«ИГРЫ БОГОВ ПРОХОДЯТ КАЖДУЮ ПЯТНИЦУ ВЕЧЕРОМ»
История любви Аида и Персефоны отражает глубокую символическую связь между смертью и возрождением, между концом жизни и надеждой на новое начало. Персефона, бывшая жертвой похищения, становится могущественной царицей подземного мира и правит рядом с Аидом твёрдо и властно.
Хейвен
Счастье иногда бывает довольно сложным чувством.
Многие утверждают, что на самом деле всё просто и что с ним легко справляться. Многие говорят: когда ты счастлива, нужно это осознать и крепко держаться за этот момент. А главное — когда счастье уходит и оставляет тебя одну, не жалеть о нём, а быть благодарной за то, что вообще его испытала.
Мне не стыдно признаться: когда счастье меня покидает, я переживаю это почти как глубокую утрату.
Разве есть что-то плохое в желании побыть счастливой ещё хотя бы мгновение?
Что плохого в том, чтобы вцепиться в счастье ногтями и удерживать его как можно дольше?
Поэтому, глядя, как после прощаний гости покидают праздник, я совершенно не готова рыть могилу для счастья, которое подарила мне моя свадьба.
Я хочу оттянуть момент, когда придётся устраивать ему похороны.
Мы с Хайдесом решили отправиться в медовый месяц завтра после обеда, чтобы провести ещё немного времени с семьёй и отдохнуть после нескольких часов беспрерывного веселья.
Мы ещё поднимали тосты, пили и ели до ощущения, что животы вот-вот лопнут. Хохотали во всё горло, пели и танцевали так долго, что теперь саднит горло и болят ноги. Гермес руководил групповыми танцами и ставил хореографию, а меня раскрутил столько раз, что, кажется, у меня до сих пор кружится голова.
Впервые сегодня никто не отчитывал нас с Хайдесом за бесчисленные поцелуи, которыми мы обменивались, никто не говорил:
«Снимите уже номер».
Или:
«Может, перестанете жрать лица друг друга у нас на глазах?»
Ника спит в своей коляске и кажется мне самым совершенным существом, которое я когда-либо видела.
Хайдес смотрит, как она спит, будто она занята самым интересным делом на свете.
И то, как он смотрит на неё — с абсолютным обожанием, — наполняет меня тем облегчением, к которому я всегда стремилась.
У меня не было рядом отца, но знание, что у моей девочки лучший отец в мире, словно чинит каждый осколок сердца той маленькой дочери, которой я когда-то была.
Когда мы остаёмся только своей семьёй, я всё ещё не готова с ними прощаться.
— Хотите пойти в «другой сад»? — предлагаю я.
Нис зевает.
— М-м?
Лиам каким-то образом всё ещё ест.
Кажется, это уже пятый кусок торта.
«Другой сад» — место, где когда-то возвышался Лабиринт Минотавра. Всего год назад мы сравняли его с землёй, устроив пожар, который полностью его уничтожил: прощальный жест в адрес прошлого, которое мы хотели забыть.
Теперь от него осталась лишь обычная лужайка с густой травой и несколькими декоративными деревцами, которые только начинают расти.
— Коэн, я понимаю, ты невеста и это ваш день… но ты не устала? — отвечает Арес.
— Можешь и не идти, — вмешивается Хайдес, уже готовый последовать за мной.
До полуночи остаётся всего несколько минут. В конце концов, не так уж поздно, пусть праздновать мы начали ещё в одиннадцать утра.
Всё, чего мне хочется, — лечь на траву рядом со всеми и смотреть вместе с ними на небо.
Не знаю, почему сегодня я такая сентиментальная и эмоциональная. Возможно, это просто естественное человеческое желание продлить счастливые мгновения.
Больше никто не произносит ни слова.
Мы идём через сад с яблонями и выбираем самый короткий путь к поляне, где раньше стоял лабиринт.
Некоторое время слышны только наши шаги, шелест травы под ногами и морские волны, разбивающиеся о скалы неподалёку.
По крайней мере, пока Гермес не разрывает тишину самой гермесовской фразой, какую только мог произнести:
— Это что, одно из тех насекомых со светящейся задницей?
Он указывает куда-то вперёд, и сначала я не понимаю куда, пока не замечаю слабый огонёк, лениво танцующий в воздухе.
Светлячок.
Мы все останавливаемся.
К этому моменту уже зашли в сад. Траву здесь не косили, и она достаёт мне до колен.
Когда кто-то пытается заговорить, Зевс его одёргивает.
А потом тихо произносит:
— Смотрите.
Я напрягаю зрение, и постепенно в темноте появляются другие светящиеся точки.
Их немного. Сезон светлячков почти закончился, но мягкий климат Греции и отсутствие светового загрязнения на острове позволяют увидеть их даже сейчас.
Они медленно парят в воздухе, но светятся живо и ярко, придавая ночи какое-то иное, почти волшебное настроение.
Звёзд немного, и кажется, будто светлячки пришли сюда помочь небу сиять чуть ярче.
Если честно, раньше я никогда не видела ни одного, хотя они всегда были среди животных, которые завораживали меня больше всего.
— О боже, знаете, что они мне напоминают? — восклицает Афина.
— Ночь светлячков в Йеле! — одновременно отвечают Хайдес и Гермес.
Традиция нашего старого университета.
Одним позднеосенним вечером Йель устраивал в саду центрального кампуса небольшую площадку, натягивая между деревьями гирлянды. Студенты могли повесить на них записку со своим желанием.
Я до сих пор помню своё.
Самый банальный рисунок полного стакана воды.
Я, конечно, понятия не имела, что это желание сбудется и что исполнит его именно тот странный помешанный на яблоках парень, от которого брат советовал мне держаться подальше.
В ту ночь Хайдес впервые меня поцеловал.
А дальше началась бесконечная череда катастроф: я оказалась здесь, на Олимпе, чтобы провести борцовский поединок с человеком, который позже станет моим парнем, а его отец захотел удочерить меня как шестого ребёнка.
— Должна признаться, мне не хватает времён Йеля, — вырывается у меня.
Вместо того чтобы назвать меня сумасшедшей, все начинают соглашаться.
Первой меня поддерживает Афина.
— Мне не хватает возможности наказывать отбросов, которые прикрывались деньгами богатеньких родителей и продолжали творить своё дерьмо по всему кампусу.
— Мне не хватает игр, — продолжает Арес.
Гера дружески толкает его плечом.
— Потому что все мы, кто больше, кто меньше, неисправимые игроманы.
— Кстати… — вмешивается Хайдес, обмениваясь каким-то заговорщическим взглядом с Теной, Гермесом и Аполлоном, смысла которого я не понимаю. — Сегодня утром мы кое-что обсуждали.
Гермес издаёт возбуждённый писк.
— Я скажу, я скажу, я скажу! Ну пожалуйста, я скажу! Можно я? Можно? Ладно, я скажу, даже если вы против. Говорю? Точно? Ладно!
Локи смотрит на него с влюблённой улыбкой.
А у Афины, кажется, совсем другое желание — придушить его.
— Игры Богов продолжаются! — орёт Герм, театрально вскидывая руки. — Каждую неделю, по пятницам, вместо этих ужасно скучных и банальных семейных ужинов мы будем собираться и играть. Всё будет как в Йеле: вытягиваем того, кто организует игры, а потом встречаемся в месте, которое он выберет и которое станет игровым полем. Это может быть наш дом, лес, пляж или даже Олимп.
Пока он продолжает объяснять идею, во мне снова просыпается знакомый зуд.
Там, в дальнем уголке мозга.
Как раз в том месте, откуда растёт моя одержимость победой.
— Игры должны быть… — Арес запинается, а потом поворачивает голову к Аполлону и широко раскрывает глаза. — …нормальными, да? Ничего такого, что подвергнет нас опасности, я надеюсь.
Аполлон обнимает его за плечи.
— Что такое, боишься меня, Аресик?
— Тебе легко говорить. Ты всё время воскресаешь.
— Да и вообще, если смотреть правде в глаза, вам нельзя устраивать совместный ужин каждую неделю. Слишком много летающих столовых приборов, которые могут вас убить, — замечает Хелл.
Лиам кивает.
— Жалко только еду. Если пообещаете, что будет ещё и стол с закусками, я с удовольствием поучаствую. Не играя. Просто посмотрю. И поем. Вот.
Пока все начинают увязать в деталях и спорить, оставлять ли пятницу, сохранять ли шахматные фигуры, придумывать новые игры или повторять старые из Йеля, я замечаю Лав.
Она стоит, скрестив руки на груди, и молча наблюдает.
На губах едва заметная улыбка, но головой она слегка покачивает.
— Мы вытащили вас из всего дерьма, устроенного вашими родителями, а вы всё равно сидите здесь и думаете, как бы ещё поиграть. Вы невероятные.
— Будь здесь Термос, — отвечает Арес, — он бы уже лаял, что мы безответственные идиоты, и нёс прочую скучную чушь.
Лав выгибает бровь.
— И ты бы его винил? Ты попросил его одолжить тебе машину, не имея прав, а потом разбил её.
Арес направляет на неё указательный палец.
— Я никогда не говорил, что у меня их нет.
— Значит, они у тебя есть! — орёт она.
— Я никогда не говорил и что они у меня есть.
Раздаются всеобщие стоны.
Эта тайна уже становится по-настоящему невыносимой.
Когда-то она меня забавляла. Теперь мне хочется схватить Ареса за голову и снова и снова бить ею о стену, пока он не выплюнет правду.
— Ты его мать, ты-то наверняка знаешь, — шепчет Герм, толкая Тейю локтем. — Я тебе заплачу, если скажешь.
Тейя смеётся.
— Даже я не знаю. Но если бы и знала, ваше отчаяние слишком меня развлекает.
Арес тут же притягивает её к себе и целует в висок.
— Мами — моя лучшая подруга. Она никогда меня не предаст.
— Мами? — повторяет Афина, едва сдерживая смех.
Арес тут же выпячивает грудь и шумно фыркает носом.
— Да. Мами. Какие-то проблемы, Гадюка?
Они продолжают препираться, пока мой мозг не решает, что больше не желает их слушать, и переключается на тишину окружающей природы.
Новые пятничные игры.
Новое начало.
Потому что, в сущности, если что-то заканчивается, это ещё не значит, что с ним обязательно нужно прощаться.
Иногда оно просто меняется и остаётся частью твоей жизни, только уже в другой форме.
Разве не в этом смысл существования?
Переходить из одной точки в другую, меняясь, когда это необходимо.
Всегда смотреть вперёд, чтобы добраться до цели, и иногда оглядываться назад, чтобы не забывать, что у нас было, что мы пережили и что привело нас туда, где мы сейчас.
Я знаю, что должна попрощаться с этим счастливым днём.
Знаю, что должна попрощаться со временем, когда мы все жили в одном общежитии, ходили в одну кофейню и встречались в университетских коридорах.
Но ещё я знаю: в какой бы точке этого нового начала ни оказалась, я всегда смогу сыграть с ними ещё одну партию.
У меня всегда будет способ к ним вернуться.
Мускулистые руки Хайдеса обнимают меня и прижимают к его груди.
Я откидываю голову туда, где бьётся его сердце, и закрываю глаза.
— Уже знаю, что буду надрывать вам задницу каждую пятницу и выигрывать во всех играх подряд, — бормочу я.
Прямо у моего уха раздаётся тихий, чарующий смешок, который до сих пор способен вызвать у меня мурашки.
— А вот и нет, — возражает мой муж. — Stai sbagliando, Persefóni mou.
— Ты ошибаешься, моя Персефона.