— Ты бывал в других домах раньше? — спросила я, когда Каллен внёс меня во внутренний зал. Я внезапно занервничала — словно он мог осудить меня за фонтан крови.
— Нет. — Часть напряжения ушла с его лица и плеч, как только я позволила ему держать меня. — Это первый.
— Должно быть, такое приглашение редкость.
— Раньше, до правления Осрика, случалось чаще. Как и всё хорошее. — Он остановился у фонтана, огляделся. — Планировка похожа на Дом Пустоты.
— И на Дом Земли.
В этот поздний час все прочие спали — дом, похоже, поднял только Лару и Аню. Они шли следом, но теперь Лара обогнала нас.
— Тебе нужна ванна, — сказала она. — И чай от боли.
Аня была менее уверена. Плечи её опали, когда она посмотрела на Каллена, и она обхватила себя руками. Будто, как только миновал непосредственный ужас, вернулось чувство уязвимости. Теперь, вдали от вони смерти, я уловила кислый шлейф вина.
— Я поставлю чай, — прошептала она и почти убежала на кухню.
У меня ныли виски, я поморщилась.
Каллен нахмурился:
— Скажи, где твои покои.
— Я отнесу её… — начала Лара, но Каллен метнул взгляд — и она умолкла.
Как-то я не сразу сообразила, что он намерен донести меня до комнаты. Я сглотнула и посмотрела на него снизу:
— Задняя правая лестница, самый верхний этаж.
Его ресницы опустились:
— У нас в Доме Пустоты так же.
Пальцы сами сжались в ткани его рубашки, когда он начал подниматься. Мне захотелось извиниться за то, что утяжеляю его.
— Я, наверное, уже могу идти…
— Нет, — твёрдо сказал он — и этим всё закончилось.
Он нёс меня так, будто это не требовало усилий. У Благородных фейри выносливость выше, чем у людей, но он и среди них сильнее большинства — я видела это сегодня. Он в одиночку убил шестерых. Он вырвал горло.
Это должно было ужасать. Но я поймала себя на том, что жалею: вот бы и мне получилось убить хоть кого-то.
Я подсказала путь к комнате, и он перехватил меня так, чтобы свободной рукой дотянуться до дверной ручки, — даже ради этого движения, не ставя меня на пол. Я обвила его за шею, пальцы утонули в его спутанных, слипшихся от крови волосах. Ему самому не помешало бы вымыться.
Я внезапно представила его в моей ванне — сильные руки лежат на бортах, он смотрит на меня, вокруг поднимается пар, и голый торс блестит каплями воды. Видение было таким неожиданным и плотским, что у меня вырвалось испуганное «мм».
— Я причинил тебе боль? — спросил он, тревожно глядя, пока переносил меня через порог.
Я отрицательно качнула головой, чувствуя, как вспыхивают щёки. Наверное, у меня просто поехала крыша после того, как я едва не умерла — иначе с чего бы мне представлять Каллена нагим.
Он быстро прошёл через гостиную и направился к кровати. Мысль о том, что он положит меня на те простыни, мгновенно кольнула паникой.
— Подожди, — сказала я. — Я вся в крови.
Он сбавил шаг:
— Тебе нужно отдохнуть.
— Мне нужно сначала смыть всё это.
Он поставил меня рядом с кроватью, не убирая руки — поддерживал, чтобы я не покачнулась.
— Устоишь, пока я наберу ванну?
— Да, но я и сама могу… — прищуренный взгляд остановил мои возражения, и я кивнула. — Спасибо.
Тело уже было цело, но потрясение и кровопотеря оставили в нём дрожь. Я вцепилась в резную тумбу кровати, пока он исчезал в смежной комнате, и вскоре услышала шум воды.
Зачем он всё это делает?
Я стала понимать его лучше, но он оставался загадкой. Он был заложником, шпионом, убийцей, изменником и теперь — вершителем корон, но ощущение не отпускало: настоящий Каллен не укладывается ни в одну из этих масок.
Вода стихла, и он вернулся:
— Готово. Нести тебя?
Он ещё и разденет меня, что ли? Мысль была так же тревожна, как и видение его в моей ванне, и я покачала головой:
— Я сама. — Скользнула мимо и закрыла дверь, стаскивая окровавленную одежду.
Горячая вода была чудом. Я опускалась в неё со сдавленным стоном — и не знала, что из этого он может услышать. Кровь распускалась розовыми облаками, и вскоре вода стала вся розовой. Пришлось дважды спустить и вновь наполнить ванну, прежде чем она осталась чистой.
Я осторожно намылила кожу вокруг Кайдо, и кинжал ткнулся в пальцы, нежно, без укуса. Может, Каллен объяснит, что с нами произошло.
Разбирая мокрые волосы, я ломала голову: зачем он в моих покоях? Он мог спасти меня ради короны Гектора — но почему же тогда он возится со мной? Пытается завоевать мою верность демонстрациями «доброты»?
Не похоже на Каллена. Это скорее из арсенала Друстана — собирать союзников мягкой рукой.
Возможно, он хотел разглядеть, как устроен Дом Крови изнутри. Но тогда почему не нашёл предлог пройтись? Дверь открывалась только раз — когда Лара заглянула и оставила чай, — и я не слышала звуков рысканья по ящикам.
Если он делает это не ради Гектора… выходит, ради меня.
Я ополоснулась в последний раз и потянулась за полотенцем. Взгляд упал на заброшенную на пол окровавленную кучу — и я поняла, что ужасно просчиталась. Выругавшись на себя, я закуталась в полотенце и босиком подошла к двери. Приоткрыла щёлку:
— Каллен?
— Да? — Голос прозвучал гораздо ближе, чем я ожидала.
Лицо вспыхнуло не только от пара:
— У меня нет платья.
Долгая пауза.
— А.
— Можешь…
— Да. — Я услышала его шаги, скрип створок шкафа. Через миг он вернулся.
Я приоткрыла дверь шире, чтобы принять бордовое платье, которое он протянул; неловко, что он видит меня только в полотенце.
— Спасибо, — пискнула я.
Захлопнула дверь, кое-как скрутила мокрые волосы в узел и натянула платье. Ткань была мягкая, свободная, без шнуров и хитрых застёжек — я даже задумалась, это он нашёл самое удобное или сам гардероб подсказывал.
Каллен, должно быть, чувствовал себя отвратительно под коркой чужой крови. Я подумала предложить ему ванну, но навязчивое видение снова всплыло, и я только намочила полотенце для рук и вынесла ему.
— Вот.
Он удивился:
— Спасибо. — Провёл полотенцем по лицу, рукам, волосам, стирая засохшую грязь.
Я бросила полотенце в ванную и вернулась:
— Тебе что-нибудь нужно? — спросила, теребя складку на юбке. — Еда, питьё?
Он покачал головой:
— Давай просто посидим.
Я прошла в большую комнату и опустилась на бархатный диван. На столике ждал парящий чай — я узнала запах лечебных трав и сделала глоток, чтобы скрыть нервозность.
Каллен расстегнул ремень с мечом и положил на соседний столик. Я редко видела его без клинка — и это движение показалось неожиданно интимным.
Я вдруг ясно поняла, какой объём доверия он выкладывает: прийти один в сердце чужого дома, где его можно схватить или убить, и разоружиться у меня на глазах. Я думала только о риске впустить чужака, но риск для него был не меньшим.
Подушка прогнулась — Каллен сел на другом конце дивана, закинул руку на спинку.
— Давай поговорим о том, что произошло.
Я поморщилась:
— Сегодня от меня было мало толку.
— Немало. — Его пальцы постучали в нескольких дюймах от моего плеча. В нём всё ещё дрожала какая-то нетерпеливая напряжённость, взгляд был слишком пристальным. — Позволь мне научить тебя драться.
— Что?
— Тебе нужна тренировка.
Он не ошибался.
— Я показала бы себя лучше, — попыталась я спасти остатки гордости, — но моя магия перестала работать.
Губы Каллена приоткрылись:
— Ты пыталась использовать магию?
Я кивнула, не понимая, почему он так тревожится.
— Чёрт, — мягко сказал он. Он опустил руку со спинки, наклонился вперёд, упершись локтями в колени. — Я даже не подумал… Ты не знаешь про Солнечных стражей? Или про холодное железо?
— Я… нет?
— Холоднокованое железо — анафема для магии фейри. Оно вытягивает из нас силу, если мы касаемся его или пытаемся колдовать против него. Те были Солнечными стражами, самым элитным отрядом Дома Света, — и внутренний слой их доспехов из железа.
Вот почему он не разорвал их Пустотой.
— Я не знала.
В Тамблдауне самые ревностные верующие вешали на сараи подковы, чтобы отвадить фейри-озорников, ворующих скот, — я никогда не задумывалась. Казалось пустым суеверием, а, выходит, в нём была доля правды.
— Железо используют и для уз. — Голос Каллена стал жёстче. — Им сковывают пленников, глуша их дар и усиливая страдания. Оно жжёт кожу, поэтому стражи покрывают железо золотом — чтобы смягчить эффект. Пока они в таком доспехе, они не могут творить магию, но для сильных бойцов это преимущество: принуждает держать бой на уровне стали и плоти. Сеть, что он бросил в меня, тоже была железной — её используют, когда ожидают, что фейри Пустоты уйдёт в тень.
Теперь я понимала, почему магию творил солдат в коже — и почему запястья узников всегда выглядят содранными под кандалами.
— Должна была догадаться, — раздражённо сказала я на собственную слепоту. Я ведь ни разу не спрашивала, как держат под контролем фейри с такой страшной силой.
— Нет, это я должен был сказать тебе. — В его тоне сквозило самоуничижение. — Я даже не подумал… и ты пострадала.
— Ты не знал.
— Теперь знаю. — Он посмотрел прямо, без обиняков: — Позволь мне тренировать тебя, Кенна. Научить выживать здесь, внизу.
Уроки войны от бывшей Мести Короля. Мысль пугала, и самолюбие ёкнуло — сколько же изъянов он отыщет в моих приёмах. Но если кто и мог научить выживанию, так это Каллен — тот, кто веками лавировал рядом с Осриком, замышляя против него.
Я кивнула.
Обычно его мимика была едва заметной, но за последние дни что-то изменилось — либо я стала читать его лучше, либо он меньше прятал чувства рядом со мной. Облегчение скользнуло по его лицу совершенно отчётливо.
— Хорошо. Хочу встречаться с тобой каждую ночь на спарринги.
— Каждую ночь? — у меня взлетели брови. — У тебя что, нет дел поважнее?
— Нет.
Сохранить мне жизнь, чтобы я выбрала Гектора, — наверняка в верхних строках его списка. Я вздохнула, потирая лоб. Головная боль ушла после ванны и чая, но снова получать по рёбрам не хотелось.
— Ладно. Где?
— Между нашими домами есть тренировочная зала. Завтра ночью зайду за тобой.
— Не собираешься махать мечом прямо сегодня?
Он покачал головой:
— Тебе нужен отдых. Но я всё же объясню про железо — и выясню, чего ещё тебе не хватает из того, что должен знать любой фейри.
Он рассказал, что подавление магии железом требует прямого контакта — кожей или самой силой, — так что любой, кто носит железо (кандалы или доспех, опоясывающий внутренний «колодец» силы), будет под гнётом железа неизбежно. Если колдовать против того, кто в железе, как попыталась я сегодня, результат разный. Если бы тот страж был без шлема, и я попыталась бы разжижить ему мозг на расстоянии, моя сила, скорее всего, не пропала бы. Так Осрик мог пытать узников галлюцинациями: магия Иллюзий бьёт по разуму и не «растекается» по телу, чтобы столкнуться с кандалами.
Что до других казней, свидетелем которых я была: у Роланда свет собирался в такую тонкую точку, что сила сохранялась; когда Ориана разрывала узника лозами, она не подпускала растения к железу на его запястьях. А вот Друстан и Гектор оба на миг теряли магию в ночь первого государственного ужина. Огонь почти невозможно удержать в строгих границах, и Друстан выбрал быструю смерть для асраи — милость, которая, как я теперь понимала, далась ему ценой собственной силы. Так же и Гектор: когда он располосовал фейри тёмными дырами, вырезанными в воздухе, его магия встретилась с железом в ту секунду, когда жертву втянуло внутрь.
— Выходит, у Крови и Иллюзий преимущество, если на ком-то нет шлема, — заметила я. — Они могут бить прямо в мозг.
— Да. Но только если атакующий достаточно обучен. Во время стресса магия любит расплёскиваться и становиться грязной.
— Почему же два дома имеют такой перекос?
— Почему фейри Пустоты слабее всего в полдень, а фейри Света — в полночь? — Он качнул ладонью из стороны в сторону. — В Мистее всё держится на равновесии.
— Как и то, что я не слышу твоего пульса, когда ты становишься тенью.
— Не слышишь? — Он приподнял бровь, и, когда я скривилась, усмехнулся: — Слабости лучше не выдавать направо и налево.
— Кроме тебя, конечно.
В глазу сверкнул лукавый огонёк:
— Я стараюсь быть исключением из всех правил.
Разговор о битвах привёл к ревизии моего арсенала, и мне пришлось признать: я не умею обращаться ни с одним из оружий на стенах внизу. Я рассказала больше о своей связи с Кайдо, и Каллен сказал, что ходят слухи о других подобных артефактах. Когда Осколки взорвали мир магией, часть её впиталась не в тела фейри, а застряла в деревьях и камнях — и со временем эти залежи обрели форму и разум.
Я задумалась, не зародилось ли сознание кинжала в жиле руды. Кайдо не ответил. Понять, помнит ли он собственное происхождение, было невозможно.
Зато теперь было ясно, почему он смолк и обессилел, когда я ударила по железу. Он — магия. Чистая магия, упавшая со звёзд. Он стал частью меня — и железо украло эту силу, как и всё остальное.
Каллен, похоже, с удовольствием играл наставника. Он был терпелив и разбирал каждую тему дотошно.
— Магия не бесконечна, — сказал он, и руки его двигались легко, будто рисуя в воздухе, — от переиспользования истощается, хоть и восстанавливается сама.
— Это я знаю, — ответила я, смущённо заправляя влажную прядь за ухо. Как всегда, волосы не желали слушаться, пружинили наружу. — Меня ослабило в тронном зале.
Его взгляд скользнул за моим движением:
— Со временем станет легче. Но убивать магией всегда тяжелее, чем делать что-либо ещё.
— Почему?
— Если бы это было просто, что помешало бы такому, как Друстан, выжечь весь строй врагов? Магия сама держит себя в узде так, как мы до конца не понимаем. — Его взгляд потемнел. — У некоторых выносливость при убийстве выше. Роланд был печально известен: казнил без передышки. А Осрик…
Я видела, на что он способен. Так бывает, когда безграничная жестокость встречает сырую мощь.
Глаза Каллена померкли, устремились куда-то сквозь комнату.
— Во время первой гражданской войны Осрик соткал больше иллюзий, чем кто-либо считал возможным. Заставлял врагов бежать на клинки или сводил с ума, пока они не убивали себя. И продолжал это год за годом. Века казней — где захочет и когда захочет.
— Его сила никогда не иссякала?
— Уверен, иссякала. Но никто не мог сказать, когда — он любил вынуждать других убивать за него. Конца не было.
Лицо Каллена стало неподвижным. Будто озеро схватилось льдом. Будто на глазах умирала редкая вещь.
Я знала лишь крошечную часть того, что пережил он, и всё же не могла представить века рядом с Осриком.
— Каллен, — прошептала я и коснулась его руки.
Он медленно моргнул; тёмные ресницы прикрыли глаза с тенью вечной усталости. Когда он в последний раз чувствовал себя спокойно?
Возможно, никогда.
— Я бы убила Осрика снова, если б могла, — сказала я. — Убила бы хуже.
Слова вырвали его из оцепенения. Он взглянул боком, уголок губ едва тронуло:
— Ты сделала достаточно. Смерть была хорошей.
Была ли? Я видела, как горло Осрика расползается под моим клинком. Его рваный визг, озеро крови под ним, страх в лиловых глазах, пока я перечисляла, за кого мщу: за Аню, за Мистей… за себя.
— Не знаю. Могло быть больнее.
Каллен выдохнул коротко — между смешком и вздохом:
— Думаю, ничего не было бы «достаточно больно».
Прядь тёмных волос прилипла к его шее, ещё влажная от полотенца. Он носил волосы короче, чем многие фейри; концы едва касались ключиц. Сколько раз ему приходилось отмывать кровь из этих прядей?
Может, поэтому он и стрижётся.
Молчание задержалось. Печальное — но не тягостное. В комнате сидел призрак прошлого, а мы слушали его шёпот.
— Дом Света поймёт, что это были мы? — спросила я тихо. — Они будут мстить?
— Мои люди прочесали район. Рядом никого не было, тела уже утилизируют. Но смотря, кто ещё знал их маршрут — может стать очевидно, где они пропали.
Я вздрогнула.
— Тот, что ударил меня ножом… Он сказал, что они захотят, чтобы я страдала. Он не уточнил, кто такие «они», но это же Торин и Ровена, верно?
Жвало на скуле Каллена дёрнулось.
— Да. Саламандру-костолома пришлось везти из Линдвика, и стоила она, уверен, дорого. Но Ровена коллекционирует яды — она может себе это позволить.
Во тьме случаются странные вещи.
— Полагаю, они будут продолжать пытаться меня убить.
— Я убью их раньше, — мрачно сказал Каллен. Он перевернул ладонь и переплёл пальцы с моими.
Я уставилась на наше сцепление, дыхание участилось. Странная близость — обрамлённая угрозой насилия. На его ладони и пальцах мозоли, объяснимые только одной жизнью — войной.
Этой рукой он вырвал чьё-то горло.
Пульс забил слишком быстро. Хотелось дёрнуться — от него, к нему, как-то сразу в обе стороны. Нежного касания я не слишком-то и знала. А нежного касания от него… я не понимала, что думать.
— Думаешь, совет разозлится? — спросила я, делая вид, будто держаться за руки для нас — совершенно обычно. — Друстан наверняка скажет, что убивать светлых в общественных коридорах — безрассудно. Плохая политика.
Пальцы Каллена сжались.
— К чёрту Друстяна, — взорвался он, и глаза моментально наполнились чёрным, как пустота. Воздух охладел, по коже побежали мурашки. — Они заслужили хуже.
Несмотря на холод, меня обдало жаром. Отчасти смущение, но ещё — что-то другое. Странное, жестокое и сложное.
— Прости, что тебе пришлось это сделать ради меня.
— Я не жалею.
— Эти смерти давят на тебя?
— А на тебя?
Я колебалась, потом сказала правду:
— Хотела бы я чувствовать себя из-за них хуже.
Чернота сошла с его глаз, оставив только тёмно-синий полночный.
— Отменила бы ты их, если б могла?
Я покачала головой.
— Даже если убийство Солнечных стражей — дурная политика? — мягко добил он. — Даже если Торин и Ровена выяснят, что случилось сегодня? Ты могла бы сказать, что всё сделал я один, сохранить козырь на потом…
— Нет. — В этом я была уверена. — Ты спасал меня. Ты рисковал…
— Не то, чтобы я…
— Рисковал, — упрямо сказала я. — Ты истекал кровью, Каллен. А я едва не погибла, потому что не собиралась смотреть, как ты дерёшься один. — Я сжимала его пальцы слишком сильно, но не могла отпустить. — Я не стану спокойно наблюдать, как ранят того, кто попытался мне помочь. Пусть это даст мне преимущество потом. Пусть это «правильно» для Дома Крови — для меня это неправильно.
И это, возможно, моя слабость. Мудрый правитель приносит жертвы ради общего блага: когда на одной чаше судьба тысяч, настоящая королева не кладёт на другую одну-единственную жизнь.
Но я не королева. И даже толком не принцесса. Упрямая деревенская девчонка, которой внезапно выдали власть; моя верность яростна, но не безгранична. Сегодня Каллен её заслужил.
Интересно, думал ли он сейчас о том же — какой плохой из меня лидер. Но он лишь посмотрел с обычной, неотступной сосредоточенностью:
— Тогда важно только одно: с чем ты сможешь жить. И с чем — нет.
Сколько жертв ему доводилось взвешивать? Сколько раз он выбирал меньшее из зол — или, может быть, большее?
— С чем ты не смог жить? — спросила я.
Он удивился — как всегда, когда мой интерес обращался на него. Остальные в Мистее, вероятно, уверены, будто ответы про него и так всем известны.
— Пара вещей. Наверное, мало.
— Расскажешь?
Он опустил взгляд на наши сцепленные руки:
— Когда-нибудь.
Разочарование легло на плечи, но это хотя бы не отказ. Он три века тщательно скрывал, что для него свято. Привычка не ломается быстро.
— Когда-нибудь, — тихо повторила я.
Каллен сжал мои пальцы и отпустил. Я постаралась не выдать досады, когда он поднялся.
— Мне нужно в Дом Пустоты — обсудить всё с Гектором.
— Он решит, что это была плохая идея? — я тоже встала. Я почти уверена: Друстан расстроится, что мы рискуем публичными стычками во время перемирия, когда должны казаться благоразумными. Но я слишком мало знала о Гекторе — что вмещает его моральный кодекс, а что нет.
— Гектор не тратит время на такие вопросы, — ответил Каллен. — Скажет: в тот миг, когда они попытались притащить саламандру, они сами открылись для возмездия. Его меньше интересует, почемувышло то или иное, чемчто делать дальше: если сделано — сделано, сожалениями время не вернуть.
Завидный способ жить. И эффективный. Возможно, именно так и должен мыслить король.
Его первое политическое послание было столь же прямым: первым делом он отменит практику подменышей. Мы не вернём умерших детей, — писал он, — но можем сделать так, чтобы больше никто не погиб из-за тупых ублюдков. Смысл был схож с письмом Друстана, но тон — совсем иной.
Оставалось одно большое сомнение насчёт Гектора. Я собралась с духом, понимая, что разговор будет неприятным:
— Ты заботишься о Гекторе.
Он колебался, потом кивнул — будто признавать чувство к родне опасно. Скорее всего, так оно и было.
— Я спрошу, и прошу тебя поклясться не лгать.
— Я не собираюсь тебе лгать, — обиделся он.
Клятвы в Мистее мало значат, но он рисковал жизнью ради меня и стоял сейчас без оружия в сердце моей территории. Доверие с чего-то должно начинаться.
— Как-то Друстан сказал… — начала я неуверенно. — Про женщин, которых предпочитает Гектор. Не знаю, помнишь ли ты…
Я увидела миг, когда он понял, о чём речь. Глаза расширились.
— Слухи, — тихо сказал он. — Совсем забыл, что он тебе это сказал.
Когда я была шпионкой Каллена, он велел мне выяснить, что Друстан знает о Гекторе. Теперь очевидно: он пытался понять, сколько Друстану известно о планах Пустоты поднять мятеж. Он, вероятно, заранее просчитывал колючий вопрос престолонаследия: что, если Друстан ударит первым и убьёт Осрика раньше Гектора. Тогда я выдумала жалкий предлог поговорить с Друстаном — будто меня тревожит, что Гектор следит за Ларой, — и в ответ услышала леденящее:
Обычно он любит тех, в ком меньше благородства. Понежнее. Побеззащитнее.
— Это правда? — спросила я; пульс сорвался, в животе подкатило тошнотой. — Он… насильник?
— Нет, — резко сказал Каллен. — Никогда. — Он сжал мне плечи и встретил взгляд. — Гектор сделал за века много ужасного — как и мы все, — но этого он не сделал бы никогда. Поверь мне.
Облегчение трепыхнулось в груди, хотя параноидный голос шепнул, что родство слепит.
— Тогда почему Друстан так сказал? Он выдумал?
Тень печали прошла по его лицу.
— Нет, не выдумал — хоть я и не знаю, верит ли он сам. Был слух, который пополз после… одного случая. Ужасного. — Я открыла рот, но он покачал головой: — Это не моя тайна. Я спрошу Гектора, позволит ли он рассказать. Но… это очень глубокая рана, Кенна.
Трудно было представить, чтобы что-то ранило рычащего принца Пустоты.
— Почему же Гектор не попытался очистить имя? Почему позволил всем считать его чудовищем?
Губы Каллена поджались. Он отпустил меня и отступил на шаг.
— Лучше пусть враги уверены, что мы чудовища, чем узнают, что нам по-настоящему дорого.
По спине пробежал холод. Какая жуткая мысль — и как страшно, что спустя каких-то полгода в Мистее я понимала, откуда она.
— Но настолько? — прошептала я. — Если он хочет стать королём, ему придётся развеять этот слух; иначе как ему найдут поддержку?
Каллен раздражённо выдохнул:
— Ты сильно переоцениваешь, насколько фейри волнует, чудовищны ли их правители. Масштабы зла Осрика были беспрецедентны, но наша история полна тиранов. — Прежде чем я успела возразить, что это не повод продолжать традицию, он продолжил: — Впрочем, этот слух и не слишком известен. И тогда ставки были выше, чем просто репутация Гектора. Если бы Осрик узнал, что на самом деле произошло, он начал бы задавать вопросы — а это потянуло бы за собой последствия.
Отсутствие ясности сводило с ума.
— Какие последствия?
Сложные чувства промелькнули у него на лице.
— Ты спрашивала, с чем я не смог бы жить. У меня есть пределы, и много лет назад я сделал выбор ради того, что считал правильным. — Он покачал головой. — Сначала Гектор говорил, что это глупо и опасно. Что я ставлю под удар весь Дом Пустоты. Но я всё равно сделал.
Что именно? Хотелось потребовать ответа, но он хотя бы говорил.
— Когда Гектор понял, что я не отступлю, — продолжил Каллен, — он принял это. Сделано — значит сделано, и нет смысла желать иначе. С тех пор он помогает мне беречь эту тайну. Отчасти поэтому он и не опроверг слух: правда поставила бы под угрозу слишком многих.
Меня разрывало от желания узнать секрет. Я прикусила щёку и умоляюще посмотрела на него.
Каллен вздохнул и провёл ладонью по лицу:
— С тобой невероятно трудно сказать «нет».
— Тогда не говори.
Он хрипло усмехнулся, устало:
— Ты вытащишь это из меня, не сомневайся. Но не сегодня. Сегодня тебе нужен отдых — и, раз эта тайна не только моя, мне нужно сперва поговорить с Гектором и Уной.
Раздражение бодалось с жгучим любопытством, но я кивнула.
— А теперь — спать, Кенна. Завтрашние интриги наступят раньше, чем думаешь.
Он ушёл. Я сидела на диване, глядя в стену и прислушиваясь к ряби домовой магии — она отмечала его движение. Он не позволил мне проводить его, сказав, что это сведёт на нет весь смысл того, что он носил меня наверх.
Входная дверь далеко внизу закрылась, и его не стало — он уже шагал к следующему пункту своей бесконечной миссии, перекраивать будущее Мистея. Я изменила списки гостей дома, снова закрыв ему доступ.
Комната без него показалась странно пустой.