— Арья, Рут, вам доставили две посылки! — прокричал Эразм с первого этажа.
Я слетела по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и едва не врезалась в Рута, который мчался с такой же скоростью. Я выхватила из рук брата коробку, словно это было мое личное сокровище — а так оно и было, — и прижала её к груди, пока Рут нетерпеливо и бесцеремонно распаковывал свою, буквально дрожа от восторга.
Мед с любопытством подошел к нам. — Неужели уже Рождество? — Для меня — да! — ответили мы в унисон, хотя и не знали, что лежит в коробке у другого. Когда мы переглянулись, на губах обоих проскользнула понимающая улыбка.
Я достала из своей коробки два золотых браслета на щиколотки — довольно массивных, искусно украшенных, в форме змей. Хвост служил одной частью застежки, а слегка изогнутая голова — другой. Я улыбнулась и с трудом удержалась, чтобы не погладить их, как живых. — Мои крошки!
Данталиан нахмурился. — Да что, черт возьми, происходит? — Его взгляд остановился на Руте, который всё еще сиял от восторга, а затем переметнулся на меня. — Почему ты смотришь на эти побрякушки так же, как в моих снах смотришь на меня? — Тебе не понять. — Я проигнорировала его наглый флирт.
Химена указала на мои браслеты. — Для чего они? Никогда не видела ничего подобного. Я была рада этому вопросу — теперь у меня был повод их опробовать.
— Сейчас покажу. — Я надела их и самодовольно отметила, как круто они смотрятся с моими каблуками. Я обхватила пальцами золотую голову змеи, нажав на один из двух красных глаз, которые сверкали так ярко, что казались опасно настоящими.
Браслет стал жестким. Химена удивленно приоткрыла рот. — Вау! Покажешь, как это работает?
Я повернулась к Данталиану, выбросив змеиный хвост в сторону его кожаных сапог. Он мгновенно обвился вокруг его щиколотки, словно боа вокруг добычи; я увидела, как он сморщил нос в тот миг, когда хватка стала стальной.
Я резко дернула его на себя, заставляя потерять равновесие. Он рухнул на пол с чрезмерной жестокостью — возможно, я приложила чуть больше силы, чем следовало, — и его болезненное кряхтенье заглушило вспышку боли, пронзившую мою спину (идентичную его боли). Таково было мое удовлетворение.
Он перекатился на бок, чтобы смягчить удар. — Блядь! [Mentula!] — Понравилось зрелище? — Я вернула браслеты в исходное положение с улыбкой на лице.
Рут восхищенно присвистнул. — Реально четкая тема! — Я себе такие же возьму когда-нибудь. Уж больно весело. — Эразм был доволен не меньше меня и подмигнул мне, словно ему совсем не претила мысль о том, что Данталиан страдает от моей руки.
Мед кивком указал на коробку Рута. — А у тебя что? — Подарок для всех нас, — ухмыльнулся тот в ответ, выуживая какие-то бесформенные штуковины из пластика и легкой белой ткани. Я наклонила голову, пытаясь рассмотреть получше, но так и не поняла, что за херню он купил.
Я подозрительно прищурилась. — Что это? — Фонарики. Один человек рассказал мне о своем желании, и я решил его исполнить.
Химена ахнула — одновременно удивленная и растроганная. — Ты правда это сделал?
Он посмотрел на неё взглядом, настолько полным любви, что я невольно пожелала, чтобы человек, в которого влюблена я, смотрел на меня так же. Осознание того, что это желание так и останется скрытым в пустоте, занявшей место моего сердца, не было чем-то из ряда вон выходящим — в этом мире наверняка есть вещи похуже неразделенной любви, — но это всё равно был лишний груз, который приходилось тащить на себе.
— Иногда мы забываем, что мы не только бойцы, готовые на всё, но и просто люди со своими мечтами и надеждами. Согласно китайским поверьям, это способ отпустить старый год и поприветствовать новый. И я подумал… что, возможно, пришло время попрощаться с теми людьми, которыми мы были до этого задания. С теми страхами, что мешают нам стать теми, кем мы хотим быть.
Я попыталась отогнать накатившее чувство тоски и бессилия. — Я согласна.
Краем глаза я заметила, как Данталиан рассеянно поглаживает Нику, которая уютно спала у ножек дивана. В редкие свободные минуты, когда я не металась из стороны в сторону, организуя последние детали этих лихорадочных дней, я крепко прижимала её к груди и находила утешение в тепле её мягкого тельца.
Никогда прежде я не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас, — именно тогда, когда обрела нечто похожее на семью. Я не могла никому сказать, что у меня на душе, не могла выплеснуть свои глубочайшие страхи, не могла предупредить их об участи, которая нас ждет. О моей участи в частности.
Но если бы я это сделала, всё бы снова изменилось, и, скорее всего, стало бы только хуже. Так что у меня не было иного выбора, кроме как запереться в собственном молчании.
Она же, со своей стороны, смотрела на меня невинными темными глазищами, недоумевая, что не так с нашей жизнью. Я бы отдала всё золото мира, чтобы иметь возможность смотреть на мир её глазами, а не своими — чтобы сохранить хотя бы крупицу той невинности, которая позволяет не страдать из-за каждой мелочи.
Рут пошел за нами во двор, напоминая о том чудесном вечере, что мы провели несколько дней назад — хотя казалось, будто это было вчера. Дни летели так быстро, что мы начинали сомневаться, прожили ли мы их на самом деле: будто между мгновением, когда открываешь глаза утром, и тем, когда закрываешь их вечером, проходят считаные секунды.
Он встал в центре и протянул руку ладонью вверх Химене; она положила на неё листочки белой бумаги и несколько черных ручек. — В общем, у нас с девчонкой возникла идея. Мы напишем на одном из этих листков свой самый большой страх, а потом привяжем его к фонарику.
Эразм скептически вскинул бровь. — Это еще зачем? — Потому что, как я уже сказал, только отпустив свои самые большие страхи — те, что мешают нам стать теми, кем мы хотим, — мы сможем двигаться дальше. — Рут сначала хмуро глянул на него, но затем перевел взгляд на свою любимую, и его кобальтово-синие глаза засияли от эмоций.
Она понимающе улыбнулась ему и на мгновение прислонилась головой к его голове, закрыв глаза и наслаждаясь его теплом.
— Вы готовы их отпустить? Ведь отпустить страх — значит признать, что он часть нас, что он каким-то образом нас характеризует. — На секунду она задержала взгляд на Руте, а затем посмотрела на меня. В её ореховых глазах читался скрытый вопрос: она словно знала, что из всех присутствующих я нуждаюсь в этом больше всех.
— Да, — ответила я спустя мгновение. — Я готова.
Она улыбнулась мне, подошла ближе и вложила в руку листок и ручку. Я посмотрела на них так, будто это было решение всех моих проблем — в конце концов, надежда не так ядовита, как нас пытались убедить. Иногда это единственный способ не сойти с ума.
— Я горжусь тобой, — прошептала она мне на ухо, и я была на грани того, чтобы разрыдаться, хотя глаза мои остались бы сухими.
Я прикусила губу, сдерживая бурю эмоций в сердце, и задумалась о самом большом страхе из всех, что носила внутри. Выбрать один было непросто. Тем временем я наблюдала, как она и Рут с ободряющей улыбкой раздают остальным по листку и ручке.
Эразму не потребовалось много времени, чтобы решить, что написать — он закончил первым, за ним последовал Рут. Химене понадобилось чуть больше времени, как и Меду, но закончив, они тут же привязали листочки бечевкой к свече своего фонарика.
Я лишь на миг оторвала взгляд от бумаги, но этого мига хватило, чтобы встретиться с небесной синевой глаз, которые я знала в совершенстве: от глубочайших линий радужки до темноты зрачка, который расширялся, когда он смотрел на меня. Пара глаз, которые одновременно согревали меня и пробирали до костей ледяным холодом.
Именно в этот момент я поняла, каков мой самый большой страх.
Кажется, я влюбилась в первый и последний раз — но не в того человека.
— Арья, тебе помочь? — Мед, кажется, угадал причину, по которой моя рука дрожала, пока я пыталась привязать бечевку к свече, и я лихорадочно закивала.
Да, Мед, мне отчаянно нужна помощь.
— Всё хорошо? — прошептал он, оказавшись рядом и мягко загораживая меня от взгляда Данталиана, хотя я его об этом не просила. Он определенно всё понял. — Просто дурные мысли. — Знаешь, я никогда особо не смыслил в любви, — пробормотал он, привязывая записку к моей свече и бросая на меня понимающие взгляды. — Но кое-что я осознал, наблюдая за всеми нами эти долгие месяцы. — И что же ты понял? — я прикусила нижнюю губу так сильно, что почувствовала вкус крови на языке.
Он протянул мне еще не зажженный фонарик с непривычной, усталой улыбкой. — Любовь — это всегда палка о двух концах. Чем сильнее любишь сейчас, тем больнее будет потом. Он встал позади меня, положив подбородок мне на плечо, и уставился на Данталиана тем же взглядом, что и я, зная, кто на самом деле скрывается за маской друга и мужа. — Не думай, что с тобой что-то не так, Арья. Мы все хоть раз верили в любовь, которая на поверку оказывалась лишь иллюзией. — Я просто хотела бы знать об этом раньше. — Не думаю, что это бы что-то изменило. Не ты выбираешь любовь, любовь выбирает тебя.
— Ну что, разбойники, вы готовы? — Рут нацепил улыбку, за которой скрывалось нервное напряжение; его взгляд метнулся сначала на Меда, а затем на меня. С ним я чувствовала особую связь — родство двух душ, пострадавших одинаково и способных читать друг друга без слов.
Кто-то из ребят уставился на то, что было ему дороже всего; другие же прятали глаза из страха, что по обычному взгляду можно будет прочесть их внутреннюю боль. Химена смотрела на Рутениса, но он смотрел в темное небо. Эразм перевел взгляд на Меда, но тот не сводил глаз с грубых камней мостовой. По навязчивому покалыванию в затылке я мгновенно поняла, на кого направлен пристальный взгляд моего мужа, застывшего статуей за моей спиной. Но мой взгляд отказывался возвращаться к нему. Я упорно смотрела на фонарик в своих руках.
Наши голоса смешались, как смешались наши жизни: — Да, готовы… более-менее.
Рут улыбнулся нашим тихим, неуверенным голосам — как отец, которого умиляет страх детей перед падением. Хотя он сам первым до смерти боялся удара о землю.
— Тогда зажигайте свои свечи. — Теплый свет огня осветил половину его лица, когда фитиль его фонарика начал разгораться. — Пришло время их отпустить.
Ладонью он подтолкнул свой фонарик вверх, и тот начал медленно, без всякой спешки, подниматься в темную морозную ночь. Путь, совершенно противоположный тому, что проделывает любовь в нашей жизни: она настолько стремительна, что нам кажется, будто на «влюбиться» нужны недели и месяцы, тогда как на деле хватает нескольких секунд. Мы верим, что любовь рождается в сердце, но на самом деле первым любит мозг; мы думаем, что нужны недели пота и труда, усилий и преданности. Мозгу же требуется всего четверть секунды, чтобы полюбить и передать это в сердце. Единственная четверть секунды, которая может длиться всю жизнь.
Я тоже зажгла свою свечу, стараясь, чтобы её не задул ветер, и когда фонарик наполнился оранжевым сиянием, я толкнула его вверх. Я смотрела на него так, как смотрят на надежду — на последнюю, что у тебя осталась; как на дорогу, которая, ты веришь, выведет тебя к выходу. Я смотрела, как он улетает, надеясь, что мои самые большие страхи, те, что душили меня, улетят прочь вместе с ним. Зная, к несчастью, что самый болезненный из них останется рядом со мной еще на какое-то время.
Данталиан подошел ко мне, намереваясь что-то сказать, но путь ему преградила Химена; она посмотрела на него исподлобья, заставив отступить. — Знаю, может, глупо спрашивать об этом сейчас, но… еще не поздно, если я попрошу тебя объяснить мне доходчиво всё, что касается нашего мироустройства? Я до сих пор не во всём разобралась, и мне хотелось бы узнать больше прежде чем…
Она резко опустила взгляд, внезапно лишившись мужества. Она не смогла произнести вслух то, что не могла выговорить и я — фразу, которая застревала между губ, оставляя горький привкус. Всё, что мы делали в последние дни, двигалось лишь одним мотивом. Прежде чем станет слишком поздно.
Я ободряюще улыбнулась ей. — Конечно, идем.
Я присела на ступеньку и позволила ей устроиться рядом, пока Данталиан сидел на земле вместе с Эразмом и Рутом. Мед продолжал безучастно смотреть на свой фонарик; его разум, казалось, блуждал в далеких пустынных краях, в воспоминаниях, мешавших ему нормально жить здесь и сейчас. Это огорчало меня, но каждому из нас нужно было прожить свою боль самостоятельно.
— Могу я начать? — Я поймала её взгляд на Руте — она смотрела на него, как на лакомое пирожное, — и насмешливо окликнула её. Она часто заморгала, очнувшись от транса, и смущенно кивнула. — Да, прости меня. Больше не отвлекаюсь, обещаю! Я сомневалась в этом, учитывая близость Рута, но сделала вид, что верю.
— Вся вселенная была создана руками Бога, включая Землю, природу и животных, которые поначалу обитали там в одиночестве. Вскоре все миры начали рушиться, животные — вымирать, звезды — расширяться, а планет становилось всё больше. И тогда Бог понял, что согрешил гордыней, решив, что сможет контролировать всё это в одиночку. Он осознал, что не справится, и поэтому дал жизнь Ангелам, которые начали служить ему и следить за миром. Но и этого было мало. Их сила была слишком ничтожна по сравнению с силой Творца, и тогда Бог решил создать Богов — единственных небесных существ, которым было позволено обладать силой лишь немногим меньшей, чем Его собственная. Никто из нас не знает, как они были созданы и из чего рождены, мы знаем лишь, что первым был Зевс, и потому он стал главой Богов. Каждому из них поручили свои сферы влияния, чтобы поддерживать порядок во вселенной. Однако Богам нельзя было оставаться в Раю подле Бога и его ангелов, поэтому Он сам позаботился о создании Олимпа.
Я подняла глаза, чтобы увидеть, как далеко улетели наши фонарики: некоторые еще были видны, другие же, казалось, уже растворились во тьме.
Брови Химены поползли вверх. — Никогда об этом так не думала, но теперь, когда ты говоришь… это логично!
— Миров, которые нам известны на данный момент (ведь замыслы Бога всегда внезапны и скрыты), всего четыре. Слушай внимательно! — я подняла палец, вспоминая сцену с Азазелем и начало этого задания с сосущей пустотой в желудке.
- Рай, где находятся ангелы и безгрешные человеческие души.
- Олимп, где пребывают исключительно Боги.
- Олт ретомба (Обитель мертвых), которой управляет Аид и где обитают так называемые «души-посредники».
- И, наконец, самый нижний уровень — Ад, где находится Сатана со всеми своими демонами.
Это самое населенное царство, так как грешных душ, судя по всему, куда больше, чем чистых. Бог создал его после восстания Люцифера как место для искупления грехов. Поначалу верили даже в возможность прощения. Со временем, однако, все осознали реальность: Бог замышлял не искупление, а вечное осуждение. Так родились Демоны. Новый вид, параллельный Сатане, обреченный на существование, которое нельзя изменить. Наша задача — карать; мы грешны от рождения, хотя не сделали ничего, чтобы это заслужить.
— Вид без возможности искупления. — Вид без души, но с сердцем.
— Мы любим. Создаем семьи. Заводим друзей. И всё это — впустую, — закончила я свой рассказ со вздохом.
Как дура — и я это понимала, — я продолжала хранить внутри слабую надежду на то, что Бог в своем всезнании увидит ту крупицу доброты, которой могут обладать демоны. И что в этот момент Он дарует нам искупление, которого мы заслуживаем. По крайней мере, тем, кто его достоин. Мне казалось, я прошу не так уж много. Но я знала, что искупление не придет просто потому, что его не существует.
Эразм встал, похлопывая руками по задним карманам джинсов, чтобы стряхнуть пыль — в эти дни она была повсюду из-за песчаной бури, которая накрывала город минимум дважды в день, несмотря на досрочно наступившую суровую зиму. В этом году погода была необъяснимой, её почти невозможно было предсказать. Я не переставала опасаться, что сама стала причиной этих погодных аномалий из-за тех мощных и противоречивых эмоций, что подтачивали мой хрупкий самоконтроль в этот сложный период.
Мне нужно было успокоиться, если я не хотела всё испортить.
— Как насчет того, чтобы заказать еду на дом и нажраться как свиньи, пока сон не сморит нас заживо? — Эразм посмотрел на нас по очереди, поглаживая свой плоский живот.
Мед обернулся только в этот момент; его взгляд был потухшим, что совсем на него не похоже. Он попытался взять себя в руки, нацепив забавную улыбку. Я улыбнулась ему в ответ: — Отличная идея.
Руту не пришлось повторять дважды, несмотря на его специфические заскоки в еде, которые он больше не стеснялся показывать. Не только потому, что Химена теперь была в курсе, но и потому, что с нами он чувствовал себя в своей тарелке. Теперь мы были семьей.
— Это один из моих талантов, волчонок. Как я могу отказаться?
Я рассмеялась над его шуткой и смотрела, как он вскочил с кошачьей ловкостью. Он протянул руку младшей в нашем доме — нашей ведьме — и помог ей подняться, чтобы уйти в дом.
Мед пулей влетел на кухню, бормоча что-то вроде: «Но сегодня выбираю я». Эразм, быстрый как молния, последовал за ним, и началась уморительная сцена. Оба хохотали как ненормальные; брат нарезал круги вокруг деревянного стола, пытаясь выхватить телефон из рук своего парня, который и не думал сдаваться, листая приложение доставки.
Было больно и в то же время прекрасно наблюдать за настоящей любовью двух дорогих мне людей.
Данталиан сел рядом со мной, касаясь моей кожи своими теплыми татуированными руками. Он оперся локтями о колени.
— Ты уверена, что всё в порядке? — Нет. — Хочешь поговорить об этом со мной? — Нет.
Он медленно кивнул, принимая мое молчание как высшую ценность. Больше он ничего не добавил. Он обнял меня левой рукой за плечи, прижимая к себе, и я уткнулась щекой в его грудь, обтянутую черной термофутболкой. Его сердце колотилось мощно, быстрее мчащегося поезда, и это было единственным доказательством того, что оно у него вообще есть.
За свою жизнь я прочитала миллиард фраз о любви, многие подчеркивала и выписывала, чтобы не забыть; некоторые слышала в фильмах и помнила годами. Со временем я пришла к определенному выводу. Любовь была единственным способом понять сложные философские трактаты, написанные о ней, потому что в конечном счете мы понимаем лишь то, что испытали на собственной шкуре. Любая фраза легко превращалась в лезвие, наносящее глубокую рану, стоило нам услышать эти слова или — того хуже — произнести их самим.
Я опустила взгляд на его руки — загорелые, вдвое больше моих. Большой палец медленно выписывал круги на тыльной стороне моей ладони, пытаясь унять боль, которую он же и причинил. Боль, из-за которой в будущем мне придется лишить себя покоя, что дарили его ласки.
Мысль о том, что мы больше не встретимся, была мучительной. И лживой, потому что уголок моего сознания всегда будет принадлежать только ему. Он научил мои внутренности до дрожи нуждаться в его веселой компании, научил меня правильно быть счастливой, заставил поверить в истинную любовь, в абсолютный покой, который он приносил в мое сердце… но он же научил меня принимать хаос, который он создавал в моей голове. А потом — предал. Он вырвал мое сердце из груди сразу после того, как заставил его биться.
Поэтому вряд ли наступит день, когда я его забуду: рана на сердце, которая останется со мной до конца жизни, всегда будет напоминанием об абсолютной любви, которую я испытала и которую, вероятно, буду испытывать и дальше. Невозможно перестать любить свой фатум, даже если ваши пути расходятся. Как Тихий океан и река Фрейзер — две настолько разные воды, что они не смешиваются, — возможно, и наши жизни когда-нибудь снова пересекутся, в какой-нибудь далекий день. Возможно, наши дороги снова сойдутся по воле случая, возможно, мы еще раз пройдем общий отрезок пути, но я была уверена: мы больше никогда не сольемся с той же силой, что сейчас.
Я отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо, встречаясь с его светлыми глазами и расширенными зрачками. Я часто ловила себя на мысли: существует ли на самом деле возможность прожить несколько жизней? И каждый раз я задавалась вопросом: неужели хотя бы в одной из них нам двоим не суждено получить счастливый финал? В самом удаленном, скрытом и темном уголке моей души я каждый божий раз надеялась, что эта жизнь — именно та, которую мы проживаем в данное мгновение.
— Почему ты в последнее время так часто меня обнимаешь? — бросила я невзначай, будто это был пустяковый вопрос.
Он уткнулся носом в мои волосы, вдыхая мой запах, словно это был кислород. — Потому что крепче всего прижимаешь к себе то, что боишься потерять.
Я прикусила губу и заставила себя проглотить горький ком, утыканный острыми шипами, который застрял в горле. — Это самая большая наша ошибка. Мы должны учиться наслаждаться этим сразу, быть благодарными с самого первого мига, а не только когда стоим на грани потери. Так — слишком просто.
Он запечатлел несколько нежных поцелуев на моей макушке. — Ты права, но мир устроен иначе… — Он замолчал, чтобы перевести дух, будто и он чувствовал ту тяжесть в груди, что давила на меня; будто и у него болело сердце. — Мир так жесток, флечасо. Люди жестоки.
А ты? Разве ты не такой?
— Главное, чтобы добро всегда побеждало зло.
Он взял меня за подбородок и заставил встретиться взглядом — мой, полный зелени и доброты, столкнулся с его, полным льда и жестокости. И всё же в тот миг от этой жестокости не осталось и следа. Когда он смотрел мне прямо в глаза, даже мрак в его взоре начинал светиться.
— Я сделаю всё, чтобы победила именно ты. Всё, клянусь тебе. — Я побежу, если победит добро. Не теряй из виду нашу общую цель.
Я вырвалась из его рук; я и так слишком долго умудрялась игнорировать реальность. Я вошла в дом за мгновение до стука в дверь и поспешила открыть, забирая пакеты с едой, которую заказали остальные. Мед заплатил курьеру чуть больше, чем требовалось, и парень рассыпался в благодарностях. Деньги для нас ничего не значили — работа, которую мы выполняли, заставляла нас рисковать жизнью большую часть времени. Мы привыкли тратить их быстро, порой на сущие пустяки, и никогда не копили, лишь бы смерть не застала нас врасплох. Короче говоря, мы наслаждались жизнью, пока могли.
— Что вы заказали?
Запах мяса и сыра раздразнил аппетит. Данталиан забрал у меня часть пакетов, чтобы помочь, и я посмотрела на него, больше не видя в его жестах искренней доброты.
Мед быстро схватил приборы. — Пару гордит и энчиладас. — А что это? — Химена подозрительно осмотрела еду, и мне захотелось рассмеяться.
Эразм прижал руку к груди, имитируя сердечный приступ. — Одна из вкуснейших вещей в мире после пиццы, сфинчоне и аранчини! Как ты можешь их не знать?
На этот раз я не сдержала смеха, прижав ладонь к обнаженному загорелому животу, чтобы унять спазмы. Я перестала улыбаться, только когда поймала взгляд Дэна — он, совершенно расслабленный, смотрел на меня с неприкрытым голодом в своих голубых глазах. Казалось, он хочет меня сожрать, и я замерла, опасаясь, как бы он не выкинул какую-нибудь из своих безумных штук.
Однако чертяка продолжал пялиться, напрочь игнорируя всё остальное. Он смотрел на меня так, как смотрят на что-то хорошо знакомое, чем никак не можешь насытиться и что продолжаешь пробовать на вкус, будто в первый раз. Вот только это я его совсем не знала.
Рут в шутку шлепнул Химену по руке: — Не смей больше так на них смотреть! Он наполнил её тарелку, Мед положил еду Эразму, а Данталиан занялся моей порцией, хотя я его об этом не просила.
Мы ели все вместе, как настоящая семья: передавали друг другу тарелки, смеялись и шутили, с маской счастья на лицах и затаенной тревогой в углу сердца. Потому что иногда просто необходимо на пару часов забыть о проблеме, чтобы иметь силы двигаться дальше. И не было лучшего способа сделать это, чем в кругу тех, кого мы — где-то глубоко внутри — всё же любили.