Интересно, расскажут ли когда-нибудь истории о нас. О всём, что мы сделали и чем пожертвовали. Пожалуй, именно поэтому я веду этот дневник. Может быть, я всегда знала — ещё до начала войны, — что слова нужно оставить на бумаге, чтобы доказать, что на самом деле сделали с нашим миром. Иначе историю забудут. Или, что хуже, вывернут.
Табита Вистерия
Кабинет короля высился на самой вершине замка, втиснутый в зубчатую корону горы. Винтовая лестница закручивалась сама в себя головокружительной спиралью, и каждый шаг отдавался эхом того тихого ужаса, что скапливался у Мэл в груди. Она поднималась медленно, нарочно растягивая каждое мгновение до встречи.
Снаружи Виверны ревели в небе; их крики складывались в хор беспокойства, будто они чувствовали тревогу, свивающуюся у неё в костях. Ветер выл в открытых прорезях камня, шептал призрачные тайны о холодные стены. Босые ступни Мэл скользили по полированному камню беззвучно; ледяное покалывание под кожей возвращало в тело лучше любой иной опоры.
Вивериане — создания тени, вылепленные древними богами из костного мозга кошмаров. Королевство Тьмы, в вечных сумерках, — их колыбель. Солнце едва касалось их земель; тепло — вещь чуждая. Они процветали там, где прочие вяли, привыкшие к стуже безжалостного мира. Но этой ночью холод был иным. Это был не тот привычный, утешающий холод дома. Это было что-то ползущее, беспощадное, забирающееся под рёбра и стягивающее живот немыми страхами.
Наконец перед ней возникла огромная чёрная дверь кабинета — монолит, высеченный из такого тёмного камня, что он пожирал огонь факелов в кованых держателях. Мэл застыла.
Пульс колотил — барабан в груди, так сильно, что казалось, сейчас вырвется наружу. Пальцы дрогнули, скользнув по холодной железной ручке. Мысли полезли из тени — незваные шёпоты. Что он скажет? Что такого он может сказать, что требует этой тайны, этой тяжёлой печали в его взгляде?
Грызущая мысль:
А вдруг они наконец поняли, что я — не из их мира?
Нет.
Семья любила её. Никогда не отворачивалась; не давала чувствовать себя чем-то меньшим. И всё же… она была другой. Ведьмин знак отравлял её глаза, и, хотя вслух об этом не говорили, Мэл знала шёпоты, знала испуганные взгляды.
Отправит ли он её прочь? Вышвырнет ли из единственного дома, который она знала?
Мэл заставила себя шагнуть вперёд.
Тяжёлая дверь застонала; теневые гончие у ног отца подняли головы. Светящиеся глаза раскрылись — молча проводили её — и снова сомкнулись.
Король Озул сидел в огромном кожаном кресле с фолиантом на коленях; огонь вычерчивал серебро в морщинах его лица. Он уже смотрел на неё — тёплыми, уставшими глазами, будто впивался взглядом в последний раз.
— Сядь со мной, родная, — сказал он; голос был густ печалью, которой она не находила имени.
Мэл замялась. Тяжесть в его тоне делала конечности ватными; она медленно пересекла комнату и опустилась в кресло напротив. Она почувствовала себя маленькой — сжавшейся в этой огромной, безмолвной пустоте; между ними дышал только огонь.
Взгляд скользнул по башням книжных шкафов: бесконечные корешки несли знания, историю, тайны — может быть, и ту правду, которую она так искала.
— Помнишь сказание о двух братьях? — спросил отец почти шёпотом, едва тронув тишину.
Мэл нахмурилась.
— Это была моя любимая история в детстве.
— Расскажешь её мне?
Она колебалась; пальцы сжались о холодную кожу подлокотника.
— Но… ты же знаешь её, отец. Я не понимаю…
— Пожалуйста, Мэл, — он медленно выдохнул, будто держал на плечах тысячу невысказанных истин. — Чтобы ты поняла всё остальное, сперва нужно рассказать эту историю. Тогда, быть может, ты поймёшь… и простишь этого старого глупца.
Слово простишь полоснуло, как клинок.
В груди вспыхнула тысяча вопросов, но голос не послушался — спутался в комке непонимания. Что здесь прощать?
И всё же, несмотря на шторм тревоги, Мэл проглотила страх и послушалась.
Она выдохнула, выпрямилась, приготовилась к неизвестному.
— Хорошо, отец, — сказала она. — Я расскажу тебе сказание о двух братьях.
И, пока огонь шептал между ними, а тени склонялись, чтобы слушать, Мэл начала.
Сто лет назад, по следам Великой войны Восьми королевств, под пепельным небом остались сиротами двое мальчиков.
Первого — ребёнка с волосами, чёрными, как бездна, — нашли глубоко в лесу. Его плач отзывался в кронах, как голос беспокойного духа. Молодая женщина, не в силах пройти мимо этого горя, ослушалась осторожных предупреждений мужа и пошла в неизвестность. Шум привёл её к заброшенной хижине у опушки. Под покосившимися балками, среди пыли и тлена, она нашла его — маленького, беспомощного, совсем одного.
С младенцем на руках она вернулась домой; сердце её светилось. Они с мужем давно мечтали о ребёнке, да судьба не благословляла. Но с месяцами поползли тревожные шепоты. Мальчик был не такой, как прочие. Он был не отсюда. Он был виверианин — существо легенд и войны. И всё же, каким бы тихим ни был страх мужа, любовь женщины к ребёнку только росла — яростная, несокрушимая.
А утром, выйдя на крыльцо встречать холод зари, она ахнула: на пороге лежал второй младенец — золотистые волосы, глаза с жёлтым отливом, как угли, и на голове — драконьи рога, изогнутые, величавые.
Как виверианский и драконийский ребёнок оказались в самом сердце Фауны — королевства, чужого обоим их родам? Загадка, которой ей не суждено было решить — да и не хотелось. Пока малыши спали в их скромной избе, голос мужа дрожал ночами от тревоги; но решение было принято. Они вырастят их, будут любить, как своих, укрывать от мира, который разорвёт их на части.
Годы шли, и мальчики росли.
Они крепли под отцовской рукой: ладони грубели от работы на земле, тела мужали от труда и пота. Но при всей любви к приёмным родителям в их сердцах жила немая заноза: почему они не похожи? Мать — кожа цвета древней древесины, полные губы, густые кудри — не отражалась в них. Не был похож и отец — изумрудные глаза, оленьи рога — лесная стать. И даже рога братьев не были сродни родительским: острые, опасные, чужие.
С детства мать их учила: никто не должен узнать, кто вы на самом деле. Королевства были расколоты, война тлела под шаткими союзами. Узнают — сорвут их с места, увезут туда, где они никогда не жили, заставят сражаться в чужой войне.
Но шёпоты всё равно пришли. Деревня видела их в лесу — мгновенные тени среди знакомых лиц. И однажды в селение пришли солдаты королевства — искать.
Мать выгнала их в лес и велела бежать. Но, видно, боги заранее начертали другую судьбу. Может, это была их воля с самого начала: привести младенцев к её порогу — чтобы забрать, когда придёт час. Гул войска прокатился по чащобе, и один из братьев сделал выбор: вышел сам, сдался — чтобы второй ушёл.
Дракониец бежал, с тяжестью в сердце, и вернулся туда, что считал домом. Но мир не дал передышки. Войско пришло снова, прочёсывая селение и забирая каждого, кто способен держать оружие. И когда среди крестьян разглядели драконийца, их ужас был быстрым и жестоким. Он не отсюда. Его тоже забрали.
Годы расползались, как бахрома.
Виверианский мальчик стал мужчиной — выкованным кровью и сталью. Его клинок, в ведьминой крови, принёс ему дурную славу, и виверианский король обратил на него внимание. Он получил титул генерала, а с ним руку принцессы.
А далеко, в Королевстве Огня, дракониец сбросил кандалы солдатчины и обрел давно забытое предназначение. Он оказался потерянным принцем — сыном королевы Этни и короля Сорина, наследником инфернального трона.
И вот так мальчики, бывшие братьями, стали каждый правителем в своей земле.
Врагами.
Война подошла к горькому финалу, и Королевство Магии — владение ведьм — рухнуло. Уцелевших изгнали в земли, что ныне стёрты временем. Но цена победы оказалась велика: где прежде стояли восемь королевств, осталось только семь — навеки раздробленные, с разорванными узами.
Огонь трепетнул, и тени дрогнули по холодному камню, когда тишина села между ними.
Когда Мэл закончила, отец выдохнул тяжело — века опустились ему на плечи.
— Когда-то мы жили в мире, — сказал король, голос — эхо, потерянное в коридорах истории. — Восемь королевств, могучих — говорят, их создали боги. А теперь мы стоим порознь, расколоты грехами предков. Тем, что сделал принц Хэдриан Блэкберн.
Мэл не пошевелилась, даже не решилась глубоко вдохнуть.
— Он должен был жениться на принцессе Этни из Королевства Огня — клятвой связать союз. Но отдал сердце ведьме. Он нарушил священный обет, и Дом Пламени возжаждал мести, разжёг войну, что пожрала ведьм и наше королевство.
Слова свистнули, как клинок, и остались висеть в воздухе призраками прошлого.
Король провёл ладонью по бороде; взгляд ухнул в углы, туда, где будто ждали тени павших королей и забытых воинов.
— Отец Хэдриана не хотел идти против собственной крови. Но сын обесчестил клятву — союз, призванный спаять королевства. Хэдриан выбрал любовь, а не долг — и королевство качнулось над пропастью. Король не мог позволить войну — не тогда, не из-за прихоти сына, ослеплённого чувством.
Голос потемнел:
— Он поступил, как считал правильным: заключил союз с Королевством Огня, отрёкся от сына и пошёл войной на ведьм. Прочие королевства, жадные до силы, охочие лишить ведьм дара, — присоединились к бойне.
Пальцы Мэл сжали подлокотник, но она не вмешалась. Стоило заговорить — и хрупкая нить расползлась бы, оставив её с ещё большим числом вопросов.
— С той войны Дом Пламени и наш Дом Теней живут в ярости — не способны верить, не способны забыть. Ведьмы повержены, но мы потеряли больше — единство. А теперь… — король вздохнул и вдруг стал старше, чем минуту назад. — Теперь я получил письмо от короля Игана из Дома Пламени. Предложение.
— Короля Игана? — Мэл моргнула.
— Да.
Холодок скользнул по позвоночнику.
— Предложение?
Губы отца приоткрылись — но прошло мгновение, прежде чем слова сорвались:
— Брачное, Мэл.
Мир накренился.
— Я не понимаю, — прошептала она; внутри разверзлась пустота. — Ты хочешь, чтобы Хейвен вышла…
— Нет, Мэл, — в его голосе была точка. — За Принца Огня выйдешь ты.
Комната, огонь, сам воздух будто схлопнулись.
Желудок провалился. Мысли метнулись, пытаясь ухватить эту жестокую реальность. Ошибка. Он не мог согласиться на такое — на то, чтобы отправить её в чужую землю, к незнакомому мужчине — принцу, о котором шепчутся истории жестокости и безрассудства. Военному, влюблённому в войну и завоевание.
— Почему я?
Ответ она знала прежде, чем он произнёс его. Знала всегда.
Хейвен предстоит корона — её долг приковывает к Королевству Тьмы. У братьев — свои роли, свои пути. А у Мэл… ни места, ни предназначения. Четвёрторождённая, аномалия, ребёнок, которого «не должно было быть».
Её можно отдать.
Идеальное решение.
— И чем мой брак с принцем что-то исправит? — голос едва слышен, но он всегда слышал её.
— Когда-то браки были мостами между королевствами. Клятвами ткали мир, — лицо его было непроницаемо, но Мэл видела, как тяжесть правды отливает в глазах. — После войны мы всё потеряли. Каждый замкнулся в себе, в своих обидах. Но теперь… теперь Король Огня хочет исправить. Если Дом Пламени и Дом Теней соединятся, прочие, возможно, последуют. Мы сможем вернуть эпоху мира, Мэл. Мир, где мы не враги.
Ей хотелось спросить, не связано ли всё это с шёпотами — о ведьмах, что шевелятся во тьме, — но она прикусила язык.
Он не произнёс их.
Но она знала.
Мир всё ещё боялся ведьм — боялся, во что они обратятся, если поднимутся из пепла. Не все ведьмы исчезли. Они никогда не исчезали все.
Достаточно было заглянуть Мэл в глаза, чтобы увидеть правду.
Отец протянул руку; его шершавые пальцы — тёплые, надёжные — накрыли её.
— Я не стану принуждать, — мягко сказал он. — Откажешься — найдём другой путь.
Мэл кивнула.
Другого пути не было.
Их предки уже однажды нарушили клятву — и мир разошёлся по швам. Если она откажется — разрыв станет окончательным. Если шёпоты верны, если ведьмы и правда собираются вернуться — королевствам понадобится встать плечом к плечу. Им нужно единство.
И это единство легло на её плечи.
— Я поеду одна? — спросила она.
Мысль ударила глубже, чем ожидала. Реальность — чужая земля, двор незнакомцев, встреча с Принцем Огня — в одиночку — пугала сильнее самого брака.
Лицо отца смягчилось.
— Конечно, нет. Хейвен и братья поедут с тобой; останутся на свадьбу и ещё на время. Мы с матерью… не можем оставить королевство без присмотра. Но помни, родная: мы всегда с тобой.
Он коснулся двумя пальцами лба — священный, молчаливый знак вивериан.
Комок подступил к горлу. Мэл медленно поднялась и отзеркалила жест. Затем, пока не треснула решимость, повернулась и пошла к двери — ровно, плечи расправлены, дыхание сдержанное.
Её мир — дом, семья, всё, что она знала — сейчас будет оторвано.
И она позволит.
Если это спасёт её народ, если принесёт мир, если защитит королевство — она сама пойдёт в пламя.
Даже если уже не восстанет из него.