Олимп
Мята была прекрасной нимфой, рождённой из Кокита, подземной реки, впадавшей в Ахеронт, и выросла в царстве мёртвых. Долгое время она была наложницей Аида и наслаждалась его свободной и страстной любовью. Но когда Аид похитил Персефону, чтобы сделать её своей женой и царицей, Мята ощутила себя преданной. Она наполнила подземное царство жалобами и речами о собственной красоте и любовных талантах. Гордыня и ревность нимфы довели Персефону до ярости. В разных версиях мифа её карает по-разному, но в одной из них именно Деметра, ревнивая мать Персефоны, встретив Мяту в разгар её обидных речей, растоптала её. На месте раздавленного тела выросла ароматная трава — мята, бесплодная, но с пряным запахом, и получила имя нимфы.
Престижный частный университет Йель в Коннектикуте находится в девяти часах лёта от Афин. И, как будто этого мало, мешает ещё и разница во времени: в Греции на семь часов больше. Поэтому в пятницу вечером мы вместе с братьями Яблока приезжаем в аэропорт к шести, чтобы успеть на рейс в восемь. В самый раз — прилететь и иметь несколько часов перед знаменитым Зимним Балом, который для меня до сих пор окутан тайной. Я даже спросила у Хайдеса, устраивают ли у них балы на каждое время года, но, судя по его лицу, это была глупейшая из идей.
Сегодня утром пришлось подняться в несусветную рань, чтобы закончить курсовую и собрать сумку для поездки. Братья тоже встали рано, но будто и не почувствовали — свежие, выспавшиеся, ни волоска не выбилось из прически. А я тащусь в спортивных штанах, с косо собранным хвостом, из которого торчат упрямые пряди, и чувствую себя полностью анестезированной. Сон одолевает настолько, что по очереди Гермес, Аполлон и Хайдес дежурят рядом, чтобы я не рухнула лицом вниз посреди аэропорта.
Когда моим «телохранителем» оказывается Хайдес, оставаться бодрой легче. Сегодня его тёмные волосы чуть вьются, глаза спрятаны за чёрными солнцезащитными очками. Несмотря на декабрь, он в светлой джинсовой куртке поверх белой футболки. Выглядит расслабленным, совсем не тем самодовольным парнем, который в Йеле ходит так, будто мир у его ног. Может, он счастлив вернуться домой, в Грецию. А может, я просто слишком устала и придумываю лишнее.
Я ловлю себя на том, что пялюсь на него с открытым ртом, как идиотка. Но он не издевается, а только довольно улыбается. А потом, в обычном стиле, хватает меня за локоть, чтобы я не врезалась в стену или случайного прохожего.
Афина единственная, кто решительно не разговаривает со мной и делает вид, что я воздух. Они с Афродитой сидят подальше, но всё равно в первом классе. Я бы хотела насладиться единственным в жизни перелётом среди роскоши, но стоит опустить зад на кресло — и глаза тут же захлопываются. Я погружаюсь в сон в тот самый момент, когда Хайдес занимает место рядом.
Иногда просыпаюсь. То от громогласных комментариев Гермеса к фильму, то от лёгкой тряски. А один раз меня выдрал из сна жуткий звук: Гермес блевал в пакет. Даже разозлиться не успела — воспользовалась шансом подглядеть, чем занят Хайдес.
Первый раз, проснувшись от смеха Гермеса, я заметила его: развалился на кресле, сильные руки в белой футболке подчёркивали каждую линию, а в руках у него была книга. Он читал. Внимательно скользил взглядом по страницам, проводил пальцами по бумаге, будто боялся её помять.
Мне хотелось спросить, что именно он читает, но возможность смотреть на него украдкой была слишком сладкой. Я просто любовалась им — и снова засыпала.
Последние полчаса полёта я провела, притворяясь спящей, повернувшись к нему лицом. Приоткрыла один глаз, чтобы убедиться, что он всё ещё читает… и поймала его взгляд. Он уже смотрел на меня. Без выражения. Я тут же зажмурилась и сделала глубокий вдох, имитируя спящий ритм. Он тихо усмехнулся, но промолчал. При резкой посадке он выставил руку передо мной, чтобы я не тряхнулась слишком сильно, даже при застёгнутом ремне.
Сзади раздалась цветистая ругань Гермеса.
Мы начали освобождать ряды. Хайдес взял и мой чемодан, пошёл вперёд. Я потянулась, и тут мой взгляд упал на Аполлона. Его зелёные глаза были покрасневшими, и я мгновенно поняла, каково ему девять часов провести рядом с Гермесом. Я бросила ему сочувствующую улыбку — он вспыхнул и спрятал лицо в волосы.
Гермес был белее мела, но энергии не растерял. Он потирал живот:
— Я блевал пять раз, Хейвен. Совсем вымотался. Как твой перелёт?
— Ну, я проспала весь…
— Нет, шесть! — выкрикнул он и снова уткнулся в пакет.
Я сбежала с трапа, всё ещё слыша его спазмы. Голова тяжёлая от сна, ноги сами спотыкались, но внизу меня ждал Хайдес.
— И что теперь? — спросила я. Солнце стояло высоко и обжигало. Для декабря жара была невыносимой.
— А теперь — едем на Олимп, Persefóni mou.
У выхода нас ждал чёрный внедорожник. За рулём — мужчина в костюме с ярко-розовыми волосами. Братья Лайвли приветствовали его хором, будто старого друга. Я промолчала, забралась внутрь и заняла место у окна. Гермес плюхнулся рядом, Хайдес напротив.
Они смотрели на меня так, будто я в любую секунду могла вскочить и сбежать. Но, честно говоря, я не знала, чего ожидать от Лайвли и их таинственного «Олимпа», зато была уверена, что хуже не станет.
За окнами мелькали улицы Афин. Машина неслась слишком быстро, чтобы разглядеть всё как следует, но я старалась уловить детали. В отражении стекла я заметила Хайдеса — он смотрел на меня с идиотской улыбкой.
Слева Гермес засыпал Аполлона вопросами:
— А ты когда-нибудь думал подстричься?
— Нет.
— Ты похож на Тарзана.
— Хорошо.
— А покраситься?
— Нет.
— Сделать чёлку?
— Нет.
— Побриться налысо и носить парики?
— Нет.
— У тебя секутся концы. Надо ухаживать за волосами.
— Ладно.
— А побрить только макушку и оставить по бокам, как у монаха?
Я едва не расхохоталась. Как Аполлон его терпит? По лицу Хайдеса было видно — он задаётся тем же вопросом. Его кулак уже сжался, и я боялась, что он врежет брату.
Но тут машина остановилась. Сначала я подумала — светофор. Но дверь Афины распахнулась. В животе сжалось. Значит, мы приехали.
Я вышла последней — и задержала дыхание. Лишь для того, чтобы испытать разочарование: передо мной раскинулось море и одинокая лодочка. Но Гермес обнял меня за плечи и показал вперёд. Остров.
— Олимп, — шепнул он, сияя. Потом отпрянул: — О, чёрт, меня снова тошнит.
Я позволила мужчине с розовыми волосами погрузить мой багаж на катер и, с помощью Афродиты, перебралась на борт.
Пока братья спорили о чём-то своём, я не сводила глаз с острова, который стремительно приближался. С каждым метром я всё яснее видела очертания — и с каждой секундой всё больше поражалась.
— Олимп — место особенное, — сказал Хайдес и легко коснулся моей ноги. — Это остров с нашим фамильным поместьем и всеми аттракционами, что нам принадлежат.
— Аттракционами?
Я знала, что он смотрит на меня, но сама не могла оторвать глаз от картины передо мной. Море было настолько чистым и прозрачным, что его цвет напоминал глаза Гермеса — ослепительный, нереальный голубой.
— Представь себе казино, — объясняет Хайдес. — Есть несколько зданий, каждое предназначено для своего вида игр. Вон там — главный вход, где платят за доступ к «аттракционам» и выбирают, куда идти. Мы свернём в сторону и поднимемся к нашей вилле. Уверен, ты её заметишь: она возвышается над всем остальным.
Катер делает поворот, как и сказал Хайдес. Скользит вдоль левого берега острова. Я успеваю разглядеть вход, где дежурят охранники в костюмах. Чёрные здания с геометрическими формами, подсвеченные так, будто сейчас ночь, вырастают среди мощёных улиц и изумрудных деревьев. Вижу и людей, но деталей слишком много, и мозг не успевает всё обработать.
Катер швартуется у отвесной скалы, увитой плющом. В камне вырублены мраморные ступени, ведущие прямо к самой высокой точке острова. Я двигаюсь, как в трансе, не слушая, что болтают братья Лайвли. Даже чемодан забываю взять. Следую за светлой шевелюрой Гермеса и механически переставляю ноги.
Добравшись до вершины, поворачиваю голову налево — и застываю с открытым ртом. Где-то рядом слышу приглушённые смешки, видимо из-за моей реакции.
Передо мной возвышается вилла Лайвли. Ни один талантливый писатель не смог бы подобрать слов, чтобы передать её красоту. Я никогда не видела ничего настолько огромного. И, наверное, больше не увижу.
Вся белоснежная, с множеством открытых пространств. Греческие колонны образуют у входа арку, уходящую в сад. Три этажа с балконами, украшенными капителями и теми же мраморными колоннами. К парадной лестнице ведёт сад, больше похожий на целый лес. Центральная дорожка проложена между рядами колонн, а по бокам — густые фруктовые деревья, среди которых легко заблудиться. Посередине дорожка расширяется, уступая место фонтану высотой метра три — мужчина и женщина в объятиях.
— Ты ещё ничего не видела, — шепчет Хайдес у самого уха. От его голоса по коже бегут мурашки, и я отвожу взгляд от виллы. — Повернись.
Я поворачиваюсь — и не жалею. С этой высоты открывается панорама на весь остров. Все уголки как на ладони, а маленькие движущиеся точки — это посетители. Тринадцать зданий: три в форме пирамиды, три сферических и остальные прямоугольные. Каждое окрашено в свой цвет, а неоновые вывески бросают отблески на мостовые.
— Тринадцать зданий, — объясняет Хайдес. — Для тринадцати олимпийских богов. Для их тринадцати игр.
Я поражена, хотя могла бы догадаться сама. Значит, и здесь они управляют играми? Что-то подсказывает, что в Йеле они ещё сдерживаются, а настоящая жестокость начинается на этом острове.
Блуждаю взглядом — и замираю.
— А это что?
Вопрос явно не из тех, что он хотел услышать. Плечи у Хайдеса напрягаются.
— Это Лабиринт Минотавра.
Я жду продолжения, но он молчит, подогревая моё любопытство.
— Ты же не думаешь, что мне хватит одного ответа?
— Ты знаешь миф?
Я закатываю глаза. При чём тут это? — Да. Человек-бык сидел в лабиринте. Другой парень должен был его пройти ради девушки, а она дала ему красный клубок, чтобы не заблудился.
Уголок его губ приподнимается.
— Примерно так. Ну, это наш семейный лабиринт. Самая трудная игра из всех. Участвуют единицы. И рискуют всем, как только переступают порог.
— Неужели там и правда есть бык?
Хайдес смеётся, разряжая обстановку. Но и не отрицает.
— Хайдес, что там внутри? Неужели цель только выбраться? Если это по мотивам мифа, наверняка есть подвох.
Он пожимает плечами.
— А зачем тебе знать? Всё равно ты туда не пойдёшь.
Я снова вглядываюсь в лабиринт. С высоты видна его полная схема. И ужас в том, что даже если изучать её часами, оказавшись внутри, всё равно не найти выхода. Живые стены из кустов образуют такие хитросплетения, что, кажется, даже Лайвли не смогли бы выбраться.
— Наши родители ждут нас, — вмешивается Афродита, улыбаясь безупречной улыбкой. — Готова, Хейвен?
Нет. Но как тут скажешь «до свидания» и уйдёшь? Я подхватываю чемодан, брошенный у ног Хайдеса, и иду следом за братьями. Дорожка ведёт прямо ко входу. Солнце жарит так, что я останавливаюсь и снимаю куртку. По бокам растут яблони самых разных сортов.
Пятеро Лайвли шагают впереди. Я не решаюсь идти рядом: в Йеле они кажутся обычными людьми, но здесь всё иначе. Спины прямые, шаг синхронный, походка такая, о какой любая топ-модель могла бы только мечтать. Даже со спины они безупречны — будто боги.
Когда мы минуем фонтан, понимаю, кого изображает скульптура. Женщина держит за спиной камень, пряча его от любимого, хотя и обнимает его. Это Кронос и Рея. Вполне в их духе — нарциссично до предела.
Настоящие Кронос и Рея Лайвли уже ждут у подножия лестницы. Рея — самая красивая женщина из всех, кого я видела. Золотые волосы, стройная фигура, обтянутая полупрозрачным лиловым платьем. На щеке — родинка, на губах — сияющая улыбка. Кронос — тот самый изысканный мужчина, что привлёк меня в Йеле в саду меньше месяца назад. Белая рубашка, чёрные брюки, взгляд скользит по детям, потом останавливается на мне.
Хайдес и Гермес отступают в стороны, оставляя мне дорогу. Я выхожу вперёд.
Но прежде, чем успеваю что-то сказать, пятеро Лайвли синхронно произносят:
— Kaliméra, patéra. Kaliméra, mitéra.
Вот теперь мне точно станет сниться, как их хор на греческом бормочет заклинания в моём саду.
— И вам доброе утро, дети, — отвечает Кронос. — Будем вежливы, воздержимся от греческого: наша гостья его не знает.
— Доброе утро, — говорю я, вскинув подбородок и изобразив уверенность. — Спасибо за приглашение.
Рея отходит от колонны и величаво спускается по ступеням. Под солнцем она словно сама богиня. Останавливается передо мной, нависая надо мной. Я не низкая, но рядом с ней чувствую себя карлицей. Она берёт моё лицо в ладони, заглядывает прямо в глаза. В её доброжелательности есть что-то странное.
— Добро пожаловать, Хейвен. Мы рады познакомиться и видеть тебя нашей гостьей. — Она целует меня в лоб и отступает.
Я теряюсь. Рея Лайвли только что поцеловала меня в лоб. Надеюсь, Кронос тактильной частью церемонии не вдохновится.
К счастью, он остаётся на месте. Лишь указывает рукой на дом:
— Хайдес, покажи Хейвен её комнату. Всё подготовила Рея — надеюсь, ей понравится.
Хайдес кивает и слегка подталкивает меня вперёд. Мы заходим первыми, следом остальные.
И если фасад виллы впечатлил меня, то интерьер готов добить окончательно. Деньги творят чудеса. Роскошь, доступная лишь избранным. Я даже чувствую укол зависти: у них есть всё, чего у меня никогда не будет.
Внутри — современный стиль с древними акцентами. Чёрное, белое и серое царят в мебели. Цвета разбавляют только вазы с цветами в углах. Гостиная настолько огромная, что я не вижу её конца. Плазма, белые кожаные диваны, хрустальные люстры, сияющие под потолком.
Мои кеды скользят по полу, инкрустированному узорами из чёрного, серого и золотого. Хайдес ведёт меня наверх. Лестница мраморная, белая, с прожилками тёмно-зелёного, почти чёрного цвета, ограждена позолоченным перилами с завитками. Я задираю голову и любуюсь узором ступеней, уходящих выше.
Мы поднимаемся на самый верхний этаж. Аполлон исчезает в первой справа комнате. Афродита — в соседней, слева. Гермес машет:
— Увидимся на пляже.
И скрывается за дверью. Последней уходит Афина.
Я и Хайдес доходим до конца коридора. Там две двери, одна напротив другой. Он открывает левую и жестом приглашает меня войти.
Я бросаю чемодан и обхожу комнату по кругу, не веря глазам.
— Эта спальня размером с мою старую квартиру, — шепчу.
— Тут ещё и ванная есть.
— Тогда она больше моей квартиры. — Слышу его тихий смех.
Тема та же: мрамор, прожилки, белое, чёрное и золото. В центре — огромная кровать, напротив — книжный шкаф, ломящийся от томов. Я беру один, открываю — и тут же закрываю: греческий. Две тумбочки, шкаф для одежды, дверь в ванную и выход на террасу.
Выхожу на террасу, за мной тенью — Хайдес. Невысокая белая стенка с привычными греческими колоннами, вид на кусок пляжа, всё утопает в зелени. Отсюда видно всё, а вот меня — нет. Я почти уверена.
— Начинаю волноваться, знаешь? — говорит Хайдес, снова надев чёрные очки. — Обычно тебя не заткнёшь и пистолетом у виска. А с тех пор, как мы приехали, ты подозрительно тихая.
— У меня просто нет слов. Здесь всё… так… — Хочется сказать «красиво», но в этом месте это прозвучало бы как оскорбление.
Глаза Хайдеса на мне, прищуренные, задумчивые.
— Понимаю, — кивает. — Ни одно прилагательное не справится с чем-то настолько прекрасным.
— Ага.
Он подходит вплотную, наши руки касаются. Поддевает пальцем бретельку моей белой майки и играет ею, не опуская.
— Мы с остальными — на пляж. До бала есть время. Спустишься по вон тем ступенькам и выйдешь на тропу.
Следую его взгляду: в конце балкончика проём в стенке и мраморная лесенка. Я не отвечаю — меня всё ещё штормит от увиденного.
Как будто нарочно, он прижимается ко мне корпусом, выводит прядь из-за уха, даёт ей упасть на лицо — и так на неё смотрит, что тишину прерывает хруст моего глотка. Хайдес улыбается:
— Пляж частный. Открыт только для нас, — шепчет. Потом разворачивается и уходит.
Я перевожу взгляд на тележку с неприличным количеством еды. Потом — на время в телефоне. И, наконец, на балкончик.
Я уже успела принять быстрый душ, надела купальник и накинула белую накидку. Пяточкой отбиваю ритм по полу, сомневаясь. Чем дольше я здесь, тем сильнее тянет домой. Но выбирать между одиночеством в комнате и Лайвли на пляже — выберу второе. По крайней мере, там я знаю, чего ждать.
Перед тем как выйти, ещё раз набираю Ньюта. Утром он так и не попрощался. Пожелали хорошего полёта только Лиам, Перси и Джек, которая до сих пор едва может смотреть на меня, не вспоминая мои сиськи. Три гудка — и сброс. Кладу телефон в рюкзак и уговариваю себя не принимать близко к сердцу.
Мы пережили слишком многое и переругались тысячу раз. Мы выросли вместе — не в бытовом, а в самом настоящем смысле. Мы были друг другу за родителей, пока папа пахал смена за сменой. Переживём и это.
Сейчас три часа декабрьского дня, но тепло по-летнему. Солнце ещё высоко и греет макушку, пока я пробираюсь сквозь зелень по тропе к пляжу.
Они уже там. Гермес и Афродита лежат на шезлонгах в купальниках и думают только о загаре. Афина читает у кромки воды, бледная, до прозрачности худая, в винтажном купальнике. И ещё двое играют в волейбол метрах в двадцати от неё. Хайдес и Аполлон.
Стоит мне сфокусироваться на них — сердце делает мёртвую петлю. Со стороны трудно сказать, кто красивее. Да и выбирать между ними бессмысленно. Оба в бермудах, тела рельефные, блестят от пота. Перекидывают мяч легко и точно, не давая ему упасть. У Аполлона длинные волосы распущены и, кажется, мокрые от моря — дикость в придачу. Хайдес тоже взъерошен, но двигается более изящно.
Они меня не замечают, и я дохожу до Гермеса с Афродитой. Между шезлонгами — столик и поднос со свежими нарезанными фруктами.
— Привет, Маленький рай, — кивает он.
В отличие от братьев, он совсем не накачан. Кожа розовая, из тех, что быстро горят, и небольшой животик.
Он освобождает мне место, похлопывает — садись. Я послушно устраиваюсь, повернувшись спиной к морю, чтобы не залипать на двух Лайвли.
— Тебе бы намазаться кремом, Хейвен, — оценивает он мои голые руки. — Можешь попросить Хайдеса.
— Лучше сгорю, — закатываю глаза.
Гермес откручивает крышку тюбика и начинает намазывать грудь щедрыми порциями. Особенно тщательно — соски. Ловит мой взгляд и моментально переходит в оборону:
— У меня соски нежные. Сильно обгорают.
Я переглядываюсь с Афродитой; она качает головой, смеясь. Такая красивая — с длинной косой, что хочется сбежать прятаться в комнату.
— Хайдес с радостью помог бы тебе намазаться, — добивает она.
— И Аполлон, — добавляет Гермес. К этому моменту его торс уже белый от крема. — Хотя, честно говоря, и я бы не отказался.
— Мило, конечно. Но насчёт Аполлона — сомневаюсь. Он на меня вообще не смотрит.
Афродита морщит носик и закидывает солнечные очки на затылок — на меня выстреливают два лазурных прожектора.
— В последний раз я видела, как Аполлон избегает смотреть девушке в глаза, когда он встретил Вайолет.
Гермес напрягается. Мне и самой неуютно, но его реакция даёт понять, что Афродита зря это сказала.
— Да? — тяну.
— Аполлон держится от тебя подальше, потому что уверен: у него нет шансов, — бормочет Гермес, глядя на кристальную волну. — Он держится подальше от всех после того, как первая любовь предпочла его брата. Теперь он даже не пытается.
— Ну, — вздыхает Афродита, — в этом конкретном случае он не пытается ещё и потому, что когда Хайдес и Хейвен оказываются в одной комнате, сразу видно, как вы…
Я жду продолжения, но она захлопывает рот, сжимая губы в тонкую линию.
— Как мы…? — подталкиваю, внезапно нервничая.
Она откашливается:
— Ничего. Прости, глупости сказала.
— Афродита…
— Сразу видно, как вы влюбляетесь друг в друга, — выпаливает Гермес. Он садится, лоб хмурится — то ли от тревоги, то ли от серьёзности момента.
Я открываю рот, чтобы блестяще опровергнуть — и выдаю жалкое:
— Вы преувеличиваете. — Браво, Хейвен. Прирождённый оратор. Хорошо ещё, что я изучаю право. Это же так и скажу в суде, когда моего клиента обвинят в убийстве: «Вы преувеличиваете, Ваша честь».
— Хейвен, вы, может, и не замечаете — вы такие похожие, что мне иногда страшно, — отвечает Гермес. — Упрямые, несговорчивые, обидчивые, бешеные и провокаторы. И вы влюбляетесь.
— Нет единственной «второй половинки» на всю жизнь, — добавляет Афродита. — Нам встречаются многие, кого мы способны любить. С каждым из них можно быть счастливыми. Но есть тот самый — любовь раз в жизни. Та, что делает тебя более целой, и ты не узнаешь об этом, пока не почувствуешь.
Я смотрю то на него, то на неё. Почему они говорят о влюблённости такими встревоженными голосами и с такими печальными лицами?
— Влюблённость — это не плохо. Почему вы говорите об этом так?
Афродита склоняет голову и перебирает голубую верёвочку на щиколотке с подвеской-сердцем.
— Быть влюблённым и влюбляться — разные вещи. Когда ты влюблена, связь ничто не разрушит. Когда ты только влюбляешься — миллиард причин может всё испортить.
— И что за «миллиарды причин» могут встать между мной и Хайдесом? — спрашиваю. Вся эта беседа звучит бредово.
Она смотрит прямо в глаза. У неё всегда был мягкий, ровный взгляд — единственная из братьев, кто ни разу не показал ни высокомерия, ни злости. Но сейчас за добротой прячется другое.
— Наши родители никогда не позволят такой связи. Так же как твой брат скорее согласится видеть тебя монахиней, чем рядом с Хайдесом. И есть вещи, которые больше тебя — и даже больше нас.
Я утаптываю тёплый песок пальцами ног, ошарашенная. Я понимаю, что у них, как у семьи, много тайного, но неужели между мной и Хайдесом всё настолько сложно? И главное — они правы? Мы ещё можем отступить и выйти целыми? Я правда влюбляюсь? И он — в меня?
— А вот кто с нами, — раздаётся за спиной знакомый голос. Тень закрывает мне солнце. Хайдес во всей красе смотрит на меня, хищно усмехаясь. — Ты меня ждала, чтобы намазать крем?
Хочу уже сказать ему «нет», но Гермес швыряет тюбик, и Хайдес ловит его на лету. Аполлон, шагах в нескольких, стоит как вкопанный и смотрит в никуда. Афродита подвинется на шезлонге и гладит его по щеке — от этого жеста у меня в груди всё тает.
— Давай, Хейвен, у меня не весь день, — окликает Хайдес.
Вздыхаю и поднимаюсь.
— Ладно.
Но он уже идёт к кромке воды с кремом в руке.
— Куда это ты?
— Идём — узнаешь!
Я не решаюсь смотреть на оставшихся Лайвли — и бегом догоняю Хайдеса, пока его длиннющие ноги не сделали дистанцию неприличной. Он всё идёт и идёт по линии прибоя, всё дальше от места, где Афина читает.
Оглядывается на меня и усмехается, когда видит. Сбавляет шаг, чтобы мы шли рядом и мне не приходилось надрываться.
— Спасибо, — вырывается у меня.
Он подкидывает тюбик и ловит снова.
— За что?
— Ты всегда подстраиваешь шаг, чтобы я не отставала.
Крем на этот раз кружится в воздухе и… не попадает к нему в ладонь. Плюхается к ногам.
— Ты заметила?
— Конечно.
Он идёт дальше, хмурясь, и вдруг останавливается. Его братья — уже крошечные точки вдали. Обводит меня взглядом с головы до пят и открывает флакон.
— Раздевайся, — приказывает.
Я разеваю рот.
Он фыркает:
— Платье очень милое, но, чтобы намазать тебя кремом, надо хотя бы остаться в купальнике, как считаешь?
Я не даю ему удовольствия увидеть моё смущение. Стягиваю платье, не отводя взгляда, и бросаю слева на песок. Хайдес даже не пытается скрыть: осматривает меня сантиметр за сантиметром, столько раз, что приходится щёлкнуть пальцами — алло, сюда.
Он подзывает меня пальцем и разворачивает спиной. Начинает мазать плечи — движения как у массажиста. Я закрываю глаза и изо всех сил не издаю звуков, пока его руки скользят по моей спине, будто созданы, чтобы касаться именно меня.
— Кажется, крем уже распределён более чем, — подкалываю, потому что он уже добрую вечность «застрял» у меня на спине.
Он не даёт мне договорить. Кладёт ладонь на мой бок, проводит вперёд — обнимает живот. Притягивает к себе: моя спина упирается в его пресс. Я затаиваю дыхание.
— А я вот думаю, что дальше ты справишься сама. Спереди ты вполне достанешь.
— Думаю, да, — прикусываю губу.
Его губы касаются моего уха.
— Думаешь или уверена?
— Возможно, тебе всё же стоит помочь.
— М-хм.
Подушечки его пальцев вычерчивают на моём животе воображаемые узоры. Я чувствую, как его нос прячется в ямке у шеи, и он глубоко вдыхает.
— Мне нравится запах солнца на твоей коже.
— У солнца есть запах? — подзуживаю.
— Нет. Но у кожи, поцелованной солнцем, — да, — поправляет. — И твоя сводит меня с ума.
Он переворачивает тюбик и выдавливает немного на ладонь. Начинает мазать спереди — от живота, мы всё ещё прижаты друг к другу. Скользит выше, к груди, продевает пальцы между завязок купальника и тихо смеётся, когда у меня идут мурашки. Мне требуется несколько лишних секунд, чтобы сообразить: его движения — не про сексуальность и не про «продолжение банкета». Это мой бедный сердечный мотор шалит. У Хайдеса дыхание ровное; он наносит крем внимательно, мягко, избегая самых интимных зон. Я даже рада, что он не видит моё лицо.
Он легонько подталкивает меня в локоть — я поднимаю обе руки, чтобы он покрыл каждый сантиметр. Добравшись до плеча, он щекочет меня подмышкой, и я чуть не отвешиваю ему локтем, хихикая как ребёнок.
— Хейвен? Повернись.
Я поворачиваюсь, без лишних слов. Две серые радужки пригвождают меня на месте; я уверена, что даже если бы захотела что-то сказать, не смогла бы издать ни звука. Хайдес смотрит серьёзно, и я уже переживаю, не ляпнула ли чего.
Вдруг он поднимает руку — и выдавливает мне на лицо целую гору крема. Она стекает повсюду, заливает всё. Я плотно сжимаю губы, чтобы не попало в рот, и даю ей стечь к ногам, склоняя голову.
Хайдес отходит на шаг. Серьёзность мигом сменяется улыбкой до ушей — идеальный ряд зубов напоказ. Импульс кинуться на него и обложить самыми крепкими словами испаряется. Я просто стою столбом и смотрю на эту улыбку — и уже не в силах сдержать собственную.
— Зачем ты так сделал? — выговариваю по слогам, чтобы сохранить видимость спокойствия.
Он пожимает плечами:
— Подумал, что будет смешная реакция, — говорит. — И что это отвлечёт тебя от той сексуальной напряжённости, что ты испытывала ко мне, пока я тебя мазал.
Я фыркаю и отвожу глаза. Не мог же он и правда заметить. По лицу всё ещё течёт крем. Я собираю его ладонями и делаю вид, что мне всё равно.
— Чушь.
— Тебе очень идёт этот трупно-белый, знаешь?
— Хайдес, — предупреждаю.
— Ещё немного?
— Нет.
— Не скромничай, Хейвен.
— Сейчас убью.
Он смеётся — так, что я сама поворачиваюсь на звук. Швыряет тюбик направо, в песок, и вытирает руки о чёрные бермуды. Кончик языка скользит по нижней губе медленно и нарочно. Он поднимает бровь и приглашает меня согнутым пальцем:
— Иди сюда.
Просить дважды не надо. Не из жажды мести — потому что я больше не могу держаться от него подальше. Я бросаюсь вперёд, руки вытянуты — размазать остатки крема по нему. Он срывается в бег и кружит по кругу, загоняя меня в петлю, от которой я чувствую себя курицей-идиоткой.
— Ты как курица с отрубленной головой, Хейвен! — орёт, ухохатываясь. Подпрыгивает, уворачиваясь от моего удара ногой. — Знаешь, что куры ещё несколько секунд бегают по кругу после обезглавливания? Ты прямо одна из них.
Я делаю финт, но он слишком ловкий — снова ускользает. Дистанцию так и не сокращаю.
— Прекрати! — приказываю, но звучит это как просьба. Я уже запыхалась, и пот тонкими дорожками сбегает к пупку.
Хайдес прикусывает губу, руки за спиной. Он уже стоит в воде по щиколотку, а я всё на берегу. Волнa лениво стирает следы наших ног на мокром песке.
— Иди сюда, Хейвен, — шепчет мягко.
И я таю. Полностью.
Я иду к Хайдесу — он вырисовывается, как греческий бог посреди греческого моря. Кожа у него уходит в золотистые оттенки и, вместе с каплями пота, блестит сильнее, чем я когда-либо видела. Я не отрываю взгляд от его шрама, пока нас не разделяют считанные сантиметры.
— Привет, — говорит он.
— Привет. Ты уже наигрался со мной?
Он качает головой, и глаза вспыхивают тем самым редким огоньком.
— Я только начал.
Я улыбаюсь — чтобы держать лицо. Киваю, будто в раздумье, а потом шлёпаю обеими ладонями ему по лицу. Хайдес настолько ошарашен, что даже не двигается — даёт мне стереть с себя весь крем. Когда довольна результатом, ополаскиваю руки в море. И, для полного счастья, ещё раз брызгаю ему в лицо.
— Хейвен, — роняет он сурово. — Буду великодушен, ладно? Дам тебе три секунды форы — убегай, пока я не схватил тебя. Договорились?
— Пожалуйста…
— Раз.
— Ты же не серьёзно? Ну давай! Ты делал и похуже. Ты же настоящая Дива… — возмущаюсь.
— Два, — объявляет он, тянется вперёд, подхватывает меня и перекидывает через плечо вниз головой.
— Ты говорил «на три», — протестую.
Хайдес идёт в воду, всё глубже, будто ему это ничего не стоит. Движения у него замедлены, да и я не пушинка.
— Я ещё брату говорил, что не хочу иметь с тобой ничего общего, — бросает он, — а в итоге прижимал тебя к дереву, к стеллажу и к стене коридора. Слишком уж не рассчитывай на моё слово.
Я фыркаю со смеху. Но недолго — когда понимаю, что он задумал.
— О. Нет. Хайдес…
— Задержи дыхание, хитрая-провокаторша.
Моё тело уходит в воду в быстрый бросок. Пара секунд — и я уже под водой. Ещё меньше — и я судорожно работаю руками и ногами, вырываясь на поверхность. Прилипшие волосы закрывают пол-лица.
Хайдес заливается смехом. И, будто мало было внезапного купания, швыряет мне в лицо ещё порцию брызг. Хлёстко, как пощёчина, — под его всё громче хохочущий голос.
— Боже, Хейвен, — говорит, захлёбываясь от смеха. — Ты такая смешная.
Я считаю про себя до пяти, вскакиваю и со всей силы бросаюсь на него. Поймала врасплох — он выругался и ушёл под воду вместе со мной. Наши ноги переплетаются, и всплывать только сложнее. Я пытаюсь высвободиться, но Хайдес лишь крепче сжимает, обездвиживает меня. Обхватывает за талию — и одним плавным движением вытаскивает нас обоих.
Мы выныриваем, отплёвываясь. Он всё ещё улыбается. И моё сердце раскалывается во второй раз. Потому что, если бы кто-то не отобрал у него чувство любви с рождения, всё могло бы быть иначе. Он бы знал, что то, как я сейчас ему улыбаюсь — после подначек и ныряния, — это почти что любовь. И понял бы, что то, как он держит меня, не отпуская ни на миллиметр, — тоже любовь.
— О чём думаешь? — шепчет он. С губ у него сваливается капелька воды; я провожаю её взглядом до самого подбородка, пока не исчезает.
Молюсь Богу, чтобы однажды ты стал моим. Целиком. Душой и телом. — Ни о чём.
Он не выглядит убеждённым, но не давит. Откидывает мне назад волосы и криво улыбается:
— Всё равно ты мокрая меньше, чем в библ…
Я стукаю его по руке:
— Прекрати!
Он прижимает меня ещё крепче и приподнимает так, что мне приходится склонять голову, чтобы видеть его глаза.
— Только не говори, что тебе стыдно, Хейвен, — журит. — Боги не стыдятся ничего. Им можно все.
Я молчу и смотрю на него как потерянная. Голова полна слов, которые я хотела бы выпалить, но чувства сложно объяснять такому, как Хайдес. Даже если разложу всё по пунктам — что он ответит?
— Нам пора, — разрезает тишину он, глядя куда-то за моё плечо. — Кажется, Гермес нас зовёт.
Я прячу разочарование. Мне нравится этот запах соли, нравится сидеть у него на бёдрах, пока вода лижет нас, пропитывая кожу Хайдеса морем и солнцем. Я бы склонилась и поцеловала его плечо, слизав вкус солнца и моря. Но киваю и ограничиваюсь лёгким поцелуем в шрам, что тянется у него по щеке.
Хайдес замирает — удивлён.
— Ты промахнулась. Мои губы здесь, — показывает.
Я резко выскальзываю из его рук. Он всё ещё поддевает меня шуточками, пока мы выходим на песок. Подбираем мою накидку и многострадальный тюбик, выжатый до последней капли, и идём к остальным. Афины уже след простыл. Гермес и Афродита собирают вещи, включая шезлонги.
Аполлон наблюдает, ничего не делая. Его взгляд цепляется за беззаботное выражение Хайдеса, потом — за меня. Когда опускается ниже, кадык у него резко дёргается, и он, развернувшись на каблуках, уходит. Гермес дважды окликает — потом посылает его к чёрту.
Хайдес перехватывает шезлонг у Афродиты, и мы поднимаемся по тропинке сквозь зелень. Гермес сопровождает путь своими бессмысленными монологами и прощается репликой: «Надеюсь, защита сработала и мои соски опять не сгорели, как обычно».
Афродита всё ещё хихикает, закрывая за собой дверь комнаты.
Хайдес доводит меня до моей. Я знаю, что его комната — прямо напротив, но он только прислоняется к стене в коридоре, скрестив руки на груди, и наблюдает, как я нажимаю ручку и шагаю внутрь. Кивает — мол, до встречи. Я прижимаюсь спиной к стене, сердце колотится так, будто выпрыгнет, и мне отчаянно нужна ванна — залечь в неё и уснуть.
Проходит несколько секунд — в дверь стучат. Я колеблюсь, думая, что это Хайдес что-то забыл. Но на пороге — девушка. Чёрное каре с прямой чёлкой. Ниже меня ростом. Немного похожа на эльфа — кошачьи глаза, задранный нос.
— Привет, помочь чем-то? — первой спрашиваю я.
Она долго меня изучает, потом усмехается себе под нос:
— Значит, ты Хейвен.
— А ты…?
— Минта.
Я морщу лоб, не заботясь о вежливости:
— Минта?
Минта усмехается уже в голос, хотя ничуть не выглядит развеселённой. Берёт прядь моих мокрых волос и отпускает:
— Может, ты знаешь меня как Вайолет. Теперь я Минта, так что запомни.
У меня отвисает челюсть — реакция настолько неприкрытая, что теперь она смеётся по-настоящему. Смех у неё звонкий, лёгкий.
— Вайолет? Та самая Вайолет, которая…
— …с Аполлоном? Та самая стерва, влюбившаяся в брата. Да, это я. Как там Йель? Давно не заходила. Немного скучаю.
Говорит, будто мы сто лет подруги. И есть в её взгляде что-то, отчего мне не по себе. Как будто у неё в голове шарики за ролики. Впрочем, кто ещё менял бы имя с Вайолет на Минту?
— Почему ты ушла? Что ты здесь делаешь? И зачем менять имя? — вываливаю пулемётом.
Черты её милого лица каменеют. Она отступает на шаг и смотрит куда-то в конец коридора:
— Хотела бы сказать, что вопросов слишком много и ответ на них займёт кучу времени. Но правда одна и простая: Хайдес Лайвли. Источник почти всех моих бед.
— С чего это он…
Минта перебивает:
— Ты уже была на их частном пляже с Хайдесом? Типично. Наверняка играл с тобой в воде. И намазывал крем, да? Он всегда так делает. Запоминай дальше: следующий шаг — затащит смотреть рассвет. Поверь, он попросит.
Я научилась не верить людям с порога. И, особенно, дважды думать, прежде чем обвинять Хайдеса, не выслушав его самого. Но насчёт пляжа она права. Значит, водил и её?
Минта пользуется моей паузой, подаётся ближе и встаёт на носочки к моему уху:
— Хайдес — тот тип, о котором молишь Бога, чтобы однажды был твоим. Так ведь? Конечно так. Тот, кто говорит, что не знает, что такое любовь, — и одновременно обнадёживает жестами, будто знает это чертовски хорошо. А стоит тебе довериться — его уже нет. Их имена — просто имена, Хейвен. Но быть с Хайдесом — это и правда болезненное и неизбежное сошествие в Аид.