Имоджен устроила серебряный бал у Дома Иллюзий — в честь десятого дня Аккорда.
Коридоры здесь были светлее: дрожали от свечей и тянулись вдоль молочно-белого мрамора с пыльно-зелёными и розовыми прожилками. Пол — наоборот: чередование розовых и зелёных квадратов, прорезанных золотыми нитями. Иллюзии больше всех домов чтут красоту, и здесь искусства было больше, чем где бы то ни было в Мистее: гобелены, картины, драпировки, вазы, ломящиеся от цветов, и ниши, полные статуй. На консольных столах полыхали канделябры, ещё свечи парили под потолком. Между восковыми огнями сновали пикси, посыпая нас душистым золотым порошком, пока мы, как в процессии, стекались к бальному залу. От обилия декора должно бы рябить в глазах, но вместо этого всё срасталось в безупречную гармонию, ведя взгляд от одной красоты к другой.
— Ты тут бывала? — спросила я Лару.
— Пару раз, — ответила она, трепеща алым веером, — но при Осрике Иллюзии устраивали меньше приёмов, чем прочие дома. Обычно король назначает нового принца или принцессу, чтобы вести дом, но он никому не доверил занять своё прежнее место.
Параноик — даже по отношению к своим.
— Он жил здесь?
Она покачала головой:
— За тронным залом — королевское крыло. Пользовались им не все правители в истории фейри, но большинство — да.
К нам подошла Гвенейра:
— Значит, ты и правда читаешь мои книги по истории.
Щёки Лары и без того были розовые под румянами, но, клянусь, алели ещё сильнее:
— Лишь стараюсь возместить годы, когда бегала от наставников. Ты сегодня чудо как хороша, Гвенейра.
На Гвенейре было не обычное для неё трико с туникой, а парадное платье — ледяно-белое, сиявшее в свечах. На короткие каштановые волосы водрузилась стеклянная корона.
— Не столь хороша, как ты, — сказала она Ларе. — Барды придумают десятки поэтических титулов, рассказывая потомкам о нашей эпохе. — Она быстро улыбнулась мне: — И тебе, разумеется, Принцесса Кенна.
— Лесть можно не расточать, — сухо отозвалась я. Отрицать было невозможно: Лара затмевала многих фейри в этом коридоре. Глянцевитые чёрные волосы, заколотые рубиновыми гребнями; пышные формы, подчеркнутые алым декольтированным платьем — на неё оборачивались почти все.
На мне — гранитно-бордовое платье в полюбившемся мне крое: рукава сходили на кистях острыми «клювами», а ровный вырез благоразумно не пытался делать вид, будто у меня есть чем похвастаться. Главная драматургия — в спине: глубокий ниспадающий хомут обнажал позвоночник до самой талии. С поднятыми волосами все видели Кайдо — змея, обвившего мою шею; серебряный хвост змейки струился по обнажённой спине. Я чувствовала себя, как никогда, прекрасной.
Лара и Гвенейра разговаривали, а я слушала вполуха, высматривая знакомые лица. По мере того, как нас вталкивало в узкое горлышко входа в зал, я снова пожалела, что ниже среднестатистического фейри. Осколки подарили мне вечную жизнь; неужели нельзя было заодно и пару лишних дюймов роста?
Давка разрядилась, как только мы вошли, и я подавила вздох от красоты. Тысячи свечей плавали над головами, их тёплый свет вытягивал золотые струны из паркета. Обычно стены Мистея — камень, но здесь их укрывала деревянная обшивка, расписанная сценами воздушной охоты. Оркестр играл на галерее, укрытой радужным щитом.
Фейри уже кружились сложными фигурами, другие сплетничали и прогуливались у краёв. Целая стена — шведские столы, ломящиеся от яств; напротив — глубокие мягкие кресла для тех, кто устанет танцевать. Воздух пах сиренью.
Имоджен восседала на стеклянном троне; по бокам — Торин и Ровена, за ними — стража с оружием. Ни одно событие теперь не обходилось без охраны, несмотря на цепи на наших ладонях. Она отпивала из кубка и с очевидной гордостью обозревала зал. Настроение — как всегда на её праздниках — было разудалое; стоило взглянуть на хохочущую пару, едва не вылетевшую с паркетa, чтобы понять: многие уже основательно накачались.
До конца Аккорда — двадцать дней. Мы пьём и танцуем, пока катимся к гибели.
— Тебе стоит улыбнуться, — сказала Лара, легко коснувшись меня веером. — Ты хмурая.
Я вытянула улыбку:
— Так лучше?
Она прищурилась:
— Не особенно.
Гвенейра протянула Ларе руку:
— Леди Лара, окажете честь первого танца?
Лара присела:
— С удовольствием. — Она вложила ладонь в ладонь Гвенейры — и они уплыли на паркет.
Лара будет танцевать всю ночь. Потеря дара сделала её изгнанницей в глазах части фейри, но сочетание красоты и дурной славы, новизны ситуации и поддержка Принцессы Крови и таких фейри, как Гвенейра, удерживали её на гребне популярности.
Я заметила Друстана у стола с угощениями — на нём был абрикосовый бархат с золотым кантом. Я обещала, что наше прошлое не станет помехой делу, — и нехотя направилась к нему.
— Ты должен мне ещё акты политики, — сказала я, наливая в хрустальный кубок пунш из общей чаши. Его уже хлебали многие, значит, отравы там, скорее всего, нет.
Он воззрился на меня с лукавой насмешкой:
— Привет, Принцесса Кенна. Как твои дела этим вечером?
— Мы обязаны обмениваться пустыми любезностями каждый раз? — повернулась я к нему. — Мы видимся достаточно часто.
— Правда? — Он вскинул брови. — Уже не так часто, как прежде.
— Я вижу тебя на всех праздниках Имоджен, — отрезала я, не реагируя на подтекст.
— Значит, не так часто, как мне хотелось бы. — Его взгляд потяжелел, он едва коснулся языком нижней губы.
Я свела брови:
— Не играй в соблазнителя.
— Это публичное событие, — продолжал он тлеть. — Приходится играть.
Раздражало, как хорошо он выглядит. Сколько часов он выучивал это выражение у зеркала? Специально ли вытянул одну прядь из гладкого хвоста?
— И с какой стати? — спросила я.
— Я делаю это сотни лет. Верность завоёвывают не одними мечами.
— Её завоёвывают тем, что ты делаешь, чтобы с тобой трахнулись?
— Порой — да.
Я закатила глаза и отпила пунш — надеясь, что глоток скроет укол, с которым я услышала его откровенность. Жидкость оказалась жёстче, чем я ожидала — Имоджен явно намерена держать всех полупьяными весь месяц.
— Есть причина, по которой ты признаёшься в этой тактике? Моё мнение о тебе лучше не станет.
— Не станет? — Соблазнительная маска дрогнула. — Ты хотела, чтобы я был честен. Моя сила строилась на связях. Заставить других желать чего-то — свободы, мести, нового мира, пиршества… или меня.
Я снова отпила — зная, что стоило бы держать голову ясной, как Каллен.
— Так ты поступил со мной.
— И да, и нет.
Я не ожидала, что он так легко это признает. «Да» обожгло, но и «нет» тем временем вцепилось когтями в нежные места моего сердца — в те, что до сих пор надеялись: хоть что-то из того, что было, между нами, — пусть малость — оказалось настоящим.
— Ты признаёшь, что соблазнял меня ради доступа к Дому Земли?
— Да, — сказал он, не отводя взгляда. — Но мне не нужно было заходить так далеко. Я сделал это, потому что хотел.
Я отвернулась, глядя на танцующих, пока переваривала многослойную боль его признания. Вихри фигур походили на лепестки, подхваченные ветром.
— Теперь уже не важно.
— Возможно. Но, как я говорил, правда может быть двойной. Ты хотела честности — так вот, говорю прямо: так со мной будет всегда. Тебе это может не нравиться, ты можешь считать это аморальным, но таков я.
Это не был ответ, который я хотела услышать — и оттого он понравился мне больше. Я снова посмотрела на него, поневоле оценив, что он наконец-то показывает, кто он есть. И, с той одинокой частью себя, что оплакивала эту потерю, — оценила и другое: раз наш роман был не до конца настоящим, то и не до конца ложным.
Но мне этого мало. Я хотела быть для кого-то всем. И чтобы он был всем для меня. И всё же это маленькое «да и нет» легло согревающим компрессом на внутреннюю рану.
Я попыталась взять тон полегче:
— Тогда дай знать, когда закончишь соблазнять зал, — обсудим наше общее дело.
— А почему бы не поговорить в танце? — Он протянул руку, улыбка стала беззубо-ослепительной.
— А почему бы не поговорить, сидя?
Улыбка дрогнула. Попался, подумала я. С Друстаном всегда истинно сразу два. Он понимал, что продвинулся, и стремился дожать. Это был не жест ради жеста и не честность ради меня — это был ход.
— Хорошо. — Он подал мне руку, и я, поставив пунш, взяла её; он повёл меня к свободному ряду кресел. Мы сели, он развернулся ко мне. — Я и не помню, когда в последний раз сидел на балу, — пожаловался. — Надеюсь, ты уже проверила, нет ли подслушивающих?
Я — нет. И мне пора привыкать к этой привычке. Я распахнула чувства, ища сердцебиение, дыхание, дрожь мышц невидимого шпиона.
— Никого рядом нет. — Я сразу перешла к делу: — Когда пришлёшь новые акты «политики»? В последнем письме ты обещал подробности по Эльсмире.
Он вздохнул:
— Пришлю список наших самых важных связей с чужими дворами, но главное — другое: Королева Брайар сегодня написала и мне, и Гектору. Она решила выделить войска нашему делу вне зависимости от того, кто возглавит объединённую армию. Солдаты уже выступили — будут здесь к концу месяца. — Он всмотрелся в меня. — Этого ты хотела?
Меня радовало, что война для Эльсмиры перестаёт быть прокси, но в животе всё равно кувыркнулась тревога. Если бы Брайар пообещала поддержку лишь Гектору — выбор сделали бы за меня.
— Это хорошая новость, — сказала я, надеясь, что он не увидит конфликта у меня на лице. — А войска Гримвельда?
— Тоже на подходе, если Гвенейра права. Должно быть, у них в Эльсмире свои шпионы.
Две армии идут к нам, пять домов — на ножах, один — в стороне… и всего двадцать дней. Мне пора решаться, чтобы наши могли собраться под одним вождём.
— А Дом Земли? — спросила я, подавляя панику. — Я заметила, ты чаще бываешь с Рианнон после приёма у Гектора.
Он склонил голову — золотая пыль на медных волосах вспыхнула от свечей. В нос ударил знакомый пряный дымок корицы.
— Рианнон… благосклонна к моим доводам.
Звучит как эвфемизм.
— К «доводам» или к твоему очарованию?
— Ревнуешь? — промурлыкал он.
— Осуждаю.
Его улыбка снова сбилась:
— Ты звучишь как… — Он мотнул головой, и улыбка вернулась. — Рианнон скорее столкнёт меня со скалы, чем даст себя соблазнить. По крайней мере в том смысле, о котором думаешь ты.
— А в каком я думаю?
Он повёл плечами — от него будто сильнее запахло тем самым пряным ароматом. Я возненавидела вспыхнувшие картинки: горячая кожа и сильные руки, занавесь огня и взлётная радость, на миг заставившая поверить в счастливый финал.
— Ты воображаешь, будто я постоянно раздеваюсь ради целей, — сказал он, — но это — наименьшая часть. Большинство тех, кого я привожу к нашему делу, «соблазнены» другими желаниями. Рианнон хочет, чтобы Дом Земли заговорил в полный голос; она хочет мести за погибших; она хочет всякой власти, какую можно ухватить, — потому что считает, и я с ней согласен, что распорядится ею лучше большинства.
Большинство тех, кого я привожу, соблазнены другими желаниями. Был ли путь к его целям, где я не влюблялась бы? Или он с первого же взгляда прочёл во мне брешь — отчаянную потребность, чтобы обо мне заботились?
— Ты рассчитываешь увести её от Гектора? — спросила я, снова чувствуя этот разрыв: притягательную честность — и боль, что правда мне не по вкусу.
— Такую фейри, как Рианнон, не нужно «уводить». — Он развёл руками. — Как и Даллайда, она ставит конкретные задачи. Не так важно, кто поможет их выполнить.
Даллайда, которая потребовала Дом Крови как приз — и мне остаётся верить, что Друстан сдержит слово и не предложит его ей.
— Всё ещё держишь Королеву Тварей на поводке? Она однажды перегрызёт тебе руку.
— Сначала перегрызёт чужую. — Он подался вперёд, опёрся локтями о колени; взгляд беспокойно скользнул по танцполу — будто он уже видел себя в вихре. — Имоджен заигрывает с Тварями — она умна, — но полной вольницы им дать не готова, и Даллайда это знает. Я этим пользуюсь.
Разумеется, Имоджен пытается подкупить и Тварей. Они с Друстаном пара — соревнуются, кто соблазнит мир шире, чтобы занять лучшее место перед резнёй.
— Сомневаюсь, что Даллайда верит, будто ты дашь ей полную свободу.
Друстан снова посмотрел на меня:
— Задача не в том, чтобы исполнить все мечты Даллайды. А в том, чтобы стать её наименее отвратительным союзником — и, значит, последним, кто останется стоять. Лучшее применение одному врагу — натравить его на другого.
Как и с Калленом, меня пугало количество жонглируемых им схем. У Друстана были планы на Даллайду, на Брайар, на Рианнон — на каждого, кто мог дать ему власть; и все эти планы были гибкими, под задачи и обстоятельства. Как ни крути, а наверху должен был оказаться он.
— Что ж, похоже, у тебя всё под контролем, — сказала я, поднимаясь и встряхивая юбки. — Жду твоего следующего письма.
Он тоже поднялся и одарил меня лихой улыбкой:
— Смогу ли я соблазнить тебя на один танец?
Он выглядел расслабленным, довольным своей откровенностью. Радовался моему соседству. Но за беспечной маской у Друстана прятался пугающе острый ум — а цель у него одна: корона.
И, возможно, он хотел от меня ещё кое-что, — неприятно кольнуло в животе, когда его взгляд опустился на мои губы, и я уловила всё ещё тлеющий жар в глазах. Может быть, эта игра — не только способ перетянуть меня и подпитать репутацию сердцееда. Может, снова быть со мной — вторичная цель.
Я не собиралась быть ничьей второй целью. Но он прав: власть можно собирать не только оскалом — желание тоже сила.
Я положила ладони ему на плечи и чуть привстала на носки. Его глаза вспыхнули прежде, чем руки легли мне на талию. Я облизнула губы и потянулась — Друстан издала тихий звук, хватка стала крепче.
О да, он всё ещё этого хотел.
Опьянев от этого знания, я в последний миг сменила траекторию — прижала губы к его уху:
— Нет, — прошептала. Потом отстранилась: — Наслаждайся танцами, Принц Друстан.
Я сдержала улыбку, услышав у меня за спиной его протест.
***
Я нашла Каллена в тени, у стеклянной скульптуры единорога. Руки скрещены, мрачнее обычного. На его правой ладони поблёскивала серебряная цепь, а на поясе вместо привычного меча висел кинжал, привязанный ритуальным узлом мира.
Завидев меня, он сузил глаза:
— Играешь с огнём?
Значит, он видел мою сценку с Друстаном. Щёки у меня вспыхнули.
— Не совсем. Я просто…
— Забавляешься им, потому что он всё ещё тебя хочет.
Эта прямота застала меня врасплох. Я и сама не верила в подлинность желания Друстана до сегодняшнего вечера, но Каллен, похоже, знал это давно. Я тщательно подбирала ответ — не хотелось породить неверное впечатление:
— Он заслужил хотеть то, чего не получит.
Его ночной взгляд был непроницаем.
— Ты его наказываешь.
— Да, — призналась я. — Но не только. Он привык быть соблазнителем, привык дёргать за ниточки. Если он не контролирует ситуацию — это даёт мне власть над ним. — Я покачала головой. — Мне нужна любая власть, какая только возможна.
Любое преимущество, способное сохранить мне жизнь, — на пользу. Если Друстан меня хочет, если я — цель, за которой гонятся, — это может сыграть позже, даже когда моя полезность в объявлении лидера нашей фракции сойдёт на нет.
Каллен всё ещё не разжал рук. На скулах ходили желваки.
— Как далеко ты позволишь этому зайти?
Он всерьёз думает, что я снова окажусь в постели Друстана?
— Дальше того, что ты видел, — ни шагу. Второго шанса он не получит. — Я нахмурилась. — Ты правда считаешь, я позволю ему ко мне прикасаться после всего, что он сделал?
Каллен резко отвёл взгляд. Горло дёрнулось.
— Меня никогда не переставало поражать, чего Друстан способен добиться одним лишь фактом собственного желания.
В его голосе прозвучала почти… ревность. Сердце бухнуло слишком сильно, пол едва не повёлся под ногами. Ерунда, велела я себе, пытаясь вдохнуть. Я снова придумываю истории, которых нет.
— А ты не можешь получить желаемое?
Его рот скривился в усмешке:
— Я не заслуживаю того, чего хочу. — Он вернул взгляд ко мне, и враждебность спала. — Прости, если прозвучало обвиняюще. Я… мне не по душе, как он с тобой обращался.
Я всё ещё не отошла от его слов — я не заслуживаю того, чего хочу, — и от той злой гримасы, что их сопровождала.
— Мне тоже, — тихо сказала я. — И я достойна большего, чем вечно быть второй после чьей-то жажды власти.
Наконец его руки опустились.
— Достойна.
Я внимательно следила за лицом:
— Этого достойны мы все.
Вот оно — мимолетное движение скул. Мои слова задели.
— Тебе не о чем переживать насчёт моего одинокого сердца, — произнёс он ледяным тоном. — У меня достаточно цели.
Он снова надел маску Мести Короля. Она легла на него, как иней: окаменела мимика, выпрямилась осанка. Каллен защищался. От меня ли, или от самой мысли, что о нем можно — нужно —заботиться?
От обоих?
— Друстан сказал что-нибудь стоящее? — спросил Каллен, расставив ноги и заложив руки за спину, как солдат на плацу. Сплошные углы. Закрыт.
Было неправильно видеть его таким. Всю прошлую неделю он расслаблялся рядом со мной, подпускал ближе. Иногда улыбался и даже смеялся, когда мне удавалось его удивить. Я ещё не добралась до сути Каллена, но продвинулась дальше, чем многие, — и не хотела терять это.
— Ничего, чего ты, вероятно, не знаешь, — ответила я, и живот заныл. — Брайар — наш союзник вне зависимости от лидера; у Рианнон аппетиты к власти; Имоджен пытается — и безуспешно — переманить Тварей на свою сторону.
Каллен коротко кивнул:
— Большую часть я знал, хотя не предполагал, что Имоджен активно вербует Тварей. Это показывает отчаяние — для нас это хорошо.
— Друстан надеется, что Даллайда сделает за него работу с Имоджен. «Враг моего врага» и всё такое. — Но думать о Даллайде я не могла: всё вертелось вокруг вновь возведенной брони Каллена и того, как бы снова забраться под неё.
— Разве что нам улыбнётся удача. Увы, я в удачу не верю. — Он снова начал изучать толпу. — Тебе стоит пойти танцевать. Заведи новых союзников.
Обожгло отстранением — я коснулась его руки. Пальцы напряглись пропуская едва уловимые нити магии,: как бы спокойно он ни выглядел, сердце у него колотилось.
Каллен посмотрел на мою ладонь, затем мне в лицо — без выражения. В горле, над чёрным воротом, бешено бился пульс. То, что Каллен показывал снаружи, и то, что скрывал под кожей, редко совпадало.
Вдруг стало насущно важно заставить его снова улыбнуться, хоть чуть отпустить этот жестокий контроль собственного тела. Наверняка всё болело от вечного напряжения.
— Я не хочу заводить новых союзников, — сказала я.
— Принцессе следует…
— Мне плевать, «как следует» принцессе. — Я шагнула ближе — с открытыми чувствами уловила, как у него споткнулось дыхание, будто и мои лёгкие перехватило.
— Ты не хочешь танцевать?
— Нет. — Я улыбнулась и мягко сжала его предплечье. — Разве что ты хочешь танцевать со мной?
Лёд на лице треснул — и тут же по нему скользнула тень боли.
— Не используй меня, Кенна.
— Использовать? — опешила я.
— Чтобы вызвать у Друстана ревность.
Вот что он подумал?
— Я не за этим спросила.
— Тогда почему… — Он мотнул головой. — Я не люблю танцевать.
Дело было не в моих мотивах. В нём.
— По крайней мере один раз тебе понравилось.
Его взгляд скользнул по моему лицу, по поднятым волосам, опустился к шее. Интересно, вспоминал ли он — ту пьяную полночь на скрытом балконе, наши первые шаги в этой странной «почти-дружбе».
— Тогда было иначе.
Чуя, как он смягчается, я улыбнулась и сжала его руку ещё раз:
— Предпочтёшь, чтобы я осталась здесь и надоедала, пока ты уже и шпионить толком не сможешь?
Из одного уголка губ, наконец, дёрнулся осторожный смешок:
— Ты мне не надоедаешь.
— Пока что. — Я наклонилась заговорщически: — Я ещё толком не начинала. Могу быть очень назойливой. — Я прикусила губу, и его взгляд за этим двинулся. — Если тебе это милее, чем танец.
Я и сама не знала, почему мне это так важно. Он уже отказал — и это следовало бы уважить.
Только он и не сказал «нет», правда? Он сказал: не используй меня, и я не люблю танцевать. А я и не просила танцевать — я спросила, хочет ли он.
Он колебался — что на него не похоже, — и вдруг я ясно поняла: он хочет. Он просто не считает, что заслуживает — как не считает, что заслуживает любого иного проявления мягкости и заботы. Я рискнула и, отпустив его руку, протянула ему ладонь:
— Лорд Каллен, — присела я в реверансе. — Окажете мне честь этого танца?
Его ресницы опустились на миг — взгляд скользнул к моей раскрытой ладони. Потом он вздохнул и вложил свою в мою:
— Да, Кенна.
Музыка замедлялась и перетекала в новую тональность, пока мы шли к середине зала. Некоторые пары ещё кружились, другие менялись партнёрами; по краям фейри пили и плели интриги. Нас провожали любопытные взгляды, веера взмывали, прикрывая шепчущие рты.
— Они, наверное, думают, что я тебя шантажирую или допрашиваю, — мрачно сказал Каллен.
— Почему?
— Это обычно единственная причина, по которой я с кем-то танцую.
Он ведь и со мной однажды так сделал, правда? На весеннем равноденствии — пригласил, то есть велел, — и почти весь танец выпытывал о Друстане и Доме Земли.
— Не удивительно, что ты не любишь танцевать.
Он коротко хмыкнул, но не ответил.
Я отпустила его руку, когда мы выбрались на свободный край паркета, и повернулась к нему лицом. Это был не фигурный танец с синхронной хореографией — музыка тянулась медленно, с надрывом, требовала близости. Я подняла руки, и, хотя Каллен колебался, соглашаясь, в самом движении он не колебался вовсе: притянул меня в объятие. Его правая ладонь легла низко на обнажённую спину — как раз под кончик серебряного хвоста Кайдо — и от того, как тонкая цепь на его ладони прижалась к моей коже, меня пробрало дрожью.
Не кусайся, напомнила я Кайдо.
Каллен повёл в первый шаг — напряжение в его руках и удерживало, и направляло. Он двигался так же изящно, как с клинком.
На языке вертелись слова. Пошутить, будто собираюсь его «допрашивать»? Спросить, сколько элесмарских войск на марше? Обсудить последние находки его слежки?
Я хотела, чтобы хоть раз ему понравилось танцевать, и выбрала комплимент:
— У тебя это отлично выходит, — сказала я, когда он закрутил меня в выворот и вернул обратно.
— Инструмент, как любой другой, — отозвался он.
Танец как техника допроса, танец как инструмент. Как мало радости он себе оставляет.
— Когда ты начал учиться?
— Не помню времени, когда это не входило в подготовку. Осрику было важно, чтобы я освоил придворные грации не хуже боевых.
Имя Осрика прозвенело фальшивой нотой, испортив созвучие.
— Ты тренировался у него, а не в Доме Пустоты?
Он ловко вывел нас из траектории пары, что вертелась пьяной юлой, и подол моего платья на миг обвился вокруг его ног.
— Большую часть детства я провёл в его личном крыле.
— Ты жил у него?
— Вместе с его личной стражей, да. Его забавляла мысль вырастить ребёнка с оружием. Когда решил, что я полностью его тварь, посчитал выгоднее вернуть меня в дом — и с тех пор часть фейри Пустоты мне не доверяет. — Шаг его был безупречен, но взгляд метался по залу, будто и сейчас выискивал предателей в тенях. Он никогда не позволял себе раствориться в моменте.
Я сильнее сжала его руку:
— Посмотри на меня, — велела.
Каллен вернул фокус на меня, едва приподнял брови.
— Давай больше не о Осрике, — провела я большим пальцем по линии между плечом и шеей. — Он не получит этот танец.
Он выдохнул:
— Нет. Этот — твой.
Он притянул меня ещё ближе, сместив ладонь по пояснице так, что кончики пальцев скользнули под край платья. Если мы и должны были делать какие-то определённые па — я их забыла, но его ведение было таким точным, что это не имело значения. Его тело задавало вопросы, моё отвечало; эта немая беседа была лёгкой, но воздух между нами густел и натягивался, как струна.
Струнные взмыли, и Каллен раскрутил меня в отлёт. Вместо того чтобы тут же вернуть, он сделал два длинных шага вслед — и «схватил» обратно, резко притянув в объятие. Я прижала левую ладонь к его груди, ошеломлённая собственнической резкостью движения. Чёрная шелковая рубаха хранила его жар. Под тканью чувствовалась мощь мышц — и, глубже, торопливый стук сердца.
Теперь мы едва двигались — уже не плясали сложных фигур, а медленно кружили вдвоём. Я смяла пальцами его рубаху, потом неуклюже скользнула вверх и обхватила затылок, под тёмными волосами.
Губы Каллена приоткрылись. Веки потяжелели. Пальцы на моей талии слегка сжались — как раз под тканью платья.
По коже побежали мурашки. У него руки воина, и с открытой спиной я ощущала шершавость его мозолей так ясно, как никогда ещё.
— Этого ты хотела? — спросил он глухо, с хрипотцой.
Я кивнула — слова не находились.
— Хорошо. — Он опустил губы к моему уху и прошептал: — Из-за тебя мне хочется быть другим.
Голова шла кругом:
— Я не хочу, чтобы ты был другим.
Он отстранился на ладонь, взгляд упал на мои губы.
Грохот тарелок разорвал музыку. Я дёрнулась, сердце сорвалось в галоп; Каллен крутанулся, заслоняя меня корпусом.
— Что там? — спросила я, вцепившись в его руку.
Он расслабился — самую малость:
— Имоджен.
Музыка смолкла. Все обернулись к помосту, где Имоджен стояла меж двух Низших с тарелками. На лице — блаженная улыбка; она подняла кубок высоко. Жидкость была цвета ледяного вина — фиолетовая, как сумерки.
— Мои обожаемые подданные, — позвала она. — Разве этот бал не великолепен?
Послышалось ворчливое согласие, но на многих лицах читалось недоумение.
— У Осрика были до невозможности скучные праздники. Танцы, питьё, парочка казней… — Она передёрнула губы. — Никакого разнообразия.
— «Никакого разнообразия?» — пробормотала я. — В этом её претензия?
Каллен негромко фыркнул:
— Я бы нашёл пару насущней.
— Но и этот вечер можно сделать лучше, — продолжила Имоджен. В голосе слышалась расплывчатость — я поняла: она пьяна. — Я ломала голову: чем удивить вас — чтобы этот бал стал для вас новинкой.
Ульрик стоял в первом ряду. Он поднялся на помост, поклонился и кивком позвал Имоджен наклониться. Я не расслышала его слов, но она покачала головой и насупилась:
— Чепуха. — Выпрямилась. — Мы сделаем эту ночь особенной. Верно ведь? — Она снова взметнула кубок — зал взревел. Она осушила, и десятки фейри зеркально подняли свои.
Лицо Ульрика потемнело, он отступил.
Торин поднялся с кресла, глаза сузились:
— Моя королева, планы этого события мы обсуждали досконально. Мой дом даже предоставил музыкантов — лучших. Вы ими недовольны?
— Музыканты в порядке, — отмахнулась она, так что свет вспыхнул на драгоценных перстнях. — Но мне нужно больше.
Торин переглянулся с Ровеной. Если они и правда помогали планировать бал — это было публичным оскорблением.
— Одним из даров Королевы Бригитты было то, что она сама дарила себя своему народу, — продолжала Имоджен. — На публичных аудиенциях, в частных беседах — она даже играла на скрипке, чтобы её народ мог танцевать.
— У вас есть скрипка? — спросил Торин, и в голосе звякнуло лезвие.
Имоджен запрокинула голову и рассмеялась. Слишком громко, слишком безрассудно. Сколько кубков она уже выпила?
— Довольствуемся одной музыкой? Нет. Сегодня я предлагаю новый вид развлечения. В исполнении глав домов.
Тревога шевельнулась у меня под рёбрами. К чему она клонит?
— Королева Имоджен, — процедил Торин, — быть может, вам стоит присесть?
Её голова резко повернулась к нему:
— Простите?
— Управление — это не только пить и веселиться, — холодно сказал он. — Мне чудится, что эта речь — чем бы вы ни хотели её завершить — лучше дождалась бы более трезвого часа.
По залу пробежала волна — открытое неуважение.
В глазах Имоджен заплясали иглы света, платье взвилось в иллюзорном ветре.
— Мой дорогой друг, — её тон сделался таким же ледяным, — разве я не дала тебе достаточно поводов верить в меня? Позволь исправить это. — Она тронула корону, будто проверяя, ровно ли сидит, и снова повернулась к толпе: — Главы ваших домов обленились. Полагаются на титулы, забывая, что власть нужно завоёвывать постоянно. И потому следующее действо в этом месяце кутежа будет тем, чего ещё никто не видел.
Толпа замерла — один сплошной, затаённый вдох.
Имоджен ухмыльнулась:
— Общая схватка ваших лидеров — пока в строю не останется один.