — Вот именно! Почему Очате?
— Что такое Очате? — гибридка откашлялась со смущённым видом.
— Городок, который теперь заброшен, — рассеянно ответил Рут с задумчивым взглядом.
— Там была какая-то особенно жестокая война?
Рут наконец перевёл на неё взгляд и посмотрел так, будто она была тупой или сумасшедшей. — Ты серьёзно не знаешь о проклятии Очате? — Она покачала головой, и у него чуть глаза из орбит не вылезли. — Дьявол мой, ты вообще где жила?! Я понимаю — знать немного, но не знать ни черта — это уже перебор.
Я толкнула его бедром, призывая вести себя капельку вежливее. Рут продолжил уже спокойнее: — Сегодня Очате известна многим как проклятый город. Легенда гласит, что это место многочисленных паранормальных явлений после того, как оно пережило три особые трагедии.
Данталиан перемещался по кухне, готовя пару чашек кофе. — Первой была эпидемия оспы в 1860 году, в которой выжило всего около дюжины человек.
Мед передал ему сахар. — Только спустя годы население восстановилось, но тут же стало жертвой смертельной эпидемии тифа. Когда прошла и она, пришла холера, которая в итоге добила последних жителей.
Химена вытаращила глаза. — Но это ведь легенда? Разве их не называют так именно потому, что они основаны на чистой фантазии или на чём-то неподтверждённом?
— Дорогая… в основе каждой легенды всегда прячется щепотка реальности, — прокомментировал Рут, качая головой.
— Легенду о проклятии Очате породило то, что, по чистой случайности, ни один из соседних городов и деревень не столкнулся с теми же трагедиями. — Эразм, казалось, с восторгом говорил об этом, воодушевлённый одной из своих любимых тем. Он был помешан на вещах, которые наука — или люди в целом — никак не могли объяснить.
Я чисто случайно перевела взгляд на Меда и поймала его с поличным: он смотрел на Эразма с нежной теплотой в своих глазах особенного зелёного цвета.
Я не смогла сдержать чувства, будто меня разрывают пополам. С одной стороны, хотелось улыбнуться при мысли о том, что мой брат, возможно, наконец нашёл того самого человека, с которым, как говорят, нужно делить бремя радостей и горестей, чтобы жить в мире. Я хотела, чтобы у него была счастливая и беззаботная жизнь, хотела, чтобы он чувствовал себя любимым и имел счастье любить сам. Но я до смерти боялась разочаровать его. Если бы Мед оказался шпионом, он мог бы причинить ему боль — возможно, не физическую, но он точно разбил бы ему сердце.
Я бы никогда этого не позволила. Он не мог сломать то, что мы с таким трудом восстанавливали вместе.
Возможно, втягивать Эразма в это задание было не самым правильным решением.
Эта мысль давила мне на плечи всё время. Пока Мед оставлял билеты у меня на тумбочке, пока я собирала сумку с вещами, которые могли пригодиться, пока выбирала одежду, подходящую для возможной угрозы. Даже когда мы махали им рукой издалека, стоя в очереди на посадку, эта мысль не желала оставлять меня в покое.
Она всё ещё была там, такая тяжёлая, что портила мне весь день.
Мы сорвались в спешке, без особой организации, впереди нас ждали долгие часы полёта и три раздражающие пересадки на пути из Тихуаны в Бургос.
Данталиан развалился в кресле, разумеется, у окна, и мне почти захотелось рассмеяться при мысли о том, что он купил три билета, чтобы рядом никого не было. Конечно, убедить его остаться дома не удалось, и я лишь вырвала у него обещание, что он хотя бы будет держать рот на замке.
— Наше первое совместное путешествие. Будем считать это медовым месяцем? — сыронизировал он.
— Для меня это будет скорее не медовый месяц, а месяц чистого яда, — едко отозвалась я.
Он намотал прядь моих волос на палец и слегка потянул — ровно настолько, чтобы притянуть меня к себе. Мы оказались лицом к лицу. — Мне так нравятся твои волосы.
— А ты мне не нравишься. — Я вырвалась из его хватки. — Разве не ты должен был плохо со мной обращаться? Кажется, последовательность — не твой конёк.
Тёмная пелена пала на его светлый взгляд. Он не был зол, он казался почти огорчённым.
Он поправился и откинулся на спинку сиденья. — У меня не получается. Это сильнее меня. Когда я рядом с тобой, я иду наперекор всему, что обычно говорю или делаю, — признался он.
— Да неужели? — съязвила я, не в силах адекватно реагировать на его милые фразочки.
— Да пошла ты, Арья, — устало пробормотал он, отворачиваясь к окну.
Он полностью перестал меня замечать, но для меня это было к лучшему.
Я привыкла к одиночеству и, возможно, никогда бы не смогла вести другую жизнь — в окружении множества людей, заботясь о доме, куда часто приходят друзья. Совершать долгие поездки в компании, проживать длительные истории любви или просто нести ответственность за собственную семью — всё это, казалось, было просто не для меня.
Я всегда была одна, но в моем одиночестве мне был дарован Эразм.
У меня был только он, а у него — только я, так было всегда.
С годами я привыкла к мысли, что никогда не стану тем типом людей.
Тем человеком, которого приятно видеть рядом; тем, кто случайно всплывает в памяти, и ты не можешь не задаться вопросом, как он там. Тем, чьё ледяное отсутствие ощущаешь кожей, или тем, кому хочется звонить просто так — лишь бы напомнить себе, как тебе повезло с ним познакомиться. Тем типом людей, которых любишь с первого мгновения, потому что иначе нельзя, потому что они забираются в голову, и их оттуда уже не вытравить. Тем, кому ты никогда не причинишь никакой боли, даже самой пустяковой, потому что осквернить такое чистое сердце было бы тягчайшим из существующих грехов.
Я знала, что я не такой человек.
Самооценка у меня была в порядке, но реальность такова: людей, которые любили бы меня искренне, можно пересчитать по пальцам одной руки. Большую часть времени я могла вести себя как сильная женщина, из тех, кому ничего и никто не нужен, но в самой глубине души я навсегда останусь девчонкой, которая не переставала мечтать о встрече со своим фатумом.
Об интенсивной, долгой и искренней любви. Возможно, временами даже болезненной.
Я подняла взгляд на девушку в жакете и рубашке, занятую тем, что она толкала тележку со снеками и напитками по всему самолету. — Желаете чего-нибудь? Снек или напиток?
— Нет, спасибо.
Я повернула голову к Данталиану, чтобы узнать, не хочет ли он чего-нибудь, но поняла, что он уже провалился в глубокий сон. В последние дни мы спали совсем мало, так что я его не винила. Он прислонился головой к иллюминатору, и несколько непослушных черных прядей падали ему на брови. Тень щетины придавала его лицу более взрослый вид, а сжатые губы давали мне понять, что сон его вряд ли был приятным.
— Кажется, единственное, чего он желает — это вы, — она нежно улыбнулась. Я проследила за её сияющим взглядом, устремлённым на моё колено.
И тут же приоткрыла рот от удивления.
Ладонь Данталиана, загорелая и усыпанная серебряными кольцами, покоилась на моем колене, и теперь я чувствовала тепло его кожи даже сквозь джинсы. Его хватка была крепкой, несмотря на сон; пальцы медленно поглаживали меня, будто это был его способ успокоиться, и я спросила себя, как же я не заметила этого раньше. Я была настолько погружена в свои мысли, а его прикосновение вызывало так мало протеста, что я его попросту не заметила.
Слабая улыбка тронула мои губы. — Кажется, именно так.
— Вы женаты? — Она посмотрела на нас с восхищением.
Если бы ты только знала правду.
— Недавно.
— Тогда хорошего вам медового месяца! Сразу видно, что вы фантастическая пара. — Она быстро удалилась к другим пассажирам, оставив меня с неприятным ощущением.
На мгновение всё это показалось мне глубоко неправильным, словно я не знала, что лгать — это низость, и что я совершила самую ошибочную сделку в своей жизни в тот момент, когда согласилась выйти замуж за незнакомца. И, прежде всего, — что уже слишком поздно отступать.
Я чувствовала себя запертой в клетке — возможно, прекрасной и выкованной из чистейшего золота, но всё же в клетке, от которой у меня не было ключа. Только в этот самый момент я осознала, что с ним это никогда не закончится по-настоящему, даже после завершения нашего задания.
Я всегда буду чувствовать внутри это ощущение — что я не одна, что я связана с кем-то, кто бродит по миру и каким-то образом принадлежит мне.
Эта черная дверь в моем сознании останется со мной навсегда.
Закрывая глаза, я могла почти коснуться её, могла даже представить холод железа под подушечками пальцев, если бы коснулась по-настоящему. Она продолжала оставаться закрытой, потому что он не должен был и не мог войти в мой разум, не мог узнать мои сокровенные мысли, но она оставалась символом неразрывной связи, объединявшей нас, будто мы — один человек.
По ту сторону этой двери всегда будет мост, отражающий нашу связь.
Если бы между нами были ненависть и проблемы, он был бы шатким и ветхим на вид, но если бы мы действительно любили друг друга, тогда он был бы устойчивым и крепким. Прекрасным и неразрушимым.
Данталиан был бы всегда. Возможно, не рядом, возможно, даже не впереди и не позади, но он бы всегда был, и я бы всегда знала, где его найти.
По ту сторону моста, за дверью.
На другом конце нашей фиолетовой нити.
— Всё в порядке, флечасо? — хриплый голос Данталиана вырвал меня из мыслей.
Я кивнула, не говоря ни слова.
— Боишься? — Он потер рукой всё еще заспанные глаза.
— Я никогда не боюсь.
— Даже смерти?
— Рано или поздно мы все там окажемся.
Он откинул затылок на сиденье и задумчиво уставился перед собой. — Я не боюсь смерти, но я боюсь многого другого. «Слишком поздно», например. Боюсь, что любить кого-то может означать разлететься на куски, видя, как этот человек страдает. Я очень боюсь остаться один. Я боюсь…
Когда он замолчал, я посмотрела на него. А он — на меня.
— Я боюсь и тебя тоже.
— Добро пожаловать в клуб, — пробормотала я с тенью улыбки на губах.
— Это не тот страх, поверь мне. Я боюсь не того, что ты такое, а того, кто ты.
Я вглядывалась в его голубые глаза, пытаясь понять, что он хочет сказать, но его взгляд был нечитаемым и, казалось, скрывал всё, что творилось у него в голове. Разумеется, он не собирался мне этого говорить, он хотел, чтобы я дошла до этого сама.
Тишина с его стороны длилась совсем недолго. — Посмотришь фильм со мной?
— Нет, ты заставишь меня смотреть порнуху.
Он рассмеялся. — Неплохая идея, но клянусь, у меня добрые намерения. Мы могли бы посмотреть «Форсаж 4».
— Я не хочу смотреть фильм с тобой, Данталиан. — Я опустила взгляд, убегая от его слишком интенсивного взора, чтобы рассеянно поиграть с кольцами, которые надела.
Мысль о том, чтобы совершать какие-то повседневные действия вместе с ним, приводила меня в ужас. Если бы я привыкла к его присутствию в моей повседневности и к тому, как мы вместе проживаем обычные дни, я была уверена, что жизни, достойной того, чтобы её прожить, без него больше не будет.
И этого не могло произойти.
— Почему?
Я решила ранить его, это был единственный способ заставить его отдалиться от меня.
— Потому что сейчас не время. И вообще, это слишком интимно — делать что-то подобное с таким, как ты.
В его взгляде вспыхнуло раздражение. — Таким, как я? И какой же «такой как я», Арья?
— Тот, кто согласился жениться на незнакомке только ради задания, только ради жалкой выгоды, зная, что единственный способ разорвать связь — это смерть!
— Как будто ты не сделала то же самое!
— У меня не было выбора! — сорвалась я.
— Продолжай и дальше верить в эту сказочку, если тебе так легче, но не вздумай за ней прятаться от меня. Ты не просто какая-то там женщина, ты существо, от которого ноги подкосились бы даже у кого-нибудь из Адской триады. Ты сильная, хитрая и умная. Ты правда хочешь заставить меня поверить, что если бы ты нашла хоть одну причину не выходить за меня, ты бы не послала Азазеля нахрен и не скрывалась бы всю оставшуюся жизнь?
Я отвернулась, чтобы не смотреть в лицо реальности, и ничего не ответила на вопрос, ответ на который был настолько очевиден, что пугал меня саму. Мне дорого стоило признать, что он не совсем неправ, но так оно и было: я могла бы что-то предпринять, что угодно, так же как мог и он, но никто из нас, казалось, не хотел бунтовать. Возможно, потому что эта ситуация была удобна обоим, а возможно, потому что мы были парой безумцев, обожающих опасность.
Или, может быть, потому что оставаться вместе было намного лучше, чем возвращаться в наше одиночество.
Я была уверена, что рано или поздно всё это закончится, так или иначе, но важно было спросить себя: как именно? Какой финал нас ждет?
У «конца» могло быть множество значений. Положить конец чему-то прекрасному было финалом грустным, болезненным, но положить конец тому, что разъедало тебя изнутри, от костей до мускулов и от сердца до мозга, — это было возрождением. Существовали финалы, которые оказывались необходимы, чтобы иметь возможность начать всё заново.
Иногда был нужен конец, пусть даже жестокий и мучительный, чтобы получить то начало, которого мы заслуживали.
Чтобы иметь возможность сбросить этот лишний слой кожи, который не давал нам двигаться, стащить его с себя, как это делали змеи во время линьки, чтобы засиять в новой чешуе.
Моя кожа всё еще была на мне, она следовала за мной повсюду как тень, и это был груз, от которого я бы с радостью избавилась. Но у меня всё еще не хватало смелости отпустить часть себя, потому что она была частью меня, пусть даже и неудобной.
Та самая стюардесса снова подошла к нам, чтобы принести ужин. Её розовые губы растянулись в нежной улыбке при виде моего проснувшегося мужа, что почти вогнало меня в краску.
— Почему она тебе улыбалась? — Его голос прозвучал приглушенно из-за куска, который он только что отправил в рот.
Это был рыбный ужин в сопровождении бокала красного вина и хлеба. Я первой принялась за треску, пока он возился, разрезая креветки. — Тебя это не касается.
— Если это касается тебя, то меня это касается еще как.
— Без этого задания наши жизни никогда бы не пересеклись, потому что мы слишком разные. Перестань вести себя так, будто это не так, демоняра.
— Возможно. — Вспышка какой-то незнакомой мне эмоции осветила его взгляд. — Но у меня доброе сердце. Я быстро привязываюсь к людям и думаю, что они останутся со мной на всю жизнь. — Он сменил свой глубокий голос на более женственный и явно более мягкий.
Я жевала, всеми силами стараясь не рассмеяться. — Сомневаюсь, что у тебя вообще есть сердце.
— Ты бы удивилась, обнаружив его, если бы только поискала. — Он сделал долгий глоток вина. — И я бы тоже. Это вещь, которую я открыл совсем недавно. Знаешь ли, анатомия.
— Сердце — это не просто мышца, которая бьется, понимаешь? Оно должно что-то чувствовать, иначе это остается просто комком мышечной ткани.
— А твое? Сердце моей флечасо — это просто мышечная ткань или всё-таки сердце?
— Я так и не поняла, что это такое. — Я с трудом проглотила кусок и сделала глоток вина, лишь бы протолкнуть его в горло.
— Ты когда-нибудь любила кого-то, Арья?
Я откашлялась и неловко заерзала. — Эразм и мой отец — единственная любовь, которую я знаю.
— У вас прекрасные отношения, у тебя и этого волка. Как вы познакомились? — Он казался печальным.
— Я его спасла. Он был в человеческом облике, ему было всего несколько лет от роду, почти подросток, он еще не мог превращаться, разве что по ночам. Его окружила пара Гебуримов, они переломали ему почти все кости, он больше не мог ни защищаться, ни шевельнуть мускулом. Когда я увидела его в таком состоянии, внутри меня взорвался огонь. И я убила их одного за другим, без пощады, а потом забрала его с собой. Я заботилась о нем, пока он полностью не поправился.
Он осушил свой бокал вина одним махом, в то время как мой был еще наполовину полон. — И как вы пришли к таким отношениям, к такой верности?
— В благодарность за то, что я спасла ему жизнь, он поклялся мне в вечной защите. Со временем отношения выстроились сами собой. Мы обнаружили, что мы — родственные души.
Он вскинул бровь. — И откуда ты знаешь, что он правда это сделает? Вы заключили кровавый пакт?
Мне показалось безмерно грустным то, что он не мог постичь искренних отношений, лишенных реальных цепей, где ты просто хочешь защищать кого-то по любви, а не из-за официальной клятвы.
— Не всё крутится вокруг обязательств, Данталиан. — Я сделала глоток вина, чтобы потянуть время и найти правильные слова. — Если тебе нужен кровавый пакт, чтобы удержать кого-то рядом с собой, то поверь мне: лучше отпустить его туда, куда он хочет. Настоящая любовь работает не так. Любить кого-то должно быть спонтанно, как действие подсолнухов, которые всегда поворачиваются в поисках солнца, даже когда они красивы и полны жизни.
— Но оно нужно им, чтобы жить.
— Нам тоже нужны люди, которыми мы дорожим, чтобы жить. Любовь — единственная вещь, которая заставляет нас верить, что мир — это место чуть лучшее, чем оно есть на самом деле. Этого достаточно, чтобы у нас появилось желание в нем находиться.
Он серьезно посмотрел на меня. — Ты правда не боишься, что он может предать тебя?
— Если бы я боялась, я бы, наверное, его не любила. Я люблю Эразма той любовью, которая будет долговечнее любого мужа, потому что он мой брат, и он для меня как кровь от крови моей.
Он не произносил ни слова больше десяти минут, что меня обеспокоило. Это не было обычное молчание, которое часто сопровождало нас в наших приключениях, когда мы не знали, о чем еще спорить, и тогда нас окружала тишина, но наши глаза продолжали вести беседу, будто им всё было мало.
Это молчание было настолько тяжелым, что казалось почти неловким.
Пока я заканчивала ужин и продолжала потягивать вино, он неподвижно смотрел в пустоту за иллюминатором. Я не могла знать мысли, которые витали там, в темноте его разума, но была уверена, что там нет ничего хорошего.
Я гадала, за какое воспоминание он сейчас цепляется.
Ведь когда нам было так нестерпимо больно, мы цеплялись именно за воспоминания.
Внезапно стена, разделявшая нас, разлетелась вдребезги, и его самые сокровенные эмоции ударили по мне с силой удара под дых. Моя рука замерла на полпути, продолжая держать бокал с вином, взгляд оставался отрешённым, но внутри меня воцарился хаос. И это было настолько неожиданно, что я подумала: черт, как же это чудесно.
Какое чудо — оказаться у него в голове.
Представляю, что может чувствовать тот, кого кто-то другой любит так сильно. Это всё, что мне остается — воображение, потому что я почти уверен, что мне суждено любить и никогда не получать взаимности.
Его голос в моем сознании был хриплым от нахлынувших чувств, таким печальным и виноватым в чем-то, в чем, я была уверена, его вины не было, что это просто меня раздавило. Часть моего сердца разлетелась на тысячу осколков, и я знала: на место они уже не встанут.
Он чувствовал себя виноватым за то, что он такой, какой есть, потому что считал, что именно это мешает ему получить любовь.
Я судорожно глотнула воздух, когда он резко вышвырнул меня из своего разума. Негативные эмоции, та тяжесть на сердце, которую я ощутила как свою, и та пустота под ложечкой, взявшаяся неизвестно откуда, как и хаос в голове, и боль, от которой перехватило дыхание, — всё это рассеялось в воздухе.
Их снова пришлось нести в одиночку только их владельцу. А я поняла очень многое об этом человеке, которого всегда презирала.
— Данталиан, я…
Он поднял руку, прерывая поток моих полных сочувствия слов. Казалось, он хотел что-то сказать мне, его глаза продолжали вести беседу с моими, будто им было плевать на наше молчание, но они говорили на языке, который нам обоим ещё только предстояло выучить.
Не смотри на меня с жалостью. Только не ты, — говорили мне они.
Не буду, — отвечали мои.
Я поняла его потребность в тишине, в том, чтобы затеряться в своих мыслях без чьей-либо помощи, и когда он снова отвернулся к темному пространству за иллюминатором — снова в беззвездную ночь, — я заставила себя больше ничего не добавлять.
Я опустила веки, закрывая глаза, и откинула затылок на мягкое сиденье, но перед этим позвала стюардессу, чтобы она унесла тарелки. Мгновение спустя я погрузилась в то же забытье, что и Данталиан.
Существовали определенные вещи внутри нас, которые не были предназначены для того, чтобы ими делиться с другими. Которые должны были оставаться там, в каком-то отдаленном уголке нашего разума, в абсолютной тишине острой боли, которую нам приходилось переносить в одиночестве.
Одиночество часто было единственным лекарством для души, раненой словами. Поэтому я оставила его в тишине — залечивать свои раны, так же как меня оставили в моей.
Никетас тоже много рассказывал мне о Данталиане. И я не знала, почему хранила это в секрете даже от Эразма.
Он говорил, что Данталиан известен как жестокий и беспощадный человек, которому нет дела ни до кого, кроме самого себя, а также денег и власти. Что больше века он со всех ног бежит от любви и что многие демонические создания его ненавидят, потому что он ни одной женщине не дарил страстной ночи.
Его сердце кажется неприступным, если оно у него вообще есть — это была одна из фраз, что он мне сказал и что врезались в память.
Я же, защищая его, ответила, что даже у самых плохих есть сердце, нужно просто уметь его искать. Я привела дурацкий пример с устрицами, и он рассмеялся, но я была серьезнее, чем он думал: выглядят они так себе, но могут подарить нечто прекрасное и ценное, как жемчуг. Данталиану могло не везти в жизни, казалось, он много страдал, но ему повезло в другом смысле. Я была уверена, что из его боли в один прекрасный день родится чудо.
Были люди, которые страдали каждый день и не умели возвращать миру ничего, кроме этой самой боли. Напрасное страдание.
В тот день, во время долгого перелета, я рассказала себе еще одну сказку: я убедила себя, что защищала мужа, чтобы остаться верной заключенному нами соглашению. Я внушила себе, что наедине мы можем ненавидеть друг друга, но на людях этого больше не случится.
Эта сказка продлилась совсем недолго и вскоре затерялась среди множества других.
Потому что в конечном итоге я чувствовала это внутри себя, но всё еще не хотела к этому прислушиваться.