Лавиния
Я вскакиваю от резкого шума. «Что это за грохот?» Откидываю одеяло и сажусь на край кровати. Протираю заспанные глаза, надеваю тапочки и встаю. Открываю дверь и иду в гостиную. Пол застелен картоном, а в воздухе стоит резкий запах краски. Внезапный удар снаружи заставляет меня вздрогнуть; я обхожу разбросанные коробки и выхожу в маленький садик перед домом.
Артур проводит рукой по лбу, его лицо озаряет улыбка. — Доброе утро, Лавиния.
На нем простая белая футболка и серые брюки. В руках он держит дрель, а сад вокруг, кажется, полностью преобразился.
— У тебя славный садик, я решил привести его в порядок.
— Зачем? — мой голос дрожит от холода.
— А почему нет? Поможешь мне? — Он кивает в сторону мешка с семенами, прислоненного к стене. — Неси их сюда, будем сажать.
Я подтаскиваю мешок к его ногам. — Видеть ничего не хочу, мне пора на работу.
Трясу головой: я в полном оцепенении. У меня нет слов. Это и есть его план перед уходом? Переворотить мой сад? «Вау, просто блеск». Разворачиваюсь и вхожу в дом, захлопнув за собой дверь. Под струями горячего душа я расслабляю мышцы и закрываю глаза. «Почему это меня так бесит?» Это добрый жест, и всё же он кажется мне хлопком по плечу после горького поражения. Словно так… он получает право меня оставить. Выхожу из душа, одеваюсь и заплетаю волосы в привычную косу. Беру куртку и сумку. Артур сидит на земле и красит в белый цвет колышки забора, который он только что подправил, вбив новые гвозди.
Я прохожу мимо, не проронив ни слова.
***
Закончив последнюю доставку на дом, я направляюсь к дому, катя велосипед в руках. Сегодня у меня нет смены в ресторане, а значит, мне придется провести с ним целый вечер. От одной этой мысли желудок сжимается.
Он приблизился ко мне с такой естественностью, которую я не могу объяснить, и моё тело не находит сил его оттолкнуть. Вздыхаю и сворачиваю за угол. «Лучше бы я никогда не позволяла ему оставаться под моей крышей». Сжимаю руль крепче. Если бы я не разрешила, сейчас внутри бы не всё переворачивалось, а нервы не натягивались бы в струну каждый раз, когда он улыбается.
Подхожу к дому и едва узнаю собственный сад: трава подстрижена идеально, белый штакетник опоясывает весь периметр, а на дорожке нет ни единого сорняка. Прежде чем войти, прислоняю велосипед к стене, поднимаю взгляд и замечаю новую лампочку. «Здесь же никогда не было электричества». Пробую включить — нажимаю на выключатель, и теплый свет заливает крыльцо. «Он починил всё сам?»
Сжимаю дверную ручку и поворачиваю влево. Ищу его взглядом, но вижу только горы коробок на диване.
— Я думал, ты придешь позже.
Резко вскидываю голову. Артур взобрался на лестницу с отверткой в одной руке и малярным валиком в другой. Белая футболка испачкана краской, лоб покрыт испариной. Снимаю куртку и кладу её на одну из коробок.
— Что ты там делаешь?
— Эти окна по ночам пропускают холодный воздух, они не очень надежные. Сюда легко мог бы кто-нибудь вломиться.
«Зачем он это делает?»
— А краска зачем?
Он зажимает отвертку в зубах, спускается на пару ступеней и спрыгивает на пол, оказываясь прямо передо мной. Отступаю на шаг. Мокрая от пота футболка облепляет его грудь.
— Решил добавить немного цвета, они совсем заржавели. Тебе понравился сад?
Его губы растягиваются в слабой улыбке, и в моем животе тут же начинает что-то бурлить. Он склоняет голову набок, ожидая ответа. Снова это чувство. Прижимаю ладонь к шее, отвожу взгляд.
Откашливаюсь. — Ты починил свет у входа. Как? Я годами пыталась это сделать.
Он делает шаг вперед, заставляя меня посмотреть на него. — Ты думала, принц не умеет пачкать руки?
Пячусь назад. — Нет, просто это странно. Вот и всё. Пойду переоденусь. Разворачиваюсь к нему спиной. Ускоряю шаг; сердце колотится где-то в горле. Не оборачиваясь, дохожу до своей комнаты. Закрываю дверь и выдыхаю весь воздух, который задерживала.
«Я не могу так больше».
Снимаю рабочую одежду и надеваю лиловую пижаму с вышитым медвежонком. «Ты справишься, Лавиния». Глубоко вдыхаю, прежде чем вернуться в гостиную. Мне просто нужно держать дистанцию.
— А вот и ты!
Оборачиваюсь на звук его голоса. Он держит в руках две пустые белые чашки и идет ко мне.
— Хочешь чаю? — Он улыбается.
«Не улыбайся мне».
— Да, я сама сделаю. — Иду на кухню. Слышу его шаги за спиной. «Он идет за мной?» Беру чайник и наполняю его водой из-под крана. Поворачиваюсь и обнаруживаю его в паре сантиметров от себя; сглатываю и отхожу в сторону. Включаю чайник, чувствуя, как щеки пылают всё сильнее.
Кошусь на него: он открывает верхнюю полку и достает стеклянную банку с пакетиками чая.
— Какой хочешь, Лавиния?
«Почему моё имя в его устах звучит так мелодично?»
— Какой есть, — бормочу я.
— Черничный?
— Пойдет.
Он берет два пакетика черничного чая, один протягивает мне, затем убирает банку на место. Подхожу ближе, тянусь за пакетиком, и в тот миг, когда я собираюсь отстраниться, его пальцы обхватывают моё запястье. Мелкие электрические разряды разбегаются от руки по каждому сантиметру кожи.
— Ты пытаешься от меня сбежать?
Сердцебиение выходит из-под контроля.
— Нет, — лгу я. Его глаза парализуют меня: он вглядывается с предельной внимательностью, подмечая каждую деталь, и заставляет меня отвести взгляд. — Вода! Вода закипела! — Высвобождаю руку, хватаясь за повод с чайником.
Ухожу, поворачиваюсь спиной, но этого мало. Он подходит сзади, его дыхание щекочет шею. «Я схожу с ума?» Беру первую чашку и наполняю её, ищу глазами вторую, но не нахожу.
— Эту ищешь?
Поворачиваю голову: вторая чашка зажата в его ладони. — Держи, — он протягивает её мне.
На мгновение я колеблюсь. Если я возьму её, он снова воспользуется случаем, чтобы подойти ближе? В таком случае я окончательно потеряю способность дышать, думать или просто вести себя нормально. Артур ставит чашку на стол и пододвигает её ко мне, будто прочитав мои мысли. Разворачивается и выходит из кухни. Я вздыхаю с облегчением и поспешно наполняю вторую чашку. Ставлю обе на поднос, беру пакетики и выхожу.
Его нигде нет. Ставлю поднос на стол, сажусь на диван и оглядываюсь по сторонам.
— Ар… — слова застревают в горле. — …тур.
Он держит в руках маленькую облезлую скамейку и с трудом опускает её на землю. Вытирает пот со лба, прежде чем посмотреть на меня.
— Я нашел её в глубине сада, она вся в пыли.
Я сжимаю руки в кулаки, изо всех сил стараясь сдержать лавину воспоминаний, которые разум настойчиво проецирует перед глазами, но я проигрываю этот бой — вихрь образов оказывается сильнее моей воли. Прижимаю руку к груди; комок в горле мешает дышать. Лицо Артура становится серьезным, он подходит ближе и склоняется передо мной. Протягивает руку и кончиками пальцев стирает слезу, скользнувшую по моей щеке.
«Я плачу?»
Четыре года назад
Я тороплюсь домой, крутя педали так быстро, как только могу. «Меня приняли!» Наконец-то я смогу порадовать папу, наша мечта сбудется. Сворачиваю за угол и лечу прямо к калитке. Прислоняю велосипед к стене, поправляю рюкзак на плечах и вхожу в дом. «Дверь открыта?»
— Папа! — кричу я. — Папа!
Вхожу в гостиную: на столе лежит газета, телевизор всё еще включен. Перехожу на кухню: на столе тарелка дымящейся пасты, приборы и стакан воды. Он оставил мне поесть.
— Папа!
«Ну куда он делся?»
Открываю дверь в ванную, проверяю его комнату, потом свою. От него ни следа. Пытаюсь дозвониться, но отвечает автоответчик.
Наверняка он на скамейке в саду. Он проводит там всё время за чтением, и я никак не пойму, что он нашел в этом куске дерева. Выбегаю из дома, сердце колотится где-то в горле. Бегу в сад, на задний двор, где он обычно сидит.
Его нет.
Подхожу ближе и вижу маленькое белое письмо на книге, прижатое камнем. Беру его и вскрываю. Неподражаемый почерк папы, его подпись, его печать.
«Дорогая Лавиния, я видел твою маму на улице! Она пришла к нам, я знал, что это случится. Пойду заберу её и приведу домой. Спокойно, не волнуйся за меня. Я справлюсь. В сейфе есть деньги. Код 68978. Папа тебя любит. Ты же это знаешь?»
«Нет. Только не снова».
Я бегу по улице, во всю глотку выкрикивая его имя, заглядывая в каждый переулок, в каждый проулок. Соседи выходят из домов, окружают меня с сочувствием. Они уже видели эту сцену раньше; они печально качают головами. Кто-то пытается помочь, а кто-то не упускает случая удовлетворить свое любопытство.
— Бедная Лавиния, у отца опять галлюцинации… куда он забрел на этот раз?
— Альцгеймер изменил его до неузнаваемости. Был таким волевым человеком, а посмотрите, во что они оба превратились.
— Если бы его положили в больницу, а не оставляли дома…
Я закрываю уши руками, пока их взгляды беспощадно пронзают меня. Сжимаю его письмо в кулаке. — Папа! — кричу я. — Папа, где ты? Папа!
Я кричу так сильно, что становится трудно дышать.
Полиция, скорая и прохожие пытаются меня успокоить: — Он вернется. Мы его найдем.
Но он не вернулся. Я так его и не нашла. Папа был объявлен пропавшим без вести, и у меня остались только письмо и старая облезлая скамейка.
Сегодня
— Что случилось? — мягкий голос Артура нежно баюкает мой страх.
— Н-ничего.
— Лавиния. — Он гладит меня по щеке. — Номер три: если кто-то причинит тебе боль… ты скажешь мне.
Я приоткрываю губы. Это третий пункт нашего пакта о сожительстве. Он терпеливо ждет ответа, продолжая нежно касаться меня.
— Эта скамейка.
— Скамейка? — повторяет он. — Хочешь, чтобы я её выбросил?
Трясу головой. — Это папина скамейка.
Артур кивает, предельно внимательно вслушиваясь в каждое мое слово. Переносит руку с моей щеки на пальцы и крепко их сжимает.
— Когда мне было семнадцать, я вернулась из школы и не нашла его. У него начал проявляться Альцгеймер, первые симптомы. Он скрывал от меня диагноз, но мне и не нужно было ничего читать, чтобы понять.
Глаза Артура наполняются грустью.
— На выпускной вечер приглашали всех родителей. Папа пришел вовремя, но все смотрели на него косо. Он пришел в пижаме и в разных носках, без обуви. У него бывали такие провалы, когда он не понимал, где находится, и его разум рисовал ему иллюзии. Когда он приходил в себя, ему было смертельно стыдно. В тот день я поняла, что папа больше не тот человек, что раньше. Сначала он забывал ключи, а потом начал спрашивать, кто я такая и что делаю в его доме.
— Мне так жаль, — шепчет он.
— Когда он ушел, он написал, что видел маму на улице. Но моя мать умерла, когда я родилась.
Тяжесть в груди заставляет меня замолчать. Я должна была лучше его защищать, должна была уделять ему больше внимания. Если бы только… если бы только…
Вытираю слезы тыльной стороной ладони. — Забудь. Это ничто, — бормочу я. Артур обходит диван и садится рядом со мной.
— «Ничто» не заставляет плакать. — Он берет пакетик чая, вынимает из упаковки и кладет в чашку. Помешивает ложечкой, прежде чем протянуть мне. — Я не хотел вторгаться в твое личное пространство, но я нашел документы, пока переставлял коробки из гаража. Это письма о зачислении в Стэнфордский университет пятилетней давности. Тебе писали не один раз.
Горькая улыбка появляется на моем лице. — И ты, наверное, спросил себя, как я оказалась на трех подработках, верно?
— Ты ждешь его, не так ли?
— Рано или поздно он вернется, я в этом уверена.
— Поэтому ты не уезжаешь отсюда? Несмотря на то, что здесь всё разваливается, несмотря на то что район небезопасен… ты ждешь, когда он вернется.
Я смотрю прямо на него. — Я думаю о том дне, когда он придет сюда и не найдет меня. Я не могу так с ним поступить. Я буду стоять здесь. Знаешь, Артур, я умею ждать.
Артур
Она вытирает слезы тыльной стороной ладони, а румянец на её щеках становится всё ярче. Она начала плакать, даже не заметив этого. «Насколько же глубоким может быть её одиночество?» Все эти годы она страдала одна, у неё нет ни братьев, ни сестер… нет никого. Она дует на чашку и делает глоток обжигающего чая. В её глазах всё еще стоят слезы, но она молчит, устремив отсутствующий взгляд на скамейку.
«Кто знает, сколько воспоминаний связано с человеком, у которого самих воспоминаний больше не осталось».
— Хочешь, приведем её в порядок вместе?
Её голубые глаза мгновенно устремляются на меня. — Папину скамейку?
— Мы можем покрасить её и поставить в саду. Если твой папа увидит её со стороны, он сразу её узнает. Тебе так не кажется?
Она молча кивает. Я бы отдал что угодно, лишь бы понять, что творится у неё в голове. Она вечно борется сама с собой, погруженная в навязчивые мысли, которые держат её в оцепенении, вдали от остального мира.
Я встаю. — В какой цвет её покрасим?
Она ставит чашку на стол и подходит к скамейке. — Не знаю, мне всё равно… наверное.
Я беру банки с краской, валики и непромокаемую пленку. — Какой твой любимый цвет?
Она моргает. — Мой? — Она прикладывает руку к подбородку, будто этот вопрос ей никто никогда не задавал. Я киваю.
— Лиловый, — шепчет она едва слышно, словно это какая-то тайна.
— Лиловый, — повторяю я, очарованный чистотой её черт.
— А… твой?
— Лазурный, — улыбаюсь я. — Как небо.
Я расстилаю пленку на земле, ставлю скамейку в центр и беру наждачную бумагу. Прежде чем красить заново, нужно содрать старую краску, поэтому я начинаю с силой тереть дерево. Она несколько секунд наблюдает за моей работой, затем берет другой кусок наждачки и начинает тереть с другого боку. Вместе дело идет быстрее, и когда мы заканчиваем, я достаю банки.
Я смешиваю в ведре фиолетовый с белым, пока не получается оттенок, максимально похожий на лиловый. Лавиния внимательно следит за каждым моим движением. Раскрасневшиеся щеки и сияющие от волнения глаза — это самый чистый образ, который я когда-либо видел. Я протягиваю ей кисть, чтобы перемешать краску. Она берется за неё обеими руками, чтобы сделать полный круг, и я с трудом сдерживаю смех.
Она поднимает глаза. — Ты надо мной смеешься?
Поразительно: кажется, она витает в облаках, но стоит мгновение — и она уже обижена.
Я вскидываю руки в знак капитуляции. — Вовсе нет. Глядя на этого медвежонка у тебя на пижаме, никто бы не посмел.
Она прищуривается, вытаскивает кисть из ведра и невозмутимо проводит ею по моей руке. — Это тебе наказание.
Я беру другую кисть, макаю её в белую краску и направляю на неё. — Ты посмела испачкать принца, Лавиния?
— Нижайше прошу прощения за то, что испачкала вас, сейчас исправлю. — Она проводит кистью по моей футболке. — Ой, какая я неловкая! Слабая улыбка освещает её лицо, до этого искаженное болью.
Я заключаю её в объятия, и её нежный аромат наполняет мои ноздри. Быстрым жестом я мажу её щеки — по полоске на каждой.
— Теперь ты похожа на бродячую кошку.
Она дуется, хмурит брови, и я даю ей ускользнуть. — Ты не можешь применять ко мне свою силу.
— Принц может нарушать правила.
Она закатывает глаза и фыркает. — Ты только что закатила глаза перед Его Величеством?
— О боже, теперь мне отрубят голову! Что же делать, молю вас о прощении…
Я прижимаюсь губами к её лбу и оставляю короткий поцелуй. Аромат её кожи дурманит меня. Лавиния замирает. Её голубые глаза избегают моих, а щеки снова вспыхивают. Я улыбаюсь, видя её реакцию.
Она отстраняется и откашливается. — Нам… нам надо красить…
Есть что-то, чего она боится, что-то, что заставляет её отстраняться и мгновенно «гаснуть». Словно она заставляет себя не переступать невидимую хрупкую границу.
Лавиния
— Ты готова?
Он открывает дверь дома, включает свет в саду и идет на задний двор. Я следую за ним, и сердце колотится где-то в горле. После того как мы закончили красить, он запретил мне подходить близко. Он вынес скамейку на улицу и оставил сохнуть.
Я сворачиваю за угол сада — и вот она: лиловая скамейка стоит на траве. Он поставил её на то же самое место, будто знал. Глаза мгновенно увлажняются, и дрожь пробегает по спине. Я закрываю глаза и снова открываю их: передо мной возникает образ папы. Он поднимает глаза от книги и улыбается.
«С возвращением, Лавиния. Я тебя ждал. Как дела в школе?»
Слеза катится по щеке. Я сажусь, провожу пальцами по поверхности, и воспоминание об отце согревает меня. Сжимаю края скамейки. Всё точно так же, как было при нем.
«Папа тебя любит. Ты же это знаешь?»
Его голос эхом звучит в моих ушах, и я зажмуриваюсь. С того самого дня я не могла прикоснуться к этой скамейке — она была символом его ухода, шрамом, который я не могла принять, поражением, которое было слишком горьким, чтобы его признать. «И вот я здесь, папа. На скамейке. Сижу на твоем месте. Твой запах — в каждом атоме вокруг меня, и море воспоминаний заставляет моё сердце биться».
— Лавиния.
Голос Артура заставляет меня поднять взгляд. Золотистые кудри падают ему на лоб; он опускается на колени передо мной.
— Он тебя любил.
«Ты же это знаешь?»
— Ты же это знаешь? — шепчет он.
Улыбка, которую я не в силах сдержать, полная слез и страха, расцветает на моем лице.
— Знаю, — бормочу я сорвавшимся говором.
Артур отвечает мне улыбкой — сияющей и теплой.