Одна из больших лекционных аудиторий только что выпустила студентов, и здание Сурран было непривычно переполнено. Я чувствовала себя здесь не к месту — в велосипедной экипировке, потрёпанная и саднящая после возни с той тенью, — пробираясь сквозь поток студентов, заполнявших вестибюль. Семестр закончился, и все явно не спешили расходиться: они могли больше никогда не увидеть друг друга.
— Боже мой, — сказала одна девушка, когда я поравнялась с ней; лицо её сморщилось от отвращения. — Посмотри на дросс, который она тащит за собой.
— Им вообще-то стоило бы заставлять чистильщиков пользоваться служебным входом, — добавила вторая, прекрасно понимая, что я их слышу. — Таскать дросс через весь зал — верный способ привлечь ещё больше.
— Я бы не притягивала дросс, если бы вы его не производили, — пробормотала я, пообещав себе её запомнить. Первокурсница, блондинка, аккуратно одетая, стрижка «пикси». Когда-нибудь я ей понадоблюсь.
Формально трёхэтажное каменное здание принадлежало университету, но под ним находилось одно из старейших в штате хранилищ дросса. Чистильщики были здесь первыми. И если кому и следовало пользоваться чёрным ходом, так это студентам.
Подняв подбородок, я протиснулась к выходу, закинув за плечо рюкзак и футляр с жезлами, пытаясь добраться до лестницы. Но чем дальше я шла, тем заметнее становилась, и в конце концов оглянулась через плечо — за мной тянулась дорожка искажения, искрящаяся, как пыль в солнечном свете. Поморщившись, я замедлилась. Ладно. Возможно, они правы. Две бутылки дросса в рюкзаке вытягивали шепчущие клочья из углов и со стен — там, где они могли бы пролежать незамеченными неделями.
Прекрасно, — мрачно подумала я. Как будто я и без того выглядела недостаточно угрюмо — в велоформе и с паучьими внутренностями под ногтями. Нет, мне пришлось тащить дросс за собой, словно рыболовную сеть. Людей было слишком много, чтобы легко захватить его пси-полем, и для жезла он был слишком крупным, так что я направилась к одной из встроенных стационарных ловушек в зале. Если повезёт, удастся заманить его в изоляцию.
Вздохнув, я протиснулась мимо студентов, сидевших на стульях рядом с ближайшей ловушкой, стараясь выглядеть безразличной, когда заняла последнее свободное место. Когда дросс подошёл достаточно близко, я могла бы незаметно собрать его и сбросить в ловушку зала. Но даже сидя, я чувствовала, как дросс за тремя жезлами начинает просачиваться наружу, тянется к моей добыче.
Тьфу, тень…
Ничего не поделаешь. Смущённо я достала из рюкзака бутылку дросса и поставила её под жезлы как дополнительную приманку. Почти сразу пойманный дросс развернул поток и облепил бутылку. Щупальце жара обвилось вокруг моей руки, когда я отдёрнула её, — дросс звенел, будто собирался в следующую секунду разорваться на мне вспышкой дурной удачи.
Ещё чего. Скривившись, я попыталась стряхнуть его о один из жезлов ловушки, но в итоге пришлось щёлкнуть им внутрь, словно козявку, — где он медленно стек обратно к остальным.
— О, боже, — сказал один из парней, став свидетелем всего этого зрелища. — Давайте уйдём, — добавил он, поднимаясь, и остальные поспешно собрали вещи и последовали за ним.
Как угодно. Я обмякла в кресле, пережидая толпу и убеждая себя, что мне плевать, что они думают.
В зале стояли две такие ловушки — почти в два метра высотой, отдельно стоящие, предназначенные для улавливания фоновых аномалий. Их расставили стратегически, чтобы маги могли сбрасывать дросс, хотя мне всегда казалось, что они слишком красивы для мусорных контейнеров магов. Сами жезлы были слишком высоки для удобного использования — скорее церемониальные: красноватое дерево, тонкая гравировка, серебряные набалдашники. Когда-то мы прятали способности чистильщиков за мётлами и тканями, но теперь от этого осталась лишь художественная память.
Уставшая, я посмотрела поверх снующих голов на кимонообразное одеяние за стеклом, освещённое прожектором. Пусть покрытое пылью витрины, оно всё равно было поразительным — сотканным из грубого узловатого шёлка. Переливчатая чёрно-зелёная ткань служила выдающимся примером пассивного отпугивателя тени: вплетённый дросс позволял носившему безопаснее работать с опасной субстанцией.
Мне до такого никогда не дотянуться, — подумала я, дёрнув ногой от внезапного горячего прикосновения дросса. Та скрытая энергия, которую я стянула из углов, наконец подобралась достаточно близко. И пока шум в зале рос — одни студенты уходили, другие занимали их места, — я наклонилась, собирая искрящийся жар, ощущая, как он холодит ладонь, когда я заключала его в пси-поле.
— Иди сюда, — прошептала я, скатывая маленький пыльный комок дурной удачи в пси-оболочку, а затем направляя его в ловушку. С лёгким толчком ощущений мерзкая субстанция оставила меня и слилась с остальными.
— Спасибо, пап, — прошептала я, наклоняясь и касаясь мемориальной таблички под огромным треножником.
Когда три души сходятся в одной, и одна становится всем. Чистильщик, Прядильщик, Ткач. Тень слышит зов, — прочла я, и меланхолия во мне поднялась. Эта инсталляция была посвящена моему отцу — он погиб во время прорыва тени в 2014 году. Тогда я была первокурсницей, и если бы не то, что гильдия чистильщиков взяла меня под своё коллективное крыло, я вполне могла бы бросить учёбу.
Вторая ловушка на другом конце зала была не менее красивой, но без памятной таблички. Ходили слухи, что идентичные жезлы когда-то принадлежали Херму Иваросу, но я в это не верила. Прядильщик ушёл в подполье после того, как его теории о том, что дросс можно использовать как источник нового вида магии, закончились смертью моего отца.
Это была старая боль, и я достала телефон, пролистывая музыку и вставляя наушник, чтобы отгородиться от мира, пока зал не опустеет. Я забыла снять телефон с режима «не беспокоить», и нахмуренность отступила, когда пришло сообщение от Эшли. Она закончила встречу с профессорами и сегодня готовила ужин, чтобы загладить вину за пропущенную нашу последнюю встречу.
Спасибо, что разобралась с выбросом, — пришло сообщение через три секунды после первого.
А затем, всего пять минут назад: И ты забыла снова включить телефон.
Улыбнувшись, я ответила: Прости. Тебе бы понравилась зачистка. Расскажу за пастой. Потому что это точно была бы паста. Это было всё, что эта женщина умела готовить.
Но, пролистывая ленту новостей под звук Foo Fighters, я почувствовала укол вины. Я не собиралась рассказывать Эшли о погрызенных жезлах, если удастся этого избежать. Она бы захотела знать как, почему — и дальше по списку.
Бла-бла… Рассказать Дарреллу и так было бы достаточно плохо. Не то чтобы я могла свалить это на Плака, моего пса. А может, и могла…
Вздохнув, я смотрела на студентов, желая, чтобы они уже ушли. Сурран-холл традиционно размещал исторический факультет университета, зажатый между более популярными магическими дисциплинами — «Современная политика» и «История Ближнего Востока до 3000 года до н. э.». Сент-Унок был ведущим учебным заведением по высшему магическому образованию, и закрытый кампус многое делал для сохранения тайны нашего существования. Большинство магов были вполне довольны манипуляциями первого класса — разогреть кофе или найти потерянные ключи; навыками, полученными дома или от опытного родственника.
Но тем, кто углублялся в более сложные формы магии, требовалась дополнительная профессия, чтобы указывать налоговым органам на что-то убедительное и уходить от неудобных вопросов. Двойная специализация — история или философия — была обычным делом и нередко помогала поддерживать тайну, когда происходили несчастные случаи. А они происходили.
В Сент-Уноке существовало серьёзное направление политических наук, позволявшее выпускникам корректировать свидетельские показания или затуманивать восприятие и память обычных людей при помощи сложных эфириальных заклинаний пятого класса. Многие выпускники программы магической медицины становились врачами и медсёстрами приёмных отделений — их мастерство в воздушных дисциплинах позволяло воздействовать на тело без разрезов. Разумеется, те же навыки можно было использовать и для того, чтобы ограбить сейф вслепую.
Даже те, у кого был всего лишь первый класс по водным дисциплинам, умели чувствовать, когда что-то шло не так; а при должном развитии способность находить людей и предметы, оказавшиеся не на своём месте, превращалась в весьма полезный навык для правоохранительных органов.
Земные дисциплины были куда более расплывчаты, но кто бы отказался уметь передвигать предметы силой мысли, используя заклинания притяжения и отталкивания?
Проще всего было овладеть магией огня, и почти каждый маг — от самого неумелого до профессора высшего уровня — мог подогреть себе кофе, ускоряя движение молекул. Те, кто развивал этот навык дальше, как правило, оказывались в магической службе безопасности или в сфере подрывных работ. Но все — от обладателей первого класса до самых опытных профессоров — делали всё возможное, чтобы обычное население оставалось в неведении.
Частью этой работы было создание и обслуживание ловушек для дросса, замаскированных под произведения искусства. Для этого существовала целая программа — двойная специализация по искусству. Это была одна из немногих дисциплин, в которых чистильщики действительно преуспевали, вероятно потому, что маги считали её ниже своего достоинства.
— Ты такая неряха, Дженис, — пропищал чей-то высокий голос, пока я листала экран. — Ты правда собираешься это так оставить?
Я подняла взгляд от телефона. Передо мной стояли две молодые женщины; от их дымящегося кофе вниз тянулась струйка дросса, пока они спорили, садиться им или нет.
— А почему бы и нет? — сказала одна из них, с насмешкой глядя мне в глаза. — Это не моя работа.
Перебирая пальцами подвеску-лодстоун, она ушла, а её подруга, виновато улыбнувшись мне, последовала за ней.
Прекрасно, — подумала я, наблюдая, как по полу перекатывается светящаяся дымка. Именно поэтому я ненавидела работать в паре с новыми студентами. Все до единого, включая Эшли, считали меня чем-то вроде деревенского ассенизатора, плетущегося за их королевскими задницами с лопатой, — пока я не объясняла им всё на практике.
Как и следовало ожидать, проходящие мимо маги игнорировали искрящийся туман свежего дросса. Все знали, что он там есть, но никто из них не собирался и пальцем пошевелить, чтобы его убрать. Это меня раздражало, и когда зал начал пустеть, я собралась наконец заняться им — но замерла, услышав знакомый голос.
Бенни?
Сердце заколотилось, и я опустилась обратно на мягкое сиденье, смутившись. Это был Бенедикт — рубашка аккуратно заправлена в джинсы, ботинки на жёсткой подошве, сразу напомнившие мне, что он совсем недавно начал преподавать вводный курс по магическим дисциплинам. Его высокий рост делал его заметным на голову выше большинства, так что среди группы восторженных студентов он бросался в глаза сразу. Тёмные кудрявые волосы — как у меня, оливковая кожа, худощавое телосложение. Короче говоря, он был красив, и я съёжилась, надеясь, что в своём курьерском прикиде из спандекса он меня не заметит, пока направлялся к главному выходу.
В отличие от большинства здесь, я знала Бенни ещё со школы. Наши семьи были единственными пользователями магии в радиусе пяти миль, но поскольку он был магом, а я — явно нет, мы почти полностью игнорировали друг друга, пока в седьмом классе я не сломала лодыжку и не была вынуждена сидеть на скамейке во время физкультуры. По иронии судьбы Бенни примерно тогда же сломал ногу, споткнувшись, как идиот, о сгусток дросса у себя на заднем дворе. Если коротко, три месяца мы провели в художественном классе без присмотра, играя в «футбол» бумажными треугольниками и надувая воздушные шары.
Мы вроде как должны были заниматься искусством, но единственным нашим «произведением» стали полноразмерные вентиляторы для футбольного стадиона. Именно Бенни научил меня, как засунуть один шарик в другой, не используя магию вовсе, и мы потратили целых три дня, надувая их, прежде чем набить ими музыкальный класс в качестве розыгрыша.
Я думала, что мы друзья, и рассказывала ему вещи, которые не говорила больше никому, — а потом поняла, что была для него всего лишь приятным отвлечением, что наша «дружба» существовала ровно в пределах того художественного класса, в котором мы были заперты. Ни одной улыбки, ни малейшего признания того, что я вообще существую, — подумала я, ощущая, как старая боль снова отзывается, когда вспомнила его полное равнодушие, когда я пыталась заговорить с ним в коридоре, и его язвительные замечания друзьям, когда он уходил.
Я заставила себя разжать челюсти, убеждая себя, что мне всё равно. Скорее это была дурная удача — то, что Бенни не уехал из Университета Святого Унока после выпуска. Как и многие из лучших выпускников, он остался, и теперь работал над проектом, который, в случае успеха, мог перевернуть сам подход к обращению с дроссом. Процесс уже называли спасительным, но, на мой взгляд, это означало лишь одно: у людей будет ещё меньше причин убирать дросс как следует — а значит, его станет только больше. Если всё вдруг откатится назад, мы окажемся в большой беде.
Само собой разумеется, Бенедикт был умён — пугающе умён, — но, если честно, выглядел он немного измотанным, когда уже почти вернулся в лекционный зал, но был остановлен ассистентом, который сначала сунул ему телефон, а потом — конспекты лекции. Я знала, что Бенни никогда не умел просто объяснять сложные вещи, и почему он вообще взялся вести курс, для меня оставалось загадкой.
— Всё это и при этом… очаровательно слепой, — пробормотала я, когда он направился прямо к тому сгустку дросса, который мисс Кофе оставила после себя. Я знала, что он его не видит. Это было одно из «признаний» художественного класса: чем сильнее был маг, тем хуже он чувствовал дросс. И как бы он меня ни раздражал, Бенедикт был действительно хорош — преуспевал не в одной дисциплине, а сразу в двух: огне и земле.
Не понимая зачем, я подвинула рюкзак от ловушки ближе к проходу в надежде, что мусор внутри притянет дросс и уведёт его с пути. Да, он был придурком, но это не меняло того, что он мне нравился… даже если всё это было односторонним.
Это сработало — я поморщилась, когда кто-то ещё шагнул в дымку. Вспыхнул огонёк, дросс разломился о него…, и парень тут же выронил телефон. Тот ударился о пол с треском, а я украдкой сдвинула рюкзак туда, где он раньше был спрятан из виду. Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.
— Кто это оставил?! — выругался студент, увидев паутинку трещин на экране. — Кто-то оставил в зале дроссовый шлейф. Экрану хана!
Я уткнулась в телефон, листая, листая, листая. В ушах Slipknot орали про людей-дерьмо. С этой мыслью трудно было не согласиться.
— Чёртовы чистильщики, таскают за собой дросс, — обвинил он, и я медленно подняла голову.
Он уставился на меня, и я прищурилась.
— Ты это мне? — сладко спросила я, когда мои ноги уверенно встали на поцарапанную плитку.
— А кому ещё? — сказал он, игнорируя друзей, которые тянули его отстать. — Сколько у тебя там дросса, принцесса? Две бутылки? В зоне с высоким пси?
Принцесса? Я выключила музыку, выпрямилась, подтянувшись к своему удручающе среднему росту, и встала прямо перед ним. В зале становилось всё тише, и я наклонилась вперёд, вторгаясь в его пространство.
— Думаю, тебе пора собрать свои шишки и свалить, — сказала я, и мой высокий голос отлично разнёсся. — Это зал чистильщиков. Ты его просто украшаешь. Как тебя зовут?
Кто-то хихикнул, и парень попятился, явно ошарашенный. Поднялся шёпот, челюсть у меня сжалась, когда я услышала приглушённое:
— Это что, Петра Грейди? Она же совсем мелкая.
Чёрт побери. Я не мелкая. Просто я не ношу каблуки…
— Эй, погодите-ка, — вмешался приятный низкий голос, и я дёрнулась. Бенни? — Этот шлейф не мог быть от неё.
Я замерла, ошеломлённая. Бенни за меня вступился?
Парень с разбитым телефоном обернулся.
— Да?
— Она сидела рядом с дроссовым сливом, — сказал Бенедикт, указывая на декоративную ловушку. — Если бы она что-то случайно выпустила, оно ушло бы туда, а не укатилось через ползала. Думаю, это скорее ситуация «кто почувствовал — тот и напортачил».
Кто-то рассмеялся, парень покраснел, а друзья утянули его обратно в круг.
— Да ладно, — пожаловался один из них. — Большие столы быстро занимают. Я не хочу торчать у бара.
Телефонный Парень бросил на меня грязный взгляд и ушёл. Усмехнувшись, я повернулась, чтобы поднять рюкзак — и тут же резко остановилась. Бенедикт стоял прямо передо мной. Я вспыхнула, вспомнив записку в шкафчике после того, как он унизил меня в коридоре: он хотел быть «тайными друзьями». Чушь собачья. Да, прошло больше десяти лет, но всё равно больно.
— Привет, — сказала я и улыбнулась. Что-то во мне ухнуло в яму под ложечкой, мешая говорить. Дерьмо на крекере, Петра. Соберись. — А, спасибо за это.
— Без проблем. — Он наполовину отвернулся, подавая ассистенту знак, что ему нужна минутка. — Ты, наверное, подумаешь, что это странно, но я как раз думал о тебе. Ты ведь работаешь в луме, да?
Нет, я просто люблю шататься в спандексе с бутылками дросса.
— Ага. — Я положила руку на бедро, прикрывая пятно от паучьих кишок. — Я в луме уже лет восемь как.
Тень того, что могло быть виной, мелькнула у него на лице.
— Ходят слухи, что сегодня ты в одиночку взялась за незарегистрированный рез. Три бутылки. Это было оно?
Его внимание переключилось на мой рюкзак, и я медленно выдохнула, радуясь, что он не смотрит на меня.
— Всего две.
Почему ты вообще со мной разговариваешь? Мы больше не застряли в художественном классе.
Его взгляд скользнул мне за плечо — к бутылке, покрытой дроссом, в стационарной ловушке.
— Ты, э-э, использовала её, чтобы вытянуть тот свободный шлейф через весь зал, верно?
Я пожала плечами.
— Ждала, пока зал опустеет, прежде чем убирать добычу. А он меня бесил.
Он кивнул, мысли его были где-то далеко. Из его классового перстня подмигнул крупный осколок стекла. Его лодстоун, очевидно. В школе ему не разрешали иметь его. Нет лодстоуна — нет магии. Но это не мешало ему тайком носить один в кармане. Всё равно — один хороший «поп», и он беспомощен, если только солнце не взошло, чтобы зарядить его.
Возможно, поэтому у Эшли всегда был запасной, если подумать.
— Эй, эм, хочешь сходить выпить кофе или чего-нибудь? — сказал он, и мне стало жарко, когда он оглядел меня сверху донизу, будто оценивая.
— Мне бы не помешала помощь с —
— Нет, — отрезала я. Он нахмурился. — До свидания, доктор Стром.
— Полагаю, я это заслужил, — сказал он. — Увидимся, мисс Грейди.
Чёрные кудри упали ему на глаза, и он ушёл, опустив голову и медленно шагая прочь; ассистент поспешил за ним, бросив на меня взгляд, будто я оскорбила короля.
— Плевать, — прошептала я.
Раздражённая, я повернулась к ловушке и сделала то, чего ни один маг в здравом уме не сделал бы, — сунула в неё руку. Огонь охватил ладонь, быстро приглушённый, когда я послала пси-поле вокруг пойманного дросса; вспышки покалывания протестовали против моего вторжения. Даже сквозь пси-поле ощущение жгло кожу, пока я стряхивала дросс и осматривала бутылку со всех сторон. Убедившись, что ничего не прицепилось, я убрала её.
— Что это вообще было? — услышала я вопрос ассистента Бенедикта, когда они выходили из здания, и почувствовала, как меня накрывает тепло, пока я шла через пустеющий зал в комнату отдыха чистильщиков.
Я и сама не понимала, что это было. Преподаватели и чистильщики часто крутились вместе, но Бенедикт был известной величиной, и я не собиралась быть его трофейной чистильщицей или обожающей подружкой, подбирающей его дросс вместе с носками.
Даже если бы мир рушился.