Одна извилина
В итоге мы грузим её тело в багажник внедорожника отца, вылезая через те самые окна, через которые они залезли внутрь. Никто не произносит ни слова всю дорогу. Я смотрю на свои руки.
Я видел её при дневном свете, — упрямо твержу себе.
Как я мог знать?…
Доме, сидящий рядом, хлопает меня по затылку и тут же треплет мои волосы:
— Ну давай, брат, не переживай, что мама успела загнать кол в твою подружку раньше, чем ты. — Он смеётся. — Завтра снова будешь строить из себя несчастного щенка. Только попробуй теперь трахнуть кого-то без клыков.
Он сам заливается смехом, а мне хочется его придушить.
С переднего сиденья мама оборачивается и сверлит меня строгим взглядом.
— Я воспитывала тебя умнее, чем это, Хадсон Армандо.
Ну вот и всё. Прощай, мечта унести своё второе имя в могилу.
Я кусаю внутреннюю сторону щёк от злости и отворачиваюсь к окну.
— Ой, да ладно тебе, — вмешивается мой любимый брат. — Поднимите руку те, кто до сих пор не знал, что у Хадсона единственная нейронная связь идёт от его мозга к тому, что у него между ног. — Он хлопает меня по плечу, будто хочет успокоить. — Бедняга, это нормально. Не переживай. Ты просто перегружаешь голову.
Я отталкиваю его с усилием:
— А что, твоя не перегружена, Доменико Базило?
— Зато я не сую туда, где нужно втыкать кол. — И снова заливается смехом.
— Ты вообще никуда не суёшь.
— Прекратите эту ерунду, — резко осаживает нас мама, настроенная далеко не на шутки.
— Но всё-таки… она же чертовски горячая, правда? — пытаюсь найти у неё поддержку, зная, что её бисексуальность обычно работает мне на пользу.
Её хмурое лицо ясно даёт понять, что я перешёл черту. И я сам напоминаю себе, что стоит говорить «была», а не «есть». Я сглатываю, и мне уже совсем не до шуток. Хотя это норма в нашей семье — использовать юмор, чтобы справляться с кровью и смертью, которые нас окружают. Это наш способ не позволить всему этому задавить нас.
— Меня не интересуют твари из потустороннего мира, — холодно отвечает она, и я снова смотрю в окно, наблюдая, как нас поглощает ночная тьма, когда мы выезжаем за пределы города.
— Ладно, ладно, не будьте так строги с Хадсоном, — снова вмешивается мой брат, и я клянусь, его голос тут же возглавляет мой список самых раздражающих звуков. — Он хороший охотник. — Он снова хлопает меня по спине. — И он чётко выбрал свою цель… Просто перепутал способ, как её пронзить.
Я фыркаю. Нет, он явно не остановится.
— Ты мог бы… мог бы надеть серебряный колпачок на свой… ну, на свой… — Он едва сдерживается от смеха, чтобы договорить. — Новый патент Альянса: прямое проникновение в логово врага.
— Я видел её при дневном свете, ясно?! — я взрываюсь.
— Да, и твой отец тоже её видел. И сразу понял, кто она, — вмешивается мама, снова поворачиваясь ко мне, её взгляд острый, как нож для разрезания вампиров.
Я перевожу взгляд на отца, сосредоточенного на дороге. Он человек немногословный.
— Это об этом вы шептались, когда мы вернулись из её офиса?
— И благодаря этому ты всё ещё жив, — отвечает мама на мой обвинительный тон. — Она могла бы высосать тебя до последней капли, если бы мы не вмешались.
— Постой. Вы следили за мной?
Никто не отвечает, и я стираю ладонью усталость с лица.
— Прекрасно. — Я поворачиваюсь к брату. — Это ты им сказал, что я вышел, и они все за мной увязались? — Тишина. — Вы всё это спланировали ещё на кладбище?
— Мы не знали, с чем имеем дело, но чувствовали её силу. Это было очевидно, — пожимает плечами мама. — Легче всего было отвлечь её.
— Ну конечно, отлично. — Мы уже приехали, и я выскакиваю из машины, едва она останавливается. — Использовать тупого, одноклеточного Хадсона как приманку. — Я оборачиваюсь, чтобы встретиться с отцом взглядом. — Как тогда, с гипорагной, да?
Стукнув дверью, я с яростью направляюсь к дому. Мне больше нечего им сказать, кроме того, что они сволочи, а это я всё же предпочитаю оставить при себе из-за остатка уважения.
Ах да, и что я ненавижу своё второе имя.
— Эй, Хад.
Доме заглядывает в дверь моей комнаты. Я лежу на кровати, а голова Постре покоится у меня на груди, пока я лениво глажу её по спине, всё ещё пребывая в мрачном настроении. Посылаю ему хмурый взгляд, но он, кажется, оставил за дверью свои привычные подколки.
— Если это что-то меняет, я им сказал, что идея плохая.
Он трет переносицу, уставший, вздыхает и, опустив глаза, снова смотрит на меня.
— Иногда я тоже хотел бы, чтобы папа и мама были больше родителями, чем охотниками.
В его голосе звучит такая тоска, что я невольно задумываюсь: а может ли он, в свои тридцать два года, всё ещё живя с ними, чувствовать себя сиротой? Достаточно просто взглянуть на него, чтобы понять — да, может.
Я киваю. Я понимаю, о чём он, хотя меня это не трогало так, как его. Я солдат, воспитанный солдатами. А вот Доме… он всегда был чем-то большим.
Что касается того, что мы до сих пор живём с родителями в нашем возрасте, то для нас, охотников, это нормально: большие семьи, которые стремятся держаться вместе, а не разбредаться. Сплочённая стая лучше выживает. Особняк Веласкесов — это нечто невероятное: полный кузенов, дядей, тёть и дедушек, все они живут вперемешку, как муравейник. Если честно, я не до конца понимаю, почему мы держимся так обособленно. Охотники редко живут такими маленькими семьями. Наверное, не только Доме чего-то не хватает.
— Ты хороший охотник, Хад, — вырывает меня из мыслей голос брата. — Мы все иногда лажаем.
— Спасибо, — отвечаю. Мы редко говорим друг другу что-то подобное, так что такие слова много значат. Уголки моих губ начинают подниматься в слабой улыбке. — Ты думаешь, я хороший охотник, даже несмотря на то, что «одна извилина»?
Он смеётся.
— Думающий одной извилиной, которая болтается между ног, — уточняет он. — Конечно, подумай сам: для интеллектуального недоразвитого ты справляешься весьма неплохо. Ты настоящий пример того, как можно преодолеть все преграды и вдохновить следующие поколения.
— Охотников?
— Нет, интеллектуально недоразвитых.
— Ну, большинство тварей, с которыми мы сражаемся, тоже не особо умны.
— Вот видишь? Поэтому вы и находите общий язык.
Мы обмениваемся последними насмешливыми улыбками, прощаясь.
— Слушай, Доме, — останавливаю его, когда он собирается уйти.
— Что, братишка?
— Ты тоже терпеть не можешь своё второе имя?
Он трет лицо рукой и тяжело вздыхает.
— Я терпеть не могу оба из них.
И тут с ним не поспоришь.