Дождь перешёл в снег.
Я проснулась как раз вовремя, чтобы увидеть это беззвучное, сказочное превращение. Завеса дождя замедлилась, и на её место пришли белые хлопья, падавшие сквозь ночной воздух, словно звёздный дождь. Эмрис стоял, прислонившись к дверному косяку, его израненные руки были скрещены на груди.
Шрамы.
Он снял тяжёлый шерстяной свитер и остался в простой футболке. Такой же, как у меня, повидавшей лучшие времена. Мышцы его рук и спины были напряжены под тканью, будто он ждал, что из леса вот-вот выйдет что-то.
У его ног тлел слабый костёр. Куча собранных дров почти истлела, остались последние ветки. Холод просачивался в сторожевую башню, как непрошеный гость, и теперь, как и крики голодных Детей, окружавших нас, он больше не покидал нас.
Я задрожала, зубы застучали от боли. Ловя последние остатки сознания, которое снова стремилось ускользнуть, я попыталась поджать ноги к груди. Что-то тяжёлое, но уютное вдруг накрыло меня. Наши куртки и его свитер были туго подоткнуты вокруг моего тела.
Эмрис протянул руку, чтобы поймать немного снега в ладонь, и его слабая улыбка померкла под тяжестью какой-то неведомой мысли.
Что-то во мне смягчилось, когда я смотрела на него — это не имело названия, но было новым, странным и головокружительным, пока ощущение расползалось по телу. Рука болезненно пульсировала, когда я пошевелила ею, наполнившись сотнями иголок, когда я попыталась сжать пальцы, вспоминая, как моя ладонь лежала в его — большей и крепкой.
Я должна была бы ужаснуться при мысли, что он снова вынужден заботиться обо мне, когда я всю жизнь сражалась, чтобы заботиться о себе сама.
Но все эти мысли рассыпались прахом, унесённым ветром, когда Эмрис посмотрел на оставшиеся дрова, затем — в сторону леса. Он взвешивал риск. Цену попытки.
В груди затрепетала паника.
— Не надо, — прохрипела я.
Выражение Эмриса сменилось на ту самую лёгкую, шутливую маску, что, казалось, несло его сквозь жизнь, как позолоченное облако. Он расслабился, опустился рядом и поправил на мне куртки.
— Приятно знать, что ты считаешь меня достаточно храбрым, чтобы полезть туда сейчас, — сказал он хриплым голосом.
— Х-храбрый — это не с-совсем то слово, — пробормотала я, дрожа от холода.
Он схватился за сердце.
— Ах, её стрелы всегда бьют прямо в цель.
В нём было что-то неуловимо светящееся, как у существа, сбежавшего из сна. Растрепанные волосы, эти яркие глаза — всё только усиливало ощущение. Мысли вспыхивали, тёплые, румяные, полные чего-то, что я не хотела рассматривать слишком пристально.
— У меня ч-что, жар? — спросила я. Это было единственным объяснением того, почему я прижалась к его ладони, когда он нежно приложил её ко лбу. Почему так приятно было, когда он убрал с моего лица прилипшие пряди волос.
— Нет, это просто я так действую на людей, — подмигнул он. — Ну, на всех, кроме тебя.
— С-слава Нэшу, у меня и-и-ммунитет к обаянию, — пробормотала я.
Он аккуратно, избегая травмы, растирал мне плечи под слоями одежды, стараясь разогреть. Его улыбка постепенно растаяла, и я — как последняя дура, потерявшая голову, — тут же захотела её вернуть.
— У тебя небольшой жар, — объяснил он. — Но травы работают. Думаешь, сможешь поесть? У меня есть немного хлеба, который не успел искупаться с нами.
Я покачала головой. Желудок был сжат, как барабан.
— К-как ты не мёрзнешь? — выдохнула я.
— Если спросить мою дорогую мать, она скажет, что я родился с тихим огнём в сердце, — сказал он с лёгкой тенью в глазах. — Но я думаю, со мной просто что-то не так.
Тепло от его рук словно пронизывало нас сквозь куртки. Моя челюсть сводила от силы дрожи. Лицо Эмриса помрачнело от беспокойства.
— Всё так плохо? — прошептал он.
Я кивнула. Казалось, мои лёгкие заледенели, а серебро, покрывающее мои кости, не желало отпускать стужу.
Эмрис закрыл глаза и поднял лицо к потолку сторожевой башни, где винтовая лестница вела на плоскую крышу.
— Я сейчас скажу нечто, продиктованное исключительно заботой о твоём благополучии, — начал он, — и с полным осознанием того, что прямо сейчас ты вряд ли сможешь ударить меня за это…
Я уставилась на него, измученная.
— Да, я заслужил этот взгляд, но… я мог бы тебя согреть? — слова вылетели из него быстро, и он снова посмотрел на потолок, тяжело сглотнув. — Я имею в виду — ради твоего самочувствия. Не по какой-то другой причине. Я же это уже говорил, да? Я просто хочу сказать, что это будет неловко только если мы сделаем это неловким. А мы не обязаны делать это неловким. Совсем.
Одна только мысль об этом согрела мне лицо.
Это будет ничем не отличаться от тех времён, когда вы с Кабеллом были детьми, — напомнила я себе. Когда приходилось спать на улице в холод, мы жались друг к другу под одеялами, чтобы не замёрзнуть. И между мной и Эмрисом не было ничего такого, что могло бы сделать это чем-то большим.
Не было. А мне так холодно.
Чтобы он не увидел, как румянец разливается от шеи к ушам — и чтобы он, наконец, замолчал, — я повернулась на здоровый бок, отвернувшись от него, оставив место под импровизированным укрытием. Было нечестно держать всё тепло только при себе.
Он замер — и это вызвало предательский толчок в моём глупом сердце. Я уставилась в тёмные камни напротив, тело напряглось в ожидании, затаив дыхание. Пламя костра мерцало, будто солнце, скользящее за горизонт.
Послышался тихий шелест ткани. Я сделала глубокий вдох — как перед нырком — и куртки приподнялись, когда он скользнул под них за моей спиной, его тело устроилось рядом, плотно прижалось ко мне.
Жар окутал меня, как тёплый летний день, медленно проникая в каждое чувство, возвращая телу ощущение кожи вместо камня. Он придвинулся ближе, пока моя голова не оказалась под его подбородком, и я выдохнула дрожащим вздохом, когда одна из его безумно тёплых рук обвила мою талию.
— Так лучше? — спросил он едва слышно.
Я кивнула, закрывая глаза, чувствуя, как его сердце грохочет у меня за спиной. Его дыхание колыхнуло мои волосы, и по позвоночнику пробежала дрожь. Щёки залились жаром, когда тепло снова разлилось низом живота.
— Всё ещё мёрзнешь? — голос Эмриса гулко отозвался в его груди.
Его рука крепче сжала меня, и я положила свою ладонь поверх неё. Все мысли, каждая нервная клетка в теле сузились до точки, где моя обнажённая кожа касалась его. Длинные ноги переплелись с моими, будто им там и место. Когда его ладонь легла на мой живот, я поймала себя на мысли — чувствует ли он тот сладкий жар, что разливался внутри меня?
Я вдохнула глубоко, больше не слыша ничего, кроме грохота наших сердец, мчащихся в неизвестность. Я чувствовала себя почти пьяной от этого, от того, как его дыхание сбилось, когда я провела пальцем по вене на его руке, от запястья вверх. Никогда прежде у меня не было власти — кроме этой.
Это было бы безрассудно — повторить это. Настоящее безумие — позволить пальцу скользнуть дальше, через мягкие волоски, по его телу, как по карте в незнакомую страну. Я остановилась, когда нежная кожа под подушечками пальцев стала грубой. Изрезанной.
Эмрис прижал щеку к моим волосам.
— Я солгал тебе.
Шёпот. Тайна.
Я открыла глаза.
— Эти шрамы я получил не на задании, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала сквозь грохот его сердца. Он выдыхал слова, словно сдирал их с самой души. — Их оставил мне мой отец.
Мне понадобился миг, чтобы осознать, что он сказал. Осторожно поджав раненую руку к себе, я перевернулась и отодвинулась от его груди, чтобы увидеть лицо.
— Что? — выдохнула я.
Жилы на его шее натянулись, когда он запрокинул голову и закрыл глаза. Шрам на коже снова перехватил дыхание.
— Во что он верит… Он всегда был одержим странными идеями, но за последний год… стало гораздо хуже. Это… это была его «наказательная мера», когда я отказался сделать то, что он хотел.
Моё воображение было слишком быстрым, чтобы не дорисовать пропущенные детали. Я не осмеливалась задавать те вопросы, что мелькали в голове. Я не знала, что сказать. Что можно сказать на такое?
Нэш предупреждал меня об Эндимионе Дае много лет назад, и, как обычно, я считала его рассказы преувеличением. Этот человек всегда казался жёстким и холодным, но даже в самых тёмных мыслях я не могла представить, что он способен причинить такие жестокие, вечные раны своему собственному сыну.
Без слов я снова прижалась к Эмрису. Обняла его за талию, прижала лицо к тёплому участку между его плечом и шеей. Пальцы скользнули вдоль позвоночника, и каждая неровность шрамов под ними вызывала слёзы, готовые пролиться — от того, что я представляла, через что он прошёл.
Эмрис вздрогнул, и его рука обвила меня крепче.
— Вот настоящая причина, почему я взялся за эту работу. У меня нет ничего своего. Он контролирует всё и всех в моей жизни. Мне нужны были деньги, чтобы вытащить себя и маму из-под его влияния. Из его жизни.
Сброшенный глянец обаяния, сияющая оболочка богатства, которую он когда-то носил, как перстень с печатью, — и вот остался лишь этот настоящий мальчик, чья жизнь была не лучше страшной, болезненной тайны. Мальчик, который годами оставался один в позолоченной клетке из боли, крови и безмолвного ужаса.
Я вдыхала его запах, губами и носом скользя по коже, пытаясь передать ту ласку, которую слова казались слишком неловкими, чтобы выразить. Его пальцы рисовали сонные круги у меня на спине, оставляя после себя огненные следы.
— Я хотел, чтобы ты знала, — прошептал он. — Хотел рассказать раньше, чтобы ты поняла, но мне было стыдно…
— Нет, — резко сказала я. — Здесь нечего стыдиться.
— Есть, — проговорил он с хрипотцой. — Потому что я был слишком труслив, чтобы уйти, пока всё не зашло так далеко. Я боялся отпустить всё, с чем вырос, всё, чем должен был быть. И были и другие страхи. В том числе… что я больше никогда тебя не увижу. А к этому я был не готов.
Моя рука застыла у него на спине, но сердце сорвалось вверх.
— Я не хочу ставить тебя в неловкое положение. Я знаю, как ты относишься ко всему этому, — он сглотнул. — Тебе не нужно ни отвечать, ни делать что-то. И я рассказываю тебе не для того, чтобы ты жалела меня — боги, это последнее, чего я хочу. Особенно зная, через что ты прошла. Но если мы уже оказались в этом ледяном аду, где всё перевернулось с ног на голову, где ничто не понятно… то хотя бы на это я должен быть способен. Я должен быть достаточно смелым, чтобы сказать: ты для меня всегда была как весна. Как возможность. Я восхищаюсь тобой, уважаю тебя… и хочу быть рядом, пока ты позволяешь.
Его слова взорвались в моей коже, как вспышки звёзд — такие же внезапные, как и неизбежные. Мои губы коснулись его ключицы.
Эмрис.
— Так что… — неловко усмехнулся он, дрожащим голосом. — Теперь я это сказал.
И, может быть, ради него я тоже могла быть смелой.
Я сглотнула, стараясь прогнать ком в горле. Когда заговорила, голос был неожиданно хриплым, незнакомым:
— Я тоже тебе солгала.
С чего начать? Где начало, если его у тебя нет вовсе? Его рука скользнула вверх по моей спине — туда, где в шее пряталась вся зажатость, годы сдерживания.
— Или… не совсем ложь, но и не правда, — прошептала я, закрыв глаза. — Ты спрашивал, как я попала к Нэшу… и…
Кабелл был единственным, кто знал эту унизительную историю.
— Это было недоразумение.
— Что ты имеешь в виду? — тихо спросил он.
— Он… он играл в карты и подумал, что Тэмсин, которую ставили на кон, — это лодка, — выдавила я. — Можешь себе представить его ужас и удивление, когда оказалось, что это маленькая девочка, которая ему была ни к чему. Ещё один рот, который нужно кормить.
— Что? — выдохнул Эмрис. — Твои родители просто…
— Просто отдали меня, — закончила я с хрипотцой. Я прижала раненую руку к себе, почти наслаждаясь острой болью. — Им было всё равно, кто это — Нэш, что он со мной сделает. Может, они знали, кем я была. Что скрывалось под кожей. Может, Нэш тоже понял это… и поэтому ушёл.
— Нет, — с жаром сказал Эмрис. — Ни за что. С тобой всё в порядке. Мы даже не знаем, что это значит.
— Разве не знаем? — прошептала я. — Кабелл был прав насчёт того, почему я искала Нэша. Он всегда был прав. Я просто не хотела в это верить.
— Что ты имеешь в виду?
Та тонкая трещина в моём сердце, которую я так упорно старалась не дать раскрыться, наконец, сломалась. И всё, что оставалось — дать стыду и боли вылиться наружу. Впервые за многие годы я заплакала.
— Я хотела снять его проклятие, — прошептала я. — Если я потеряю Кабелла — я правда останусь одна… но больше всего я хотела доказать, что Нэш не хотел нас бросать. Я хотела знать, что он не выкинул и меня. Даже спустя годы, зная, что меня не хотели, я не могла вынести, чтобы это было правдой.
Его рука крепче прижалась к моей спине, пальцы скользнули в волосы и чуть приподняли голову. Когда я открыла глаза, огонь в башне погас окончательно, и остались только мы вдвоём, сплетённые в тёплой темноте.
— Но ты нужна, — выдохнул Эмрис. — Боги, я хочу тебя больше всего на свете.
От его слов внизу живота снова разлилось тепло, но я напряглась, ожидая, что он отступит. Что тут же всё сведёт к шутке. Но Эмрис не отступил. Он не отступил от слов, прозвучавших между нами. И теперь они висели в воздухе — как обещание. Как ожидание. Как болезненная уязвимость.
Последние недели он стал мне другом. Партнёром. В длинных, тёмных ночах.
А теперь…
Что это?
Я смотрела, как он смотрит на меня. Его вторая рука поднялась, бережно смахнула слёзы с моего лица, коснулась щеки. Его лицо — серьёзное, красивое, в тенях… и на миг — будто только моё.
Когда всё закончится, он исчезнет. И всё, что останется, — это память. Взгляд. Прикосновение. Отпечатанные в сознании на всю жизнь. Я повернула голову, чтобы коснуться губами его шершавой ладони. Чтобы запомнить и это.
Эмрис вдохнул. Его глаза горели — и эта жажда отзывалась эхом во мне.
— Я должна идти за Верховной Жрицей, — прошептала я. — Мне нужно как-то забрать у неё атам и кольцо.
Он наклонился ближе, чтобы наши лица были вровень. Наше дыхание стало одним.
— Но, — сказала я, — мне кажется, ты должен сначала поцеловать меня.
Его губы мягко скользнули по моим.
— Есть идеи, насколько сильно я этого хочу?
Я сократила оставшееся расстояние, сама впившись в его губы.
И на мгновение я снова оказалась в Тинтагеле, на границе между суровой землёй и ледяным морем. Волны били, снова и снова, в древнюю землю, пытаясь заставить её уступить. Эта мощь, это столкновение — две стихии, стремящиеся выдержать друг друга и в то же время поглотить.
Это было как первое прикосновение к Единому Видению. Когда невидимое прячется в видимом. Как лучи света, пробивающиеся сквозь густой лесной полог. Как сон и пробуждение.
Его тело, твёрдое от напряжения, стало мягким, податливым рядом со мной. И больше не было мыслей — только прикосновения. Его кожа. Его губы. Его жёсткие волосы, скользящие под моими пальцами. Я целовала его — и он целовал меня.
Руки искали. Губы утешали и обещали. Отчаянно и нежно.
Вдвоём. Одни. Пока, наконец, не пришёл сон.