Триск сидела, прислонившись плечом к открытому дверному проёму, вытянув ноги к самому краю. Волосы она заплела в косу, но выбившиеся пряди щекотали шею. Солнце уже зашло, стало холодно, но воздух у самого выхода был свежее, и хотя бы на мгновение можно было забыть о мрачной правде, разыгрывающейся в тёмном вагоне за её спиной.
Бледный отсвет ещё держался на небе, размывая звёзды, кроме самых ярких. Монотонное клик-клик, клик-клик давно ушло в фон, превратившись в ритм, который ощущался кожей, словно гигантское биение сердца. Они проезжали через просторные поля, и Триск плотнее завернулась в одеяло, спасаясь от сырости, поднимавшейся с земли, остывшей после зноя.
Кашель отвлёк её внимание на тёмный угол вагона. Даниэль помогал двум мальчишкам — лет шести и десяти — соорудить импровизированный очаг из большой стеклянной миски. Деревянный ящик, в котором та лежала, они разобрали и теперь жгли доски внутри, отблески пламени играли на усталых, в волдырях лицах. Голод и холод сделали из них воров, и они рылись в ящиках в поисках хоть чего-то съестного. Мысль о том, что Квен, возможно, сидит где-то один в темноте, грызла её, и пальцы сами тянулись к кулону на шее.
Затылок зачесался, и она обернулась — Кэл наблюдал за ней из дальнего угла. Прищурившись, она выпустила из пальцев золотой кулон и отвернулась, чтобы он не подумал, будто она ищет его взгляда. Он был там почти с самого начала, с тех пор, как они забрались в вагон: разложил под себя кусок картона, чтобы не запачкать идеально выглаженные чёрные брюки, и спал днём, пока солнце было высоко. Она подозревала, что это была не потребность в сне, а способ избежать расспросов.
Пикси вели себя так же. Триск не могла поверить, что Кэл действительно винил Рика и вампиров, но и отрицать возможность этого не решалась. Решение мог принять только Са’ан Ульбрин.
Вампиры, особенно старые, были абсолютно безумны, а молодые следовали за ними, будто слово старших — закон Божий. К тому же Триск с детства вдалбливали, что её мнение мало чего стоит, даже если за ним стоят факты. Са’ан Ульбрин обладал властью что-то изменить, а её слова сочли бы бредом.
Резкий треск картона вернул её внимание к костру. Даниэль ножом-скальпелем вскрывал один из ящиков. Коричневые брюки и мягкий жилет делали его простоватым на фоне безупречного Кэла, и Триск невольно улыбнулась, когда он поправил очки и откинул со лба светлые волосы, уступая место мальчишкам, рвущим упаковку. Маленькая темноволосая девочка стояла рядом, прижимая к груди пластиковую куклу с белыми волосами и неестественно тонкой талией и большой грудью.
Девочка смотрела, как мальчишки вытаскивают бумажную начинку, будто это был Рождественский подарок. Но вскоре нахмурилась:
— О нет! — пискнула она, недовольная тем, что в коробке оказался всего лишь дешёвый стеклянный сувенир.
— Всё в порядке, Эйприл, — сказал Даниэль, положив руку ей на голову, пока мальчишки радостно разбирали коробку. — Больше бумаги для костра.
Кивнув, Эйприл посмотрела к краю света, где из ящиков сложили перегородку, чтобы отделить самых больных. За ней кто-то тихо плакал.
Триск поёжилась, натянув длинный вязаный кардиган. Кроме неё, Кэла и Даниэля, почти все взрослые в вагоне уже показывали признаки болезни. Она гордилась Даниэлем — он помогал ухаживать за больными и отвлекал детей, делая вид, что всё под контролем.
Шорох обуви заставил её поднять глаза. Кэл подошёл и сел рядом, тяжело выдохнув, свесив ноги наружу.
— Как думаешь, он сказал им, что токсин из помидоров? — тихо спросил он, глядя на людей у костра. Один из мужчин рвотными спазмами согнулся у противоположной стены, жена стояла рядом, обнимая его. Триск видела, как Даниэль изо всех сил старался отвлечь детей, но понимала, что их звонкий смех у костра — всего лишь отчаянная попытка на время забыться.
Она пожала плечами, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
Кэл придвинулся ближе.
— Неважно. Завтра никто из них уже не проснётся.
Триск посмотрела на него. Кончики её пальцев почти касались его ботинок.
— Ты невозможен, — сказала она, подумав о Квене и той сыпи, которую не узнала. Ей хотелось хоть как-то связаться с ним магически, узнать, жив ли он или умирает где-то в поле.
— Почему? — спросил Кэл, глядя вдаль. — Потому что я не переживаю о том, чего не могу изменить? — Он обернулся на семьи, потом едва заметно приподнял шляпу.
Из-под поля выскользнула Орхидея, мягко приземлившись на пол вагона.
— Это всё, что осталось, — сказал Кэл, доставая из кармана комок, завернутый в лист, похожий на пыльцу, и протянул ей. — Прости. Не ожидал, что нам придётся выйти. Думаю, твои запасы еды уже где-то в Колорадо.
Какой же он мерзавец, подумала Триск, двинувшись ближе, чтобы закрыть пикси от детских глаз.
— Я не твоя ответственность, Кэл, — сказала Орхидея, раскладывая перед собой свёрток и откусывая кусочек мягкого комочка. Голубая пыль вокруг неё засияла ярче. — К тому же уже стемнело. Я выскочу, добуду что-нибудь перекусить и догоню вас.
— Орхидея… — прошептал Кэл, и Триск удивилась, заметив, насколько искренней была его тревога.
Пикси ухмыльнулась, но тут же осеклась, вспомнив, что они не одни.
— Расслабься. Поезд не так уж быстро идёт. Я найду себе кукурузное поле.
Не говоря больше ни слова, она плавно бросилась вниз, её крылья поймали поток воздуха, и она исчезла во тьме.
— Надо было предусмотреть это, — пробормотал Кэл, кусая губу и вглядываясь в ночь, будто надеялся увидеть среди тьмы след серебристой пыли.
— Уверена, с ней всё будет в порядке, — тихо сказала Триск. Кэл вздрогнул, будто забыл, что она рядом.
Кэл явно смутился, пойманный врасплох. Пожав плечами, он убрал руку от лица, где минуту назад тер подбородок, заметно покрывшийся щетиной.
— Она не привыкла думать о пестицидах, — объяснил он, стараясь оправдать Орхидею.
Двигаясь удивительно плавно для шатавшегося вагона, он встал и, держась за открытую дверь, стал выглядывать в темноту, ожидая возвращения пикси.
Триск нахмурилась, глядя на него снизу вверх. В его взгляде, скользившем по темноте, она видела тревогу — и была уверена: если бы Орхидея оказалась в беде, он бы спрыгнул с поезда, не колеблясь. Триск поразило, как он мог так волноваться за пикси и при этом быть равнодушным к умирающим людям позади.
Рука сама легла ей на живот. Она собиралась рассказать Кэлу, но только после того, как узнает, соврал ли Галли. А может, и не скажет вовсе. Зачатие у эльфов — редкость, а уж чтобы случайная ночь с Каламаком обернулась возможной беременностью… мерзость.
Подтянув колени к груди, она наблюдала, как дети подбрасывают бумагу в маленький костёр. Не могла понять — кожа у них раскраснелась от жара или от надвигающейся сыпи.
— Как думаешь, они поправятся? — прошептала она, взгляд задержался на темноволосой девочке, глядящей на огонь из-под руки матери. Четыре года? Пять?
Кэл не отводил глаз от ночи.
— Не знаю, — ответил он. Но в его голосе она услышала не не знаю, а мне плевать.
Разозлившись, Триск поднялась.
— Прости, — холодно бросила она.
— Что? — удивился он, когда она оттолкнула его и пошла к Даниэлю, помогавшему вскрывать новые ящики.
— Чем я могу помочь? — спросила она.
— Пару коробок бы ещё, — улыбнулся он, окружённый детьми. Мальчишки тут же кинулись наперегонки, громко требуя самые большие.
— Эй, погодите, — сказала Триск, потянувшись над их головами и аккуратно доставая по одной. На краю света взрослые молча смотрели, в глазах — боль и осознание приближающейся смерти. Волдыри на их коже лопались, сочась, расползаясь по рукам.
Это не заразно, успокаивала себя Триск, обнимая одного из мальчиков, чтобы тот не упал, пока вагон качало.
— Ну, посмотрим, что у нас, — сказал Даниэль, когда она поставила ящик перед ним.
— Больше бумаги для костра, — добавила Триск, улыбнувшись, пока дети, смеясь, тянулись к огню.
— Почему мы не поехали на овощевозе? — шепнула она.
— Хороший вопрос, — пробормотал Даниэль, разворачивая очередной стеклянный сувенир. На лице промелькнула тень улыбки. — Эй, Эйприл! Иди посмотри, что я нашёл.
Маленькая темноволосая девочка поднялась, почесала шею и подошла, держась за руку матери, чьи волдыри на коже поблескивали в свете пламени.
— Это можно съесть? — спросила она, и чистый детский голос пронзил Триск до боли.
Святое дерьмо, у неё сыпь, подумала она, увидев красные пятна на шее ребёнка.
Даниэль тоже заметил.
— Нет, — мягко ответил он, показывая ей стеклянную фигурку. — Вот, смотри, лучше?
— Лошадка! — воскликнула Эйприл, зажав игрушку в крошечных пальцах.
— Почти, — улыбнулся Даниэль. — Это единорог. Волшебная лошадка, на которой ездят только маленькие девочки.
Эйприл просияла.
— Спасибо, дядя Даниэль, — сказала она и обняла его.
Даниэль застыл. На миг его лицо стало открытым, полным боли.
— Иди, покажи маме, — прохрипел он. Девочка побежала прочь.
Триск достала из коробки ещё одного единорога.
— Дядя Даниэль, да? — поддела она, стараясь вернуть ему улыбку.
Но за импровизированной перегородкой тихо плакала женщина, а кто-то шептал: «Утром будем в Детройте, всё будет хорошо». Триск знала — нет, не будет. Не с таким токсином. Лекарства не существовало. Он должен был просто выгореть.
Эйприл, прости.
— Это не должно было случиться, — прошептал Даниэль, замерев с новой фигуркой в руках. — Я сделал это, чтобы предотвращать смерть, а не вызывать её.
Триск сглотнула ком, обняла его за плечи.
— Я знаю, — сказала она, метнув злой взгляд на Кэла, всё ещё стоявшего у двери. Если это его вина, я ему кишки выдерну.
— С ними всё будет хорошо, — соврала она. — Думаю, мальчишки не заражены. — Помолчала, глядя, как они пускают в потолок бумажные фонарики из жара. — Ты сказал им, что вирус в помидорах?
Он покачал головой.
— Не видел смысла, — сказал почти шёпотом. — Может, завтра. Когда доберёмся до города.
Она почти услышала его невысказанное: Если они доживут.
Раздражение исказило его лицо. Он со злостью пнул коробку, и та вылетела в ночь, за дверью раздался звон стекла. Дети обернулись, а потом, видя, как Даниэль оседает на пол, снова вернулись к огню, только уже без смеха.
— Даниэль, мне жаль, — сказала Триск, садясь рядом и притягивая его к себе, но он лишь покачал головой, зажав переносицу пальцами, будто пытался сдержать хоть какие-то эмоции.
— Ты знаешь, как они сюда попали? — спросил Даниэль, не поднимая головы. — В этот вагон?
Она покачала головой. Неподалёку мальчишки открыли второй ящик и начали швырять стеклянных птиц в ночь — те мелькали в темноте, будто действительно пытались улететь.
Даниэль поднял взгляд. Лицо у него было безжизненным.
— Государственные грузовики должны были проезжать по районам, чтобы эвакуировать всех, у кого в доме кто-то умер.
— Ужасно, — прошептала она. Даниэль притянул к себе один из ящиков — просто чтобы занять руки, даже если там окажется только бумага для костра.
— Если кто-то умер или явно болел, всю семью грузили в кузов, — продолжил он, распарывая ящик. — Разрешалось взять только то, что помещалось в чемодан. Отправляли в карантинную зону — умирать.
Триск вспомнила злые, окаменевшие лица в закусочной — простые люди, которых вынудили хоронить соседей, как придётся, быстро и без церемоний. В больших городах, наверняка, должно быть лучше. Должно.
— Мне так жаль, — сказала она.
— Родителей Эйприл уже внесли в список на вывоз — их старшая дочь умерла в больнице накануне, — тихо произнёс он. — Они не хотели, чтобы узнали, что сами ещё живы, и могли бы попытаться сбежать за машиной. Поэтому перетащили тела соседей в свой дом, чтобы подумали, будто умерли они. Когда грузовик уехал, они прыгнули на поезд. Супружеская пара с мальчишками видела это и пошла за ними. Муж взял с собой брата.
Триск сжала его плечо.
— Это не твоя вина.
— Нет? — горько усмехнулся он, открывая банку с леденцами, предназначенными для витрин. — Я их всех убил. А теперь всё, что могу — дать им по конфете.
— Даниэль… — начала она, но он отвернулся.
— Эй, я что-то нашёл! — позвал он громко, и мальчишки тут же подскочили, вырывая у него банку. Эйприл взяла одну и осторожно прижала к себе, чтобы не выпустить из рук стеклянного единорога.
— Кэл! — окликнул его Даниэль, в голосе проступила сдержанная злость. — Хочешь конфету?
— Давай, — коротко ответил тот. Даниэль бросил банку — резко, почти зло.
Кэл поймал её, достал одну конфету и сунул в карман — для Орхидеи, конечно, — а банку отложил в сторону.
— А ты? — спросил Даниэль, открывая последнюю. — Знаю, немного, но всё же.
— Спасибо, — сказала она, взяла лимонную, и хруст пластика показался ей слишком громким. Лимонная, отметила она, когда терпкий вкус лишь усилил голод.
Даниэль закинул в рот ещё одну, потом закрыл банку и отставил. Кэл всё ещё смотрел в ночь, и Даниэль, наблюдая за ним, нехотя сказал:
— Ты ведь ещё не рассказала ему, да?
— Рассказать что? — выпалила она, потом опомнилась, положив руку на живот. — Ах… нет. — Опустив глаза, добавила: — А как ты догадался?
Даниэль скривился, усмехнувшись, и устроился поудобнее на полу.
— Потому что он там, а ты здесь, — сказал он. — Если бы знал, не дал бы тебе сидеть рядом с нами, людьми, больными. Испугался бы, что ты заразишь ребёнка.
Триск бросила взгляд на Кэла, потом снова на Даниэля.
— Не думаю, что он из тех, кто заботится о других, — произнесла она, хотя его тревога за Орхидею говорила об обратном.
— Нет? — хмыкнул Даниэль. — Ну, никто тебя не осудит, если ты ему и вовсе не расскажешь. — Он помедлил. — Кстати, почему Квен болен? Я думал, он… вроде тебя.
— Он и есть, — ответила она, слушая, как дети оживились от сахара и перспективы не ложиться спать. — Но знаешь, люди и эльфы всё-таки… — она запнулась, — ну, совместимы.
Брови Даниэля поднялись, а у неё загорелись уши.
— До генной терапии единственный способ укрепить наш ослабленный код — смешивать кровь.
— Хромосомы совпадают? — удивился он.
— С небольшой помощью магии, — усмехнулась она. — Некоторые говорят, это доказывает, что у нас был общий предок. Я видела расчёты — не просто, но возможно.
Даниэль провёл рукой по лицу, задумавшись.
— И при этом не рождается бесплодное потомство?
Она усмехнулась.
— Я ведь сказала, там магия замешана. — Её взгляд скользнул мимо него к Эйприл и её семье, укладывавшимся на ночь, оба родителя отчаянно старались пожелать дочери спокойного сна, зная, что утром они могут не проснуться.
Эйприл капризничала, требуя сказку, и Триск видела скорбь в глазах её родителей. Боже, спаси меня от такой участи.
— У Квена среди предков были люди, — тихо сказала она, не в силах больше смотреть на происходящее. — Он справится. Даже если токсин в помидорах усилился, он выживет. — Но уверенности в этом не было. Никто ни в чём не был уверен.
— Это не должно было убивать, — повторил Даниэль, сжимая кулак. — Только вызывать болезнь. Вот и всё. Болезнь.
Она накрыла его руку своей.
— Всё будет хорошо. Доберёмся до Детройта — расскажем, остановим это. Са’ан Ульбрин там будет, он поверит. Может, даже удастся создать антидот.
Но оба понимали: шанс один на миллион.
Мальчишки молча подбрасывали бумагу в костёр, а кашель взрослых рвал тишину.
— Мам, я не хочу спать! — возразила Эйприл. — Я хочу поиграть со своей волшебной лошадкой!
Триск наблюдала за женщиной, пытавшейся уложить дочь, и вдруг подумала, способен ли Кэл любить ребёнка с чёрными волосами.
— Эйприл, хочешь сказку? — спросила она, и мать девочки в ужасе вскинула глаза.
— Всё в порядке, — мягко сказала Триск. — Я не отниму у вас время. Просто посиди со мной, послушай, а потом обещай, что сразу уснёшь.
— Хорошо, — согласилась девочка, привычно торгуясь. — Только одну.
Триск улыбнулась, а когда Эйприл уселась к ней на колени, укутала обеих в тёплое одеяло.
— Это история о девочке, — начала она, улыбнувшись, заметив, как даже мальчишки насторожились. — О принцессе. Почти твоего возраста.
— У неё будет волшебная лошадка? — спросила Эйприл.
— Будет. И звали девочку Эйприл, — сказала Триск, щёлкнув её за нос, чтобы та хихикнула.
Смех эхом прошёлся по вагону — и будто на него откликнулась Орхидея: её крылья зашуршали в темноте, и пикси, пролетев над ними, скрылась между досками крыши. Кэл, стоявший у двери, повернулся и тихо отошёл обратно в свой угол, тревога с лица исчезла.
— Принцесса Эйприл любила кататься на своей волшебной лошадке по лесу, — продолжала Триск, мягко обнимая девочку. — Весной, когда деревья только выпускали первые цветы, летом, когда ветер шептал тайны листве, и зимой, когда снег превращал мир в чёрно-белую сказку, а из зверей встречались только хитрая белая лиса да её друг — выдра.
Эйприл вздохнула, прикрыв глаза, воображая, как скачет на своём единороге.
— Но больше всего она любила осень, — сказала Триск, — когда сухие листья окрашивали землю в золото, а белки прятали жёлуди, будто это были шёпоты деревьев, ставшие надеждами.
Даже мальчики притихли. Только Триск и Кэл заметили, как с крыши медленно упала серебристая пылинка.
— Принцесса Эйприл жила с добрыми людьми, которые совсем на неё не были похожи, — продолжала Триск.
— Почему? — спросила девочка, приподнявшись.
— Потому что её нашли в тех же лесах и, не имея собственных детей, полюбили как родную, — ответила Триск. — Они построили дом среди деревьев, вырастили её, научили пользоваться её силой, чтобы никому не причинять вреда.
Глаза Эйприл округлились.
— Силой? Какой?
Триск наклонилась ближе, шепнув:
— Она могла зажигать огонь голыми руками.
Из угла тихо фыркнул Кэл, угадав, что принцесса, скорее всего, была ведьмой.
— Без спичек? — ахнула Эйприл.
— Без всего, — повторила Триск. — Просто по желанию. Всё было прекрасно в мире Эйприл.
— Пока она не выросла, — добавила она, — не стала красивой девушкой и не оседлала своего коня, чтобы путешествовать далеко, но всегда возвращалась домой — к маме, папе и друзьям.
Она сделала паузу, зная, что дети уже дышат в унисон с рассказом.
— Однажды, — произнесла она торжественно, — о принцессе услышал принц из далёкого города. Он приехал к ней на большом чёрном коне, подковы которого звенели, как металл. Его конь злился, и уши прижимались к голове, когда хозяин был в ярости.
Эйприл сжала в руках стеклянного единорога.
— Он навредил её лошадке?
— Нет, — покачала головой Триск, и мальчики у костра облегчённо выдохнули. — Принцесса Эйприл не позволила бы. Но принц хотел, чтобы она ушла с ним. Дарил подарки, еду, котят. А когда она отказалась покинуть свой дом, он рассердился… и срубил деревья.
— Нет! — вскрикнула Эйприл.
— Да, — прошептала Триск, крепче прижимая девочку, видя, как у неё на шее выступают свежие волдыри. — Он вырубил весь лес, до последнего дуба. А потом украл её, пока она плакала.
Мальчишки пододвинулись ближе, глаза у них были огромные.
— И что она сделала?
Триск подняла подбородок.
— Принцесса Эйприл дождалась, пока принц привезёт её в свой город. А потом использовала свой великий дар — и сожгла город дотла. Принца тоже.
Кэл удивлённо фыркнул из своего угла, а Даниэль тем временем широко улыбался, вскрывая очередной ящик и бросая бумагу в костёр, чтобы поддерживать пламя. Бесполезное стекло летело наружу, в ночь.
— А что стало с людьми? — спросила Эйприл, и Триск тихо покачала её на коленях.
— Люди убежали. Очень далеко. И больше никогда не вернулись.
— А она вернулась домой? — продолжила девочка, глядя на своего единорога.
— Вернулась, — ответила Триск, и Эйприл счастливо вздохнула. — Это заняло много времени, потому что её лошадка хромала. Но да, вернулась. Правда, дома уже никого не было. Родители исчезли вместе с деревьями. Не осталось ни листьев, шепчущих тайны, ни белок, прячущих жёлуди, ни хитрой лисы, ни её друга-выдры.
Эйприл недовольно поджала губы и заставила своего единорога проскакать по руке Триск.
— Глупая сказка, — буркнул один из мальчишек, и Кэл одобрительно хмыкнул.
— Это ещё не конец, — резко сказала Триск. — Принцесса Эйприл обошла свой опустевший сад, собрала целую корзину желудей и посадила их у каждого пня — надеясь, что, когда деревья снова вырастут, её родители вернутся. — Она вздохнула, не желая отпускать девочку. — Вот теперь это конец.
— Грустно, — сказала Эйприл, тихо, но с детской уверенностью в правде своих слов.
— Большинство сказок грустные, — мягко ответила Триск, склонившись и поцеловав её в макушку. — А теперь иди к маме. Подумай, кем хочешь стать на Хэллоуин, ладно?
Посерьёзнев, Эйприл поднялась, держась за плечо одного из мальчиков, пока шла обратно в тень, к матери. Едва слышный разговор матери и дочери постепенно стих, и Триск осталась сидеть перед бумажным костром, желая, чтобы всё было иначе.
Даниэль тихо сел рядом.
— Не понимаю, чего ты боишься, — сказал он. — Из тебя получится отличная мать.
Триск быстро моргнула, не давая слезам выступить. На другой стороне вагона Кэл отвернулся, лёг и сделал вид, будто засыпает. Триск молча скомкала ещё один лист бумаги и бросила в огонь.
— Когда-нибудь, может быть, — сказала она едва слышно.
— Это была настоящая история, да? — спросил Даниэль. Она кивнула.
— Кроме части про принцессу, — призналась Триск. — Она была тёмной эльфийкой, воспитанной дриадами, где-то в начале двенадцатого века.
Она задумчиво смотрела в пламя. — Сейчас бы её оставили погибать в лесу, но тогда такое было невозможно. Даже её генетическое разнообразие имело значение.
— Духи деревьев? — шепнул Даниэль, наклоняясь ближе. — Они правда существовали?
— Когда-то — да. Сейчас в США их, скорее всего, не осталось, — ответила Триск, бросая в огонь новый комок бумаги. — Говорят, кое-где в Англии ещё сохранились старые рощи, но дриады не переносят загрязнения. Скорее всего, вымерли.
Даниэль молча смотрел на пламя.
— Вас больше, чем нас, — тихо сказал он. — Я думал, вы могли бы что-то с этим сделать.
В Триск вскипело горькое раздражение.
— У нас не так уж много способов спасать вымирающие виды, — ответила она.
В этот момент над ними раздался тихий трепет крыльев пикси — Орхидея спустилась вниз, чтобы попробовать конфету, оставленную для неё Кэлом. Дриады, вероятно, уже исчезли. Следом вымрут пикси и феи, вытесняемые растущим населением людей и Внутриземельцев. Триск перевела взгляд с Кэла на больных людей, лежавших под одеялами. Она не могла не подумать — почему человеческая жизнь ценится выше, чем жизнь дриады или пикси? Может, если бы слабые виды Внутриземельцев перестали прятаться, люди задумались бы о своих привычках.
Хотя, если честно, вампиры, ведьмы, оборотни и эльфы ничем не лучше — все они так же губят воздух и землю.
Так и не найдя ответа, Триск завернулась в одеяло. Её знобило, она чувствовала голод, когда последний клочок бумаги догорел, и огонь угас, оставив только равномерное клац-клац колёс по рельсам и квадрат более светлой тьмы на горизонте.