— Я открою, ладно! — иронично крикнула я с лестницы, быстро спускаясь с раздраженным видом.
Мы только что попрощались перед сном, но никто не потрудился выйти из своей комнаты, чтобы открыть дверь человеку, который настойчиво барабанил в неё уже несколько минут. Я резко распахнула дверь, и стук прекратился.
— Не нужно так настаив…
Я не успела увидеть, кто стоял за порогом: мне в лицо плеснули горячую жидкость, от которой я согнулась пополам от боли. Я попятилась, в спешке отступая вслепую.
Я прижала ладони к глазам, пытаясь унять жжение, пока мучительный крик, настолько сильный, что он царапал горло, срывался с моих губ.
— Ку-ку, — услышала я нараспев произнесенный голос.
Грохот и тяжелые шаги предварили обеспокоенный голос Данталиана, отозвавшегося на мой полный страдания зов. — Арья! — прогремел он совсем рядом.
Боль — единственное, на чем я могла сосредоточиться; кожа пылала так, будто её лизал открытый огонь. Я съежилась на холодном полу, не в силах издать ни звука, стараясь не привлекать внимания врагов.
Я слышала яростное рычание Данталиана, звон сталкивающихся клинков, вонзающихся в плоть, чьи-то вопли и звук бьющихся вещей вокруг.
Кто-то с силой сбежал по лестнице и склонился надо мной, чтобы осмотреть лицо. Я узнала тонкий запах дождя и земли.
— Да какого хрена! — в ярости выпалил он, пытаясь ощупать мою кожу, чтобы понять, что произошло.
— Эразм! Жжет, слишком сильно жжет! — Я была на пределе, на грани панической атаки.
Он попытался силой убрать мои руки от лица; я сопротивлялась, боясь, что поврежденной коже станет еще хуже, а затем он зашипел при виде моего лица, очевидно, изуродованного этой неизвестной жидкостью. Выругался на латыни.
— Я не знаю, как помочь, не знаю, что это! — Он был в панике. Он начал поглаживать мою спину, описывая ладонями медленные успокаивающие круги, позволяя мне снова закрыть лицо руками, словно щитом.
Свет раздражал меня и вызывал мигрень.
Я слышала глухой удар — это Рут столкнулся с кем-то, а затем тошнотворный звук разрываемой плоти, возможно, зубами. Послышались разные ругательства, а потом Мед прошептал Эразму, чтобы тот оставил меня и помог ему сжечь что-то, — и чтобы не волновался, потому что Данталиан позаботится обо мне вместо него.
После минутного колебания брат сделал так, как его просили, хотя явно без особого энтузиазма, и передал меня в руки мужа.
Тот поднялся на ноги, держа меня как невесту, и прижал к моему лицу платок, пропитанный ледяной водой; он постоянно перемещал его, чтобы успокоить все участки, которые, как мне казалось, всё еще были в огне. Его стальная хватка не ослабевала ни на миг; он молча донес меня до ванной, ни на что не жалуясь.
Он ногой захлопнул за собой дверь, сел на крышку унитаза и устроил меня у себя на коленях. Подавшись вперед, он принялся рыться в шкафчиках — по крайней мере, я так слышала, — в поисках чего-то крайне необходимого в этот момент, не переставая чертыхаться и тяжело дышать от ярости.
Я сидела неподвижно, мышцы сковало от боли, челюсть была сжата — я не хотела показывать ему свою минутную слабость. Он чувствовал ту же боль своим телом, он знал её точную интенсивность, но мой разум твердил, что я никогда не должна выглядеть уязвимой перед ним.
По крайней мере, не снова.
Я услышала, как он тихо ликует — должно быть, нашел то, что искал, — и вскоре он выпрямился. — Вот оно. — Послышался звук открываемого флакона.
— Нет.
Наступила тишина. — Что «нет»?
— Я не дам мазать себе лицо тем, чего не вижу. Это может быть… что угодно, — сумела пробормотать я. Сердце пропустило удар, когда я услышала его тихий вздох, полный удивления от моих слов. Или, скорее, обиды.
— Ты правда думаешь, что я причиню тебе вред? Может, ты не заметила, но я только что спас тебе жизнь!
— Что? — прошептала я, всё еще не открывая глаз.
— Когда этот ублюдок плеснул тебе это в лицо, он сделал это, чтобы ослабить тебя и получить возможность схватить. Он был не один: пятеро демонов были готовы скрутить и похитить тебя. Но когда я услышал твой крик, я буквально слетел по лестнице, чтобы понять, какого хуя происходит. Я застал их, когда они уже подходили к тебе с мешком — туда они собирались тебя засунуть, чтобы утащить. У меня сорвало крышу, и я перерезал их всех по одному, пока остальные не прибежали на помощь.
«Они хотели меня забрать», — подумала я. Должно быть, их послал Баал, требуя то, что ему обещали, но что сын еще не доставил. Он был нетерпелив.
Мой голос дрогнул. — Значит… если бы не ты, они бы меня забрали.
— Да, флечасо. — Тыльной стороной ладони он погладил неповрежденный участок кожи с такой нежностью, что она казалась бесценной. — Я бы никогда не причинил тебе вреда.
Мне почти захотелось улыбнуться. Это был единственный способ реагировать на ложь, потому что внутри больше ничего не осталось. Даже боль начала утихать.
Как и всегда, я промолчала, принимая его нежные руки на своих ноющих ранах и холодную жидкость, которая жгла при контакте с кожей. Я ничего не сказала, когда он принялся промакивать мое лицо тканевой салфеткой, заботясь обо мне с той же самоотдачей, с какой я заботилась о нем несколько недель назад.
Через пару минут боль исчезла, будто её и не было.
Я решила уточнить: — Что это, чем ты меня мажешь?
— Масло зверобоя. Оно обладает мощным заживляющим действием, остальное сделает наша ДНК.
Чем нежнее он меня ласкал, тем слабее становилась боль. И, возможно, не только та, что шла от ран на коже. Он приблизился к моему уху, чтобы что-то прошептать, и мне пришлось бороться со своим сердцем, которое пустилось вскачь.
— Открой эти прекрасные глаза, флечасо.
Я лихорадочно затрясла головой, боясь боли, которую могу почувствовать.
Мне показалось, я почувствовала его улыбку на своей щеке. — Боли не будет, обещаю. Всё будет хорошо. Покажи мне эти прекрасные зеленые глаза, — пробормотал он.
Я подчинилась, хотя и боялась, что темнота не рассеется.
Вопреки моим страхам, свет ослепил меня, заставив несколько раз моргнуть, чтобы привыкнуть. Я тут же встретилась с его светлым взглядом — он смотрел на меня с ласковым сиянием.
Единственное, что изменилось со временем — это его глаза: раньше отстраненные, холодные и молчаливые, теперь они были близкими, теплыми и всегда вели безмолвный диалог с моими. Весь этот мир был заключен в кристалле пары радужек, которые я, казалось, знала и не знала одновременно.
— Немного неприятно… — Я откашлялась и прищурилась. — Я про свет.
— Если ты будешь так на меня смотреть, я могу обмануться, решив, что этот свет, который тебя слепит, — я сам.
— Обмануться? — Я была в замешательстве.
Он криво усмехнулся. — Мне бы хотелось быть светом, понимаешь. Но, судя по всему, я — лишь тьма и все те скелеты, что она в себе таит.
— Кажется, я уже говорила тебе, что тьма может быть полезной и утешительной.
Он посмотрел на меня с сомнением. — Тьма полезна, только когда нужно прятаться.
— А ты не хочешь прятаться?
Его улыбка стала горькой. — Это именно то, чем я занимаюсь уже очень давно, флечасо.
— Почему?
— Иногда проще быть тем, кем ты не являешься, чем самим собой. Но с тех пор как появилась ты, я больше не чувствую нужды скрываться. В твоих глазах я нахожу лучшую часть себя — ту, которую считал давно потерянной. Вот почему я всегда смотрю на тебя: потому что, глядя на тебя, я обретаю себя.
У меня увлажнились глаза, и боль вернулась, но она имела мало общего с ожогами, которые уже исчезли с лица. — Должно быть, это здорово — обрести себя спустя столько времени.
— Уникальное чувство, — прошептал он, не сводя с меня глаз. — Словно смотришь на закат и узнаешь себя в ярких красках неба.
Я увидела, как горькая складка на его лице разгладилась, сменившись безмятежным, почти веселым выражением.
Я нахмурилась. — Почему ты улыбаешься?
— Я думал о том, что в «Маленьком принце» написано: когда человеку очень грустно, он любит смотреть на закат. — А те, кто смотрит в ночь? — я нахмурилась еще сильнее.
Он опустил взгляд, раздумывая. Закаты полны красок, смотреть на них не может быть грустно — если только в сердце не живет надежда, что там, за облаками, скрывается кто-то любимый, кого больше нет. — Те, кто смотрит в ночь… они потеряны, я полагаю, — печально прошептал он, снова поднимая на меня глаза.
Лазурь и зелень встретились — два взгляда, которые мгновенно поняли друг друга. Мы были потеряны одинаково.
Я резко опустила глаза, словно обожглась, и заметила, с какой силой его рука уже давно сжимает мой бок — его пальцы буквально впились в мою мягкую кожу. Я откашлялась. — Что это были за демоны? — Молохи, — произнес он с яростью.
Они пришли за мной, не за Хименой. Теперь я была главной проблемой в этом доме. На миг я попыталась поставить себя на его место. Он влюблен в девушку, от которой бегал годами и которую теперь защищает от когтей собственного отца — того самого, с кем у него уговор, подразумевающий мою смерть. Ему придется отпустить ту, кого он любит, прежде чем он вообще её обрел.
Вздохнув, я сползла с его колен и встала на пол. Я даже не посмотрела на него. — Я хочу отдохнуть.
Он тут же меня отпустил, предложив руку для опоры, но я отказалась. Мне потребовалось вдвое больше времени, чтобы дойти до своей комнаты — мышцы ныли, а голова была тяжелой, но я справилась. Когда моя спина коснулась прохладных простыней, чувство покоя окутало меня; я медленно опустила веки, наслаждаясь отдыхом, которого не позволяла себе последние дни. Это было почти как мимолетная уверенность в том, что ничто не сможет причинить мне вред, пока я здесь.
Услышав глухой звук падающего на ковер оружия, я повернула голову к Данталиану. Я знала, что это он, еще до того, как мой взгляд упал на его тело, покрытое татуировками. Я даже не особо удивилась, увидев, как он раздевается, скидывая всё лишнее и громоздкое. — Какого дьявола ты творишь? — Предпочитаешь, чтобы в спину тебе упирались острые лезвия? — он замер. — Видимо, я пропустила тот момент, когда пригласила тебя спать со мной. — В этом нет нужды. — Он пожал плечами. — Я и так знаю, что я тебе нужен, флечасо.
Я изумленно приоткрыла рот. — Ты правда веришь, что ты мне нужен? — Да. В ту ночь в палатке ты спала как младенец. Я наблюдаю за тобой достаточно долго, чтобы знать: обычно ты не спишь больше своих привычных четырех-пяти часов.
Я прищурилась. Он знал слишком много — больше, чем я знала о нем. Улыбка, появившаяся на его лице, не имела ничего общего с похотью или высокомерием. Он казался просто парнем, который рад тому, что любимой девушке нужен именно он, чтобы спокойно выспаться. — Каким-то образом со мной ты чувствуешь себя более защищенной, чем в одиночестве. — Я просто устала, — отмахнулась я. — Я позволю тебе верить в сказочку про серого волка, съевшего бабушку, а не в ту, где бабушка сама хочет быть съеденной, если тебе так крепче спится, — подмигнул он, стягивая майку через голову.
— Но её-то зачем было снимать! — я указала на вещь, которая уже лежала на полу. — Верно, незачем. Но мне захотелось. — Его привычная лукавая усмешка промелькнула на губах, и мне захотелось избить его до полусмерти, но только потому, что я желала того, чего не могла иметь. Или, возможно, того, чего сама себе не позволяла.
В дверь постучали, и вскоре показалась седовласая голова Эразма. Его спина была натянута как струна, а голубые глаза потемнели так, как бывало редко. Его взгляд несколько раз метнулся от меня к кровати и от Данталиана к его голому торсу. В конце концов он уставился на меня со скрытым вопросом в глазах, на который я была вынуждена ответить коротким, почти незаметным кивком головы: «нет». Он ничего не мог сделать, чтобы защитить мое сердце.
— Я принес твой любимый пудинг. — Он протянул мне уже открытую баночку вместе с ложечкой. — Тебе нужно что-нибудь еще, amor meus? — Нет, спасибо, Эр. Я хочу немного отдохнуть.
Он понимающе кивнул и направился к выходу. — Прошу вас, держите глаза и уши открытыми. Мы больше не в безопасности ни в одном месте… и ни с одним человеком.
Брошенная им шпилька прозвучала четко и жестко, рассекая воздух вокруг меня, словно реальный клинок. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и комнату заполнила тишина.
Я погрузила ложку в шоколадный пудинг. — Очень вкусно, — пробормотала я себе под нос, а через секунду невольно издала тихий стон удовольствия. Я кожей чувствовала на себе его взгляд — его желание было почти осязаемым. — Могу представить. — Он облизал нижнюю губу, и его хриплый голос заставил мое сердце затрепетать. Когда я повернулась к нему, его голубые глаза были прикованы к моим губам. Огромная беда для моего сердца — и для его жизни.
— Что такое? — спросила я с набитым пудингом ртом. — Ты испачкалась. — Он резко вдохнул, будто задержка дыхания могла помочь ему перестать чувствовать мой запах и обуздать вспыхнувшее желание.
Я наугад лизнула уголок губ. — Здесь? Он покачал головой. Я попробовала с другой стороны. — Тогда здесь? Он снова отрицательно качнул головой и, видимо, устав от моих попыток, поднес большой палец к «месту преступления», стирая шоколад, который прилип к его подушечке. Он поднес палец к губам и, не сводя с меня глаз, бесстыдно его облизал.
Внутри меня вспыхнул пожар. — Готово. — От его голоса мои внутренности скрутило узлом, а сердце задрожало.
Мы несколько секунд смотрели друг на друга, не в силах пошевелиться из страха потерять контроль. Мы оба могли погибнуть в этот миг, но по двум совершенно разным причинам. А затем я услышала, как он произнес мое имя — тихо, скорее, как молитву, чем как зов. — Арья. — Да?
Он сократил расстояние, между нами, но я не отодвинулась. Я замерла на месте, не в силах пошевелить ни единой мышцей. С одной стороны, я знала, что он не может меня поцеловать, и была спокойна; с другой — мое сердце наотрез отказывалось успокаиваться. Он прижался своим лбом к моему и закрыл глаза, на его лице читалась мучительная борьба.
— Не пачкайся больше так, прошу тебя. — Его голос был глубоким и умоляющим, однако губы дрожали от чего-то неуправляемого, словно магнит тянул их к моим. Я должна была положить этому конец — мы не могли, по множеству причин. И почетное первое место среди них занимала одна: он был моим врагом.
Я покорно кивнула, и когда он отстранился, я вернулась к своему пудингу, храня молчание и безопасную дистанцию. Когда я закончила, он забрал у меня пластиковый стаканчик; я вытерла губы салфеткой, и он удовлетворенно улыбнулся, словно гордый родитель. Интересно, каким бы он был отцом?
Я тряхнула головой, выметая эту невозможную мысль из разума. — Поспим? — предложил он. — Ладно, — зевнула я, внезапно почувствовав всю тяжесть произошедшего.
Дело было не в этом дне, а во всем периоде и во всём том, из-за чего мне теперь хотелось закрыть окна, выключить свет и никогда больше не выбираться из-под этих мягких одеял. Но главной проблемой было то, что причиной этого желания, скорее всего, была не кровать, а человек, с которым я её в тот момент делила.
Он растянулся рядом, прижавшись своей мраморной грудью к моей спине, и просунул мускулистую ногу между моих — точь-в-точь как в палатке. Нежное тепло его тела сумело унять мою самую глубокую тревогу. Он уткнулся лицом в мои волосы, как делал всегда, и принялся перебирать пряди, не заботясь о том, что это может мне мешать.
— Прекрати, — пробормотала я сонно, и он тихо рассмеялся. — Спи, флечасо. — Не могу, когда ты не уберешь свои руки! — проворчала я.
Он вздохнул — хотя я была уверена, что он продолжает улыбаться, — и внезапно сменил манеру ласки. Он начал запускать пальцы в мои волосы, поглаживая скорее затылок, чем сами пряди, и мои веки отяжелели — настолько сильное наслаждение он был способен подарить этими простыми движениями.
Через несколько минут я так вымоталась, что уже не слышала, что он шепчет мне на ухо — кажется, это были слова песни, той самой, которую он напевал постоянно. Я мгновенно провалилась в сон, и темнота окутала меня самым нежным и радостным образом, какой только был возможен, срывая с меня мои самые глубокие страхи.
На несколько часов мои дурные мысли рассеялись, и я была свободна, но в ту ночь даже его мощные руки, которые, казалось, могли защитить меня от чего угодно, и тепло его тела не смогли полностью прогнать кошмары, терзавшие мой сон.
Среди ночи я резко села в постели с бешено колотящимся сердцем и взмокшим лбом — резкий контраст с холодным ветром, сотрясавшим город за окнами. Данталиан этого не заметил: он продолжал спать, закинув руку за голову и слегка приоткрыв рот. В этот момент на его лице был написан абсолютный покой — ровно в той же степени, в какой хаос царил в его разуме днем.
Я не стала его будить, давая отдохнуть, и попыталась осторожно высвободиться из его объятий. Он отвернулся в другую сторону, пару раз промычав мое имя, но вскоре снова погрузился в глубокий и мирный сон. Ника спала точно так же, поэтому я не стала её будить и аккуратно пододвинула её к Данталиану, надеясь, что они составят друг другу компанию. Накинув халат, я в одиночестве отправилась в единственное место, где чувствовала себя свободнее.
Оказавшись на крыше, я подтянула колени к подбородку и крепко их обняла, пытаясь удержать вместе все свои осколки, чтобы не видеть, как они падают и ускользают от меня.
Я не могла позволить себе быть слабой. Я была тем звеном, которое удерживало всю команду и не давало ей рассыпаться — по крайней мере, так однажды сказала мне Химена. Я была той, кто должен оставаться сильной, даже если это означало оставаться рядом с мужем — человеком, который предал и продал меня во имя власти еще до нашего знакомства, но который в итоге влюбился в меня без памяти, как и я в него, чувствуя, как мое сердце дает трещину день за днем.
Было горько осознавать, что ты полюбила романтизированный образ человека; обнаружить, что любила персонажа, которого он играл, а не ту личность, которой он был на самом деле, особенно если это были две противоположности. Я любила и жаждала ту часть него, которая ему не принадлежала. Она не была его.
Ржавый скрип окна подсказал мне, что мое одиночество только что закончилось.
— На что смотришь? — Данталиан сел рядом, изучая меня сомневающимся взглядом. — Ты же знаешь, я люблю задирать нос к небу.
Он наклонил голову — так он делал всегда, когда считал, что за словами кроется нечто большее. — Я уверен, для этого есть конкретная причина. — Я лишь рассеянно кивнула. — Расскажи мне что-нибудь. С чего началась твоя любовь к ночи?
— Когда я узнала об одной очень грустной легенде. У восточных народов есть сказание о знатной ткачихе, которая влюбилась в пастуха, но отец девушки был против их брака и разлучил влюбленных. Он поместил между ними небесную реку — Млечный Путь, который разделил звезды Вегу и Альтаир. Влюбленным разрешили встречаться лишь раз в году, в седьмой день седьмого месяца. Они могут видеть друг друга только седьмого июля каждого года, но продолжают любить друг друга так же сильно, как и прежде.
Я надеялась, что однажды, пусть даже не скоро, он поймет, насколько ценным было то, что я только что косвенно ему сказала. Я надеялась на это всем сердцем. Потому что в теории, согласно договору с Астаротом и Адаром, я не должна была давать ему ни малейшего намека на ждущее нас будущее. Но я хотела дать ему надежду, попытаться передать информацию, которая останется с ним на долгие годы и даст ему понять: не всё будет таким, каким кажется на первый взгляд.
— Смело. Я думаю, на их месте я бы совсем сошел с ума. — Он сморщил нос, отыскивая глазами хоть что-то в этой беззвездной ночи. — А если бы это был твой фатум? Ты бы пошел на такую жертву ради любви всей твоей жизни? — Я бы всё сделал ради своего фатума, флечасо. Даже вырвал бы сердце из груди — оно мне всё равно ни к чему, если не бьется в унисон с её сердцем.
Я снова перевела взгляд на темноту. Попыталась сменить тему, лишь бы не говорить о его фатуме — ведь им была я, а он был моим. И мы оба это знали, только он не догадывался, что это знаю и я. — Ты никогда не задумывался, существует ли кто-то — может, богиня, — кто присматривает за парами, связанными фатумом?
— Постоянно. Я всегда задаюсь вопросом, кто определил мой фатум: было ли это случайностью или мы рождаемся такими, что идеально подходим друг другу. Может, потому, что ни с кем другим я бы так не совпал. — Я верю, что люди рождаются с предназначением любить и быть любимыми кем-то особенным.
Я почувствовала на себе его взгляд. — Поэтому их и называют «фатумом», как думаешь?
Я кивнула. — Ну, «фатум» происходит из латыни. Фатум — это судьба, которую нельзя изменить; всё то, что нужно принять как есть. Говорят, каждый человек рождается под властью своего фатума, и я верю, что это правда — вот почему мы бежим от определенных вещей, но в итоге всегда обнаруживаем их у себя под носом.
— Если ты не можешь бороться с судьбой, что тебе остается, кроме как принять её и извлечь из неё лучшее? — Его взгляд приковался к моему. — Именно поэтому ты сражаешься во что бы то ни стало? Поэтому ты до сих пор не сбежала как можно дальше от нас, от этого задания?
Я поморщилась от того, насколько близко он подобрался к истине. — Побег не в моем стиле, ты сам это сказал.
Тишина окружила нас, пока у меня не возник порыв задать глупый вопрос — я знала, что он глупый, но он мучил меня долгое время. — Данталиан, почему ты меня спас?
Он повернул голову. — Почему ты всегда об этом спрашиваешь? — Потому что я этого не понимаю. — Кажется, я уже говорил тебе однажды. — Он снова уставился на великолепное полотно ночного неба. — Я не позволяю тому, что принадлежит мне, перестать быть моим, флечасо. Даже смерти.
Я не ответила — сказать было особо нечего. Я откинулась назад, касаясь крыши спиной, игнорируя жесткие кирпичи, из-за которых поза была неудобной. Он сделал то же самое рядом со мной, улегшись так же, но не сводя глаз с черноты ночи.
Я подумала обо всём, что ждет нас совсем скоро, и чувство тревоги перехватило горло, мешая нормально дышать. Я попыталась выровнять дыхание. Дом, который я месяцами отказывалась называть домом, теперь был самым близким к этому понятию местом из всех, что у меня когда-либо были. Мне будет до смерти не хватать наших пробуждений, совместных завтраков и разговоров ни о чем, будто мы старые друзья; будет не хватать наших путешествий, смеха и песен. Мне будет не хватать той рутины, которую мы с таким трудом создавали и которую с любовью оберегали все эти месяцы.
Это было абсурдно, но за короткое время кучка незнакомцев стала моей семьей, и от одной мысли о том, что мне придется их отпустить, мне становилось плохо. Я снова посмотрела на Данталиана и почувствовала, как глаза самопроизвольно стали горячими.
Мне будет не хватать и его — было бы ложью утверждать обратное. Будет не хватать так сильно, что дыхание перехватывает от одной мысли, что я больше не вскину голову и не встречу его взгляд, уже устремленный на меня. Мне будет не хватать той части него, которая заставила меня влюбиться без памяти, которая вскрыла мою грудную клетку, чтобы заставить смириться с тем, что у меня есть идеально работающее сердце.
Несмотря на ту жестокость, с которой он сумел перечеркнуть всё за несколько мгновений, я никогда не смогу забыть ту его часть, что заставила меня снова поверить в любовь. Того, кто месяцами готовил мне завтрак; того, кто, несмотря на ярость, шел за моими туфлями и одеждой на пляж, лишь бы мне не пришлось утруждаться; того, кто вошел в мой разум, не нарушая границ сокровенного, и вымел оттуда боль, оставив воспоминание, за которое можно уцепиться, блуждая в той тьме, которую он, казалось, знал в совершенстве.
Демона, спасшего меня от множества монстров; того, кто делал глупости, которые не только заставляли меня улыбаться, но и заставляли мое сердце биться чаще — как в тот раз, когда он признался, насколько я ему нравлюсь, с помощью клавиатуры в старой библиотеке; того самого, кто купил кружку в пару к моей. Но и того, кто лежал сейчас рядом — кто проснулся и, не раздумывая, пришел составить мне компанию здесь, на крыше виллы, ставшей нашим домом, хотя ему следовало бы отдыхать и набираться сил.
Мне будет не хватать его, как чего-то, чем ты никогда по-настоящему не владел и что вынужден оставить раньше срока. Мне придется научиться жить с пустотой, потому что помимо уз, связывающих нас как мужа и жену, он был моим фатумом. Моей идеальной половиной. Той, которой будет не хватать вечно.
И когда его отсутствие станет слишком удушающим, где бы я ни оказалась — хоть на другом конце света или вселенной, — я буду искать место, где можно присесть и устремить взгляд в небо. Зная, что где бы он ни был, он сделает то же самое. Возможно, в тот же самый миг. И если нам повезет, возможно, мы даже окажемся под одной и той же ночью. Ночью без звезд.