Лавиния
Звук полицейской сирены затихает вдали. Показаний свидетелей и записей с камер наблюдения хватило, чтобы на него надели наручники и увезли отсюда. Я открываю дверь кухни; стопка немытых тарелок становится всё выше. Хватаю губку, вспениваю мыло, включаю воду и принимаюсь за первую тарелку. Вздрагиваю: вода ледяная… «Как те скользкие руки на моей коже». Дрожь пробегает по спине. Запах того гнилого дыхания снова бьет в ноздри; я прижимаю руку к губам и глубоко дышу. С трудом сдерживаю рвотный позыв.
«Дыши, Лавиния».
Тру губкой по тарелке: раз, два, три, четыре… шесть, семь, восемь… десять раз.
Но грязь не смывается ни с тарелки, ни с меня. Я чувствую себя грязной. «Снова». Рука, расстегивающая мою рубашку, его похотливый взгляд и тягучие прикосновения…
«Грязная, я грязная». Я тру всё настойчивее, мыльная пена покрывает перчатки, а скрежет губки по тарелке становится громче. Кто-то касается моего плеча; я резко оборачиваюсь, сердце колотится в горле. Камилла приоткрывает губы и слабо улыбается.
— Иди домой, Лавиния.
Трясу головой и продолжаю тереть тарелку. — Я справлюсь.
Она перехватывает мои руки; я поднимаю взгляд и встречаюсь с её темными глазами, полными тревоги.
— Нет, не справишься. Я наблюдаю за тобой… ты трешь одну и ту же тарелку уже пять минут. Мы закончим сами, тебе нужно отдохнуть.
«Она наблюдала за мной?» Я откладываю губку и снимаю перчатки, пойманная с поличным. — Хорошо, — шепотом сдаюсь я. — Если понадобитесь, зовите. Отступаю, избегая её взгляда, и выхожу из кухни с опущенной головой. Грязная. Прохожу в раздевалку, снимаю рабочую одежду и надеваю куртку. Зеркало на стене отражает образ оскверненного тела, на которое трудно смотреть. Опускаю голову и достаю сумку из ящика. Гниль, пропитавшая каждую клеточку моего существа, жжет таким отвращением, что мне хочется содрать с себя собственную кожу.
Толкаю входную дверь, и холод обрушивается на меня — это единственное, что приводит чувства в порядок. Сжавшись в комок на земле в углу, парень с золотистыми кудрями смотрит в небо отсутствующим взглядом. «Он всё еще здесь?» Дверь за моей спиной закрывается, и этот звук вырывает его из раздумий.
— Ты… не ушел? — удивленно шепчу я.
Он встает. — Я провожу тебя домой.
Поворачиваю направо, иду к велосипеду и быстрым жестом отстегиваю его. — Идем тогда, я закончила.
Улицы пусты, фонари освещают только края дорог. Я иду тяжелым шагом, нехотя таща за собой тело — пустую, изношенную оболочку. Несмотря на то, что Артур явно быстрее меня, он держится в паре шагов позади. Словно я могу рухнуть в любой момент, и он готов меня подхватить.
Путь проходит в абсолютной тишине. Ни один из нас не произносит ни слова. И в какой-то мере я благодарна за это — у меня нет сил поддерживать разговор. Сворачиваю за угол и подхожу к калитке дома. Достаю ключи из сумки, но пальцы дрожат так сильно, что я не могу попасть в замок.
Артур забирает связку из моих рук. — Давай я. — За две секунды он открывает дверь.
У меня нет ни мужества, ни сил смотреть на него. Прохожу мимо, прислоняю велосипед у двери и вхожу в дом. Снимаю пальто, бросаю его на диван вместе с сумкой и скидываю обувь. Чувствую, как взгляд Артура жжет спину, будто он внимательно меня изучает. Он закрывает за собой дверь.
Глубоко вдыхаю, иду на кухню. — Хочешь чего-нибудь выпить?
Открываю верхнюю полку и смотрю на банки пива с желанием утонуть в них, спрятаться. Тяну руку и беру сразу пять штук, еле удерживая в охапке. Приношу их в гостиную, сажусь на ковер перед столиком и выставляю на поверхность.
Грязная. Беру первую банку, прижимаю пальцы к металлическому кольцу, но дрожь не прекращается. Грязная. Банка выскальзывает из рук; я поднимаю взгляд — Артур садится напротив.
Он открывает её и протягивает мне, не задавая вопросов. — Держи.
Хватаю банку и припадаю к ней; жидкость щекочет горло, и я закрываю глаза, отдаваясь горькому вкусу, разливающемуся по языку.
— Полегче, Лавиния, — шепчет он тоном, в котором смешаны упрек и беспокойство.
Ставлю банку на столик, вытирая губы рукавом кофты.
«У тебя милое личико. Тебе говорили?»
Прижимаю ладонь к шее, затем провожу по плечу, которого коснулся тот монстр.
«Эти глаза цвета неба, такие ангельские, и твои мягкие губы…»
Его пальцы на моей груди, его дыхание на коже и этот извращенный взгляд, пожирающий меня без согласия.
«Ломаешься, да?»
Рука Артура обхватывает мое запястье, возвращая к реальности. Он качает головой, и в его глазах я вижу тень страха. «Что он увидел такого, что напугало его?» Он убирает мою руку с плеча, и только сейчас я понимаю, что, погрузившись в мысли, я исступленно терла кожу. Появились царапины, а я даже не заметила.
«Снова».
— Не причиняй себе боль, — приказывает он, накрывая мою ладонь своей на столе.
Вздыхаю. — Артур. — Голос срывается, хотя я изо всех сил стараюсь не плакать.
— Слушаю.
Сжимаю руку в кулак, ногти впиваются в ладонь. — Я чувствую себя… грязной.
Глаза наполняются виноватыми слезами, а медовые радужки пригвождают меня к месту. Сейчас он спросит, что я имею в виду, скажет, что мне нужно перестать пить, что это вредно, что я пьяна, что мне нужно отдохнуть, что я соображаю неясно.
— Лавиния…
Я поднимаю подбородок; он склоняет голову набок, вонзая свой взгляд в мой, и шепотом, который растворяется в воздухе, бьет в самый центр шаткой, разбитой мишени:
— Кто трогал тебя без твоего разрешения… в прошлом?
«Шах и мат».
***
Четыре месяца назад
Сжимаю в руках конспекты, пальцем нажимая кнопку девятого этажа. «Этот небоскреб кажется бесконечным». Выглядываю в прозрачное окно и любуюсь городом, который становится всё меньше под моими ногами. «Неужели есть люди, живущие в такой роскоши?» Мой дом — даже не прихожая этой резиденции. По сравнению с этим я чувствую себя крошкой.
«Девятый этаж» — металлический голос лифта предваряет открытие дверей. Готовлюсь выйти, в последний раз смотрю на время в телефоне, прежде чем убрать его в сумку.
21:13.
Иду по коридору, пока не оказываюсь перед квартирой 108. Поправляю волосы на спине и нажимаю на звонок.
Саймон открывает дверь с сияющей улыбкой. — А вот и ты.
Сын одного из богатейших предпринимателей города; если бы не его лень, он мог бы прилежно учиться и без частных уроков. Но, судя по всему, высокий средний балл в колледже его не интересует.
— Прости за время, знаю, что поздно, но эти задачи по физике слишком сложные, а экзамен уже скоро… — Он проводит меня по коридору в роскошную гостиную с кожаными креслами и захватывающим дух видом.
— Не беспокойся, я понимаю.
Он указывает на длинный прямоугольный стол, где разбросаны ручки и его учебник. Кладу конспекты и устраиваюсь на стуле. Беру книгу, листаю страницы до тех, что будут на экзамене. Я занимаюсь с ним уже два месяца; родители наняли меня, чтобы он без проблем сдал курсы первого семестра, и платят отлично. Этой подработкой мне удается закрывать дыры, оставленные другими работами.
— Выпьем чего-нибудь для начала? — Он уходит на кухню.
— Мне и так хорошо, спасибо.
Он возвращается в гостиную с двумя бокалами и бутылкой вина. — Всего глоточек, не повредит. — Он усмехается.
— Нет, спасибо. Когда закончишь, подходи сюда. Чем раньше начнем, тем лучше.
Он молча кивает, наливая себе вина. Делает глоток, закрывая глаза, чтобы насладиться вкусом, и ставит пустой бокал передо мной.
— Ну хоть воду ты пьешь? Или если выпьешь, мама с папой тебе больше не заплатят? — иронизирует он, а в его темно-зеленых глазах проскакивает искра веселья.
Вздыхаю. — Ладно, давай воду.
Он возвращается на кухню и через несколько минут появляется снова с бутылкой воды в руке. Снимает крышку и наполняет бокал наполовину.
— Какое из этих упражнений у тебя не получилось?
Он садится рядом со мной. — С девятого по двенадцатое. — Саймон достает листы, на которых пытался их решить.
— Давай вернемся к основам. Начнем отсюда.
Он слушает, как я повторяю правила физики, не проронив ни слова, но у меня есть предчувствие, что его мысли где-то в другом месте. Его глаза следят за каждым движением моих губ, и единственный момент, когда он отводит взгляд, — это когда прикладывается к вину. Он пьет так много, что его щеки становятся пунцовыми. Я даю ему несколько заданий на формулы, которые подсказала, а сама готовлю схемы с кратким изложением основных тем. Чем раньше закончу, тем скорее смогу уйти.
— Молодец, всё верно, — бормочу я с удивлением. Он решил две сложные задачи без малейшей заминки.
Он облизывает нижнюю губу. — Это всё благодаря тебе, учительница.
Я встаю, беру сумку и телефон. — Если завтра утром что-то понадобится — пиши. Я буду на работе, но постараюсь ответить.
— Ты уходишь? — Он чешет затылок.
— Уже почти полночь, Саймон. — Показываю ему время на экране.
23:45.
Он улыбается. — Ты даже глотка воды не сделала. Я буду чувствовать себя виноватым за то, что побеспокоил тебя в такой поздний час…
Беру бокал, даю воде стечь в горло, утоляя жажду. Когда я ставлю пустой бокал на стол, губы Саймона растягиваются в улыбке.
— Я провожу тебя. — Он идет впереди и открывает дверь.
Я дарю ему слабую улыбку, прежде чем повернуться спиной и выйти. Прохожу короткий отрезок до лифта и свободной рукой разблокирую телефон. Смотрю на экран: нужно торопиться, иначе рискую опоздать на последний автобус.
Перед глазами плывут черные пятна, резкое головокружение заставляет меня остановиться. Трясу головой и моргаю. Усталость играет со мной злую шутку. Ускоряю шаг, подхожу к лифту, но зрение внезапно затуманивается. Кнопка на стене раздваивается, всё вокруг начинает шататься и растворяться.
Что… со мной…
Я пошатываюсь, хватаюсь рукой за голову; дыхание перехватывает. Что это со мной? Наваливается свинцовая сонливость, и ноги внезапно подкашиваются, перестают слушаться, я падаю на пол. Зрение то пропадает, то возвращается; я шарю рукой по полу, пока не натыкаюсь на сумку. Где телефон? Я ничего не вижу. В панике вытряхиваю всё содержимое на пол.
Вот он! Но руки обмякают, их парализует дрожь. Пытаюсь подняться, но валюсь вперед, ударяясь подбородком. Единственное, что еще работает, — это мое сознание, которое беспомощно наблюдает за тем, как отключаются все чувства. Что со мной происходит?
Две сильные руки поднимают меня, оставляя сумку и телефон на полу. Кто это? Щурюсь, но всё, что я вижу, окутано густым туманом. У меня нет сил говорить, я не могу разжать губы, и одна мысль о том, чтобы произнести хоть фразу, истощает меня. Меня укладывают на что-то мягкое, похожее на кровать… Матрас. С огромным трудом мне удается повернуть голову вправо, и передо мной проступает очертание знакомой фигуры. Прищуриваюсь, зрение проясняется, и мне удается сфокусироваться. Увиденное перехватывает дыхание. Саймон у шкафа раздевается, расстегивая брюки; рядом с ним парень, которого я никогда не видела, с видеокамерой в руке, а на пороге стоит еще один мужчина с сигаретой в зубах.
Я хотела закричать, я хотела сбежать, я хотела никогда не входить в эту квартиру.
Каждый из них трогал меня без согласия, истолковал мои слезы как приглашение, а мое молчание — как покорность. Каждый из них был слишком голоден, чтобы заметить, что я — не еда, а девушка, которой подсыпали наркотик.
После Саймона настала очередь друга с камерой. А после него — человека с сигаретой.
И с того дня я чувствую себя грязной.
Сегодня
— Неважно, сколько душей я приму, сколько парфюма вылью на себя, сколько раз буду тереть кожу до крови… я всё еще чувствую их пальцы на себе.
Глаза печет, я сдерживаю слезы, но некоторые всё же ускользают и катятся по щекам. Дрожащей рукой хватаю банку пива и допиваю её. Ставлю на стол и тянусь за другой.
Пытаюсь открыть её, но рука Артура меня останавливает. — Ты заявила на них?
— Заявить на сына самого влиятельного предпринимателя в городе? — Нервный смех вырывается из моих губ. — Как дура, я пыталась. Они… они… — Голос срывается. — Меня вышвырнули из здания, завернутую в простыню, и бросили в саду. Я очнулась там… без одежды, без телефона, без… без…
Опускаю голову, закрываю лицо руками, содрогаясь от рыданий и захлебываясь стыдом.
— Я хотела умереть… хотела, чтобы они меня хотя бы убили… Они забрали у меня всё, так почему не убить? Зачем оставлять меня в живых с этими воспоминаниями? Почему?
Звук их смеха до сих пор стоит в ушах. Я чувствую их внутри себя, чувствую, как они касаются каждой точки, каждого сантиметра. Нет места, которое бы они не осквернили. Не осталось ничего чистого.
— Мне никто не поверил. Адвокатам, которые брались за мое дело, угрожали, их подкупали или заставляли отказаться. Полиция давала туманные ответы, а сотрудники здания давали ложные показания. Они сказали, что я сама пришла туда за этим. Я не понимала… Почему они смотрели на меня так, будто… будто… виновата… я?
Нежелание, с которым офицер полиции смотрел на меня, давало понять: мне лучше держаться подальше, это проигранная битва и, в конце концов, ничего серьезного не произошло.
«Дай себе немного времени, и ты тоже об этом забудешь».
«Ты с ума сошла — думать, что можешь обвинить сына такого человека! У него нет недостатка в девушках, зачем ему нападать на тебя? Это бессмысленно».
«Они неприкосновенны для себе подобных, не говоря уже об обычных людях…»
«Ты, верно, сама его как-то соблазнила. Подавала знаки, сама того не замечая».
— Они удалили записи с камер наблюдения. Любая улика уничтожалась, стоило мне к ней приблизиться, каждого человека запугивали… любая зацепка, которую я искала, исчезала.
Беру банку, с силой открываю и припадаю к ней. Пью до тех пор, пока то, что я должна сказать, не начинает казаться менее болезненным, менее реальным. Пью, пока не почувствую себя такой легкой, что смогу раствориться. Ставлю её на стол, зрение на мгновение затуманивается.
— В тот день, когда ты освободила меня в участке… что ты подписала?
Я не могу смотреть ему в глаза, не могу вынести этот вес. Тянусь к другой банке, беру её и открываю. Прежде чем я успеваю поднести её к губам, Артур забирает её из моих рук.
— Тебе станет плохо.
Всхлип мешает мне говорить. Поднимаю взгляд — его глаза полны такой заботы, что она буквально захлестывает меня. Он подносит банку к своим губам и выпивает залпом. Морщится от горького вкуса, затем протягивает её мне.
— Хотя бы пей меньше, давай напополам.
Хватаю её и выпиваю остатки до последней капли. Сильное головокружение заставляет меня опустить голову на стол. Может, так я и должна жить: в хмеле, вдали от своих мыслей… вдали от самой себя. Дрожь пробегает по спине. Я дрожу, или мне просто кажется?
Тяжелое одеяло ложится мне на плечи. Это Артур? Веки становятся тяжелыми, мне трудно держать глаза открытыми, но я вижу лицо Артура, который молча смотрит на меня. Словно он только сейчас осознал, в какой хаос влип, насколько я «грязная».
— Я подписала… в тот день, — бормочу я, признавая свою вину, отягощенную стыдом. Он наклоняется, его лицо в паре сантиметров от моего. — В тот день… я подписала отказ от иска. Я сдалась. Кто захочет помогать виноватой? Никто.
Закрываю глаза, и сон, в который я проваливаюсь, не оставляет места никаким эмоциям. Падаю в пустоту. В пустоту, которая позволяет мне быть в коконе, где ничего этого никогда не существовало.
Едва слышным шепотом голос Артура убаюкивает мой сон:
— Ты не виновата, Лавиния.
***
Прижимаю руку ко лбу, зажмурившись. Сильная головная боль сдавливает виски. Где я? Который час?
Моргаю: вокруг на столе валяются пивные банки, а мои ноги укутаны одеялом. Как я оказалась на диване под одеялом? Вспышки вчерашнего вечера заставляют меня зажмуриться от боли. Я всё ему рассказала? Словно в ответ на мои мысли, появляется он с подносом в руках.
— Доброе утро. Я приготовил тебе кофе, который ты так любишь. Перед тем как пить, прими этот сироп от похмелья. Нашел его в кухонном ящике, решил, что пригодится. Он садится и ставит поднос мне на колени.
Чашка кофе, сироп в ложке, сахар и несколько печений.
Щеки заливает румянец, и я в смущении приоткрываю губы: — Я вызываю у тебя жалость?
— Неужели мне должно быть жаль тебя, чтобы просто принести кофе?
— Ты… — Я опускаю взгляд.
Почему я всё ему рассказала? Я никогда раньше этого не делала. Никогда. Что в нем такого, что заставляет меня терять бдительность? Почему я чувствую, что мне не нужно возводить свои барьеры?
«Ты не виновата, Лавиния».
Он правда это сказал или мне привиделось? Не могу вспомнить отчетливо. Поднимаю взгляд на настенные часы, и дыхание перехватывает. «Уже жутко поздно, работа в супермаркете…»
Отодвигаю поднос. — Мне пора…
Рука Артура останавливает меня, его пальцы касаются моей кожи. — Никуда ты не пойдешь. Этим утром ты не работаешь. Я зашел в супермаркет и сказал, что ты неважно себя чувствуешь, они не стали спорить.
Я открываю рот, челюсть едва не падает на пол. — Что ты сделал?
— Отругаешь меня позже, а сейчас спокойно позавтракай. — Он встает, забирает со стола пивные банки и скрывается на кухне.
Я пытаюсь пошевелить ногой, но резкая боль в виске заставляет остаться в лежачем положении. «Голова просто раскалывается». Глубоко вдыхаю, и обрывки вчерашнего вечера возвращаются в память, словно удары острых ножей. «Боже, я слишком много наговорила». Урчание в животе нарушает тишину; я прижимаю ладонь к желудку и молюсь, чтобы он этого не услышал. «Нужно хоть что-то съесть». Беру чашку, делаю глоток кофе, закусываю печеньем, затем тянусь к сиропу и позволяю сладкому вкусу пощекотать язык. «Намного лучше». Переставляю поднос на стол, бросаю взгляд на часы и откидываю голову на подушку. «Полежу всего пару минут… просто чтобы прийти в себя». Закрываю глаза и проваливаюсь в сон.
Просыпаюсь я от запаха еды, который заставляет желудок снова заурчать. Открываю глаза и едва не вскрикиваю от неожиданности. Часы показывают ровно полдень. «Сколько же я проспала?» Откидываю одеяло, спускаю ноги на пол и встаю. Иду на манящий аромат, который дразнит мой аппетит.
Приоткрываю рот и удивленно вскидываю брови. — Что… — бормочу я. Артур стоит за кухонной стойкой, раскладывая по тарелкам картофель фри и мясные тефтели.
Он поднимает взгляд. — Спокойно, я немного закупился на то, что заработал вчера в костюме курицы. Иди сюда, поедим. Он берет две тарелки и проходит мимо меня. «Он потратил свои деньги?» Иду за ним в молчании, из которого не могу выбраться; сажусь на диван, чувствуя, как неловкость смешивается со смятением. Он ставит тарелки на столик и снова исчезает на кухне. «Я совершенно к такому не привыкла». Через несколько секунд он возвращается с приборами и стаканами. Избегая его взгляда, беру картофелину и кусаю её, но она слишком горячая. Я вздрагиваю, привлекая его внимание.
Он тянется к бутылке и наполняет мой стакан водой. — Ты умирала от голода, а еще рвалась на работу. Он садится напротив; я чувствую на себе его пристальный взгляд, но не нахожу в себе смелости поднять глаза. Пью воду и буквально зарываюсь в еду. Лишь бы не смотреть на него, я запихиваю в себя кусок за куском, старательно пережевывая. «Надо признать, еда очень вкусная…» Не понимаю, то ли он так хорошо готовит, то ли я просто не привыкла, чтобы кто-то готовил для меня. Я всегда была одна, одна во всём… и в горе, и в радости. Но вчера он стал первым человеком, который впитал часть моих страданий, осквернил себя ядом моих мыслей. Глаза увлажняются. «Зачем он это делает?»
— Что-то не так? — шепчет Артур. Черная водолазка контрастирует с сиянием его золотистых кудрей. Трясу головой. Если я заговорю, голос сорвется, и он поймет, что не так абсолютно всё. Артур лезет в карман джинсов и достает белый лист бумаги. Я хмурюсь в замешательстве.
— Это пакт о совместном проживании. Я подумал, это необходимо, раз уж мне придется остаться здесь на какое-то время. Назови свои условия, я назову свои, а в конце мы его подпишем и обязуемся соблюдать.
«Почему он делает вид, будто ничего не случилось?» Он не спрашивает ни о чем из вчерашнего, ни о том, что я ему открыла. Делает это специально? Возможно, чтобы не тревожить меня. Он поворачивается влево, тянется к комоду позади себя и открывает ящик. Достает ручку и сжимает её в пальцах.
— Называй свое первое условие.
«Он серьезно?» Откашливаюсь. — Никаких ванн со всей водой, рассчитанной на неделю.
Он кивает, записывая что-то на листке. — Хорошо.
— Никаких королевских завтраков.
Он поднимает голову и впивается взглядом в мои глаза, мгновенно ловя меня в ловушку. — Хотя бы раз в неделю? Я отворачиваюсь с пылающими щеками, беру вилку и вонзаю её в тефтелю.
Он вздыхает. — Я найду работу, что-то, что позволит мне оплачивать минимум моих нужд. Например, телефон. Если при дворе узнают, в каком состоянии находится принц, начнется настоящий скандал.
Уголок моих губ приподнимается в слабой улыбке. «Опять этот двор».
Он прочищает горло. — Итак, теперь мои условия.
Я отправляю тефтелю в рот и жую, ожидая, что же вылетит из уст этого принца.
— Номер один: мы будем есть вместе. Терпеть не могу есть в одиночестве.
«И это всё?» Киваю и проглатываю кусок; кошусь в его сторону и вижу, как он, низко склонив голову, пишет на листке. Он кажется мне почти трогательным.
— Номер два: помоги мне найти работу, более достойную меня. В том наряде гигантской курицы я чувствую себя таким идиотом.
— Как пожелаете, Ваше Величество.
Он вскидывает голову с предельно серьезным видом. — Номер три. — Каждая черточка его лица ожесточается. Я замираю, не в силах отвести взгляд.
— Если кто-то причинит тебе боль, ты скажешь мне.
Он произносит это так, будто готов сжечь весь мир ради меня.
***
Прохожусь шваброй по последнему углу зала, смотрю на сияющий пол ресторана и удовлетворенно улыбаюсь. Вздыхаю и бросаю взгляд на настенные часы: и сегодня я ухожу последней. Убираю инвентарь на верхнюю полку кухни и иду к подсобке. Массирую шею рукой; в голове крутится одна-единственная мысль, державшая меня в заложниках всю смену. «Парень с золотистыми кудрями». Его слова вытатуированы внутри меня, они окутывают меня коконом, отделяющим от остального мира. При одной мысли об этом сердце колотит в груди, а желудок сжимается. Глубоко вдыхаю и щипаю себя за щеки. «Я схожу с ума». Беру куртку и сумку, гашу свет и выхожу.
Запираю ресторан — и вот он. Стоит на краю тротуара, руки в карманах пальто, а в глазах такой свет, что рушатся все мои преграды. — Пойдем домой?
Улыбка, которую я не в силах сдержать, касается моих губ. Закусываю щеку и опускаю голову, спасаясь от этого взгляда, способного перевернуть во мне всё вверх дном. Пока мы идем по аллее, я слушаю его рассказ о новом рецепте, который он хочет попробовать на ужин — что-то, что часто готовили в королевском дворце. Чем больше он говорит, тем сильнее его голос заглушает любые мысли; он даже не осознает, как он на меня действует. Я поворачиваю голову и прищуриваюсь: свет ослепляет меня. Прикрыв лоб рукой, я различаю фары полицейской машины. «Обычный патруль». Она замедляется и останавливается; стекло опускается, и начальник за рулем встречается со мной взглядом. Его лицо усыпано багровыми синяками, губа разбита, глаз опух. Он переводит взгляд на того, кто стоит рядом со мной, и его лицо каменеет.
Это длилось секунду. Мгновение, почти незаметное, но оно оставляет подозрение, которое пускает корни в моем сознании и вгрызается в меня изнутри. Мы сворачиваем за угол и подходим к калитке дома. Задумавшись, я достаю ключи из сумки, но они падают на землю. Наклоняюсь, чтобы поднять их, и Артур делает то же самое.
Я содрогаюсь, дрожь пробегает по всей спине. Его костяшки пальцев содраны и кровоточат.
Я приоткрываю рот, сердце в горле. — Артур. Его глаза встречаются с моими, и тяжелое подтверждение ложится на его лицо виной, которую он даже не пытается скрыть. — Что ты сделал?