«Красная» К. Т. Хексен
Никто не знал настоящего имени Красной, даже она сама. Регистратор в приюте бросила один взгляд на темно-алый локон у неё на лбу, и дело было решено. В журнал записали «Красная», и Красной она осталась, даже когда перекрасилась в блондинку.
Всё, что Красная знала о своем происхождении, — это путь к лесному кладбищу, где были похоронены её мать, отец и бабушка, хотя указания не уточняли, в каких именно могилах они лежат. Раз в год, первого или второго ноября, она навещала это кладбище. Она шла через лес среди великанов-деревьев, воображая, что они тоже её родственники; она разговаривала с ними, чтобы отвлечься от теней, таящихся в ветвях.
Выйдя к могилам, она вслух зачитывала каждое имя на надгробиях — на случай, если одно из них принадлежало её семье. Среди мертвых ей было спокойно. Плющ обвивал плечи памятников, как зеленые боа; цветы умирали в целлофане, напоминая, что ничто не вечно. Остается только пластик, но кто захочет его на своем последнем ложе? Вместо этого она приносила на каждую могилу домашние зерновые лепешки, чтобы почтить усопших и накормить птиц, которые потом разнесут семена новых деревьев.
Красная никогда не была одинока. Она любила животных, заводя дружбу с каждой мышью, птицей или пауком на своем пути. А потом Мишель, Лу, Жаки, Стеф, Сюзи, Карен, Роз, Сэм, Кэтрин, Диана, Джорджи, Кэролайн, Кирсти и все остальные стали её названной семьей. Вскоре появился и муж — Уоллес, красавец-писатель с вьющимися волосами, а затем их дочь, Роуз. В сердце Красной было больше любви, чем сахара в её кладовке, а так как она была пекарем, любви там было действительно очень много.
Однажды, второго ноября, когда Красной было за тридцать, она встала пораньше, чтобы заняться выпечкой. На кухне летала мука, шоколадная крошка сыпалась в смесь для печенья, а тесто на столе вздувалось пышными подушками закваски.
Роуз сидела в своем высоком стульчике, сжимая сырое имбирное тесто маленькими пальчиками. С минуты на минуту должен был появиться Уоллес, поцеловать Красную в её губы цвета засахаренной вишни и забрать дочь на прогулку в коляске. О такой жизни Красная мечтала, когда смотрела в окно приюта. Она сделала бы всё, чтобы сохранить её.
Тем днем, когда дневная порция теста была укутана полотенцами, она отправилась на кладбище. Оно находилось в самой глубине Нью-Фореста, между трассами A31 и A35, на возвышенности между Блэкуотером и Хайленд-Уотером, в центре треугольника из трех лиственных деревьев — маленького, среднего и большого. Сегодня кладбище было залито косыми лучами солнца, прорезавшими тень от покосившихся камней. Мох окутывал надгробия, согревая их. Ивы склонили головы в вечном почтении. Красная вслух произносила каждую фамилию — Эмери, Даун, Найт, Вуд, Оук и другие, — примеряя их на себя и желая, чтобы могилы подсказали ей, какая из них принадлежит её семье.
Когда она полезла в корзину за зерновым кексом, сзади послышались шаги.
— Могу я вам помочь? — спросил высокий мужчина с голодными глазами. — Я смотритель этого кладбища.
— Я никогда раньше вас здесь не видела, — ответила Красная.
— Я только начал. Всё заросло, а посетителей становится больше, так что совет решил нанять смотрителя.
Единственным человеком, которому стоило проявить осторожность, была сама Красная. Это кладбище не принадлежало совету — оно принадлежало церкви, что находилась в миле к востоку. И оно всегда было пустым, с тех самых пор, как она начала сюда приходить. Кем бы ни был этот человек, он лгал.
Она начала отступать.
— Это хорошо. В общем, мне пора…
— Не бойтесь, — сказал он. — Я из хороших парней. Мне можно доверять.
В его фиалковых глазах жила ярость, но он улыбался. Женщины предупреждают друг друга о таких мужчинах.
— Всё в порядке, спасибо. Вообще-то я пришла сюда за тишиной. — Красная прижала корзину к груди. Она ускорила шаг.
— Я тоже. — Мужчина пошел рядом, шаг в шаг. Его рука коснулась её руки.
— Я бы хотела остаться одна, пожалуйста. Для меня это особенный, личный день. — Красная добавила в голос твердости.
— О, правда? — Его тон был полон любопытства. — Расскажи мне!
— Как я уже сказала, это личное.
— Ну, не будь такой злюкой. — Он заступил ей дорогу, фальшиво надув губы.
Красная обошла его почти так же быстро, как билось её сердце.
— Не нужно грубить. Почему такие женщины, как ты, такие неприветливые? Я просто охраняю твой покой, пока ты здесь одна. Тут ведь всякое может случиться. — Он схватил её за локоть и, наклонившись, оскалился. Где-то в вышине деревьев птица закричала о помощи.
Красная не ответила. Доверяй инстинктам, — подумала она и медленно просунула руку под клетчатое полотенце, накрывавшее корзину.
— Слышала о «лесных купаниях»? — беспечно спросил он, будто только что не угрожал ей. — Японцы называют это синрин-йоку. Смысл в том, что два часа в лесу полезны для каждой частицы твоего тела и души.
Красная шла молча. Боковым зрением она прикидывала, какой путь будет самым коротким. Его длинные ноги делали его быстрым, а напор, с которым он прижимался к ней, говорил о силе. Но она тоже была сильной. Каждое утро она вымешивала сотни буханок хлеба, и эти мышцы — хоть они и ныли каждый день — помогут ей сражаться и сбежать.
Её рука коснулась ножа: рукоять была теплой в ладони, обух — холодным под указательным пальцем. Она не была дурой и знала: если достанешь нож, им же тебя могут и ранить. Но зерновые лепешки ему не повредят, а в сумке были только ингредиенты для выпечки.
— Не стоит меня игнорировать.
— Простите, я… — Красная осеклась. Она всегда старалась «поднять» чужую печаль, как тесто на дрожжах, но этот человек этого не заслуживал. Чего он заслуживал, так это вот этого.
Погрузив руку глубже в корзину, она ловко скрутила крышку с банки с пекарской содой. Выхватив её из-под полотенца, она швырнула порошок прямо в глаза мужчине.
Он моргнул, но поздно. Белый порошок оседал облаком, пока он, спотыкаясь, тер лицо руками.
— Что, черт возьми, ты со мной сделала?! — Врезавшись в надгробие, он рухнул на гравийную дорожку. — Я ничего не вижу!
Красная бросилась под защиту ивовых ветвей. Корзина мешала бежать, но она не собиралась оставлять ему нож. Она смотрела «Хэллоуин» и всегда кричала «королеве крика», чтобы та сначала ударила Майерса в горло, а потом забрала чертов нож.
— Я достану тебя, сука!
Красная обернулась, чтобы понять, куда бежать, но он всё еще был на земле, тщетно пытаясь подняться. Что-то удерживало его на могиле. Плети плюща и нити грибных спор потянулись из гравия. Они обвили его руки, ноги и шею, а затем начали затягивать его в землю.
Красная стояла как вкопанная, глядя, как сначала под поверхностью скрылись его ноги, затем бедра, талия, грудь. Вскоре остались видны только голова и руки — плющ зафиксировал его ладони у щек: левая была сжата, будто он газовал на мотоцикле, а на правой большой и указательный пальцы были соединены в форме глаза, остальные же растопырены, как хвост павлина.
Пока она смотрела, камни заполнили его глазницы, листья — уши, а земля — его последний крик.
Солнце выглянуло из-за облака, словно спрашивая: «Теперь безопасно?»
Да. Могила поглотила человека целиком.
Красная подошла к надгробию, теперь залитому солнечным светом. Слой мха на имени был сбит падением мужчины. И она поняла, что её желание исполнилось. Могила сказала ей, к какой семье она принадлежит, забрав с собой «злого волка».