Меня держат без сознания. Каждый раз, когда оно начинает возвращаться, кто-то снова прогоняет его — зельями, влитыми мне в горло, и волнами магии, прокатывающимися по телу. Слабые лучи света пробиваются в комнату, и, едва я приоткрываю пересохшие веки, кто-то снова закрывает их мягкими пальцами. Голоса то всплывают, то исчезают, но ни один я не могу разобрать.
Когда сознание наконец цепляется за меня по-настоящему, я резко просыпаюсь, отчаянно стараясь удержать его. Пока они — кто бы они ни были — не лишили меня его снова.
— Тише, тише, — успокаивает пожилая женщина. — Ты много пережила. Отдохни.
Комната вокруг — место, где я точно никогда не бывала. Такое… вызывающе кичливое убранство трудно было бы забыть.
Каждая мебель, каждая рама картин инкрустированы серебром. По обе стороны комнаты — по десять колонн из чёрного мрамора. Есть две зоны отдыха: одна — у подножия кровати, в которой я лежу, другая — перед огромным камином, в котором можно зажарить целого медведя. Люстры разбрасывают мягкий свет свечей по слишком тёмному пространству. Этот свет высвечивает каждую диковину, каждую редкость, которыми увешаны стены — настолько плотно, что, не будь эта комната такой огромной, от неё стало бы клаустрофобно. Но из-за размеров пространства всё это напоминает скорее музей. Холодный. Бездушный. Куда более стерильный, чем обычная спальня.
И всё же, несмотря на размеры, я уверена — это именно спальня. Меня словно утопили в четырёхопорной кровати размером с небольшую квартиру. Основание — из чёрного камня, занавеси тяжёлые, плотные. Бескрайнее море стёганного бархата и островки меха у ног затапливают шёлковые простыни.
— Где я, чёрт побери? — рычу я, злясь на старушку и мечтая, чтобы в руках было хоть что-нибудь острое. Увы, у меня нет ничего. Даже моих тюремных лохмотьев. Я облачена в ночную рубашку из шифона — надеюсь, одевала меня она.
— Академия Аркан, — отвечает она без колебаний, хотя я ожидала, что она начнёт юлить. — Я Ревина, горничная Его Высочества.
Горничная? Не дворецкий? Странно. Хотя при странных наклонностях Каэлиса его штат — последнее, что меня сейчас волнует.
— Почему я в академии? — За окнами, утопающими в очередных бархатных занавесях, вдалеке сияет Город Затмения, по ту сторону устья реки Фарлум. Громадная стена запирает место, где река впадает в море. Она служит и мостом между городом и академией, и средством контроля всей торговли, проходящей через королевство и его окраины.
— Я полагаю, принц сам тебе скажет, — отвечает она.
То ли она действительно подчиняется авторитету Каэлиса, то ли и сама не знает, зачем я здесь. Истина прячется за, казалось бы, тёплой улыбкой, за морщинами в уголках глаз и седыми, почти прозрачными волосами. Она чем-то напоминает мне Бристару, хоть и старше матроны Клуба Звёздной Судьбы.
— Кстати, он наверняка захочет знать, что ты пришла в себя. Прошу меня извинить, — добавляет она, будто у меня здесь есть хоть какая-то власть кого-то отпускать.
Горничная уходит. Я остаюсь одна.
Мгновенно скидываю одеяло и свешиваю ноги с кровати. Она кажется двухэтажной, и мои колени хрустят, когда я с неё спрыгиваю. Всё тело болит и скрипит, как старая мебель. Ноги подкашиваются. Желудок прилип к рёбрам. Я чувствую себя даже хуже, чем в камере. Сколько времени я была без сознания?
Мне всего двадцать. Может, уже и двадцать один, если прошёл день рождения. Но сейчас… я чувствую себя на шестьдесят.
Первое и главное: оружие.
Я направляюсь прямо к камину, стараясь не отвлекаться на вид из окна и странности, заполняющие стены. Хватаю кочергу. Крючок на конце — идеальное средство проломить череп. Поднять её в моём состоянии трудно, но лучше, чем ничего.
Теперь к полкам — поискать что-то более практичное. Желательно — скрытое. Карты, если повезёт… и тут—
— Хочешь напасть на меня с этим? — голос Каэлиса холодной дрожью пробегает по коже.
Он даёт мне почувствовать, насколько обнажённой я сейчас выгляжу под этой прозрачной ночной сорочкой.
— Я подумывала, — отвечаю спокойно, не давая ему ни капли удовольствия.
Каэлис лениво опирается об одну из опор кровати и небрежно перетасовывает колоду. Карты скользят между его пальцами так же легко, как угрозы, которые он даже не утруждает себя произносить.
— Рад видеть, что ты достаточно восстановилась, чтобы снова быть жалкой мерзкой собой.
Я не реагирую на оскорбление.
— Почему я здесь?
— Ты не в том положении, чтобы задавать мне вопросы.
— Да скажи уже, мать твою, — пальцы сжимаются на железе.
Я никак не могу вытравить из головы мысль: а если он действительно приказал перерезать верёвку матери? Ведь именно он следит за всеми Арканистами… и законами, что их сковывают.
— Язык, Клара, — тянет он. — Так нельзя говорить с принцем. Придётся поработать над этим.
— Ты всё равно собираешься меня убить, какая разница? — Я пожимаю плечами, будто собственная смерть — мелочь. — По крайней мере, умру, не играя по твоим правилам.
— Разве ты уже не играешь? — Он, конечно, про мой побег. Чёрт. Подозрения подтвердились. Но даже если бы я знала наверняка, не просто догадывалась… я бы всё равно попыталась сбежать.
— У меня слишком много гордости, чтобы сделать это снова, — отвечаю, специально провоцируя его, чтобы он выдал, чего на самом деле добивается. Потому что, если бы хотел меня убить — я бы уже умерла.
— Гордость? — усмехается он. — Женщина, которая ползала по тоннелям в горах и рылась по помойкам, утверждает, что у неё есть гордость? Простишь мне, я не знал, что разговариваю с королевой крыс.
— Лучше быть королевой крыс, чем королём змей, — парирую я. Всю жизнь я слышала истории о семье Орикалисов. Я видела, как они правят этим королевством. Я видела сверкающие шпили богатых кварталов Города Затмения — и лачуги в их тени, где живут голодные, замёрзшие, отчаявшиеся люди, мечтающие лишь о крупице сострадания.
Он хмыкает:
— Тогда, по твоей логике, мы с тобой идеально подходим друг другу. Ты — моя совершенная добыча.
Я сжимаю кочергу сильнее, игнорируя дрожь в мышцах. Она непроизвольная, я не могу её остановить. У меня нет ни карт, ни силы. Ничего, кроме слабости и железного прута. Он же, одним движением пальцев, мог бы содрать с меня кожу до костей.
— Ладно, — роняю я и с грохотом бросаю кочергу на пол. Поднимаю пустые ладони в знак капитуляции. — Почему я всё ещё жива?
— Наконец-то ты задаёшь правильные вопросы, — отвечает он. Отталкивается от кровати, убирает колоду в карман и направляется ко мне.
Пока он приближается, я на долю секунды думаю: а вдруг я смогу зацепить кочергу пальцами ноги и ударить его в грудь? Прямо в сердце. Но, боюсь, сил на это уже нет. Да и смысла — тоже. Он одним мысленным усилием вызовет карту и разорвёт меня пополам. Безопасность здесь — всего лишь иллюзия. Но, чёрт возьми, как же приятно было бы попробовать.
— Ты мне нужна, — говорит он.
— Ты? Нужна мне? — Я фыркаю. — Серьёзно?
— А почему, по-твоему, я вытащил тебя из тюрьмы? Почему не дал тебе умереть там? — В его глазах вспыхивает что-то… искреннее. Почти. В тюрьму, в которую ты сам меня отправил,хочется сказать. Принц делает ещё шаг. Я — назад. И упираюсь в стену у камина.
— Что ты знаешь о двадцать первой карте таро?
Двадцать первая?..
В Малых Арканах — пятьдесят шесть карт. По четырнадцать на каждую масть. В Старших — двадцать. Не считая славного Дурака, начальной карты, которую считают нулевой… Если не считать…
— Двадцать первая карта — это миф, — отвечаю. Мама рассказывала нам легенды о двадцать первой карте. Мир. Говорят, она даёт возможность изменить всё. Не просто исполнить желание, как Девятка Кубков. А переписать саму реальность. Одна единственная карта, способная изменить весь мир.
Но это лишь сказка.
— Уверяю тебя — она реальна, — отвечает он, нависая надо мной. — Подумай, что бы ты сделала, если бы Мир оказался в твоих руках.
И я… думаю.
Прежде чем успеваю себя остановить, я уже вижу: как одно грамотно сформулированное желание и таинственная карта, называемая Миром, делают меня самой могущественной Арканисткой в истории. Я правлю Городом Затмения. Всем королевством. Я уничтожаю Каэлиса и всю его семью. Я возвращаю к жизни маму. Больше никто и никогда не причинит боль мне или тем, кого я люблю.
Каэлис смотрит на меня пристально, как будто видит каждую мою мысль. Даже те, в которых я сжимаю его горло. И чем больше я сопротивляюсь, тем больше его это забавляет.
— Ты хочешь её? — Его голос становится почти шёпотом. Наполненным смыслом и весом.
— Её не существует.
— Существует. И ты, Клара, — последний ключ к ней.
— Что? — вырывается у меня.
Этот человек окончательно сошёл с ума.
— Ты выглядишь удивлённой, — его самодовольная ухмылка расползается шире. — А разве ты не та самая прославленная воровка, о которой ходят слухи, что она может достать всё, что угодно? Женщина, укравшая древние кисти из Великого музея Орикалиса? Которая переправляла Непомеченных Арканистов и запрещённые карты через весь Город Затмения — и за его пределы? И всё это до того, как ей исполнилось двадцать?
— Вижу, моя репутация идёт впереди меня, — выдавливаю, хоть горло сухое, будто я проглотила восточную пустыню целиком.
Но он продолжает, будто мои слова растворились в сгущающейся тени:
— Та же женщина… — С нарочитой медлительностью Каэлис кладёт ладонь на стену рядом с моей головой. Пальцы в волосах — почти касание. Он склоняется ближе, и воздуха в комнате становится недостаточно. Остался только он. Его тело. Его приближение, от которого вспыхивает каждый нерв.
— Та же женщина, про которую говорят, что она может начертить любую карту — с любым пигментом. Настолько невозможное умение, что уже стало легендой в подземном мире Города Затмения. Скажи, Клара, как ты, в Халазаре, умудрилась сделать карты Монет и Кубков, если у тебя был только порошок для Мечей?
— Ты… ты сам подстроил, чтобы там был только пигмент для Мечей, — понимаю я.
Его взгляд угрожающе втягивает меня внутрь, как чёрная воронка. Пряди волос закрывают огонь в его глазах, но не скрывают его полностью. Меня использовали. Проверяли. Побег — часть плана. И даже до него… Смотритель велел мне чертить любые карты, почти без ресурсов. Каэлис мог бы убить меня с самого начала, если бы хотел. Возможно, всё это — весь мой арест — было тестом. С самого первого вечера, когда меня поймали.
— Чего ты от меня хочешь? — возвращаюсь к вопросу, заданному в самом начале.
— Я хотел знать, настоящая ли ты, Клара, — его голос становится ниже, спокойнее. Он смотрит на меня из-под длинных ресниц. — Хотел увидеть, есть ли у тебя не только дар, но и сила духа — выжить в том, что грядёт. Чтобы достать мне Мир.
— Я никогда не помогу тебе, — сквозь зубы.
— Живи в моём мире — или умри в своём. Помоги мне — и получишь награду. Сопротивляйся — и всё, что тебе дорого, будет уничтожено. Так, как ты даже не в силах представить. — Это не угроза. Это приговор.
Перед глазами вспыхивает Арина. Она здесь, в академии. Под его контролем. Я думаю и о тех, кто в клубе. Я не сомневаюсь — он знает и о них.
Моя рука взмывает к его горлу, как кобра. Я впиваюсь пальцами в его холодную кожу. Даже после почти года в Халазаре моя кожа всё ещё темнее, чем его мертвенно-бледная.
Каэлис улыбается во весь рот.
— Даже не думай, — говорю, и пальцы у меня дрожат. Он чувствует, какая я слабая. Неужели это тоже было частью его плана — довести меня до полуживого состояния?
— Тогда делай, что я говорю, — произносит он спокойно, будто я не пытаюсь его задушить. У меня не хватает сил даже, чтобы превратить его голос в сип.
Я хочу его сломать. Хочу сжать так сильно, чтобы глаза вылезли из орбит. Мне плевать, что со мной будет после. Моя жизнь и так больше не принадлежит мне. Это ясно. Принц Каэлис известен тем, что ломает свои игрушки.
Вдруг дверь распахивается с такой силой, что звенят стёкла в окнах. Свет взрывается в проёме, и я слышу треск магии от карты — судя по глубоким следам на косяке, это был какой-то Меч.
На пороге — мужчина. Тёмные волосы, чёрные глаза, кожа такого же оттенка, как у Каэлиса. Та же аура — самодовольная, уверенная.
Но при этом — полная противоположность.
На нём великолепный, идеально подогнанный золотой сюртук, белоснежная рубашка и брюки, сапоги тёплого медового цвета. Даже кулон в виде меча у него другой — сияющий серебром, так ярко, что даже при слабом свете я вижу, как он сверкает.
Я в шоке отпускаю Каэлиса, когда до меня доходит, кто стоит в дверях. Принц Равин. Наследник трона Орикалиса и регент Города Затмения.
Каэлис отступает назад, всё такой же невозмутимый, будто я только что не пыталась выдавить из него жизнь.
— Привет, брат. А ты когда-нибудь слышал о таком явлении, как стук?
— Как будто бы ты открыл бы мне, — Равин бросает на нас взгляд, который мечется между раздражением и подозрением. — Что ты творишь?
Не понимаю, кому он адресует вопрос, поэтому молчу. Тем более, что не уверена, видел ли он, как я сжимала горло его брата.
— Мог бы спросить и у себя, — парирует Каэлис. По тону — ни капли братского тепла.
— Я пришёл сообщить тебе, что только что получил донесение от Глафстоуна. Побег из Халазара.
Кровь в жилах стынет.
Особенно когда взгляд Равина останавливается на мне.
— И это должно меня волновать… почему? — Каэлис тянет слова лениво, с той особой смесью скуки и раздражения, которой он владеет в совершенстве.
— Это была незаконная Арканистка. Камера двести пять, — говорит Равин.
Мой номер.
— Это дело нужно расследовать со всей строгостью закона.
— Конечно. Я уверен, Глафстоун прекрасно справится.
— Так и есть. Я уже дал стражам Халазара разрешение прочесать Город Затмения.
— Какая забота, — в голосе Каэлиса густая насмешка.
— Следующей их целью станет Академия.
— Превосходно, — он только пожимает плечами.
Явное безразличие младшего брата, выставленное напоказ, начинает выводить Равина из себя.
— Полагаю, ты позволишь им провести обыск, раз уж двери академии открыты этой ночью?
— Разумеется, — с подчеркнутой непринуждённостью отвечает Каэлис… и тут же возвращает взгляд на меня.
Меня словно сковывает. Шок. Страх. Я не знаю, куда смотреть. Не знаю, что делать. И отчаянно жалею, что на мне всё ещё только эта ночная сорочка, почти невесомая.
— А теперь, если ты не возражаешь, я занят.
— Чем именно? — Равин смотрит так, будто его взгляд выжигает сквозь кожу, хуже, чем любой тюремный свет в Халазаре.
— Ознакамливаю последнюю претендентку в академию с её обязанностями на сегодняшнем Празднике Огня.
Сегодня? Значит, сегодня первый день месяца Жезлов.
Мой день рождения. Хуже не придумаешь.
— Претендентка? — мы с Равином спрашиваем почти одновременно.
— Разве она не вышла по возрасту из категории претендентов? — уточняет он.
— Спасибо, теперь я чувствую себя древней, — бурчу себе под нос. Мне сегодня исполнился двадцать один. Хотя после Халазара выгляжу скорее на восемьдесят.
Хотя… формально, да. Двадцать один — это уже за пределами допустимого.
Каждый Арканист в Орикалисе должен поступить в академию в течение года после двадцатилетия. Это отражает двадцать Старших Арканов — по одному на каждый год. Считается, что магия Арканиста не может развиться полностью, пока он не проживёт по году за каждую карту.
Те, кто отказывается идти в академию или попадается позже, как скрывающийся арканист — автоматически получают Клеймо и отправляются на мельницы. Академия — это шанс на лучшую жизнь. Если, конечно, тебе удастся туда попасть. Хотя… большинство проваливает испытания первого года. Или умирает, пытаясь.
— Сегодня её день рождения, — с ленцой говорит Каэлис.
Меня передёргивает. Он всё про меня знает. До мелочей.
— Значит, она должна была поступить в прошлом году. Не знаю, что она для тебя — развлечение? игрушка? — но твои забавы не выше закона.
— Не согласен, — хмыкает Каэлис.
Его игривость вызывает у Равина настоящую пульсацию в виске.
— Клейми её и отправь на мельницу. Или убей. В любом случае — покончим с этим, — произносит Равин. Его глаза снова скользят в мою сторону, на губах едва заметен оттенок сомнения.
— Для дворян делаются исключения, — возражает Каэлис. — Не в первый раз сын или дочь знатного рода поступают в академию позже срока — чтобы закончить другое обучение.
— Она не дворянка, — отрезает Равин. И звучит он в этом слишком уверенно, чтобы мне было спокойно.
— А вот и да, — парирует Каэлис.
Он залезает в карман и вытаскивает сложенный лист. Бумага пожелтевшая, края — изъедены временем. Принц пересекает комнату и протягивает свиток брату.
— Видишь ли, я кое-что раскопал. Ты ведь знаешь, как… мучила меня вина последние пять лет, — произносит он, и в воздухе повисает тяжесть всего недосказанного.
Пять лет назад…
Никто до сих пор не знает, что на самом деле произошло в тот день, когда был уничтожен Клан Отшельника. По официальной версии, знатный клан восстал против короны — и Каэлис уничтожил их всех. Невинные. Несчётные жизни. Исчезли в пламени магии, настолько сильной и жуткой, что поползли слухи: это могла быть только перевёрнутая карта. Искривлённая сила, которая, по слухам, вообще не должна существовать.
Но если не она — то что ещё? — шепчут эти слухи.
— Ты что-то нашёл… по Клану Отшельника? — в голосе Равина и удивление, и подозрение.
— Я задался вопросом… вдруг кто-то выжил, — отвечает Каэлис и вручает брату документ. С этого расстояния я не могу прочесть текст, но его следующие слова расставляют всё по местам:
— Как ты можешь видеть, это Клара Редуин — многократно удалённая племянница Верховной Леди Ханны Таймспан. Родственная линия настолько разбавлена, что её не сочли значимой в тот роковой день. Но тем не менее, она — последняя выжившая наследница Клана Отшельника.
Что он, во имя Двадцати, несёт?
Когда меня поймали, я называла себя Кларой Грейсворд. До этого мама велела нам с Ариной говорить, что наша фамилия — Дайгар.
Редуин? Я слышу это имя впервые в жизни.
Каэлис возвращается ко мне. Я настолько потрясена, что даже не могу открыть рот.
В его глазах — тот же блеск, что был перед его уходом из Халазара. Он выпрямляется, откидывает волосы с лица… и переплетает пальцы с моими.
Это жест странно интимный. И единственное, что мешает мне оттолкнуть его — это абсолютный, ледяной шок от следующих слов:
— А это значит, что как дворянка и будущая Верховная Леди клана, она не просто имеет право поступить в академию, пусть и с опозданием — она также имеет право стать моей будущей женой.