Арья
Всё, что я видела, — это глухую, беспросветную черноту.
Тишина стала моим единственным сокамерником. Я осталась абсолютно одна.
Ногти на моих руках были переломаны и забиты грязью — столько времени я провела, скребя пол, на котором сидела, пытаясь воссоздать в уме образ места, где Денхолм запер меня в наказание за содеянное.
Моя память, будто издеваясь, заставляла меня раз за разом проживать те моменты.
Янтарные глаза Данталиана смотрели на меня с разочарованием — из-за того, что я снова ослушалась его приказа «быть паинькой и не искать проблем».
Но он не понимал: его заботило только то, как уберечь меня, а меня — как уберечь нас всех.
Болезненная хватка Денхолма выжжена в моей памяти: одной рукой он вцепился мне в волосы, а другой открыл бронированную дверь в этот подвал, о котором мы и не подозревали. Он втащил меня в одну из камер, едва освещаемых тусклым светом из коридора.
Я отчётливо помнила свой последний взгляд на Данталиана и то, как сжалось сердце при виде его яростного, но беспомощного лица и кулаков, стиснутых вдоль тела.
Уже взаперти я вздрогнула от грохота — лишь позже я поняла, что это был удар молнии совсем рядом с приютом. И только когда сознание прояснилось, до меня дошло.
Это был не просто шторм: это было жестокое последствие эмоций Данталиана, всё ещё не способного обуздать свои новые силы.
А ещё я помнила внезапно наступившую тишину — такую, что полные удовлетворения слова директора, сказанные едва ли не шёпотом, показались мне криком. Он заставил меня спуститься по лестнице, которую я раньше никогда не видела, старой и заплесневелой, и швырнул посреди пустой комнаты. Мы остались только вдвоём, как он и желал с самой первой нашей встречи.
Первые часы были лёгкими. Я молчала, упиваясь тишиной, и наверстывала упущенный сон. Но постепенно всё превратилось в кошмар.
Неспособность видеть сковывала. Но ещё хуже было слышать, как бешено колотится моё собственное сердце.
Когда-то я любила одиночество, любила оставаться наедине с собой и своими мыслями. Тогда мой разум был местом получше, боль ещё не изменила меня, и я была больше похожа на себя настоящую, чем сейчас.
Теперь же, оставаясь одна, я молила, чтобы кто-нибудь пришёл и составил мне компанию. Молила, чтобы кто-то заполнил эту тишину, заставил замолчать мой разум, помог прогнать тьму.
Спустя многие часы, когда я уже решила, что меня оставили здесь гнить, дверь снова открылась. Вернулся Денхолм с подносом в руках. Я не стала подходить к решётке — я ему не верила, — но он поставил поднос у самого края камеры, и мой желудок предательски отозвался на запах еды. Мне не нужно было есть, чтобы выжить, но я была не прочь.
Стоило мне просунуть руку между металлическими прутьями, как Денхолм отдёрнул поднос, опрокинув еду на пол, и с нечеловеческой жестокостью обрушил его на моё запястье. Боль взорвалась бомбой, заставив меня закричать.
Я резко отдёрнула руку, прижимая её к груди. Я была уверена, что она сломана, хотя знала, что через несколько часов всё заживёт. Будь я обычным человеком, как остальные ребята, он обрёк бы меня на недели страданий.
Однако худшее было впереди. Денхолм распахнул дверь камеры, вошёл и набросился на меня с ослепляющей яростью.
Я принимала его удары, не сопротивляясь — я просто не могла. С каждой минутой я понимала: нужно дать ему то, чего он хочет — мою капитуляцию. Он хотел, чтобы я показала свою боль, свои слёзы, которые ублажали больную сторону таких мужчин, как он. И я это сделала.
Я плакала. При каждом ударе ногой в живот — железный носок сапога делал каждый толчок невыносимым, — и при каждом оскорблении, срывавшемся с его губ. В какой-то момент я услышала: «Вот что бывает с каждым, кто посмеет мне не подчиниться», и у меня кровь застыла в жилах.
Значит, вот что происходило с этими ребятами годами?
Мне удалось отстранить разум от тела, притупить боль настолько, чтобы сбежать — хотя бы так. Я сосредоточилась на воспоминаниях, на самых светлых из них: на запахе морской соли, который почувствовала, когда впервые приехала в Сицилию; на вечерах с друзьями, когда мы орали и пели песни. На еде, которую мы пробовали, на местах, где мы бывали с Данталианом, на приключениях, которые мы пережили вместе в то время.
Потом, когда я почувствовала, что он удовлетворен и его хватка ослабла, мне пришлось притвориться, что я в обмороке — обычный человек не вынес бы такой боли, не потеряв сознания. Я же, к своему несчастью, была в полном сознании и отчётливо чувствовала каждое мгновение страдания.
Вслед за дверью камеры захлопнулась и бронированная дверь коридора, и снова воцарилась тьма. С того момента никто больше не заходил.
Даже чтобы принести воды.
Не знаю, сколько прошло времени, но боль почти утихла, и я могла двигаться, не чувствуя, как при каждом смещении перехватывает дыхание.
Мысли вернулись к моим первым дням на Олимпе, когда Аполлон решил проверить моё бессмертие, вонзив мне кинжал в сердце. Снова.
Я ненавидела его тогда, но потом узнала получше. Он был высокомерным и самоуверенным, импульсивным — да, но добрым и, в конечном счёте, чертовски весёлым. Всё это время он был моим любимым напарником по розыгрышам, так что все остальные боялись стать жертвами наших выходок.
Я прислонилась затылком к стене, гадая, правильный ли выбор я сделала, покинув Олимп ради мира смертных. Может, останься я там, я бы меньше страдала — и душой, и телом.
И всё же в глубине души ответ был один: я поступила правильно.
Сама мысль о том, что я больше никогда не увижу эти янтарные глаза, от которых мне никуда не деться, или не увижу, как его губы изгибаются в тех искренних улыбках, что он дарит лишь немногим… эта мысль приносила мне невыносимую тоску.
Я бы больше не смогла найти смысла в простом существовании.
Он доводил меня до исступления, делал мою жизнь невозможной, временами я его ненавидела, а временами меня неодолимо тянуло к нему, как мотылька на свет, но, как ни странно, он был единственной причиной, по которой я всё ещё видела смысл в жизни.
Я уже жила без него, и то время дало мне понять: я предпочту видеть его и вечно с ним собачиться, чем не видеть его вовсе.
Звук тяжёлых шагов заставил меня выпрямиться, готовясь к худшему. Кто-то стонал, пока его конвоировали, как и меня, в камеру по соседству.
Эти камеры — теперь, когда я разглядела их в слабом свете, проникающем из коридора, — больше походили на металлические клетки.
Я дождалась, пока за Денхолмом захлопнется бронированная дверь, прежде чем заговорить, но человек в соседней клетке опередил меня.
— Арья? — прошептал Рутенис. Голос был тихим, но пропитанным тревогой.
Я подползла к решётке, разделявшей нас, хотя в кромешной тьме даже не видела его.
— Рутенис?! Ты-то что здесь забыл?!
Я протянула руку, ища контакта, и нашла его. К моему огромному удивлению, он без колебаний крепко сжал мою ладонь.
— Поговорим об этом позже. Сначала скажи, как ты?
Я поморщилась, хоть он и не мог меня видеть.
— Бывало и лучше, но бывало и хуже. Думаю, грех жаловаться.
— На, я принёс тебе воды.
Я услышала, как он шуршит чем-то — должно быть, в карманах, — и он просунул мне бутылочку через щель под решёткой, достаточно широкую, чтобы она проскользнула ко мне.
Я и не осознавала, насколько у меня пересохло во рту, пока не сделала первый глоток.
Напившись, я вытерла губы тыльной стороной ладони и наугад поставила бутылку в угол.
— Он тебя бил? — прошептала я.
— Нет, — ответил он в замешательстве, но спустя пару секунд до него дошло. — Этот кусок дерьма тебя бил?! Когда выберемся отсюда, я ему жопу в полоску разделаю, — прорычал он.
— Снова вляпаешься в неприятности, забудь. Оно того не стоит.
— Ради тебя всегда стоит, Арья. Ради друзей всегда стоит!
Эти слова согрели мне сердце.
— И всё же, как ты тут оказался?
— Долгая история. Скажем так, я не мог позволить тебе развлекаться тут в одиночку, — сказал он. Я почувствовала горькую улыбку за его словами.
Какое-то время мы оба молчали, каждый в своих мыслях. Пока он снова не нарушил тишину.
— Наверное, в этой дерьмовой ситуации есть один плюс. Мне больше нечего делать, кроме как спать. Может, наконец-то высплюсь за все те века, что задолжал подушке.
Я издала тихий, слабый смешок.
— Устраивайся поудобнее. Я уже своё отспала.
Не знаю точно, сколько прошло времени, но в какой-то момент его дыхание стало тяжёлым и ровным. Я прижалась спиной к стене, подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом.
А потом, к несчастью, я медленно начала терять связь с реальностью.
***
Я лежала на кровати ничком. Тёплый ветер, врывающийся в окно, ласкал мою обнажённую спину, и я вздрагивала — и от сквозняка, и от сосущего предчувствия того, что должно было произойти.
Снаружи доносились стоны страждущих душ.
Мои запястья были привязаны к изголовью шёлковой лентой — невероятно прочной и затянутой туже, чем я могла вынести. Стоило мне шевельнуться, и ткань впивалась в кожу, раздирая её.
Чья-то рука убрала тёмные волосы с моей шеи, чтобы те не мешались.
— Это скоро закончится. Ты встретилась лицом к лицу даже со смертью, что тебе эта малость? — произнёс Аид, пытаясь меня подбодрить, но вышло у него паршиво.
Сравнение было чертовски неверным. Смерть рано или поздно наступала, и боль вместе с ней прекращалась. А это… это, казалось, будет длиться вечно.
Я чувствовала что-то прохладное на спине, но никак не могла расслабиться. Я знала: как и во все прошлые разы, будет чертовски больно. Боль не заставила себя ждать, и мне пришлось до хруста сжать зубами ткань, которую мне засунули в рот, чтобы заглушить крики.
Я заставляла себя думать об Олимпе. Потому что Олимп был местом покоя, а не боли. Местом шепотков, а не воплей.
Там я искала убежище — в воспоминаниях о Данталиане. В его колких словах, в провокациях, в его порочных улыбках, но также в его серьёзных и глубоких рассуждениях.
Когда боль стала невыносимой, я тщетно попыталась вырваться, порвать ленту или оттолкнуть его тело от себя, хотя и знала, что он просто пытается мне помочь.
Но я знала и другое: в этом нет смысла. Они сделают это снова. Боль вернётся. И всё начнётся сначала.
Помню, как на секунду мне захотелось сломать себе кости в запястьях, лишь бы сбежать от этого страдания, которое Зевс считал необходимым.
Помню, как в какой-то момент я взмолилась Данталиану. Звала его так, будто он мог меня услышать и прийти спасти.
Разумеется, это не сработало. И он никогда — к несчастью — не мог спасти меня от этой боли.
— Арья, дыши! — голос, полный паники, прорвал кокон, в котором мой разум жестоко меня заточил. — Дыши!
Я резко вскинула голову и жадно глотнула воздух. Огляделась — темнота вокруг приносила куда больше утешения, чем тот свет мгновение назад.
Рука Рутениса медленно поглаживала моё плечо, пытаясь прогнать то, что терзало мои мысли.
— Я в порядке, спасибо, — пробормотала я спустя время. — Сейчас уже лучше.
Я чувствовала на себе его пронзительный взгляд даже впотьмах. — Хочешь поговорить об этом?
— Нет, — отрезала я.
— Ладно.
Я удивилась. — Тебя не задевает то, что я не хочу открываться тебе так, как ты открылся мне когда-то давно?
— О боли не спрашивают, Арья. В ней исповедуются, если хотят. Но её нельзя требовать. Никогда. Тот, кто познал по-настоящему сильную боль, знает, как трудно найти силы заговорить о ней. Особенно когда она ещё не отболела, — прошептал он. — Я не могу ничего от тебя требовать. Но знай: если когда-нибудь захочешь выговориться, я всегда готов выслушать.
— К сожалению… — Слеза скатилась по моей щеке, спрятанная окружающей нас тьмой. — К сожалению, она ещё не отболела.
Снова потянулось время, прежде чем он заговорил, и я была ему благодарна. Тишина изматывала.
— Кинцуги.
— Что? — переспросила я в замешательстве. Подумала, что ослышалась.
— Кинцуги. Знаешь такое слово?
— Кажется, слышала пару раз, когда была в Японии, но не уверена. Это ведь значит «золотая заплатка», да?
— Да, это древнее японское искусство реставрации. Разбитые вещи не выбрасывают, а чинят. Трещины покрывают драгоценными материалами, например золотом, которые подчёркивают разломы, а не скрывают их. Так каждый предмет становится уникальным в своём роде.
По движению воздуха и шороху ткани я поняла, что он устроился поудобнее на полу.
— И что с того? К чему ты клонишь?
— Я сломлен, и ты сломлена, как и великое множество людей в мире — наверняка их больше, чем мы можем себе представить. Мы почти всю жизнь верим, что должны стыдиться пережитой боли, и всеми способами пытаемся спрятать свои шрамы… вместо того чтобы выставить их напоказ, выделяя нас среди прочих. Понимаешь, о чём я?
Я кивнула, чувствуя, как сердце сжимается в тисках, но потом вспомнила, что он меня не видит, и попыталась прочистить саднящее горло. — Да, я поняла.
— Кто знает, почему мы так упорно превращаем свою жизнь в каторгу, — пробормотал он жёстко, будто рассуждал сам с собой. — Зачем ненавидеть себя теперь, когда мы уникальны? Почему мы боимся смотреть в зеркало, боясь увидеть шрамы, когда именно они сделали нас теми, кто мы есть? Почему мы только и делаем, что ненавидим прошлое, когда могли бы извлечь из него урок?
— Знаешь, Рутенис, я и не думала, что ты так силён в словах.
Не знаю почему, но пауза перед его ответом уже выдала его намерения.
— Подумай о другом, пальцы-то у меня действительно…
Я тут же его перебила: — Рутенис!
Я рассмеялась впервые с тех пор, как меня заперли. И внезапно почувствовала благодарность за то, что у меня есть такой друг.
Он тоже усмехнулся, но осёкся, издав болезненный шип. Я нахмурилась и прищурилась, хоть он и не мог этого видеть.
— Как ты здесь оказался, Рут?
Он вздохнул. — Врезал Данталиану. Он мне тоже вмазал — твою мать, больно-то как, — прежде чем Денхолм влез. Вот меня и заперли тут в наказание.
— Зачем ты это сделал?! — изумление так и сквозило в моем голосе.
— Потому что никто из нас не хотел оставлять тебя здесь одну. Но Данталиана, хоть он и вызвался первым, никогда бы не наказали — он же теперь Нефилим. Химена и Нежа вообще не обсуждались. Так что, пока остальные не успели сообразить, я пошёл на опережение.
Я почувствовала вину. — Не стоило, Рут!
— Нет, стоило, — прорычал он, злясь скорее на ситуацию, чем на меня. — Я знаю, каково это — сидеть одному, без воды и еды, наедине со своими мыслями и тишиной. Я бы такого и злейшему врагу не пожелал, и уж точно не допущу, чтобы так было с моей подругой.
Я выдержала паузу, прежде чем ответить, и решила разрядить обстановку шуткой.
— Так значит, мы друзья, м-м? — Я улыбнулась во тьме. — Кто бы мог подумать.
Его рука просунулась сквозь решётку и толкнула меня. — Заткнись, дура!
Данталиан
Пальцы продолжали барабанить по подлокотнику кресла в бешеном ритме, пока я смотрел перед собой остекленевшим взглядом.
Я считал и пересчитывал в уме, ожидая окончания этих проклятых сорока восьми часов наказания для Арьи и Рутениса. Я чувствовал, как все эмоции комом застряли в груди: будь я смертным, я бы, наверное, решил, что умираю от разрыва сердца.
Я злился, был раздавлен, обижен, но прежде всего — подавлен: хотя я вкладывал всего себя в то, чтобы стать лучше, несмотря на все мои усилия, мне так и не удалось заставить Арью выслушать меня.
Она продолжала бунтовать и нарушать мои приказы, будто я желал ей добра меньше, чем самому себе. Но она была упрямой и твердолобой; если она что-то вбила себе в голову, «по-хорошему» её было не пронять.
И я прилагал больше усилий, чем когда-либо с кем-либо другим, чтобы не перейти к «плохим» методам. Просто потому, что это была она.
Не в силах унять бушевавшие чувства, я достал блокнот в потрепанном кожаном переплете и стащил ручку с соседнего стола. Скрестил ноги и откинул затылок на спинку кресла.
Открыв его, я пролистал страницы, уже исписанные моим аккуратным, но неразборчивым почерком, и продолжил писать с того места, где остановился в прошлый раз: не хватало последних болезненных событий, которые нужно было перенести на бумагу. Я месяцами откладывал это дело.
Я крутил в пальцах ручку, воскрешая в памяти образы последних дней, проведенных вместе, наши разговоры и всё то, что я чувствовал четыре года назад. Мне даже не нужно было напрягаться — в моих воспоминаниях всё до сих пор стояло перед глазами.
Моя версия истории на бумаге. Мой взгляд на события, которые перевернули наши жизни четыре года назад.
И мои истинные чувства, прежде всего.
Пока я писал, писал и писал, я почувствовал такую острую, внезапную ностальгию, что вынужден был замереть, заставляя себя вернуться в настоящее.
Я даже не знал, имею ли я право тосковать по Арье после того, что я натворил, но я тосковал — чувствовал это каждой клеткой, до самых костей.
И эта тоска не уходила, даже теперь, когда она вернулась.
Возможно, потому что, в конце концов… она вернулась не ко мне.