АНТИГЕРОЙ
Чтобы искупить свою вину и преступления, совершенные против семьи, Геракл совершает двенадцать подвигов — этапы его пути к искуплению.
Арес
Едва пробило шесть утра, когда такси остановилось. На Хелл огромная худи с накинутым на голову капюшоном и пара выцветших джинсов. Она зевает, смотрит в окно и хмурится.
Я протягиваю водителю пятидесятидолларовую купюру и жестом показываю оставить сдачу себе.
От Йеля до пляжа Брэдли-Пойнт всего двадцать минут езды; я снова пытался спросить Тимоса, починили ли ту машину, которую я разгромил, и не одолжит ли он мне её.
Он заблокировал мой номер. Слишком уж обидчивый мужик.
Я подбираю бумажный пакет, в котором был наш завтрак, чтобы выбросить его вместе с обертками и стаканчиками из-под кофе. Сегодня никаких просроченных пончиков, в отличие от вчерашнего дня.
Хелл собирается открыть дверцу, но я останавливаю её, цокнув языком. — Нет. Подожди.
Я выскакиваю из машины как можно быстрее, но когда оказываюсь перед багажником, мои ноги заплетаются одна за другую, и я спотыкаюсь, приземляясь ладонями прямо на асфальт.
Дерьмо.
Надеюсь, Хелл не видела этого в зеркало.
Я быстро вскакиваю и, немного запыхавшись, подбегаю к её стороне, чтобы открыть дверь. Она выходит, вполголоса благодаря меня, и прячет улыбку, которая не оставляет места для сомнений.
— Ты что-то видела? — спрашиваю я с притворной непринужденностью.
— А что я должна была увидеть, кроме того, как ты целуешь асфальт?
Грандиозно.
— Ничего.
Я переплетаю свои пальцы с её пальцами — она всё еще посмеивается в кулак — и легонько тяну за собой к пляжу.
Небо серое, несмотря на приближающееся лето, и абсолютно чистое. Прохладный воздух хлещет по лицу и ерошит волосы; в душе я молюсь, чтобы Хелл не замерзла, потому что у меня правда нет сил отдавать ей свою куртку.
Мы идем вперед, пока не доходим до длинного деревянного настила, служащего молом. Водная гладь плоская и темная, кажется, грязная; запах соли щекочет ноздри.
Мне приходится чередовать вдохи носом и вдохи ртом.
Терпеть не могу этот смрад. Терпеть не могу в этом месте абсолютно всё. Кроме человека, который идет рядом со мной, подстраиваясь под мой шаг.
— Почему мы здесь, Арес?
В её голосе слышны явные нотки тревоги. И как её винить? У меня в любой момент может случится паническая атака колоссальных масштабов. Я — бомба с часовым механизмом.
— Потому что…
Я вздыхаю, и какое-то время нас сопровождает только стук подошв по деревянным доскам мола.
— Потому что я так и не преодолел страх перед водой, эту ненависть к морю. И пока этого не случится, я могу лишь пытаться связать эти места с какими-то счастливыми воспоминаниями.
Она не отвечает, но крепче сжимает мою руку.
— Во время шестого подвига я кое-что понял, Хелл. У меня никогда не было возможности рассказать тебе о своем детстве и том инциденте в море. Ты узнала о том, почему я отказываюсь плавать, очень… сложным… путем. И это несправедливо.
— Я всегда хотела спросить тебя об этом, но не могла. Не хотела быть навязчивой.
Я улыбаюсь. Конечно нет, Гений, ты идеальна.
Дойдя до конца мола, мы садимся, свесив ноги. Наши руки всё еще переплетены, и я кладу их обе себе на колени.
Хелл придвигается еще ближе и кладет голову мне на плечо. — Что бы ты ни хотел мне сказать, я слушаю.
Я делаю глубокий вдох. Или, может быть, два. А лучше три. Четыре? Пять. Определенно, шесть.
Я вдыхаю и выдыхаю в течение времени, которое кажется вечностью, прежде чем обрести голос.
— Я помню море и запах соли. Свою руку, зажатую в руке матери, когда мы гуляли по берегу. Я был счастлив. Счастлив, потому что это был первый раз, когда мать вывела меня куда-то и была со мной. Это было первое настоящее «детское» дело, которое она мне позволила. Помню только, что она молчала. У неё было каменное выражение лица, она не смотрела на меня. Но какое это имело значение, когда у меня была возможность насладиться морем? Я даже не знал, как оно выглядит. Не знал, каков песок на ощупь между пальцами. Я был по-настоящему счастлив. Надеялся, что это знак — мать выздоравливает, начинает меня любить.
Воспоминания о том дне врезаны в мою память. Но они не столько визуальные, сколько связаны с обонянием и слухом. Я помню запахи и звуки лучше всего остального, но с такой силой, что они кажутся яростнее любых картинок.
— Она предложила искупаться. Я не отказался. Мы заходили всё глубже, преодолевая сопротивление воды, пока она почти не коснулась моей шеи. А потом… Помню шум взбаламученной воды. Глухой удар. Брызги соли на лице. Крики матери. Мои собственные. Помню ощущение, что не могу дышать. Помню её оскорбления. Помню, как она подстрекала меня не бороться, чтобы всё поскорее закончилось. Вода. Соль. Соленый вкус во рту. Легкие в огне. Широко распахнутые глаза. Сердце, которое отказывает. Голова, готовая взорваться. Отчаяние. И… звук сирены. Пустота. Стерильный свет больничной палаты. Незнакомые, расплывчатые лица. Белые пятна. Писк аппаратуры. Кислородная маска, из-за которой мое дыхание стало шумным. Вот и всё. — У меня вырывается горький смешок.
Оказывается, это я начал.
Это я пытался убить её, чтобы освободиться. А она защищалась от меня.
Я дал ей финальное доказательство того, что она была права, не любя меня, не желая моего появления. Я доказал, что я — проклятая душа, пришедшая на Землю, чтобы заставлять её страдать.
Может быть, в глубине души, я это заслужил.
Я рассказываю ей и о том, что было «до».
О заброшенности, нищете, проблемах с наркотиками, о цифрах, которые я записывал в тетрадь, когда у неё был «откат» и я не смел даже дышать рядом. Рассказываю об одиночестве, голоде, грязной и поношенной одежде, об учителях, которые смотрели на меня с жалостью, и о том, что правосудия для нас никогда не существовало.
На самом деле мне стыдно. Стыдно рассказывать другим об условиях, в которых я жил. И всё же, это единственный способ изгнать эту боль.
— Тебе было всего одиннадцать лет, Арес. Ты не знал ничего, кроме боли и упадка. Никто не ставит тебе это в вину, кроме твоего деда, который просто хочет выставить тебя монстром, которого нужно бояться.
Монстр.
Я задерживаю дыхание.
— В моей истории, Арес, ты не злодей, — шепчет она самым нежным тоном, который я когда-либо слышал в своей жизни.
Затем она повторяет это второй раз, словно желая закрепить мысль, которая, как она боится, звучит слишком банально.
Это не так.
В моей истории, Арес, ты не злодей.
Пять слов. Я мог бы слушать их до тошноты. Пять слов, которые возвращают немного света и дают мне надежду.
Я опускаю голову и сдерживаю слезы. Скоро мне придется прощаться с ней, не зная, увижу ли я её снова, и не стоит оставлять ей на память жалкую сцену того, как я хнычу, как младенец.
— Ладно, — мой голос почти срывается. — Мне не важно быть героем. И злодеем быть, на самом деле, тоже не важно. В твоей истории, Хелл, я просто хочу быть парнем, в которого ты влюблена. Чего бы мне это ни стоило.
Я поворачиваю голову. Встречаюсь с парой влажных глаз, смотрящих на меня в ответ. Хелл гладит меня по лицу, а я прижимаю её ладонь к своей щеке, наслаждаясь каждой секундой этого контакта.
— Мне жаль, — добавляю я.
— За что?
— Я заставил тебя потратить столько времени, прося научить меня плавать. И так и не смог даже окунуться в бассейн. Даже сейчас я борюсь с желанием сбежать и забиться в какой-нибудь угол, чтобы меня там пронесло.
Она качает головой. — Я просто пыталась, без каких-либо претензий. Любовь не может исцелить всё, Арес, особенно такие глубокие и серьезные травмы. Я не твоя сестра милосердия. Я просто девушка, которая хочет быть рядом. Я не заставлю тебя перестать считать, но я буду считать вместе с тобой. Я не заставлю тебя полюбить воду, но буду рядом, пока ты пытаешься терпеть её чуточку дольше. Ты меня понял?
Она обхватывает моё лицо ладонями, заставляя нас столкнуться лбами.
— Я горжусь тобой и тем путем, который ты прошел.
Одна слеза всё же скатывается, и она стирает её подушечкой пальца. Я киваю.
— Спасибо, что не сдалась.
— Я об этом даже не думала, мой антигерой.
Мы оба улыбаемся этому прозвищу. Мы так похожи: делаем всё, чтобы не давать друг другу слащавых прозвий, от которых сводит зубы.
Она сама сокращает дистанцию и целует меня. Обожаю, когда она проявляет инициативу, ведь мне пришлось так долго ждать, пока она поцелует меня первой. Тот самый настоящий поцелуй, которого я так хотел и просил.
Я прерываю его первым, потому что пришло время сказать ей то, что я скрываю.
— Скоро сюда приедут две машины, — сообщаю я ей. — В одной будет вся семья, водитель везет их в аэропорт. Мы вылетим в Грецию, вернемся на Олимп, и я пройду седьмой подвиг. У другой же машины цель — Йель.
Хелл хватает ртом воздух.
Вот ситуация, в которую я не хотел её втягивать.
— У меня нет сил требовать, чтобы ты осталась здесь ради твоей безопасности. Но и быть настолько эгоистом, чтобы просить тебя поехать с нами, я не могу. Просто знай, что для тебя есть лишний билет, и ты вольна сама решать: лететь с нами или остаться здесь.
— Арес.
Я прикладываю указательный палец к её губам и медленно провожу по ним, лаская. Они обветрены, как и всегда.
— Никто, включая меня, не станет тебя осуждать. С самого начала ты твердила, что не хочешь быть втянутой в наши игры и безумие Лайвли. Я это понимаю, понимаю настолько хорошо, что никогда не смогу разозлиться, если ты решишь не садиться в этот самолет. Хелл, ты меня понимаешь? Пожалуйста.
Хелл отстраняется и встает ко мне спиной, глядя в сторону моря. Она поднимает руку, будто стирая что-то с лица. Слезы?
В глубине души я знаю, что она не хочет присутствовать на очередной игре. Тем более когда мы не знаем, насколько это может быть опасно для неё. Тот же разговор я провел со своими братьями и кузенами — в точности те же рассуждения, что сейчас изложил ей.
Они решили поехать. Включая Лиама. И если Хелл примет иное решение, я пойму. Буду просто надеяться, что увижу её снова.
Мой телефон звонит, но я не отвечаю. Достаю его из кармана только для того, чтобы сбросить вызов. Я и так знаю, что это Хайдес. Мы договорились, что он маякнет, как только они приедут на пляж. Мне достаточно бросить взгляд назад, чтобы заметить два черных фургона, припаркованных там же, где раньше остановилось такси.
— Нам пора, Гений, — бормочу я.
Она поворачивается ко мне, на лице ни следа слез. Мы идем быстрым шагом, и я сжимаю её руку так же, как и когда мы шли сюда, давая ей понять: между нами ничего не изменилось. Я люблю её в любом случае.
Возможно, какая-то часть меня даже испытывает облегчение от мысли, что хоть один из нас останется здесь, в безопасности.
В нескольких метрах от фургонов дверь ближайшей ко мне машины отъезжает в сторону.
Голова Аполлона высовывается наружу, он переводит взгляд с меня на Хелл. — Хелл, нет ничего плохого в том, чтобы бояться.
— Верно, — добавляю я. — Не все же мы двинутые на всю голову, как Коэн.
Хелл не смеется. И моё сердце пропускает удар.
Она начинает резко и растерянно вертеть головой во все стороны, руки едва заметно подергиваются, будто у неё куча дел, но она не знает, за что хвататься. Паника искажает её черты, и я понимаю, что теряю её.
— Хелл? — осторожно зову я её.
Она даже не смотрит на меня.
— Мне нужно идти, прости. Я не могу. У меня не получается… Я не могу… Я чувствую… Прости, — бормочет она в полном замешательстве, так что я с трудом разбираю звуки, вылетающие из её рта.
Я снова зову её, пытаюсь поймать, но она оказывается быстрее и в несколько прыжков достигает другого фургона. Распахивает дверцу и исчезает внутри, оставляя меня без слов и с тяжелым камнем на груди.
Я не понимаю: то ли я ошибся и, поставив её перед этим выбором, лишь заставил чувствовать себя еще более виноватой, чем раньше. То ли она думает, что разочаровала меня, решив вернуться в Йель.
— Хелл! — кричу я.
Когда я пытаюсь броситься к ней, Аполлон ловко перехватывает меня и силой затаскивает в минивэн. Как бы я ни протестовал и ни осыпал его оскорблениями, толкая локтями, он меня не отпускает. Он велит Хайдесу и Посейдону помочь ему усадить меня, пока Гера закрывает дверь.
— Мы рискуем опоздать на рейс. Нам еще контроль проходить. Времени больше нет, — говорит мне Аполлон.