Мне не позволили даже переступить порог виллы.
Прежде чем я успела что-то сообразить, Эразм вырос передо мной и скрестил руки на груди со строгим видом.
— Где ты была?
Его взгляд скользнул по моему телу к туфлям на каблуках, которые я держала в руках, перешел на всё еще растрепанные волосы и наполовину размазанный макияж. Я прокляла себя за то, что не залезла через окно, и всё же улыбнулась.
— Развлекалась. Что в этом плохого?
Я быстро прошла мимо него к своей комнате, прекрасно понимая, что он так просто не отстанет. И верно: он последовал за мной внутрь и закрыл дверь.
— Перефразирую вопрос: с кем ты была?
Я взяла ватный диск, чтобы смыть макияж. — С каких это пор тебя это так волнует?
— Не знаю, может быть, с тех самых пор, как ты цапаешься с собственным мужем, уходишь, не сказав никому ни слова, и возвращаешься на следующее утро, физически разбитая и, очевидно, трахнутая как надо. — Он прищурился.
— У меня всегда была активная половая жизнь.
— Да, до того, как ты вышла замуж! Теперь у тебя есть муж!
— Это не мой муж! — проревела я. — Это не более чем контракт!
Он попытался успокоиться, проведя рукой по бледному лицу. — Арья, я знаю, что сейчас период сильного стресса и ты от всего устала, я понимаю. Правда. Но ты должна понять и то, что мы в самом разгаре войны, и в Аду каждый знает, что идет междоусобица между нами и демонами, которые на нашей стороне, и теми, кто против. Нас все знают, все знают, кто такой Дан, и все знают, кто ты. Объясни мне, с кем ты легла в постель, и прошу, скажи хотя бы, что ты не натворила делов, скажи, что это не наш враг.
Мне стало не по себе. — Я была с Никетасом.
— Ты переспала с тем, кто заключает сделки с дьяволом?!
Я опустила взгляд. — Ну и что?
— Ну и что?! — он почти закричал. — Он может быть в союзе с демоном, который хочет похитить нашу подругу, он мог сделать с тобой что угодно, а ты бы и не заметила, или у него может быть план, как это сделать! Какого дьявола тебе вообще в голову взбрело?!
— Ты думаешь, я такая тупая? Думаешь, меня так легко обвести вокруг пальца? Ради всего святого, я умею о себе позаботиться, это была просто ночь секса и ничего больше! — В порыве ярости я схватила подушку и швырнула в него. — Хватит обращаться со мной как с ребенком! Я от всего этого устала!
Он поймал её на лету и бросил на пол. — А ты хватит вести себя как ребенок! Какой толк был от того, что ты с ним переспала? Он подарил тебе фантастический оргазм, ладно, а дальше что? Ты могла этого избежать!
— Если бы ты дал мне вставить слово, вместо того чтобы нападать, ты бы узнал, что я кое-что выяснила!
Он сел на кровать, будто тоже задолбался ругаться. Понизил голос и посмотрел на меня с сожалением. — Тогда рассказывай всё.
Во второй раз мне стало не по себе. Он никогда еще так на меня не злился, и на сердце стало втрое тяжелее — не от чувства вины, а от печали. Казалось, никто меня не понимает, никто не хочет войти в моё положение.
Я так устала, что просто поспать уже было мало.
— Он говорил со мной о войне, сказал, что в Аду все в курсе, и каждый демон уже выбрал сторону. Все знают, за кем стоять, и что это не просто война ради мести. Они знают, что есть кто-то, кто угрожает Триаде и планирует перевернуть Ад вверх дном. Он упомянул одного конкретного человека, сказав, что знает его очень, очень хорошо.
— Данталиана?
— Рутениса, — мой голос сорвался на шепот.
— Откуда он его знает? Он не такой уж знаменитый демон.
— Он знает его очень давно, точнее, задолго до…
— До чего именно? — спросил Эразм, внезапно испугавшись.
— До того, как он стал демоном, — открыла я правду.
— Но тогда… Рутенис… — он замигал глазами, хватая ртом воздух.
— Именно. — Я опустила взгляд, не в силах выносить его ясный взор.
— Он продал душу дьяволу, — пробормотал он.
— Когда он мне это сказал, я отреагировала так же, мне почти дурно стало. Никетас — босс Рутениса, и в свою очередь он подчиняется приказам высокопоставленных демонов. Если им нужна помощь в каком-то деле, он посылает одного из своих «прихвостней», именно так он поступил с Азазелем, когда тот обратился за подмогой.
Он завозился на кровати: эта мысль тревожила его так же сильно, как и меня. Судя по всему, мы с Рутенисом были не так уж не похожи — единственные, у кого не было иного выбора.
— А когда нет никаких заданий? — допытывался Эразм.
— Он вынужден оставаться в Аду, не имея возможности вернуться на Землю. Его пытают, как и все осужденные человеческие души, за то, что позволил себя развратить и продал душу дьяволу. Только в тот момент я поняла, почему кажется, будто он не знает элементарных вещей, будто у него выпали… годы жизни.
Он запустил руку в волосы и дернул себя за прядь. — Это ужасно, Арья. Что может толкнуть человека на сделку с дьяволом, на то, чтобы отдать свою душу в обмен на что-то? Неужели они не понимают, что Ад в итоге всегда выигрывает.
— То же самое, что заставляет любое живое существо лгать или совершать дурные поступки, полагаю. Любовь, деньги, власть, счастье. Шанс спасти от смерти самого важного человека в жизни…
Если бы я могла дать волю горячим слезам, закипавшим в глазах, я бы это сделала.
Для нас, демонов, еще одним проклятием было то, что мы не могли излить свою боль через эти маленькие капли, символизирующие печаль. В Аду была известная легенда: она гласила, что перед самой смертью боги даруют нам возможность выразить горе и тоску через плач. Почувствовать, как горячие слезы коснутся уголка глаза как предзнаменование, предупреждение о грядущем, и увидеть, как они обильно покатятся по щекам в первый и последний раз.
Так приходило осознание конца. Если твоя судьба свершилась, если твой финал настал, если больше ничего нельзя было сделать.
Говорили, что слезы — это способ, которым всхлипывает сердце, и тогда боги дают нам возможность показать остальным, что оно у нас есть.
— Мне нужно…
Дверь с такой силой ударилась о стену, что задрожали стены, и грубо оборвала фразу Эразма. Взгляд демона, прервавшего нас, впился в меня.
— Что ты, блять, натворила?
Я повернулась к Данталиану. Он сжимал дверную ручку с такой силой, что костяшки пальцев побелели, брови были изогнуты в гневной гримасе, а от тяжелого дыхания быстро вздымалась грудь. Еще немного — и он бы вспыхнул от ярости.
— Стучать не учили? Грубиян.
— Эразм, — позвал он. — Выйди.
Тот застыл в нерешительности между двумя пылающими огнями.
— Я бы убил любого, кто попытался бы причинить ей вред, а значит, я не стану первым. Выйди!
Мне вдруг нестерпимо захотелось отвесить ему пощечину за то, как он ведет себя с моим братом. — Хватит орать и раздавать приказы.
Тем не менее, Эразм подчинился. Он встал и бросил на меня последний обеспокоенный взгляд перед выходом, как бы спрашивая, всё ли со мной будет в порядке. Несмотря ни на что, я кивнула, и его худощавая фигура в белой майке с мускулистыми руками скрылась за поворотом.
Дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком.
Я подняла глаза на Данталиана и тут же пожалела об этом, потому что его лицо было пугающе яростным, а мышцы были так напряжены, что казалось, он сейчас разнесет здесь всё.
Но я не боялась. Его — уж точно никогда.
— Я повторяю тебе еще раз: что ты, блять, натворила?
— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — ответила я, сохраняя спокойствие.
Он злобно уставился на меня. — О том, что ты трахнулась с Никетасом! Ты совсем отупела или всегда такой была?
Я встала, чтобы упереться ладонью ему в грудь и оттолкнуть на пару сантиметров, но он всё равно был слишком близко. — Следи за тем, как ты ко мне обращаешься.
— А ты следи за тем, кого тащишь в постель, пока ты замужем.
— Опять эта песня, Данталиан? Мы женаты по контракту, мы не более чем коллеги, работающие вместе. Проснись!
В его взгляде промелькнули тысячи яростных вспышек; казалось, он вот-вот швырнет меня в другой конец комнаты. Впрочем, я знала, что он этого никогда не сделает.
— В этом-то и суть. Моя мать нас предупреждала! — Его губы искривились. — Для остальных мы стали мужем и женой, потому что любим друг друга, а не из-за сраного задания, которое заставило нас идти на эти уловки. И что делаешь ты? Ложишься в постель с самым хвастливым и заносчивым демоном во всем Аду — с тем, кто слишком много болтает и кто к этому моменту уже раззвонил о своих подвигах половине мира!
Внезапно я осознала, какую огромную ошибку совершила, будто раньше об этом и не задумывалась. Если кто-то узнает о моей бурной ночи с Никетасом, поползут слухи, что я изменила Данталиану.
И это было не просто унизительно для него, но и стало бы препятствием для нас и нашей работы, потому что никто больше не воспримет наш союз всерьез. Все поймут, что я его не люблю, он не любит меня, и брак — лишь фикция для защиты чего-то очень важного.
Я попыталась быстро найти решение, чтобы не признавать свою неправоту. — Да ладно, это не так уж страшно. Демонические браки в большинстве своем становятся открытыми отношениями. Мы не будем особо выделяться из толпы.
— Мне до пизды на остальных! Люди знают, что я не люблю делиться тем, что принадлежит мне. Это знают все в Аду. Все, кроме тебя, очевидно!
Я устала от его криков, от них начинала болеть голова. В порыве гнева я снова уперлась руками ему в грудь и толкнула сильнее, на этот раз призвав силу Ферментора. Наконец-то мы оказались в паре метров друг от друга.
— Я не твоя вещь! Я не твоя! — яростно проревела я.
Злобная ухмылка искривила его губы. — Нет, Арья, ты моя, и очень скоро ты это поймешь. Я пытался по-хорошему, пытался быть любезным и давать тебе личное пространство, но теперь — хватит.
С этими словами он развернулся, даже не дожидаясь моего ответа. С напряженными плечами он подошел к двери и с грохотом захлопнул её за собой.
Взбешенная его поведением, я тут же распахнула дверь и высунулась в коридор. К счастью, он еще не успел уйти далеко.
Наверное, меня слышал весь дом. — Пошел на хер, Данталиан!
— В задницу, Арья!
Я только что вернулась, а мне уже нужна была прогулка, чтобы успокоить нервы и привести мысли в порядок. Я чувствовала потребность уйти как можно дальше, потерять контакт с любым существом, человеком или нет.
Я поспешно схватила ключи от мотоцикла с брелоком, который Эразм подарил мне много лет назад — стальной черный волк, — и, не раздумывая, слетела по лестнице, чтобы предупредить остальных.
Я зашла в огромный зал для тренировок, где в самом разгаре урока были только Мед и Химена, а волк наблюдал за ними. Я не обратила внимания на отсутствие Рутениса, слишком занятая попытками совладать со своими эмоциями.
— Я проветрюсь, не знаю, когда вернусь.
Не дожидаясь ответа, я закрыла массивные двери зала и вернулась к входу. Вставила ключ в зажигание, понимая, что конечной цели у меня нет. Я вела, так сильно сжимая руль, что мышцы начали болеть; я была в состоянии полного транса, и ветер хлестал меня по лицу, несмотря на шлем.
Я обнаружила, что медленно притормаживаю перед полосой пожухлой травы с высокими, темными и густыми деревьями, вокруг которых не было ни души.
Я прекрасно знала, зачем приехала сюда.
Я оставила мотоцикл в нескольких метрах от входа и прикрыла веки, чтобы сосредоточиться, ослабляя жесткий контроль над своими силами. Я позволила демонической части взять верх: мои глаза налились красным, а волосы стали абсолютно черными.
Я приложила подушечку пальца к гербу Азраэля — ангела смерти, — вырезанному на коре сосны, на вид самой обычной, как и многие другие.
Мгновение спустя перед моими глазами предстали железные ворота, которые я знала до мельчайших деталей и через которые проходила тысячи раз. Надпись Malak al-mawt (Малак аль-маут [Ангел смерти]) наверху, там, где изгибался металл, казалось, напоминала гостю, чье это место и кем был Азраэль. Она воскрешала в памяти то, чего следует ждать от места, созданного руками ангела смерти.
Мои ноги медленно ступали по сухой траве, хотя я знала дорогу назубок — она была выжжена в моей памяти.
Я была здесь не впервые. Я приходила в это печальное место всякий раз, когда мысли переполняли голову, когда я больше не понимала, что делать, и не могла отличить верные поступки от ошибочных.
Разговор с ней помогал мне, даже если я знала, что она вряд ли меня слышит и что всё сказанное просто улетает из моего сердца и теряется в ветре.
По бокам от склепа моей матери было множество других могил, но она занимала особое место благодаря своему благородному происхождению. Мою мать знали во всех мирах, ведь она была египетской богиней с уникальными способностями.
Её звали Сехмет, и её почитали прежде всего в Нижнем Египте. Её имя означало «Могучая», и этого было достаточно, чтобы внушить трепет любому существу, которому посчастливилось её знать.
О том, что она делала до моего появления, до того, как влюбилась в моего отца и он влюбился в неё, я не знала ничего. Она всегда была скрытной женщиной, а после моего рождения воздвигла мощную и высокую стену, защищавшую нас двоих от остального мира. Многие убили бы за мои силы так же, как и за её.
После её смерти я продолжала пользоваться тем страхом, который она посеяла много лет назад; все знали, что я дочь опасной египетской богини и одного из демонов Триады, и за это меня уважали. Со временем я доказала миру, что я — человек, которого стоит уважать, потому что иного выбора не было; я научилась защищать себя зубами и когтями, и с годами за мной закрепилась слава одной из самых грозных женщин в Аду, всего в паре позиций от Лилит.
Сила, таившаяся в моем теле, была опасной и трудноуправляемой — настолько, что стоило мне дать волю чувствам, это сказывалось даже на погоде. В мои самые болезненные и грустные дни, особенно когда я вспоминала смерть матери, я порождала природные катастрофы, которых вполне можно было избежать. К счастью, я научилась контролировать свои силы в связке с эмоциями, в основном благодаря долгим годам тренировок.
Теперь заставить меня потерять контроль было почти невозможно.
Звук голоса — кто-то разговаривал вполголоса, точно так же, как я над склепом матери — заинтриговал меня настолько, что я пошла на шум. Это было совсем недалеко от того места, где стояла я.
Мой взгляд упал на сгорбленную спину — казалось, человек несет на плечах непосильное бремя. Его голова была опущена, я видела лишь копну блестящих черных волос, а его мышцы дрожали, будто он плакал. Груз, и без того давивший на сердце, стал вдвое тяжелее, когда я узнала эти блестящие черные волосы и этот низкий, вечно яростный голос.
Моё дыхание стало более тяжелым и шумным, и это заставило его резко обернуться в мою сторону. Его глаза, такие же красные и влажные, встретились с моими, и впервые я почувствовала эмоциональную связь с единственным участником группы, которого мне до сих пор не удавалось толком разгадать.
— Арья, — прохрипел он, и мне показалось, что я никогда по-настоящему не слышала его голоса до этого момента.
Я прошептала с совершенно разбитым сердцем: — Рут.
Он резко вскочил, будто всё это время сидел на раскаленных углях и осознал это только сейчас. Его руки были сжаты в кулаки, вытянутые вдоль туловища руки придавали ему вид побежденного, который ему совсем не шел; черные волосы растрепал ветер, а кобальтово-синие глаза, казалось, полностью утратили тот озорной блеск, что в конечном счете был его отличительной чертой.
— У тебя тоже здесь есть кто-то, с кем ты говоришь, когда кажется, что никто тебя не понимает? — Его голос по-прежнему был едва громче шепота.
Я кивнула, хотя голова казалась тяжелой от гнетущих мыслей. Мои мышцы буквально заледенели. — Моя мать. Она умерла очень давно, когда я еще не умела защищаться. Демон хотел похитить меня, чтобы убить и забрать мои силы, но она меня защитила. К несчастью, ей это стоило… жизни. Она отдала все свои силы и бессмертие за моё спасение.
И я проглотила эту горькую обиду. Я впервые произнесла это вслух, впервые рассказала об этом кому-то, кроме отца. Потому что это была моя слабость, мой самый большой страх: быть желанной только из-за моих сил.
Большинство людей верило, что она умерла, рожая меня — трудные роды, когда иного выбора не оставалось; по крайней мере, так рассказывал мой отец. Я слышала это столько раз, что мой рот уже на автомате выдавал эту грустную сказочку.
Я никогда не рассказывала об этом даже Эразму.
— Так вот откуда берется твой невероятный самоконтроль?
— Да, мне всегда приходится следить за тем, кому я их показываю, и я редко позволяю кому-то входить в мой разум. Если я вынуждена это сделать, я всё равно стараюсь держать закрытой дверь комнаты, которая, если её открыть, выплеснет наружу все мои силы.
Я не знала, почему говорю это именно ему.
Это был почти самоубийственный шаг, учитывая, что он мог быть предателем в нашей группе, и всё же что-то внутри меня шептало, что всё в порядке. Что ему, вероятно, я могла бы доверять.
Он неотрывно смотрел на надгробие. На граните были высечены два имени, и одно из них было его собственным, но я не понимала, почему они оба находились на нечеловеческом кладбище. — Она отняла её у меня.
— Кто у тебя что отнял? Что ты пытаешься мне сказать, Рут? — Я медленно подошла, наблюдая за тем, как он в изнеможении и без сил прислонился к надгробию. Казалось, он сломлен изнутри.
Он уставился на меня. Белки его глаз покраснели, губы были совершенно сухими, потрескавшимися в некоторых местах, будто он сам себя истязал.
— Я не родился демоном, Арья. Я им стал, — начал он.
Я позволила ему говорить, уже чувствуя комок в горле.
Что же ты получил взамен своей души, друг мой?
— Когда-то я был человеком, у меня было сердце, нормальная жизнь. У меня было всё и не было ровным счетом ничего. Я был главой одной из самых известных компаний в Штатах, моя семья была до неприличия богата, и у нас не было никаких проблем. Потом я встретил девушку, она была новой секретаршей на моем этаже, ей было чуть за двадцать, и она была прекрасна — веселая, нежная и всегда добрая. Она была хорошим человеком, Арья. По-настоящему хорошим, в отличие от меня. Мы начали общаться всё чаще, я был по уши влюблен в неё, а она в меня, всё было так прекрасно. Я чувствовал, что не может всё быть так… идеально. — Я видела, как он отвел взгляд, не в силах смотреть на имя, высеченное на граните.
— Внезапно, в один прекрасный день, она начала слабеть. Кожа становилась всё бледнее, а тело худело на глазах. Она призналась, что у неё уже был рак, когда она была совсем ребенком, но она его победила. В тот момент она не могла позволить себе визит к специалисту, чтобы проверить здоровье. Я платил из своего кармана, потому что мне было плевать на деньги, я просто хотел, чтобы она была в порядке. Хотел, чтобы она спаслась любой ценой, но врач снова диагностировал лейкемию.
— Рут. — Я чувствовала тысячи колючек в горле и странный жар в глазах.
Он запрокинул голову, уставившись в серое небо, и его губы почти изогнулись — не в одной из его обычных веселых ухмылок, а в гримасе боли. — Этому куску дерьма не нужно было ничего, кроме денег, и он сокращал время между приемами только для того, чтобы ему больше платили, чтобы нажиться на ситуации, пока она не умерла, но при этом её состояние не улучшалось. Он тянул время, а время было единственным, что у нас оставалось. Я платил лучшим врачам в мире, мы объездили все страны, побывали в самых престижных больницах, пока не нашли нужного онколога. Он спас её. Когда я увидел, как она в последний раз выходит из этой чертовой больницы с тем светом внутри — тем самым, что был у неё при нашей первой встрече, — это было всё равно что видеть ангела, идущего в мою сторону. Я чувствовал себя благословенным, Арья, понимаешь?
Я нахмурилась, надеясь на другой финал. — Что случилось потом?
— Меньше чем через год мы узнали, что всё вернулось, и на этот раз стадия была последней. Больше ничего нельзя было сделать, не было никакого способа её спасти. Прогнозы сократились до нескольких месяцев. Этого было недостаточно для того, что я хотел сделать с ней, для того, чего я хотел от неё. Я потерял голову, и самым глупым, что я мог сделать в тот момент — и что стало для меня лучшим, — было пойти напиться в баре города, который я даже не знал, пока девушка, которую я любил, рыдала и блевала.
Он горько улыбнулся. — Там я познакомился с Никетасом, скрывавшимся под личиной бармена. Он очень любил слушать людей и был на редкость убедительным и добрым. Он дал мне выговориться и в том же баре предложил решение проблемы.
— Он тебя обманул? — Мне стало дурно от одной только мысли.
— Он рассказал мне о сделке с дьяволом, был честен и изложил каждую деталь того, что со мной случится, когда я стану демоном. Мне было до пизды, единственное, чего я хотел — чтобы на её лицо вернулся тот свет, даже ценой продажи души дьяволу. Я это сделал. И, честно говоря, сделал бы это еще тысячу раз, в тысяче других жизней, даже зная, какая вечность меня ждет.
— Я не понимаю. Если твоя жертва спасла её, тогда… — я оборвала фразу на полуслове.
В его взгляде что-то надломилось, и это показалось мне идеальным отражением его сердца. — Ну, мы все знаем, как дьявол любит обман. В канун Рождества она казалась переродившейся, была даже прекраснее, чем в день нашего знакомства. Нас пригласили на ужин в дом её сестры, у которой была трехлетняя дочь, обожавшая эти капкейки с сахарными сердечками сверху. Мы остановились купить их в известной кондитерской в центре города, хоть и шел снег, а дороги были опасными. Мы переходили улицу с коробкой капкейков в руках, смеялись и были счастливы, когда колеса машины, несшейся на нас, заскользили по льду: она влетела прямо в нас. Я помню только полет на несколько метров, свет фар, вой сирен, её руку, всё еще зажатую в моей, и холод снега на воротнике рубашки. В обезумевшем трафике скорая ехала слишком долго. Когда я вышел из комы в больнице, её уже не было. Снова было слишком поздно.
— Рутенис, это ужасно, то, что с тобой случилось! Мне так жаль, — пробормотала я.
Он поднялся, опираясь на колени. — Никетас пришел за мной через несколько дней, и так началась эта новая жизнь, в которой я осужден на пребывание на «нижнем уровне» и службу тем, кто выше меня. Она сейчас в раю, и именно поэтому наши души больше не смогут встретиться, но так тому и быть. Надеюсь только, что она счастлива. Я всегда знал, что принадлежу иному миру, не её, еще до смерти, до сделки, до всего.
Всё внезапно обрело смысл. Вся эта ярость, клокотавшая внутри него, жестокость в каждом жесте, ненависть к религии, слова, полные желчи, все те случаи, когда он исчезал и возвращался еще более взбешенным, чем раньше.
Один вопрос не давал мне покой, и я набралась смелости: — Почему ты время от времени возвращаешься в Ад?
Он едко улыбнулся. — Как бы странно это ни звучало, это единственный способ разузнать о ней у Никетаса, хоть он и может рассказать не так уж много. Узнать, счастлива ли она, обрел ли покой хотя бы один из нас, не напрасна ли была моя жертва. — Он засунул руки в карманы и снова опустил глаза.
— Мне жаль, что я раньше не понимала причину твоей вечной ярости. У тебя есть все причины в мире злиться на всю вселенную и хотеть причинить боль каждому, Рут. Мне правда жаль, — пробормотала я.
— Мне нравится причинять боль другим, Арья, и я делаю это не только потому, что моей расе нужно питаться ею, чтобы стоять на ногах. Я питаюсь чужой грустью, болью и яростью, потому что это напоминает мне: я не единственный, кто это чувствует. И напоминает, что она была не единственной, кто это испытал, — сказал он с жаром. — Единственное, чего бы я хотел сейчас — вернуться назад и сделать более хитрый выбор. Мне следовало быть умнее и попросить взамен долгую и счастливую жизнь для неё, а не просто её исцеление.
Я с любопытством склонила голову. — Ты бы попросил для неё, а не для себя. Почему?
— Потому что когда любишь, ты готов на всё, даже умереть с единственной уверенностью, что она будет жить. Тогда ты сможешь жить в ней, ведь ты живешь, только пока она счастлива. — Нежная улыбка изогнула его губы, пока я пристраивалась рядом с ним на мраморе надгробия, не поворачивая головы, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент, который он переживал. В тот миг я поняла, что всё, во что я верила, скоро разлетится вдребезги. И что людей, которых я, как мне казалось, знала, мне еще только предстоит узнать по-настоящему.