— Спокойно, спокойно! — Мирион вскидывает обе руки, затем опускает их на колени и тяжело дышит. — Я сдаюсь.
Я выпрямляюсь, отпускаю магию и вытираю лоб. Иногда я всё ещё тренируюсь одна, но вечерами прихожу в Святилище Старших, где можно упражняться в поединках на узкой дуэльной полосе. После тяжёлого начала этого года я решила во что бы то ни стало освоить таро так, как того требует академия. Одна мысль о том, что я могу провалить то, в чём уверена в своих силах, отвратительна. К тому же это единственное место, где я могу по-настоящему развернуться, сражаясь с теми, кто тоже способен использовать полную колоду.
— Непохоже на тебя — так проигрывать, — замечает Элорин своим мелодичным, чуть сонным голосом. Её глаза скользят ко мне. — Если бы только ты могла направить эту же уверенность в рисование Колеса.
— Грубо, — мой тон сух, как и горло, и я иду к большому кувшину с водой, что поставил для нас Тал.
— Рано или поздно тебе придётся это освоить, — продолжает Элорин, не отступая.
— Думаешь, я не хочу? — я пью и бросаю на неё косой взгляд.
— Убегая от практики рисования, ты не приблизишься к мастерству. — Каждое слово она произносит отстранённо-прекрасно, как и всегда. Лицо Элорин редко выдаёт радость, печаль или вообще какие-либо эмоции. Она словно фарфоровая кукла, расписанная яркими красками: её аура спокойна, её облик безупречен. Но, несмотря на радужные ткани, в которые она всегда облачена, в ней порой нет и тени души.
— Она справится в своё время, — Мирион подходит ко мне и тоже наливает воды. Поднимая стакан, он дарит мне тёплую, ободряющую улыбку. Мирион — один из немногих людей, кто никогда не заставлял меня держать оборону.
— Я пойду умоюсь перед ужином, — объявляет он после того, как осушает стакан. — На пустой желудок толку мало.
— Я догоню чуть позже. Мне стоит поработать над рисованием, — я направляюсь к столу и бросаю на Элорин выразительный взгляд. Она лишь едва улыбается — победа её, пусть и мелкая.
Мирион уходит, вскоре за ним — и Тал. Элорин усаживается у огня, раскрыв книгу, снятую с полки вдоль стены святилища. Здесь встречаются экземпляры более редкие, чем даже в библиотеке. Но, увы, ни слова о Мире я так и не нашла. Я кошусь на Элорин, пока рисую, но если она и замечает, то никак не выдаёт этого.
Сорза наконец потягивается с громким стоном и заявляет:
— На сегодня хватит. — Часы она просидела, склонившись над своей картой. Её попытки столь же безуспешны, как и мои, но до прорыва она явно ближе. — Идёшь, Клара?
Я качаю головой. — Иди без меня.
— Спрячу тебе еды в комнате, — не первый раз она предлагает помощь, и всегда выполняет обещанное.
— Ты слишком добра ко мне.
— И не поспоришь, — она машет рукой и уходит.
Теперь остались только мы с Элорин. Я не позволю ей снова уйти раньше меня и потом утверждать, будто я не прилагаю усилий. Склонившись над страницей, я продолжаю механически выводить линии. В этих рисунках нет души. Я не чувствую никакой связи — они столь же безжизненны, как линии Рейтаны Даскфлейм. Но выглядят как работа.
Луна уже поднялась, и ужин давно позади, когда Элорин наконец зевает и с показной грацией захлопывает книгу. Прижимая пыльный том к боку, она задерживает на мне взгляд. Я отвечаю, и время словно тянется дольше, чем вся наша молчаливая дуэль за эти часы.
— У тебя не выйдет, знаешь ли.
Моё перо останавливается. — Что именно?
— Притворяться, что тормозишь обучение, чтобы избежать задания. Не выйдет. — В её безжизненных глазах вдруг появляется новый оттенок. Голубизна мутнеет, темнеет, и я понимаю, какой шторм она прячет под безмятежной маской.
— Я не пыталась тянуть время.
— Ну конечно, — скептически отвечает она.
— Нет, правда, — настаиваю я. А потом слова вырываются сами: — Если уж на то пошло, меня бесит, что у меня не получается рисовать эту карту. Впервые таро не даётся мне естественно, и это сводит меня с ума. — Я вовремя останавливаюсь, прежде чем сказать лишнее. Элорин отводит прядь за ухо, и в её движении мелькает вина.
Люди почему-то склонны говорить при мне больше, чем хотели бы. Элорин сама сказала в первый день в святилище: если я задам вопрос, они признаются в том, что обычно скрыли бы. Только теперь я понимаю, что имела она в виду. Это признание вырвалось у меня само.
— Тебе стоило бы хотеть тянуть время, — шепчет она, отводя взгляд.
— Почему?
— Потому что как только получится, они возьмут тебя и выжмут все силы, что смогут.
— Они? — я откладываю перо. Догадываюсь, о ком речь, но хочу услышать от неё.
— Те аристократы, к которым тебя прикрепят… сам король. — Её взгляд уходит в окно, в пустоту, в горизонт, словно только там она знала вкус свободы. — Мы существуем ради них.
— Мы существуем ради себя, — я отказываюсь принять меньшее. Она оборачивается, но не спорит — только улыбается, и в улыбке ясно читается её несогласие.
— Ты знаешь, к какому клану тебя отправят? — спрашиваю я.
— Не клан, а королевский двор в Очаге Судьбы. Моя сила Верховной Жрицы слишком ценна, чтобы быть где-то ещё, кроме как рядом с королём.
— В чём именно твоя сила? — только теперь я понимаю, как мало знаю о магии Старших. Мирион говорил мне, что с помощью Влюблённых он может заставить двух людей полюбить друг друга. Эза показал свою силу, когда напал на меня. Тал признался в своём умении снимать чужую боль Солнцем ещё в мой первый день. Сорза всё ещё пытается разобраться со своей магией, как и я. Сила Сайласа мне известна… Но Кайл — Император, Нидус — Башня, Элорин — Верховная Жрица… я не знаю, что делают их карты.
— Я могу заглянуть в разум человека и узнать его сокровенные мысли — ту правду, которую он прячет от мира. — Я откидываюсь на спинку стула. Элорин смеётся над моей реакцией. — Не волнуйся, я не использовала это на тебе и не стану без просьбы… или приказа короны. Мне не доставляет удовольствия раздавать свои воспоминания. Я предпочитаю хранить их для себя, а не обменивать на чужие.
— Могу себе представить.
— Надеюсь, ради тебя, что требования к рисованию Фортуны окажутся куда мягче.
Она оставляет меня наедине с мыслями. Я смотрю на страницу, полную бессмысленных каракулей. Моё бессилие в рисовании связано не только с тем, что я не знаю верного символа Фортуны. В животе сжимается тревожный комок. Я не знаю, что должна отдать в жертву. Пока не узнаю, магия не сложится в форму. Что, если для Колеса Фортуны потребуется больше, чем я способна вынести?
Я слышу шаги и думаю, что это Сайлас, пришедший навестить меня, как он иногда делает, когда большинство уже спит в общежитиях. Но едва я сосредотачиваюсь на звуке, понимаю — это не он.
Мужчина с волосами, сияющими в лунном свете белым, ухмыляется, его рука уже тянется к колоде на бедре.
— Эза. — Из моего голоса исчезло всё тепло. Последние недели наши пути пересекались лишь мимолётно, да и то всегда при других людях — по моей инициативе. Сейчас мы одни. Будто он нарочно искал встречи.
— Серый Клинок, — он презрительно бросает имя, под которым я была известна в Халазаре. Задевает с первой же секунды. Я делаю вид, что возвращаюсь к бумаге, берусь за перо. Но он не тот, кого можно проигнорировать. Каждая клеточка моего тела чувствует его присутствие. — Слышал, ты здесь не упускаешь возможности тренироваться.
— Моё имя Редуин, — поправляю я. Откуда он столько знает обо мне? Тогда, когда напал… и теперь.
— Мы оба знаем, что нет, — он усмехается. И прав, разумеется. Но и настоящее мое имя не Серый Клинок.
— Именно так. И то, что я делаю здесь, вовсе не тайна, — я делаю несколько раздражённых штрихов пером.
— Хочу увидеть, на что способен узник Халазара.
— Не знаю, что тебе наговорили обо мне, но уверяю — всё это неправда, — я поднимаю на него взгляд, чувствуя, как в животе вспыхивает ненависть. Но сдерживаюсь. — Более того, мне неинтересно показывать тебе что-либо.
— Раньше в этом году ты не казалась такой неохотной.
Я не позволю тебе взять верх. — Я передумала.
— А если я не дам тебе выбора? — с дикой улыбкой он пересекает комнату. — Почему бы мне не рассказать всем, что ты и есть та самая беглянка из Халазара, и не вернуть тебя в клетку, где мрази вроде тебя и место? Не думаю, что королю понравится, когда до него дойдёт, что какая-то шлюха пробралась в постель его сына с помощью лжи.
Его угроза, пусть и риторическая, впивается в меня. Почему он всё ещё не выдал меня? Он уверен в моей личности, и прав. Так почему же не сообщил профессору, не призвал стражей? Почему ограничивается лишь нападками и издёвкой?
Потому что он не может вернуть меня назад. Я не даю этому осознанию отразиться в голосе. Что бы он ни знал, чем бы ни угрожал, дороги в Халазар для меня больше нет. — Иначе ты уже сделал бы это.
Взгляд Эзы становится холодным.
— Думаешь, ты такая сильная? Но ты боишься Каэля не меньше остальных.
Я едва сдерживаю смех. Чёрт, Каэль был прав… быть его невестой — само по себе защита.
— Ты ничего не знаешь, — рычит он.
— Ах, правда? — я бросаю вызов.
— Халазар был слишком милостив к такой, как ты. — Одна карта поднимается из его колоды, вращаясь вокруг него. С каждым поворотом передо мной вспыхивает лик Повешенного. Цена, которую он отдал за эту проклятую карту, явно ничтожна. — Может, найдём в твоём прошлом место посерьёзнее. Ещё темнее. Или я создам собственную ментальную тюрьму. Посмотрим, чей разум сильнее.
Я выпускаю перо из пальцев, сердце бешено колотится.
— Ведь всего несколько ударов и перо, пронзившее твою ладонь, — и ты сломалась. Совсем пустяк.
Откуда он знает о видении такие подробности? Лёд пробегает по венам, сковывая тело. Он что, видел моё видение? Или сам создал его, как сказал?
Сколько бы я ни тренировалась, рядом с Эзой я вновь обнажена, уязвима, разорвана на куски. Мысль о том, что он наблюдал за мной в тот момент, пока я была во власти его Повешенного, выворачивает душу наизнанку.
— Постоянно полагаться на одну-единственную карту Старших Арканов — не так уж впечатляет, — я встаю, готовая ко всему. Напряжение в воздухе готово разорваться. — И невольно возникает вопрос, насколько ты сам силён, если вынужден всё время держаться за один трюк.
Его ноздри раздуваются. Мужчины вроде него так предсказуемы.
— Я могу одолеть тебя и без своей карты.
— Ну конечно, — мои слова звучат почти песней, с насмешкой. Я намеренно дразню его, провоцирую на драку. Пусть уж нападёт в открытую, чем ударит в спину. — Хотя вряд ли ты рискнёшь без Нидуса или Кайла. Или Алора, пожалуй. Поразительно, насколько ты не любишь сражаться, когда у тебя нет численного перевеса.
Я ожидала, что это станет последней каплей. Но не ожидала, что он с рыком метнётся через стол, позабыв про карту. Повешенный падает, словно серебряная звезда, покинутая хозяином. Его руки хватают меня за горло.
Мир переворачивается. Мы падаем на пол.
Мы с Эзой катимся по каменным плитам. Всё, чему меня учил Грегор за эти годы, все уличные драки, все стычки со стражами — всё это вспыхивает во мне, возвращает силу. Мой кулак врезается ему в челюсть, и из его горла вырывается сдавленный звук. Как же сладко расколотить это чересчур красивое лицо. Его пальцы соскальзывают с моего горла, он откатывается в сторону.
Ответом становится треск льда, разошедшегося по полу от его Туза Кубков. Я отпрыгиваю, ладонь взмывает над моей колодой. Старая привычка: в настоящей драке я тянусь к картам. По моему зову поднимается карта, и вокруг вспыхивает огонь — Туз Жезлов, гасит его лёд шипением.
Мы тяжело дышим, встаём и начинаем кружить друг вокруг друга. Лунный свет и дрожащие языки свечей в канделябрах танцуют по стенам. Лёд и огонь отражаются на наших лицах.
— У тебя неплохой удар, — он двигает челюстью, кровь стекает с губ.
— А у тебя — слабая челюсть.
Его лицо искажается в ярости, две карты поднимаются из колоды. Я готова. Уворачиваюсь от нового ледяного удара, но сбиваюсь с шага, когда одна из его карт выпускает бледно-фиолетовую дымку. Веки тяжелеют.
Четвёрка Кубков. Сон. Вялость. Я успеваю вызвать свою Четвёрку Мечей — исцеление — прежде чем рухнуть в пустой сон.
Туман рассеивается как раз вовремя, чтобы я увидела Эзу, тянущегося к упавшему Повешенному. Карта дрожит, оживая. Но прежде, чем он коснётся её, я бью своим умом — Двойкой Мечей. Эза пошатывается, мир перед его глазами, должно быть, кружится. Смятение делает его тело мягким, лишает решимости. Я бросаюсь вперёд.
Грань между физическим и магическим боем стирается. Карты растворяются, расплетаются в нити света, взрываются разноцветной пылью, исчезают в мареве.
Я не дралась так уже целую вечность. По-настоящему. Без сдерживаний. Захлёбываюсь дыханием, в крови, каждая мышца горит. Злость и отчаяние толкают меня вперёд. Мой болевой порог куда выше его. Я ставлю на это свою жизнь.
— Перестань… двигаться… сука, — рычит он. Я не вижу, какая карта ударяет меня.
Меня швыряет, я перекатываюсь через дальний стол, и только стена останавливает моё тело. В глазах вспыхивают искры. Эза уже тянется к Повешенному. Нет… я не вернусь туда. Но тело не слушается. Я не могу пошевелить даже пальцем.
— Я не вернусь туда, — сиплю. Вернуться в Халазар, даже только в мыслях… — Я лучше умру.
Мне трудно стоять: рука соскальзывает по стене, покрытой кровью. Эза почти дотянулся до своей карты — и сможет активировать её одной мыслью. Я обрушиваюсь на стол, за которым сидела, каракули всё ещё раскиданы по листам, а кровь из носа падает звёздными каплями.
Если когда-либо мне нужна была удача…
Колесо Фортуны. Поворот судьбы. Оно несложно. Его нельзя контролировать. Оно вбирает всё и ничто. Я черчу круг на листе, затем ещё один, незавершённый, вокруг. Линии тянутся от внешнего кольца к центру. Я вбиваю ладонь в бумагу и выплёскиваю всё — всю магию, всю себя, каждую крупицу удачи, что была у меня. Символ вспыхивает серебристым светом и исчезает.
Но этого оказалось мало. Эза наконец касается своей карты. Она поднимается в воздух. Я замираю в ожидании удара. Но он не приходит.
Приоткрыв глаза, я вижу, что он сам в замешательстве смотрит на карту. Его Повешенный разлетелся в десяток обрывков, став бесполезным. Поворот судьбы. Не так, как я представляла… но именно то, что было нужно.
Я бросаюсь на него. Не с магией — всем телом.
Я сверху. Эза беспомощен подо мной. Он больше не сопротивляется, но я уже не могу остановиться. Я бью и бью, наша кровь смешивается. Вся боль, копившаяся во мне, наконец находит выход.
Он больше никогда не заставит меня чувствовать себя маленькой. Никто не заставит. Я убью любого, кто посмеет угрожать мне или тем, кого я люблю. Для них не будет пощады. Не будет мира. Я перекрою к чёрту весь этот мир, если только это позволит мне сохранить семью и защитить её.
Я и правда могла бы убить его… пока чья-то сила резко не отрывает меня прочь.
Железная хватка Каэлиса сжимает моё запястье, он рывком поднимает меня с Эзы. Я спотыкаюсь и падаю на пол. Эза не теряет времени: сплёвывает кровь и переворачивается на бок.
— Чудовищная тварь! Она напала на меня без всякой причины! — кривится он.
Взгляд принца холоден, как и его хватка, когда он оглядывает разгром, что мы устроили в некогда уютном убежище Старших. Его глаза останавливаются на мне, смягчаются — и тут же вновь каменеют. Опасность сочится из ауры Каэлиса, и этого хватает, чтобы даже Эза отшатнулся.
— Назови её тварью ещё раз — и познаешь нечто куда хуже её кулаков, — голос Каэлиса, словно ледяное пламя. Горький и обжигающий. Почти рык.
— Но, но… — начинает Эза.
— У меня есть твоя золотая карта, Эза. Даже если ты умрёшь, её можно будет использовать, чтобы призвать Мир. Ты мне больше не нужен. — Каэлис усиливает угрозу.
— Твой отец скажет иначе.
Это задевает.
— Убирайся. Сейчас же. И набирайся ума, пока я не увижу тебя снова, иначе проверим эту теорию.
Эза кое-как встаёт, пошатываясь. Бросает на меня уничтожающий взгляд.
— Прячься за его спиной, как трусиха. Мы всё равно закончим это.
Я не успеваю ответить, он уже уходит.
Каэлис поворачивается ко мне.
— Он начал, — выдыхаю я, прежде чем принц скажет хоть слово.
— Я знаю, что он начал. — В его голосе нет укора. — Когда я не увидел тебя на ужине, пошёл искать… — Его вторая рука чуть двигается, словно хочет коснуться моего лица. И я понимаю: это первый раз, когда мы так близко наедине после того злополучного вечера.
Холодок пробегает по спине. Уязвимость просачивается в вены, вытесняя боевой азарт. Каэлис волнуется… за меня? Невероятно.
— Мне не нужна твоя защита, — возражаю я, не в силах вынести его взгляд. Саму мысль, что он может бояться за меня.
— Нет, конечно. — Он качает головой. — Но тебе нужно, чтобы я удержал отцовский гнев, если ты прикончишь одного из его Старших после того, как закончишь золотую карту. — Принц поднимается. Я не упускаю: «всяческие пытки» звучат как нечто ещё худшее, чем Халазар. — А теперь — пойдём.
— Куда?
— В мои покои.
— Я не хочу. — Возражение звучит слабее, чем должно.
— Я и не спрашивал. — Его губы чуть трогает усмешка, но глаза всё ещё полны тревоги. — Считай это приказом принца.
— Как ты смеешь… — начинаю я.
— Ты вся в крови и синяках, Клара. И я не позволю, чтобы мою будущую жену видели так, будто она свалилась с лестницы, устланной кинжалами, а я не сделал ничего. — Я не двигаюсь. Он поднимает бровь. — Что теперь? — вздыхает Каэлис.
— Мне плевать, как я выгляжу. Я не твой трофей, чтобы наряжать и выставлять напоказ.
Он опускается на колено, его глаза на уровне моих. Странность того, что принц склоняется передо мной, кружит голову сильнее, чем удары Эзы.
— Хорошо. Мне всё равно, как ты выглядишь. Будь окровавленной. Будь королевой крыс из Города Затмений, если уж так хочешь. Но я никогда не позволю сказать, что мне безразличны те, кто ближе всего ко мне.
Эти слова ложатся на меня, словно целебная мазь. Слова, так похожие на мои собственные. Тёплый жар разливается по телу. Впервые я понимаю в нём нечто.
— Я близка тебе? — мой голос становится мягким.
— Ты не видишь вокруг меня толпы друзей, не так ли?
Это вырывает у меня слабый смешок. Даже Каэлис улыбается, но тут же гасит улыбку.
— Или ты снова отвергнешь мою помощь? — вопрос возвращает меня в ту первую ночь в Академии. К моим ранам после фестиваля Огня, которых я не позволила ему коснуться. Я молчу. Всё ещё та же недоверчивая, раненая тварь.
— Пожалуйста, позволь мне помочь.
Сработало именно «пожалуйста».
Со стоном и скривившись, я всё же протягиваю ему руку. Каэлис пытается скрыть улыбку, но проигрывает — будто моя мрачность кажется ему забавной. Несколькими точными движениями он приводит зал в порядок картами и выводит меня прочь. Когда становится ясно, что тело отказывается держаться на ногах, его руки подхватывают меня под колени, и он поднимает меня.
— Эй! — возмущаюсь я, но в голосе нет силы.
— Что же мне с тобой делать? — вздыхает он.
Я складываю руки на груди, лишь бы не обвить их вокруг его шеи, хотя так было бы устойчивее, пока мы поднимаемся по лестнице.
— Отпусти меня.
— Поверь, — тихо говорит он, — это единственное, чего не хочет ни один из нас.