Каэлис резко прижимает ладонь к моему рту. Я отвечаю ему самым тупым взглядом в стиле «серьёзно, мы всё ещё играем в это?», на какой только способна. Он медленно убирает руку, но вместо того, чтобы что-то сказать, хватает меня за руку и тащит дальше, в заброшенные глубины.
Я уже смутно узнаю коридоры на пути к его покоям. Но терпение Каэлиса иссякает задолго до того, как мы добираемся туда.
Он отпускает меня, разворачивается, сверкает взглядом, отворачивается, начинает метаться взад-вперёд, потом снова в мгновение ока оказывается рядом. Будто ему одновременно и нужно держаться от меня подальше, и невыносимо быть дальше, чем на одно дыхание. Его беспокойство передаётся мне, и я изо всех сил стараюсь удержать сердце от учащённого ритма, чтобы не потерять ясность мысли.
— О чём ты только думала? — рычит он.
— О том, как спасала твоего отца? Как доставала карты? Как сделала так, что весь план прошёл идеально? — я прекрасно понимаю, о чём именно он спрашивает, но не хочу, чтобы все сегодняшние успехи были перечёркнуты одним смелым, слегка выбившимся из рамок решением.
— Ты отдала монету другой посвящённой, — Каэлис проводит рукой по волосам. — И именно монету Кубков.
— Ах да, прости, что нарушила драгоценные традиции вашей академии, — я вскидываю руки. — Без Лурен наш план бы не удался в такой мере. Она слишком хороша, чтобы быть Клейменной и отправленной в шахты на смерть. Эта академия нуждается в ней. Я нуждаюсь в ней.
— А я нуждаюсь в тебе! — слова вырываются из его горла, эхом разносятся по пустым коридорам и ещё громче — внутри меня. Мой контроль ломается, сердце взмывает в бешеный ритм. — Я… — Каэлис прижимает ладонь к губам, отступает, грызя ноготь. С резким движением головы он утыкается взглядом в густые тени, словно готов броситься в их объятия. — У Кубков больше мест, чем у Мечей. У тебя были бы варианты, это было бы безопаснее.
— Ты сердишься не потому, что я нарушила традицию. Ты сердишься, потому что… беспокоишься, что я могу не попасть ни в один дом? — я склоняю голову. Каэлис отводит взгляд — и этого мне достаточно. Внутри одновременно жар и холод. Я не хочу быть здесь. Но ещё меньше хочу быть где-то в другом месте. Паника сжимает грудь, и слова срываются поспешно, почти бездумно: — Конечно. Тебе ведь нужно, чтобы я была на Празднике Кубков, чтобы украсть у твоего отца. Если я не попаду в дом, меня там не будет.
Взгляд, которым он одаривает меня, словно взгляд раненого зверя. В нём — целые страницы. Но вслух он произносит лишь обрывки своих мыслей:
— Если бы всё этим и ограничивалось…
Слишком многое повисает в воздухе несказанным, и я отчаянно хочу это игнорировать.
— Ладно, не переживай. Я возьму одно из двух мест у Мечей, — торопливо заявляю я. Сегодня Эмилия доказала, что это возможно словами и делами.
— Это один из самых трудных домов для вступления.
— Сомневаться во мне — дурной вкус, — отвечаю я.
— Я просто реалист.
— Тогда будь реалистом в том, что после того, как я передам тебе подделки, я тебе больше не нужна. И я смогу сделать это ещё до Праздника Кубков, даже до Испытаний Тройки Мечей.
— Кто же ещё украдёт у моего отца, если не ты? — огрызается он.
— Ты умён, уверен, ты бы что-нибудь придумал.
В груди у него поднимается низкое рычание.
— Ты обязательно должна быть настолько невыносимой?
— Да. — Я не могу удержаться. — И знаешь, что, Каэлис? Думаю, тебе это нравится.
— Нравится? — он переспрашивает с непередаваемым недоверием. — Нравится?! Что могло бы понравиться кому-то вроде меня в такой, как ты?
— Сам скажи, — я пожимаю плечами, прекрасно понимая, что вывожу его из себя. Стараюсь держаться спокойно, но сердце бьётся так быстро, что перед глазами начинает темнеть. — Это ведь ты держишь меня рядом. Ты — тот, кто заботится и волнуется обо мне куда больше, чем обязан.
— Ты невыносима. Ты слишком талантлива для собственного блага. Ты такая… чёрт… такая самоуверенная порой и упрямая сильнее, чем я вообще мог представить, что способен быть человек. Ты злая, огненная, страстная, часто безрассудная и более решительная, чем любое создание, которое я встречал. А хуже всего то, что… — он делает шаг ближе, и каждое слово врезается в меня, — при всей своей невыносимости ты настолько красива, что ни один здравомыслящий мужчина не смог бы отвести от тебя глаз.
Каэлис подходит ближе, но в этот раз в каждом его шаге есть намерение. Я остаюсь на месте. Стою твёрдо. Я не отступаю.
— Ты наслаждаешься тем, что ты преступница. Вся твоя сущность — это отрицание всего, чем являюсь я. Ты убила бы меня и всю мою семью не раз, если бы у тебя был шанс.
— А ты поступил бы так же со мной и с теми, кого я люблю, — парирую я.
Каэлис замирает. Тени на его лице становятся ещё глубже. Нас освещает лишь угасающий закат, рвущийся сквозь пыльные окна.
— Ты всегда должна оставлять за собой последнее слово?
— Только если я права.
— Ты проблемная. Нарушающая порядок. Непригодная. Надоедливая. Несвоевременная—
— Несвоевременная для чего именно? — перебиваю я, дыхание сбивается. Он уже настолько близко, что если бы я вдохнула чуть глубже, моя грудь коснулась бы его. Он смог бы не только услышать, но и почувствовать, как бешено бьётся моё сердце, что он делает с моим телом, даже не прикоснувшись.
— Для меня. Ты — одновременно лучшее и худшее, что я мог себе представить. Всё, что мне нужно, и последнее, чего я, чёрт побери, хотел. — Его рука поднимается, словно он собирается коснуться меня. Он касался моего лица на вечеринке. Но это… это совсем другое. И мы оба это знаем.
Тогда я сама стираю расстояние. Кладу ладони ему на талию, сжимаю ткань куртки в кулаках. Тяну его к себе, и наши тела прижимаются друг к другу.
— Если честно, Каэлис, единственное, чего я когда-либо думала хотеть от тебя, — это твоё сердце, вырезанное из груди.
— Скажи слово, — его голова чуть склоняется, длинные пряди щекочут мой лоб. Наши губы зависают мучительно близко. Любая рациональная мысль исчезает, когда тепло его дыхания смешивается с моим. Я всё ещё чувствую на его губах прохладу осеннего воздуха. Всё ещё ощущаю вкус его с тех пор, как его язык оказался в моём рту.
— И какое же это слово? — мой голос едва слышен, почти растворяется в буре, что клокочет в безднах его глаз.
Руки Каэлиса наконец находят меня. Одна скользит вдоль талии, другая осторожно очерчивает линию моей челюсти. Каждое прикосновение словно крошечная звезда падает на кожу. Вспышки света во тьме.
— Подчинение или завоевание? — бархатный шёпот.
— Разве это не одно и то же? — вопрос повисает в воздухе, тяжёлый, как и наши веки. Как и наши тела, тянущиеся друг к другу, пока всё вокруг блекнет и растворяется.
— Мы не можем, — его дыхание срывается хриплым вздохом, будто всё его тело готово сломаться. Оно дрожит от усилия сдержаться. Не поддаться тому, чему мы оба знаем — мы не можем. В глубине нутра я понимаю, о чём он. Но его самоконтроль не позволяет ослабить тетиву. — Они будут искать нас на Пире Дня Монет.
— Пусть ищут, — я не готова отступить. Не готова сдаться. Не тогда, когда эта жажда так глубока и обжигающе реальна, что её наконец можно утолить.
— Мы оба ведём себя глупо. Никто из нас на самом деле этого не хочет. — Но даже говоря это, он не отходит. Каждое слово обжигает мои губы, расстояние, между нами, мучительно мало. — Мы просто… захвачены плотскими желаниями.
— Ну и что? — спокойно отвечаю я.
Он откидывает голову чуть назад, чтобы лучше рассмотреть меня.
— Очевидно же, — я нарочито растягиваю слово, крепче удерживая его. — Думаешь, я не понимаю, какая это ужасная идея для нас обоих? Как это отразится на нашей совместной работе? Как сильно мы обоюдно, в целом, ненавидим друг друга?
— «Ненавидим» — слишком сильное слово, — бормочет он.
— Это не обязано чем-то быть, что-то значить, — мои руки скользят по его груди. Он прочный, как стена. Дышит прерывисто. Четыре масти, как же мне хочется его сломать. — Будем честны: я пробыла в Халазаре почти год. И, несмотря на все твои слова, думаю, ты, наверное, самый непривлекательный жених во всём Орикалисе. — Его глаз чуть дёргается. Я усмехаюсь. — Нам обоим нужен хороший трах, Каэлис. Это ведь не обязательно должно быть сложно.
Он срывает тихий стон, обе руки возвращаются на мои бёдра, скользят по изгибу ягодиц. Зацепляются за пояс брюк. Он резко притягивает меня ближе, и я чувствую, насколько сложной стала для него эта ситуация. И это заводит меня ещё сильнее.
— Если мы опоздаем на пир, они заподозрят, — повторяет он.
— Они уже назвали меня твоей «шлюхой». Так я хотя бы дам им повод, — ухмыляюсь я. — К тому же, разве это не укрепит легенду о нашей великой любви?
Он стонет.
— Нам и правда не стоит… мы не можем. — Я уже открываю рот, чтобы возразить, но он опережает меня: — «Они» — это мой отец и брат.
Мои глаза расширяются. Я отпускаю его, и холодный воздух академии обрушивается на меня, как ушат ледяной воды. Одного лишь упоминания короля хватает, чтобы здравый смысл вернулся.
— Они здесь? В академии? — спрашиваю я.
— К моему великому сожалению.
— Зачем?
Каэлис отступает, дёргая за одежду. Похоже, и он вернул себе самообладание.
— Не знаю зачем. Отец потребовал, чтобы мы обедали вместе с ними на Пиру Дня Монет. Но зная Равина и моего отца, причина уж точно не будет хорошей. Так что готовься ко всему.