Айви Джейд
Чуть раньше девчонки устроили форменный визг вокруг моих ссадин, требуя выложить всё до мельчайших подробностей: откуда эти бинты, кто мне их наложил и как я себя чувствую. К моему собственному удивлению, подобное внимание показалось мне невыносимым перебором. Я лишь буркнула, что просто споткнулась, а один из медбратьев оказал мне помощь. Представляете, что началось бы, расскажи я им правду? Меня бы заклевали насмешками до конца дней, а мне сейчас до колик хотелось побыть одной.
Сжимая в руке сломанный каблук от Louboutin, в кремовом платье, ставшем теперь грязно-серым, и с вороньим гнездом на голове, я наконец захлопнула за собой дверь личной спальни в шато.
Наконец-то одна. Теперь можно было плакать, брыкаться, визжать — и всё это без чужого осуждения и косых взглядов за спиной.
Сегодняшний день стал одним из самых унизительных за всю мою сознательную жизнь. Рухнуть кубарем в овраг из-за того, что клоун напугал меня до полусмерти, переломав драгоценные шпильки? Я зажмурилась и судорожно вздохнула: воспоминания прокручивались в голове по кругу, точно заевшая пластинка. А ко всему прочему на мне красовались эти убогие кеды, которые он выудил для меня из коробки бюро находок. Полнейшее убожество.
Я запустила пальцы в волосы.
Серьёзно?! Моя ладонь нащупала и выдернула из прядей целую ветку. Неужели у меня на голове было вот это чертово перекати-поле, пока я сидела перед ним в той залитой светом комнате?
О боже.
Мне безумно хотелось заставить его раскошелиться на новую пару туфель, но, судя по месту его работы, шансов накопить на них с его жалкой зарплаты не было никаких. Да и знают ли люди на подобных должностях, что такое зарплата в принципе? Впрочем, я не была настолько бессердечной стервой, чтобы затаскать его по судам, ведь… он оказался вполне милым — насколько вообще может быть милым клоун, не отдающий крипотой. В конце концов, ничего страшного со мной не произошло, если не считать безвозвратно загубленной дизайнерской вещи, растоптанного самолюбия и пары ссадин на предплечьях, ладонях, коленях и лодыжках.
Так, стоп, прекрати. Он включил пай-мальчика исключительно ради того, чтобы не вылететь с работы. Клоуны — скользкие, мутные типы до мозга костей. Ты ненавидишь клоунов; ты до смерти их боишься…
Но ведь он проявил искреннюю заботу и доброту, обрабатывая мои раны. Он вполне мог бросить меня валяться в том овраге и спокойно продолжить свою смену, но не сделал этого. Он промыл и забинтовал каждую царапину.
Мои ладони скользнули по предплечьям, обнимая саму себя и касаясь аккуратных повязок, которые он накладывал на мою кожу с такой щемящей, бережной нежностью. Кожа мгновенно вспыхнула маковым цветом от одного лишь воспоминания о его руках — казалось, его обжигающее тепло до сих пор витает в воздухе. То, как его длинные пальцы уверенно держали мою руку, слой за слоем оборачивая марлю вокруг ран… Кончики пальцев машинально коснулись расплывшихся в улыбке губ.
Лишь однажды в жизни я испытывала столь щемящую, дурманящую влюблённость…
Так, проехали.
Сбросив чужие кроссовки, я швырнула испачканное платье и сумочку прямо на пол, оставшись в одном кружевном белье. Дойдя до распахнутого чемодана, я вытащила мягкий розовый плед, решив немного перевести дух перед походом в душ: мне было жизненно необходимо разложить по полочкам тот кавардак, что творился сейчас в голове.
Свернувшись калачиком на кровати, я уставилась в окно на россыпь ночных звёзд. Сегодня над замком сияла полная луна.
Хай Джинкс?
Я могла до одури бояться клоунов, но таких, как он, мне встречать ещё не доводилось. Свободные чёрные брюки, тяжёлые армейские ботинки и белая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Конечно, его наряд явно не блистал в весенней коллекции Marc Jacobs, но в нём определённо чувствовался какой-то свой дерзкий шик, разве нет? А эти чёрные подтяжки? Они смотрелись по-настоящему стильно. Разве клоуны бывают обаятельными? Но он… чёрт, он и правда был чертовски обаятелен. И высок. До неприличия, невероятно высок. И осязаемо силён.
Господи боже, Айви Джейд, остынь немедленно! Клянусь, я точно приложилась головой при падении. Может, я вообще отключилась в том овраге, и всё это — просто бред сотрясённого мозга?
Я вытащила книгу, задумчиво зажав ноготь между зубами. С чего он вообще взял эту манеру называть меня Принцессой? Я так и не поняла, нравится ли мне, когда он поддразнивает меня с такой бархатной ленцой. От этого в животе всё сладко скручивалось, а кончики пальцев начинало покалывать, точно на крутом вираже американских горок — словом, это было то ли дико захватывающе, то ли тошнотворно до обморока. Окончательный вердикт я ещё не вынесла.
Как бы там ни было, этот парень оставался повернутым на ужасах психом, что само по себе тянуло на жирнейший красный флаг — если только сам факт работы клоуном не был таковым изначально. А его татуировки… они выглядели слишком мрачными. Слишком сложная, пугающая вязь покрывала обнажённые предплечья, точно замысловатые чёрные маршруты, уводящие прямиком к мощным бицепсам.
И какое поразительное совпадение: он тоже взахлёб читает «Снимая маску с моего светлого рыцаря»! Он же мужик — фактурный, угрюмый, опасного вида самец, которого я бы в жизни не заподозрила в любви к сентиментальным любовным романам. Да ещё и застрял на пятой книге, одной из самых чувственных во всей саге. Чудеса да и только…
Я вовремя одёрнула себя: то, что он читал обожаемую мной книжку, ещё ровным счётом ничего не значило. Мы же никогда в жизни не будем вращаться в одном кругу. Мы не сможем дружить. Или… кем-то там ещё друг другу стать. Мы принадлежали двум параллельным, непересекающимся вселенным. И я, чёрт возьми, решительно не понимала, с какого перепугу мои мысли вообще безостановочно крутятся вокруг него.
Раскрыв томик, я вернулась к тому месту, где остановилась — к главе, в которой Роман вызволяет принцессу Айлу из пучины беспросветного отчаяния. Возможно, любить эту историю с такой неистовой силой было жутко банально. И всё же меня всегда до дрожи завораживало, как принцесса обретает своего рыцаря в сияющих латах — или, точнее, как Роман спасает принцессу Айлу из безвыходной ловушки, даря ей смелость найти собственный путь к долгожданной свободе. Мне это нравилось. Нравился ореол тайны вокруг него и то, что он был простым рыцарем, а не венценосным принцем. Этот факт поверг бы в священный шок любого, кто хоть сколько-нибудь меня знал.
У принца нет иного выбора, кроме как оставаться особой королевских кровей: он просто рождается с золотой ложкой во рту. Но с рыцарем всё иначе. Рыцарь выгрызает своё звание сам, доказывая право на доспехи отвагой и несгибаемой доблестью. И пусть я всю жизнь мнила себя беззащитной принцессой — на что Хай Джинкс так невыносимо едко указал, — в глубине души мне так часто хотелось самой стать отважным рыцарем.
Да брось, я несу полнейшую чушь.
Потому что на самом деле всё это книжное великолепие не имело никакого веса.
В реальном мире от меня никто не ждал поисков прекрасного принца на белом коне или благородного рыцаря в латах. Для этого существовал Антонио. Мужчина, за которого Папи твёрдо решил выдать меня замуж, и наше запланированное бракосочетание обещало быть столь же романтичным и возвышенным, как ужин в Cheesecake Factory. В смысле, фу… Какая убогость.
Будет ли Антонио хоть капельку походить на парня, с которым я столкнулась сегодня? Таким же пугающим, но до одури притягательным? Пожалуй, такой расклад был бы не самым худшим. Хай Джинкс… был по-своему невероятно красив, хотя подобные мысли вслух звучали полнейшим безумием. У него был низкий, грудной, обволакивающий голос. От него потрясающе пахло — дубовой древесиной, лавандой и, кажется, лёгким шлейфом цитруса. А когда на мгновение я поймала его взгляд — пусть и жуткий из-за размазанного грима, — в глубине этих тёмно-синих глаз промелькнула обезоруживающая мягкость. Зрачки у него были расширены, отчего радужка казалась почти смоляной.
Возможно, разыгравшееся воображение сыграло со мной злую шутку, но его взгляд показался мне до боли, до странности знакомым.
Да о чём я вообще думаю?! Размышлять о нём было буквально бессмысленной тратой нервов. Я всё равно больше никогда в жизни его не увижу. Завтра к этому же времени воспоминание о нём превратится в пыль.