Одетт
Я не знаю, куда он идёт, когда нахожу его уже на склоне, ведущем к лагерю.
Старые руины языческого храма вырисовываются на фоне заходящего солнца, золотого и ослепительного, готового раствориться в темноте, что несёт с собой ночь. Кириан тоже замечает меня, замирает на миг, прежде чем направиться ко мне навстречу.
Я тоже иду. Двигаюсь вперёд, не зная, что сказать, с чего начать.
Слишком много всего — слишком много слов, слишком много прощений, слишком много боли.
Я хочу сказать ему, что теперь знаю, кто я, или, по крайней мере, я на пути к этому. Хочу рассказать, что моя двоюродная бабка поведала мне о моих родителях, что теперь я знаю, откуда во мне эта сила. Я жажду показать ему, чему научилась, на что теперь способна.
И я хочу попросить прощения за то, что оставила их, даже если в любом случае сделала бы это снова.
Я замечаю, что он прихрамывает. Эти раны, должно быть, ужасно болят, но он не замедляет шаг.
Мы приближаемся друг к другу, и когда между нами остаётся всего один шаг, когда сердце гулко отбивает удары, я понимаю, что среди всех этих слов и мыслей есть нечто, что важнее всего.
Поцеловать его.
Я бросаюсь в его объятия, и он ловит меня так, как может. Его руки сжимают меня, пальцы запутываются в моих волосах, его губы приоткрываются, прося позволения.
И этот поцелуй становится для меня всем. Его дыхание, его руки на моём теле, его жадность, требующая меня ближе, ближе… Я сдаюсь, вцепляюсь в его плечи, и в это мгновение позволяю своей магии разлиться, позволяю ускользнуть последним остаткам огня, что всё ещё тлеет внутри.
И я знаю — Кириан начинает заживать.
Он крепче обхватывает меня за талию, поднимает с унизительной лёгкостью, не переставая целовать, и делает шаг вперёд. Я обвиваю его бёдра ногами, чтобы не упасть, и даже не пытаюсь понять, куда он меня несёт, пока он не останавливается, пока я не замечаю, как раздвигается тканевая занавесь, как погружаются в полумрак руины известняка, как приближаются ступени.
— Стой, — выдыхаю я ему в губы, и он замирает лишь затем, чтобы прижать меня спиной к стене лестницы. — Ты же себя покалечишь.
Когда он понимает, почему я остановила его, ухмыляется самоуверенно и тут же снова завладевает моими губами, требовательно, властно, непреклонно.
Я с трудом успеваю отстраниться, чтобы посмотреть ему в лицо и убедиться, что боль не исказила его прекрасные черты.
А затем он снова склоняется ко мне, целуя шею. Лёгкий прикус заставляет меня выдохнуть с придыханием, и Кириан, услышав это, повторяет, но уже не играет — он поглощает мой стон жадным поцелуем.
Я обхватываю его затылок, развязываю ленту, удерживающую тёмные, ставшие уже длинными пряди, и запускаю в них пальцы. Кириан сильнее вдавливает меня в стену, а спустя мгновение его руки снова ложатся на мои бёдра и скользят вверх.
Я даже не успеваю осмотреться. В один момент он меня целует, а в следующий — мы уже падаем в путаницу тканей, подушек и шёлковых занавесей, лениво покачивающихся над нами в вечернем ветерке.
Последние лучи солнца, теперь цвета горящей пшеницы, пробиваются сквозь оконные проёмы без стёкол, обрамлённые тонкими занавесями. Вдоль комнаты тянутся ещё такие же проёмы, создавая ощущение, будто пространство разделено на несколько зон.
Под одним из окон, у стены, — кровать, на которую Кириан нас бросает. Одеяла смяты, подушки раскиданы, а среди всего этого хаоса — слишком много карт, чертежей и каких-то бумаг, содержание которых мне незнакомо.
Кириан сметает их в сторону, даже не глядя, пока мы не остаёмся вдвоём, наедине в этом беспорядке. И тогда он снова целует меня.
— Прости, — шепчет, не отрываясь от моих губ. — Прости меня…
Нам нужно поговорить. Нам нужно сказать друг другу слишком многое.
Но не сейчас.
Сейчас я могу думать только о том, как чуть не потеряла его.
И о том, как сильно мне нужен он.
Я тяну его лицо к себе, отвечаю на поцелуй, а мои руки уже скользят вниз по его груди, расстёгивая ремни его жилета.
Я раздеваю его медленно, сосредоточенно, убирая один за другим клинки, что украшают его тело. Снимаю с него кожаный перевяз, пересекающий грудь, и великолепный меч из лунной стали, что висит на его бедре. Расстёгиваю пуговицы на рубашке, оголяя теперь уже зажившую кожу, татуировку волка и извивающиеся лозы, пересечённые розоватым шрамом.
Он на миг отстраняется, чтобы полностью избавиться от рубашки и сапог, а затем Кириан делает то же самое со мной, не спеша, позволяя мне ощущать всё.
Я в самом центре бури, в её безмолвном глазе, окружённая шумом стихии, в самом сердце этой бушующей силы, пока он медленно, терпеливо меня раздевает.
Он снимает одну мою сапожку, затем другую. Расшнуровывает корсет с нетерпением, почти нетерпеливо, целуя мою ключицу, затем грудь — и делает это с такой нежностью, которую я никогда не ожидала от него. Его пальцы проникают под ткань моей рубашки, касаясь чувствительной кожи живота, изучая её, будто впервые.
Наши взгляды встречаются, когда он расстёгивает ремень и меч, оставляя его на полу, прежде чем взять край моей юбки и медленно поднять её по ногам.
Он берёт в ладонь моё колено и прижимает поцелуй к внутренней стороне бедра. Затем делает то же самое с другим.
Он нависает надо мной, упираясь руками по обе стороны от моей головы, и я чувствую его вес, ощущаю его желание, его твёрдость, горячую, настойчивую, давящую на живот.
Я ищу его руками, с тем же благоговением, с каким он касается меня, будто чего-то бесценного, и его хриплый, срывающийся выдох звучит, как моё имя, когда мои пальцы проникают под его штаны и обхватывают его длину.
— Одетт… — выдыхает он, снова накрывая мои губы своими.
Одна его рука ложится на мою щёку, словно так он может ощутить меня сильнее, вторая скользит вниз, под ткань нижнего белья, и его пальцы находят меня, нащупывают самую суть меня, подстраивая своё движение под нашу сбившуюся, неровную дыхание.
Я вдыхаю его запах, этот тёплый, уютный аромат, напоминающий мне о доме, которого, возможно, у меня никогда не было, пока я не нашла его.
И я поддаюсь его прикосновениям, его весу, его губам, требующим большего…
Пока он не встаёт, не избавляется от одежды и не задирает мою юбку выше, внимательно следя за каждым взглядом, каждым выдохом.
Пока не снимает с меня последнюю ткань.
Пока не оказывается вновь надо мной.
Кириан целует меня, а затем отстраняется, чтобы смотреть на меня, когда проникает в меня.
И буря, которая ждала, наконец, разражается.
Я вдыхаю его запах, этот тёплый, успокаивающий аромат, напоминающий о доме, которого, возможно, у меня никогда не было, пока я не нашла его. Я подстраиваюсь под его пальцы, под тяжесть его тела, под его руки, что ищут меня, под его губы, требующие большего… пока он не встаёт, не стягивает с себя штаны и не задирает мою юбку на бёдрах, внимательно следя за каждым моим взглядом, каждым вздохом.
С мучительно неспешной осторожностью он стягивает с меня последнюю преграду, оставляя меня совершенно открытой, прежде чем вновь опуститься надо мной.
Кириан целует меня, а затем отстраняется лишь для того, чтобы посмотреть в глаза, когда входит в меня, и я запрокидываю голову, теряясь в этой волне, что захлёстывает меня полностью. Я стону ему в губы, когда он пытается поймать мой поцелуй, но выходит лишь неуклюжий, сбивчивый выдох. И тогда буря, что так долго дремала, наконец, вырывается на свободу.
Он движется резко, почти отчаянно, беря меня целиком и отдаваясь мне полностью в ответ. Его руки держат меня крепко, не позволяя ни секунды разлуки, приковывают меня к этой кровати, к этому мгновению. Его тело окутывает меня, его запах, его тяжёлое дыхание, срывающиеся хриплые вздохи.
Мы продолжаем двигаться, пробуя друг друга, а затем я перехватываю ритм, и он вцепляется в мои бёдра, сдерживаясь, пытаясь не потерять контроль слишком быстро, прежде чем снова взять верх, позволяя себе вести.
Я чувствую, как его пальцы скользят между моих ног, даже когда он остаётся глубоко внутри, и его губы находят мой висок, оставляя за ухом поцелуй, от которого меня пробирает дрожь.
— Так-то лучше, — выдыхает он. — Теперь всё правильно.
И я понимаю. Я сразу понимаю, о чём он. Потому что на этот раз всё иначе. Я чувствую это в своих ладонях, в кончиках пальцев, в судорожных спазмах, что пробегают по моим ногам.
И тогда меня накрывает.
И Кириан отпускает себя вместе со мной, поддаваясь последним толчкам, что заставляют меня потерять голову и все остатки скромности. Я вскрикиваю, но его ладонь накрывает мои губы, глуша последние волны удовольствия, а он сам смеётся мне в лицо, довольный.
И только теперь я понимаю — здесь нет дверей. А в окнах даже нет стёкол.
Но Кириан, похоже, не слишком об этом беспокоится.
Да и я тоже.
Есть лишь лёгкость, тёплая, спокойная, светло-голубая, совсем не похожая на мрак войны.
Когда он выходит из меня, отстраняется и валится рядом, лёжа на боку на этой узкой кровати, я всё ещё ощущаю дрожь.
— Привет, — шепчет он, опираясь на локоть.
— Привет.
Кириан улыбается.
— Я думал, что больше никогда тебя не увижу.
Я слышу это в его голосе, в этом тихом счастье, скрывающем в себе страх, что сковывал его доселе.
— Я тоже так думала, — отвечаю я честно.
Кириан немного удивляется, его тёмные брови слегка поднимаются, когда он вспоминает что-то.
— Сегодня ты сделала нечто большее, чем просто исцелила меня, верно? — Его проницательные глаза пробегаются по моему телу, и я внезапно осознаю свою наготу, единственную вещь, что всё ещё осталась на мне — это юбка, скомканная вокруг бёдер. Но мне всё равно. Мне нравится, как он на меня смотрит. — Ты не позволила никому ко мне приблизиться, пока я был на земле.
Я вспоминаю, как легко было лишать жизни, как быстро исчезли сомнения и сожаления. Добро и зло перестали иметь значение, пока он лежал на земле, и мысль о том, что это повторится снова, если понадобится, внушает мне страх. Я должна сказать ему. Должна признаться, насколько меня это пугает. Но я не знаю, как.
Поэтому просто провожу ладонью по его щеке. Ощущаю, как его небритая кожа щекочет мои пальцы, пока он прикрывает глаза, следуя за движением.
— Я совершил много ошибок, — вдруг говорит он, серьёзно.
— Мы оба совершили, — шепчу я, едва слышно.
Где-то снаружи раздаются ликующие крики, напоминая мне, где мы. Поле битвы. Война. Закат медленно гаснет, но его глаза всё ещё горят.
— Я думал, что самое важное — это победа над Леонами.
— А это не так?
Кириан колеблется. Его взгляд скользит к моим губам.
— Возможно. Для моего народа. И для той части меня, что всё ещё пытается сдержать обещание. — Он делает паузу, но я молчу. — Я не знал, как правильно поступить.
— Ты должен был позволить мне выбирать.
В его глазах, в этих ледяных глубинах, на мгновение вспыхивает чувство вины.
— Я знаю. И я буду жалеть об этом всю свою жизнь.
— Надеюсь, долгую, — тихо отвечаю я, улыбаясь. — Не трать силы на сожаления, — добавляю я уже серьёзнее, понижая голос. — Я тоже не буду, даже если многое хотелось бы изменить.
Кириан моргает, словно переваривая мои слова.
— Больше никаких секретов, — просит он.
— И никаких полуправд.
Кириан наклоняется, но не целует. Просто прижимает свой лоб к моему, и я чувствую его тепло, как солнечный свет в сумерках.
— По рукам.
Несколько мгновений он просто смотрит на меня.
— Меня тренировали, — говорю я наконец. — И Еву тоже.
— Да, я кое-что заметил. — Волчья улыбка.
— Ламия была права, и Тартало, и дэабру… Ведьмы рассказали мне, кто я. Кто мы, все Вороны, — шепчу я. — Мы потомки первой Дочери Мари, которая была также Дочерью Гауэко: существа, способного творить магию по своей воле, единственным ограничением которой была её собственная сила. С тех пор все её потомки унаследовали этот дар, который, будучи неотточенным, может стать опасным.
— И теперь… ты можешь делать всё, что захочешь?
— Примерно так, — отвечаю я. — Была бы я сильнее, если бы с детства тренировалась так же, как все остальные. Ведьма, что была с нами, тоже Дочь Мари, верховная королева всех ковенов Сулеги. Тех ведьм, что рождаются с этим даром, обучают с малых лет, чтобы они умели пользоваться своей силой.
— Ведьма? — уточняет он.
По спине пробегает озноб. Это слово слишком часто произносили со страхом, но я его больше не боюсь.
Киваю.
— Мы все ведьмы… или, по крайней мере, отчасти. Один из видов ведьм, соргинак. Дочери Мари — самые сильные, потому что нас не касается закон тройного возмездия. Все Вороны такие же. Всех нас похитили, когда мы были детьми.
— А твои родители…? — неуверенно спрашивает он.
— Мертвы. Погибли во время резни в Лесах Ярости, — отвечаю и вижу, как он понимает, что это не та тема, которую стоит поднимать сейчас.
Он облизывает губы, обдумывая сказанное.
— Браслет…
— Я сама его сняла. И, полагаю, сделала то же самое с твоим, когда захотела, когда произнесла это вслух во дворце Эрэи.
Кириан грустно улыбается. Его пальцы скользят по моему запястью, затем он наклоняется, чтобы поцеловать место, где когда-то была метка.
Опасная территория, потому что он ничего не говорит, а я хочу как можно быстрее разогнать тени, что начинают сгущаться между нами.
— Мне нужно одеться.
— Тебе стоит оставаться в таком виде вечно, — парирует он.
Я смеюсь и отстраняюсь, когда он обхватывает мою талию, когда снова нависает надо мной, слишком близко, слишком опасно.
— Мне нужно поговорить с Ниридой.
Кириан тихо рычит у моих губ.
— Тебе нужно замолчать. Немедленно.
Приятная дрожь пробегает по позвоночнику, и я решаю, что лучше встать с постели, пока его руки на моей талии не выбрали курс, который я не смогу изменить.
Кириан смотрит на меня снизу вверх, пока я поднимаю с пола рубашку.
— Можешь достать мне элегантное платье?
Он приподнимает брови.
— П-поговорю с Эдит.
— Она здесь?
— Да. И Аврора тоже. Думаю, любая из них сможет найти тебе что-то подходящее. — Он делает паузу и нехотя поднимается на ноги, не скрывая своей лености. — Зачем тебе платье?
Я смотрю, как он натягивает одежду, и пожимаю плечами.
— Узнаешь вместе со всеми, капитан. — Улыбаюсь. — Принеси мне платье, а потом собери всех на холме, с которого видны стены.
Кириан смотрит на меня вопросительно, но не настаивает, просто кивает, затем берёт свой меч, застёгивает ремень и уходит, оставляя меня одну.
Через некоторое время платье появляется.
Аврора приносит его, перекинутое через руку. Она заглядывает через занавеску, закрывающую вход, и показывает его мне.
— Привет, — мягко говорит она.
— Аврора. — Я поднимаюсь с края кровати и подхожу к ней. — Я рада снова тебя видеть.
Она улыбается.
— Я тоже. Здесь все были уверены, что ты сбежала, предав нас.
— Ну, я ничего и не обещала.
Аврора поднимает тёмные брови.
— Это правда. И всё же ты здесь.
— По собственной воле, — отвечаю я.
Аврора протягивает мне платье.
— Оно не моё, а Эдит. Она выше меня. Тебе должно подойти.
— Она его мне одолжила?
— Я его украла, — отвечает она с беззастенчивой наглостью.
Я смеюсь, принимаю платье и осматриваю его.
— Она не разозлится?
— Вероятно, разозлится. Она ненавидела Лиру и ей совсем не понравится видеть её в одном из своих платьев. Потому что именно это ты собираешься сделать, да?
Я киваю.
— Твоя сестра знает, что я…?
— Что ты убила Лиру, обманула моего брата, а теперь обманываешь всех вокруг? О да. Я ей всё рассказала.
Ну и ну. Я до сих пор не привыкла разговаривать с Авророй. Слушать её всегда… откровенно. И слишком интенсивно.
Фиолетовое платье без корсета. Оно цельнокроеное, элегантное, облегающее талию, с круглым вырезом и рукавами до локтя, которые затем расширяются в нежные полупрозрачные оборки.
— Не переживай. Она ничего не скажет, даже если злится на тебя, — добавляет Аврора, когда я молчу.
— За ложь?
— За то, что ты начала войну.
— Я ничего не начинала, — удивлённо возражаю.
— Ну, мой брат отрубил ту голову, чтобы ты не выходила замуж за извращенца Эриса.
— Думаю, его неизбежная казнь, как и казнь Нириды, тоже сыграли свою роль.
Аврора слегка пожимает плечами, забавляясь.
— Да, возможно, это тоже ускорило события. Но главная причина была не в том, чтобы спасти ему жизнь.
Я замолкаю, задумавшись. Помимо всей той ноши, что на меня взвалил Кириан, приняв это решение, я раньше не особо задумывалась о другом.
— Ты считаешь, он начал войну из-за меня?
— Разве это не романтично? — спрашивает она с лукавой улыбкой. — Я бы тоже хотела, чтобы кто-то развязал войну на всём континенте ради меня. — Вздыхает, даже не дожидаясь моего ответа. — Ладно, примеряй. Пока, Одетт.
— Пока, Аврора… — отвечаю, всё ещё в замешательстве.