МИНОТАВР
Минотавр часто читается как символ наших внутренних страхов и тёмных влечений. Его образ — это грубая сила и звериная часть человеческой природы.
— Сними маску, — приказываю Минотавру, и не понимаю, откуда во мне столько смелости.
Незнакомец подходит, не торопясь, и останавливается в паре сантиметров от меня. Я не отступаю и не моргаю, когда он наклоняет голову и его маска почти касается моего лица. Глазницы — две узкие щёлки, и через них видно только чёрный от зрачка. Мачете лежит у него вдоль бедра, лезвие — в мою сторону.
— Нет, — отвечает он ледяным, низким голосом. В нём есть какая-то искусственная хрипотца, будто голос искажает прибор — чтобы я не догадалась, кто он.
Вероятно, решив, что остудил моё любопытство, он выпрямляется и делает шаг назад.
— Почему нет? — не отстаю. — Они двое маски сняли. — Киваю на Рею и на отца.
Минотавр даже не смотрит в их сторону:
— Не важно, кто прячется под маской. Так же не важно, кто из нас троих всегда говорит правду.
Я теряюсь и не успеваю скрыть, как меня качнуло.
— В смысле? В этом же весь смысл игры. Понять, кто лжёт, и довериться тому, кто говорит правду, чтобы он указал мне выход.
Он кивает:
— Верно. Но это — официальные правила. А, как ты знаешь, у любой игры есть лазейка.
Я не ожидала, что и у лабиринта найдётся лазейка, но, стоит ему это произнести, понимаю: это так же очевидно, как банально. Вопрос — какая? У братьев в Йеле всё было проще — там лазейки бросались в глаза. Здесь я заперта в лабиринте и не представляю, в чём подвох.
Остаётся только задавать вопросы и, прикидываясь растерянной, вытащить ответы обманом.
— Зачем мне искать лазейку? Не проще ли выбрать, кому из вас троих можно верить?
Минотавр разводит руку с зажатым мачете, обозначая отца и Рею:
— И как ты поймёшь, кто врёт, а кто — нет? Это невозможно. Даже мы этого не знаем.
— Постой, — останавливаю его. — Что значит — не знаете?
— Я знаю, что всегда говорю правду, — вмешивается отец. — Но не знаю, кто из них двоих — тот, кто врёт всегда. Рея знает лишь за себя, не за нас. Так же и Минотавр.
Вот вам правило, которое только что превратило задачу из сложной в почти невыполнимую. Это больше не головоломка «угадай лжеца», а сцена, где каждый играет роль и старается убедить меня в своём.
— Это я всегда говорю правду, Хейвен, — ровно сообщает Рея. — Если ты действительно умна, как я думаю, вместо того чтобы слепо верить отцу, пойдёшь со мной.
Минотавр отступает и замирает столбом. Отец смотрит на него как на чудовище, а потом впивается в меня своими голубыми глазами. Паника снова берёт верх:
— Хейвен, нам надо уходить. Сейчас же.
И всё-таки маленькая часть меня верит Рее. Я бы никогда не выбрала её проводником по лабиринту, но её логика мне близка. Отец врал об усыновлении и о родстве с Кроносом. О скольких вещах он ещё недоговаривает? Либо он — «иногда лжёт», а Рея врёт всегда, либо он — просто лжец. В любом случае, его надо исключить.
Моё сердце отказывается принимать то, к чему пришла голова. Получается, я рискую жизнью ради человека, который кормил меня ложью. Всё это — чтобы расплатиться по его долгам. Каждый мой безрассудный шаг, все эти психологические игры… Нет. Не может быть.
— …ты тоже родитель. Как ты можешь настраивать мою дочь против меня? Как можешь лгать ей, будто я её обманываю? Я защищал бы её ценой жизни! — выпаливает отец, тыча пальцем в Рею.
Та — каменная, руки скрещены, подбородок задран:
— Ты врёшь всегда. Ты врёшь сейчас. И будешь врать дальше.
Пока они препираются, меня щекочет ноздри густой цветочный аромат. Минотавр совсем рядом. Его близость обдаёт меня льдом до костей.
— Вспомни миф, — шепчет он так тихо, что я почти думаю, будто мне послышалось.
Я поворачиваю голову, чтобы ответить, но он уже вернулся туда, где стоял — словно и не подходил.
Может, я и наивна, но не могу отделаться от мысли, что под бычьей маской — лицо Аполлона. Это объяснило бы, почему он просил в письме доверять Минотавру. И почему уверял, что раньше Минотавром не был: ведь игра меняется для каждого. Аид, Гермес и остальные проходили иной вариант — потому их воспоминания, помимо лотосов, не сходятся.
— А если я захочу довериться Минотавру?
Рея и отец умолкают. Она приподнимает бровь, уголок губ вздрагивает — не то усмешка, не то оскал:
— Первая его фраза, когда он пришёл, была: «Не доверяй мне».
— Не знаю почему… — вздыхаю. — Но довериться тому, кто говорит «не доверяй», звучит как наилучшее решение.
— Ты с ума сошла? — взрывается отец. Резко бросается ко мне, руки вытянуты — схватить и утащить.
Минотавр встаёт между нами и нацеливает на него мачете. Отец шарахается назад, оступается, на миг падает и тут же вскакивает. У меня сводит грудь: он ведь всё-таки мой отец.
— Ты уверена в выборе, Хейвен? — спрашивает Минотавр. — Если выберешь меня, дороги назад не будет.
Он на миг склоняет голову, будто ищет мой взгляд, — и волна спокойствия накрывает меня. Странно, учитывая обстоятельства. Но по какой-то причине он вселяет в меня уверенность.
— Я выбираю Минотавра.
Мои слова разрезают воздух, и первым порез получает отец.
— Нет! Нет-нет-нет… — начинает он нараспев. Стоит ему сделать шаг ко мне, как Минотавр взмахивает мачете.
На этот раз вмешиваюсь я. Хватаю его за локоть — и мы оба замираем от собственной дерзости.
— Не тронь его. Не смей, — шепчу.
Минотавр опускает оружие и молчит.
Пока отец мечется и клянёт человека в бычьей маске, Рея пожимает плечом и кривит губы.
— Ты сделала правильный выбор… и одновременно ошиблась, Хейвен, — говорит Минотавр.
Я хмурюсь, обхожу его и встаю рядом:
— Это как?
Он поворачивает голову и чуть склоняет её:
— Я не знаю дороги из лабиринта.
Мир замирает. Мой — точно. Я физически чувствую, как сердце спотыкается, а ноги подкашиваются, грозя уронить меня в траву. Пульс бьёт в ушах, пока его слова снова и снова догоняют меня и терзают.
— Не знаешь дороги? Как это возможно? — срываюсь. Шок сменяется злостью. — Рея сказала, что вы…
— Ты не так нас поняла, — обрубает Рея, и я мгновенно ощущаю себя девчонкой, которую отчитал родитель. — Я сказала, что никто из нас не знает, кто какую роль играет. Но план лабиринта знаем только я и Крио. И только один из нас заинтересован показать тебе верный путь.
Я всё быстрее качаю головой. Хочется броситься на неё и задушить.
— Нет, поняла я всё так! Это нечестно! — кричу.
— Я предупреждал — не доверяй мне, — говорит Минотавр.
Теперь задушить хочется и его. Или её — я уже не уверена, кто там за маской.
— Минотавр — такая же жертва лабиринта, как и ты, Хейвен, — объясняет Рея уже мягче. — Он родился из противоестественной связи, и его заперли внутри — потому что иначе он не мог бы питаться ничем, кроме человеческой плоти. Как будто это был его выбор. Даже в мифе Минотавр — жертва, которая не знает своей тюрьмы.
Как ни противно это признавать… но в её словах есть логика. Сам Минотавр же сказал: вспомни миф.
Кто там «настоящий злодей»? Не Дедал — он строил лабиринт по приказу царя Миноса, у него не было выбора. И не Ариадна — она хорошая, она дала Тезею нить и сдержала слово. И даже Миноса нельзя назвать абсолютным злодеем: он приказал построить лабиринт, чтобы не выпускать чудовище, но одновременно приносил юношей и девушек в жертву, чтобы его кормить. Он застрял посередине: не хотел резни, но и не мог осудить Минотавра за его природу.
Кто остаётся тогда?
Игра — это вопрос доверия. Кому я верю.
Тезей. Тезей и был настоящим злодеем. Потому что, воспользовавшись помощью Ариадны, бросил её на Наксосе. Он ведь обещал, что они сбегут вместе.
Смотрю на троих передо мной и складываю недостающие кусочки пазла.
Минотавр играет самого себя.
Рея — Ариадна.
Мой отец —… Тезей.
Следовательно, Рея всегда говорит правду. Минотавр то врёт, то говорит правду. А мой отец… врёт всегда.
Вот почему Минотавр — одновременно верный и неверный выбор. Он может защитить меня внутри лабиринта, но не знает дороги. Если я наткнусь на Кроноса, бык меня прикроет. Это единственный плюс, который мне здесь отпущен.
Но почему Рея должна мне помогать? Она же на стороне Кроноса, нет?
— Вижу, разобралась, — возвращает меня к реальности Рея. Смотрит с гордой улыбкой. Толку с её гордости сейчас… ноль.
— Нам надо идти, Хейвен, — Минотавр едва касается моего локтя и тут же отдёргивает руку. — Это ещё и гонка с Кроносом. У тебя гонка со временем — во всех смыслах.
— Но, если ты не знаешь дороги, какого чёрта мы вообще выберемся?
— Вспомни миф, — повторяет он.
Замираю. Значит, я всё ещё что-то упускаю? Если снова думать о мифе, значит, лазейка спрятана между строк?
Дедал и его сын Икар построили лабиринт. И сами в нём оказались заперты. Чтобы выбраться, им оставался единственный путь — по воздуху. Они взлетели над лабиринтом. Может, в этом и решение? Было бы — если бы я умела летать.
Осматриваю зелёные стены тропинок. Живые изгороди взмывают в высоту. Мне их не одолеть. Я не настолько атлетична. Сложение — хрупкое. Лезть — это руки и ноги. И всё же… когда Хайдес и Аполлон тренировали меня, они гоняли и корпус — не только учили драться.
Я ощущаю взгляд Минотавра у себя на коже.
— Если ты знаешь решение, почему просто не скажешь его мне? — допрашиваю.
— Потому что здесь всё снимают. И если ты выйдешь первой, Кронос поймёт, что мы жульничали. Ты проиграешь, а меня убьют. Таковы условия.
Теперь вопрос другой. Гораздо важнее:
— То есть ты по умолчанию считаешь, что я не из тех, кого ты хотела бы видеть мёртвым.
— По умолчанию я считаю, что ты — из тех, кто ценит чужую жизнь и не станет никого приносить в жертву, — поправляет он. — Хотя да, возможно, ты дорожишь мной достаточно, чтобы желать мне жить.
Это может быть… Дионис? В конце концов, он помогал Ньюту. И да, он как раз из тех, кому я не до конца доверяю.
Отец сидит на земле, прислонившись спиной к изгороди. Сжимает лицо ладонями и смотрит в пустоту. Его отчаяние отвлекает — заставляет думать, что я уже официально проиграла. Это не помогает. И его нулевая вера в мой выбор бесит. Рея, наоборот, следит, затаив дыхание — вовлечённо, с эмоцией.
Снова смотрю на изгороди.
Перематываю миф в голове. Сцена за сценой. От строительства лабиринта до того, как Ариадна остаётся на Наксосе и встречает Диониса.
Тезей использовал нить. Красную нить из клубка.
Изгороди этого лабиринта буквально разорваны красными цветами.
Это не может быть случайностью. Но чем они помогут?
И тут вспоминаю слова Ньюта в коме. Среди них было «цветы». Все решили, что речь о лотосах — версию подкрепляло то, что он держал лотос в сжатом кулаке.
Тогда я сказала своё: для меня это «цветы» не про лотосы, которыми нам путали память в приюте. Для меня — про другое.
А если это красные «цветы» в изгородях?
Прищуриваюсь, пытаясь их сфокусировать. Мало. Подхожу к стене слева и рассматриваю внимательнее. Не знаю, какие это цветы, но, оказавшись вплотную, понимаю: они не одного оттенка.
Разница тончайшая, но значимая. Доминирует одна, более тёмная гамма красного, но среди неё — другой, чуть более светлый оттенок, который издалека сливался с фоном.
Касаюсь более светлых лепестков — единственного отличного цветка. На ощупь — странно. Провожу лепестком между указательным и большим пальцем: он искусственный. Сравниваю с тёмными — те настоящие.
Чувствую, как Минотавр нависает у меня за спиной, — игнорирую.
Дёргаю цветок, пытаясь вырвать его из живой стены. И обмираю. Цветок соединён с красной верёвкой, спрятанной под листвой, и та уходит прямиком к вершине изгороди.
— Дедал… — шепчу.
— Додумалась, наконец, — отзывается Минотавр. Видя, что я не двигаюсь, продолжает: — Чего ждёшь?
— Я не умею лазать, — признаюсь.
Кажется, он фыркает. Прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Да, я нашла лазейку, свою дорожку наружу, но до дрожи боюсь, что Кронос в последний момент перевернёт стол. Я ведь даже не знаю, на каком он сейчас этапе.
— Я полезу первым, а потом подтяну тебя. — Он мягко отодвигает меня, уж слишком мягко, пристёгивает мачете к бедру на петлю, охватывает верёвку руками и начинает подниматься — легко, без усилия. Хватает за изгородь и через пару минут уже наверху, смотрит на меня: — Давай. Я здесь.
Невероятно: при первой встрече он вселил в меня самый лютый ужас, а сейчас я доверяю ему жизнь.
Хватаю верёвку обеими руками, цепляю ноги, перекрещиваю их на уровне щиколоток и, стиснув зубы, иду вверх. Не прыжками, как Минотавр, — но продвигаюсь. Шероховатая оплётка жжёт ладони и трёт предплечья; сквозь зубы срываются ругательства.
— Смелее. Справишься. Ещё чуть-чуть — и я тебя возьму, — говорит Минотавр, тянет ко мне в перчатке руку так далеко, как может.
Делаю несколько глубоких вдохов. Думай о цели. Думай о Кроносе и о том удовлетворении на его лице, если он выйдет раньше меня. Делаю последний рывок. Отрываю правую руку от верёвки и сразу хватаю его ладонь. Он подхватывает меня с хриплым выдохом, я помогаю ногами — и вот я уже на гребне живой стены.
Стоит поставить стопу, понимаю: под листьями — толстая каменная кладка.
Вдох перевести некогда. Минотавр обхватывает меня за талию и ставит на ноги:
— Двигаться.
Сверху виден весь лабиринт. Я уже видела его так — издалека, когда впервые приехала сюда, в Грецию. Я была с Хайдесом, и тогда он сказал, чтобы я не переживала — мол, мне туда никогда не попасть. В глубине души он знал: врёт себе.
Теперь маршрут яснее. Пусть развилок и тупиков — прорва, но с этой высоты я понимаю, куда идти. И тут взгляд цепляется за движущуюся фигуру. В другой половине лабиринта Кронос бежит, пусть и прихрамывая, между изгородями. Он на середине. Ему осталось совсем немного до точки, где два пути сходятся.
Минотавр срывается на бег. Я — за ним, на долю секунды запоздав. Ширины хватит, чтобы нестись быстро, но не вдвоём плечом к плечу — только гуськом.
Минотавр, конечно, проворнее. Он уходит метров на несколько вперёд, оглядывается, подгоняет жестом — быстрее, ещё быстрее.
За каких-то несколько метров до выхода понимаю: придётся спускаться. Иного пути нет. Здесь есть ещё одна верёвка — тоньше той, по которой мы забрались.
Кронос замечает нас. Ему осталось пару поворотов. Отсюда я вижу силуэты у порога — нас ждут. Узнаю синюю шевелюру Посейдона, но не трачу время искать взглядом Хайдеса. Никакого сиропа — надо спускаться.
Минотавр спускается первым, потом ждёт внизу, вытянув ко мне руки — снова готов подхватить. Я не слишком думаю о том, что сейчас сделаю. Спуски мне всегда давались хуже подъёмов. Тело скользит по всей длине верёвки, я глушу стон от того, как она жжёт и царапает кожу.
Минотавр перехватывает меня чуть выше середины и ставит на землю. До выхода — каких-то несколько метров. Но стоит мне сделать шаг, как между мной и победой вздымается стена огня. С левой стороны изгородей вырываются языки пламени и грозят перекрыть проход. Тот же огонь, что пометил Хайдеса на всю жизнь.
— Чёрт, — шипит Минотавр. — Чёрт, чёрт, чёрт… Только не снова.
Я так резко оборачиваюсь, что хрустит шея. — Аполлон. — Звучит как обвинение. Только он знает про огонь и Хайдеса. Он нам рассказывал.
Он меня не слушает. Между языками огня слева и правым краем просвет стремительно сужается.
Кронос подскакивает к нам со спины и ныряет в образовавшуюся щель, чтобы выскочить. Минотавр — или, может быть, Аполлон — хватает его за руку, а второй ладонью вырывает мачете из петли у бедра.
— Нет! — орёт он.
Кронос вырывается, уходит от косых, не слишком скоординированных взмахов мачете. У него рассечён висок, откуда течёт тёмная кровь. Интересно, через что он сам прошёл здесь внутри.
— Хейвен, беги! Сейчас! Быстро! — приказывает Минотавр.
Но я не могу оставить его здесь с Кроносом. Огонь не даст ему выйти. И если это правда Аполлон… я не брошу его. Нет.
— Чего ты ждёшь? — рычит он на меня, удерживая Кроноса прижатым к земле. Он сильнее, но рано или поздно тот вырвется — и мы вляпаемся по полной.
Сквозь огонь я замечаю движение по ту сторону, уже вне лабиринта. Доносится крик. И я вижу Хайдеса — он рвётся ко мне, но его держат двое, с обеих сторон. Его вопли становятся громче. Он кричит моё имя — с такой отчаянной болью, какой я никогда ни у кого не слышала.
Звук за спиной вырывает меня из ступора. Кто-то нависает над Минотавром. Вырывает у него мачете — и пока тот теряет равновесие, Кронос получает шанс вырваться.
Мой отец. Мой отец только что помог Кроносу.
— Что ты творишь? — набрасываюсь я. — Ты с ума сошёл?
— Ты только и делала, что создаёшь проблемы, Хейвен, — отвечает он. — Всем нам будет лучше, если ты сдохнешь здесь. Наша жизнь станет проще. Тебе остаётся лишь хватит альтруизма, чтобы это принять.
Я таращу глаза. В его лице не осталось следа того человека, который меня растил, которого, как мне казалось, я знала всю жизнь. Гнев перекашивает мышцы, он хрипит, как безумец, сжимая мачете — готов пустить его в ход против любого, кто приблизится.
— Папа… — шепчу.
— Ты должна умереть, Хейвен. Если ты умрёшь, Кроноса больше не будет волновать мой долг. И мы с Ньютом заживём нормально, навсегда вдали от семьи Лайвли. — Спокойствие, с которым он это произносит, пробирает до костей. — Сделай правильно. Будь героиней этой истории и пожертвуй собой.
— Я здесь, чтобы помочь тебе! — напоминаю. Дым уже скребёт горло. Я кашляю.
— Мёртвой ты поможешь мне больше.
Происходит неожиданное. Его слова ранят меня — а кого-то другого доводят до ярости. Не Минотавра. Кроноса. Он издаёт рёв, больше похожий на голодное рычание льва:
— Даже не смей её трогать и вмешиваться в мою игру!
Минотавр отпихивает меня к узкому просвету, который ещё остаётся между огнём и правой изгородью. Я валюсь на пол, но успеваю выставить ладони. Ползу к огню, жар обжигает глаза, новый приступ кашля выворачивает грудь. Единственное, что не даёт остановиться, — приглушённый голос Хайдеса в нескольких метрах: он зовёт меня.
Я бы сказала ему не лезть и оставаться на месте, да не уверена, что хватит сил. Мне не хватает воздуха, лёгкие горят. И всё же, так хочется сказать… не рискуй ради меня… не…
— Нет! — нечеловеческий крик за спиной возвращает меня к реальности.
Отец бросается ко мне и хватает за щиколотки — наверное, чтобы снова затащить внутрь. Я луплю ногами изо всех сил и попадаю ему по руке. В нескольких шагах Минотавр удерживает Кроноса.
Я замечаю краем глаза. Лезвие мачете взмывает в воздух — и падает мне на лицо.
Боль такая, что я даже не в силах закричать сразу. Я чувствую, как сталь рассекает правую сторону щеки, идёт по всей длине. Прежде чем дойдёт до шеи и убьёт меня, я бью коленом вперёд и отталкиваю отца.
И тогда кричу. Кричу так, что боюсь — голоса больше не останется. Кричу, слёзы текут по коже, смешиваясь с кровью, которая струится из раны.
Это привлекает внимание Кроноса и Минотавра: они бросают схватку и встают по одну сторону — против общего врага. Моего отца.
— Что ты с ней сделал? — взрывается Кронос, глаза налиты кровью.
Крио будто в трансе. Уставился на лезвие, забрызганное моей кровью, потом — на моё лицо в слезах. Этой заминки хватает, чтобы Кронос вырвал у него мачете.
— Пожд… — выдавливаю я.
Крио отшатывается — он, как и мы, понял, что задумал Кронос. Но Кронос быстрее — и ведом яростью, пьян адреналином и злобой. Он бросается на брата и вгоняет лезвие ему в живот. Глаза моего отца распахиваются вместе с ртом. Руки хватают рукоять — будто пытаются выдернуть железо — а он оседает на колени.
Кровь хлещет. Вид оружия, прошившего его насквозь, подступает к горлу рвотой. Я уже почти не чувствую свою боль. Я хочу только одного: чтобы отец не умер. Я хочу знать, что стояло за его словами. Он не может умереть после того, что сказал. Не так. Не сейчас.
Я ползу к его телу и трясу его как безумная. — Папа… Папа…
Он моргает один раз. Шевелит губами, но звука не издаёт.
Я снова зову. Он умирает у меня на глазах. Что я скажу Ньюту? Как это объяснить? Он поверит?
— На моём месте должна быть ты. — Это его последние слова перед тем, как он делает последний вдох.
Я не трачу дыхание. Пятюсь вслепую, всё ещё не в силах встать. Уставившись в ужасе на неподвижное тело, повторяю его фразу. На моём месте должна быть ты. Он никогда меня не любил? Я всё делала зря? Тогда зачем было меня усыновлять? Какой смысл был во всей моей жизни?
— Хейвен! — Минотавр орёт мне прямо в ухо, прежде чем поднять меня с земли. Ноги не держат — подламываются, он вынужден перехватить меня снова.
Мне нужно время, чтобы понять источник паники в его голосе. Кронос прошёл сквозь стену огня. И вышел из лабиринта. Раньше меня. Он только что выиграл.
Я потеряла того, кто, возможно, никогда не был мне настоящим отцом.
И я проиграла игру.