Подарки прибывали с самого утра. Помолвка Хэдриана с принцессой Этни — вот о чём теперь говорит весь мир. Мы сейчас в Королевстве Огня, где проходят торжества. Меня отправили сюда от имени Совета, чтобы поздравить пару, но я не могу отделаться от мысли, что мать сделала это нарочно, захотела, чтобы я увидела, как вивериан, которого я люблю, празднует помолвку с другой. Думаю, она полагает, что это заставит меня разлюбить его. Не заставит. Я всегда буду любить Хэдриана.
Табита Вистерия
Мэл наткнулась на одинокое дерево случайно.
Оно стояло на краю леса, на вершине выжженного солнцем холма, где трава выгорела и пожелтела до ломкости. Она нашла его во время одной из своих бесконечных беспокойных прогулок, тех, что без цели и конца, под беспощадным небом, от жара которого перехватывало дыхание.
Она не могла идти в Храм Огня — их бог был не её богом. Их алтари, их ладан, их молитвы… всё это принадлежало миру, который она никогда не назовёт своим.
Но это дерево, одинокое, стоящее на пустом холме, напомнило ей дом.
Поэтому она вернулась, неся в руках узелок с фруктами, оставленный служанками. Это было не настоящее одинокое дерево, не в том смысле, как знали их её народ. Его кора была не белой, ветви не голыми. Эта земля не признавала её богов, и возможно, они сочтут оскорблением её колени, преклонённые на неосвящённой почве, — но она всё равно должна была попытаться.
Она просила о священном месте — о простом алтаре, об одном одиноком дереве, посаженном по всем обрядам. Драконийцы выслушали её безразлично, лица их остались непроницаемы, и она так и не поняла, исполнится ли просьба. Она даже думала обратиться к Эшу, но в последнее время он словно избегал её.
Мэл тяжело выдохнула.
И опустилась на колени под этим неосвящённым деревом.
Осторожно вырыла ямку в сухой земле, положила туда фрукты и бережно прикрыла. Затем опустилась ниже, прижала лоб к почве и прошептала молитвы в пыль.
Говорили, что когда-то, очень давно, боги отвечали. Что они говорили, их голоса пронизывали ткань мира, связывая творения своей волей. Но потом случилось нечто. Что-то их разгневало, и теперь они молчали.
Мэл не верила, что они покинули людей совсем. Нет, боги слушали. Просто выбрали не отвечать.
Солнце было беспощадным, вонзая зубы в её нежную кожу, предупреждая, что она задержалась слишком долго. Последний взгляд на приношение, и она повернулась, чтобы уйти…
Хруст.
Шаги.
Мэл застыла, чувствуя, как по шее поднимаются крошечные мурашки.
Она резко обернулась, окинула взглядом пустую равнину. Никого. Дерево, золотая трава, безбрежное небо — всё неподвижно. Но звук был. И шел он только из леса.
Может, странник, как и она.
И всё же…
Что-то другое. Скользящее по позвоночнику ощущение — знание, что она не одна. Что за ней наблюдают.
Мэл двинулась быстро. Вошла в лес, лавируя между стволами, шагая без направления, но слушая, всегда слушая.
Кто-то шёл за ней.
И шёл умело.
Слишком умело.
Она слышала шаги, но не могла определить, где.
Она помнила совет брата: если за тобой гонятся, не беги. Бегущий — добыча. Остановись. Подожди. Пусть охотник выйдет к тебе сам.
Мэл остановилась.
Медленно выдохнула, встала прочно, напряглась. Если враг, он не успеет и взять клинок. Она была одной из лучших бойцов всех королевств. Она закончила бы бой до первого движения.
— О-о-о, приве-е-ет!
Голос раздался сверху.
Мэл вздрогнула; тело предало её, сдав короткий вскрик. Она успела лишь поднять взгляд…
На толстой ветке висела вниз головой девушка. Улыбалась Мэл с лукавством лесного духа, чуть покачиваясь, совершенно непринуждённая.
— Ты меня не узнала. Ничего, я бы тоже не узнала. Но ты встречала моего брата, когда представляли наш Дом. Он — Брин, из Дома Снега. А я его близнец, Рен Уинтер. Он родился на две минуты раньше, и теперь ему достаётся корона, а мне — всё остальное удовольствие.
Мэл раскрыла рот, но Рен продолжала, слова текли легко, будто дыхание.
— Извини, если напугала. Я иногда такая незаметная, что сама пугаюсь, когда вижу свою тень ночью, спускаясь на кухню за перекусом. У тебя бывало? Папа говорит, я прирождённая ходок по снегу. Мы, вольверийцы, умеем ступать по снегу так, что и следа не остаётся. Так что по твёрдой земле, вроде этой, двигаться ещё легче — нас и не услышишь.
Легко, будто ничего не весила, Рен перевернулась и спрыгнула на землю.
Она была невысокой — ниже Мэл, — но совершенно похожей на брата. Те же острые черты, те же глаза-льдинки. Мэл помнила близнеца, Брина Уинтера, с королевских приёмов — вежлив, безупречен, как все из благородных Домов. Вольверийцы — народ льда и снега, их королевство лежало далеко на севере, в краю вечных бурь. Их славили за многое — ледяные замки, умение охотиться в метель.
И, конечно, за их волков.
Белых, огромных зверей, способных нести троих всадников на спинах.
Мэл разглядывала Рен, эту странную вольверийку, сумевшую пройти по лесу, не оставив ни следа.
Рен Уинтер будто соткана из самой зимы. Кожа, волосы — белые, как нетронутый снег, словно её вылепили из инея и льда, а не из плоти и костей. Все вольверийцы рождались такими, созданные богами, чтобы сливаться с замерзшими просторами своей земли, исчезать под серебряной тишиной метелей. Единственное, что отличало их от призраков зимнего дыхания — глаза, бледно-голубые, почти белые.
Существо льда под палящим солнцем.
Мэл смотрела, любопытствуя:
— Ты следила за мной?
— Да. — Брови Мэл приподнялись от прямоты ответа. — Но выслушай. Я шла по двору замка, ругалась, что жара меня растопит. Хотела спуститься на кухню, украсть немного льда, чтоб закинуть под рубашку… — Рен поморщилась. — То есть не украсть, а одолжить.
— Как можно одолжить лёд?
Рен задумчиво хмыкнула:
— Справедливо. Так вот, шла я, значит, и заметила странность. Служанка, что должна лежать больной в постели, впустила в замок другую служанку. А та — незнакомка, я её никогда не видела.
Мэл нахмурилась:
— И ты знаешь каждую служанку этого замка?
Рен пожала плечами, без малейшего смущения:
— Мне быстро становится скучно.
Разумеется.
— Так вот, — продолжила Рен, — с тех пор, как я здесь, ни одну служанку не меняли. Новых не приходило, старых не увольняли. Почему вдруг появляется новая? Да ещё так странно? И главное — служанка, что впустила другую, была твоя прежняя — Вера.
— Вера? — Мэл покачала головой. — Не может быть. Мне сказали, что она больна и лежит в постели. Может, уже поправилась.
— Ладно, можешь не притворяться. Я знаю, что ты знаешь: твоя Вера — ведьма.
— Я такого не говорила.
— А она — ведьма, — фыркнула Рен. — Вера должна была отправиться в Королевство Магии, добыть волшебный кинжал по поручению королевы Сиры, чтобы Эш Ахерон вонзил его тебе в сердце.
Желудок Мэл свело. На мгновение мир расплылся.
Кинжал.
Оружие для её сердца.
Голос сорвался:
— Эш собирается… убить меня?
— О нет. Он понятия не имеет. Это его мать собирается заставить его сделать это, — Рен засмеялась — тихо, почти музыкально, будто сама мысль казалась нелепой. — Не бойся, он этого не сделает.
— Ты уверена?
— Абсолютно. Я этого не видела.
— Не видела? — нахмурилась Мэл. — Он же ещё не получил кинжал, значит…
— Ох, я забыла упомянуть, — Рен хлопнула себя по лбу. — Я Провидица.
Земля качнулась под ногами Мэл. Провидица. Её мысли закружились. Она знала лишь одну — ту, что жила глубоко в Лесу Безмолвных Плачей. И никогда не думала, что есть другие.
А вот она — Рен Уинтер, тонкая вольверийка в мальчишеской одежде, совсем не похожая на тех, кого называли прорицателями. Но Мэл давно усвоила: сила не всегда являет себя в ожидаемом обличье.
Она собралась.
— Значит, нужен особый кинжал? — спросила. — Ты знаешь, где он?
— Увы, нет. Я не управляю своими видениями. Большинство из них расплывчаты, как загадки. Мне дают осколки, которые я потом складываю сама.
— Какие видения у тебя были?
Впервые Рен замялась. Прикусила щёку, будто не решаясь.
— Ну… всё сложно. Некоторые я понимаю не сразу, пока не увижу всю картину. Но вот одно — точное: ты вонзаешь кинжал Эшу Ахерону в сердце и убиваешь его.
Мэл ахнула.
Мир перевернулся.
Это было настоящим. Всё. Она знала, конечно. Всегда знала, что её привели сюда ради одной цели. Но услышать это вслух, так уверенно, — ледяная волна пронзила вены.
Тошнота подступила к горлу.
Она не хотела разрушать проклятия. Не хотела быть той, что спасёт мир. Впервые она просто хотела бежать.
Исчезнуть.
Никогда больше не держать кинжал.
Она сглотнула, подавляя рвотный ком.
— Так как же то, что ты видела служанку Веру, — привело тебя ко мне? — хрипло спросила Мэл. Голова болела, мысли путались.
— Потому что Вера на мгновение испугалась, — ответила Рен. — И мне стало любопытно, что её так напугало. А это была ты — шла из замка. Вы были совсем рядом, но с твоего места ты её не видела. Зато она видела тебя-а-а-а.
Мэл отвернулась от вольверийки, вслушалась в шелест листвы. Ветер — горячий, драконий — касался ветвей; для неё он жёг, для местных — был прохладой. Она ждала, что услышит шёпот богов — знак, ответ, хоть что-нибудь.
Но деревья шептали только сами себе.
Боги не отвечали.
С трудом подавив разочарование, Мэл снова обратила внимание на Рен.
Ей предстояло найти Веру. Поговорить с ведьмой, что пряталась под личиной драконийской служанки, и потребовать правду, ту, что слишком долго скрывали от неё.
Но прежде другое. Гораздо важнее.
Кинжал.
Если она найдёт его, если сумеет владеть им, — она сможет положить конец проклятию.
— Что ещё ты можешь сказать о кинжале или о проклятии? — спросила Мэл.
Рен медленно выдохнула, будто разматывая клубок древних знаний.
— Ну… большинство верит, что проклятие появилось из-за Великой войны, что разделила королевства, некогда единые. Но есть записи — письменные свидетельства — в которых говорится, что впервые о нём упомянула принцесса Этни. Говорят, в тот миг, когда война закончилась и ведьмы были побеждены, крики прокатились по всем королевствам. А потом… — она запнулась, голос стал тише. — Потом говорят, что почти каждый король и каждая королева — кроме их детей — умерли во сне. Все. В одно и то же время.
По позвоночнику Мэл пробежал холодок.
— Никто не смог объяснить, — продолжала Рен. — Теперь это называют чумой. Несчастным совпадением. Но королева Этни — перед самой смертью — сказала, что это не случайность. Она утверждала, что Табита прокляла их всех за то, что они сделали с ней.
Мэл нахмурилась.
— Но ведь Табита околдовала принца Хэдриана. Заставила его магией нарушить обет и предать Этни.
Рен пожала плечами.
— Табита, по сути, и стала причиной войны. Если бы она не наложила чары на Хэдриана, не вынудила его разорвать брачный обет, войны бы не случилось. Говорят, когда она поняла, что сделала, что обрекла собственное королевство на гибель, её захлестнуло отчаяние. И в своём горе она произнесла последнее заклинание.
Сердце Мэл забилось быстрее.
— Проклятие.
— Проклятие, — подтвердила Рен.
Между ними повисла тишина — густая, как нераскрытая правда.
Наконец, Мэл задала вопрос, что мучил её с детства:
— Кто-нибудь вообще знает, что сделает проклятие, когда истекут сто лет? —
Она слышала только обрывки — догадки, предания. Никто не знал точно. Лишь то, что, когда наступит столетняя годовщина войны, случится нечто страшное.
Рен склонила голову.
— Есть слухи, — призналась она. — Одни говорят, что все короли и королевы умрут, как и их предки. Другие — что чёрный туман опустится на земли, утопив всё в вечной ночи. А третьи шепчут, что, если проклятие не снять, ведьмы восстанут и перережут нас во сне. — Она фыркнула. — Последнее, конечно, преувеличение, но суть в том, что никто не знает. Известно лишь одно: когда сто лет завершатся в ночь смерти Хэдриана… что-то придёт за нами.
Лёд лёг тяжестью на грудь Мэл.
— Вот почему, — сказала Рен, — даже если Провидцы не видят, что произойдёт, большинство всё равно пытается остановить это. Я видела ведьм в своих видениях. Видела великую битву, войну, что расколет мир. И… — она замялась, — видела тебя, Мэл. Видела, как ты вонзаешь кинжал в сердце Принца Огня.
Дыхание Мэл сбилось.
Она знала. Знала с того момента, как ступила на эту землю. С того мига, как пророчество сомкнуло на ней невидимые цепи, связав с судьбой.
Но услышать это — из уст той, кто видел…
Это делало всё реальным.
Руки дрожали.
— Значит, что бы я ни сделала, будет новая война? — прошептала она.
Рен вздохнула:
— Если не остановишь проклятие, войны не будет. Потому что не останется никого, кто мог бы сражаться. — Её слова вошли в кости, холодом. — Но, если ты снимешь его, наши королевства потекут кровью. Мир, что держался на тишине, расколется, и война начнётся вновь. Мы, Провидицы, видим. Но пока другим нет веры в наши слова, они пусты, как воздух.
Мэл резко вдохнула, заставляя себя собраться.
— Мне нужно найти этот кинжал, — сказала она, чувствуя, как тяжесть неизбежного давит на грудь. — Откуда ты знаешь, что он способен разрушить проклятие?
Взгляд Рен потемнел.
— Потому что кинжал принадлежал Хэдриану.
Она замолчала.
А потом, с торжественностью смертного приговора, добавила:
— Это тот самый кинжал, которым Табита убила его. И тот, которым потом убила себя.
***
Рен следовала за Мэл по тусклым коридорам, пока они не дошли до покоев Кейджа Блэкберна. Комната тонула в полумраке: тяжёлые шторы наглухо закрывали свет. Воздух пах чернилами и пылью, старой бумагой и воском. Книги и свитки лежали повсюду — сброшенные с полок, наваленные на пол, раскиданные даже по кровати, превращённые в хаотическую симфонию знания.
В центре стоял Кейдж с виолой в руках. Пронзительная мелодия, которую он играл, оборвалась, когда взгляд наткнулся на двух незваных гостей в дверях.
Тёмные глаза сузились от раздражения, но за раздражением мелькнуло нечто иное — острое, настороженное любопытство. Не к сестре.
К ней.
Рен никогда не умела распознавать чужое смущение.
— О, здравствуй! — весело пропела она, шагнув вперёд с напором северного ветра. — Я Рен. Рен Уинтер. Сестра Брина Уинтера, будущего короля Королевства Льда. Ну, не прямо будущего, так нельзя говорить — бедный папа бы в ужас пришёл. Но он ведь не молодеет! — Она подошла ближе, глаза блеснули, заметив инструмент. — О, я всегда мечтала научиться! Покажешь? Все мои братья и сёстры играют на чём-нибудь нелепом. Мама говорит, у меня нет слуха — что бы это ни значило. А один мальчик говорил, что у меня прекрасный голос, может, она ошибалась. Или он был слишком пьян ледяным бульоном. — Она обернулась к Мэл и подмигнула: — Ледяной бульон — это наш напиток, с кучей льда. Делает людей весёлыми. Но я не пробовала — папа говорит, если попробую, никогда не заткнусь.
Кейдж не двигался.
Не раздражение.
Не любопытство.
Он смотрел на неё, как на странное существо, которого впервые видит и не знает — ядовито оно или нет.
Медленно повернулся к Мэл и хрипло спросил:
— Почему она так говорит?
Мэл закатила глаза.
— Она просто весёлая. Тебе бы поучиться.
— Я в порядке, благодарю, — сухо ответил Кейдж, закрывая футляр от виолы с окончательностью приговора. — Зачем ты в моей комнате, сестра?
— О-о-о, мы с тобой пойдём красть документы у стариков в библиотеке! — пропела Рен, глаза сияли проказой. — Мэл уже объяснила, почему сама не может идти.
— Правда? — Взгляд Кейджа потемнел.
— Конечно, — кивнула Рен с пылом. — Она ведь жена Принца Огня, не может быть уличена в краже, если хочет стать будущей королевой этой земли. А вот мы — можем!
— Нет, не можем, — отрезал Кейдж. Лицо стало мрачным, как грозовая туча. Он резко повернулся к Мэл. — Ты сказала, нужно лишь найти кого-то, кто украдёт их!
— Та-да! — Мэл похлопала Рен по спине, быстро развернулась и выскользнула за дверь. — Удачи!
Дверь захлопнулась.
Кейдж стоял молча.
Смотрел.
Рен, совершенно не смущённая, щёлкнула языком и принялась разгуливать по комнате, касаясь всего подряд. Время от времени вытаскивала книгу или свиток, и Кейдж с раздражением вырывал их обратно.
Наконец, терпение лопнуло.
— Почему моя сестра выбрала именно тебя для кражи?
— Потому что я воровка, шпионка и Провидица.
Кейдж замер.
— Провидица?
— Угу. Я вижу вещи.
— Я знаю, что делает Провидица.
— Просто уточняю, а то показалось, будто ты на миг потерял нить, — она сняла ещё одну книгу. — Когда идём в библиотеку?
— Ты девушка. Женщинам туда нельзя. — Но прежде, чем он успел продолжить, она схватила его за руку и потянула. Кейдж застыл. Его никто не трогал. Никогда.
Это было негласное правило — не озвученное, но понятое всеми.
И вот эта невыносимая, нелепая, крошечная вольверийка просто взяла его за руку, как старого приятеля.
Без страха. Без сомнения.
Рен уловила выражение на его лице и тепло улыбнулась:
— Всё хорошо, — сказала она нежно. — Привыкнешь.
Кейдж выдернул руку, зарычав:
— Сомневаюсь.
И всё же пошёл за ней.
С величайшей неохотой.
Одна мысль о том, что ему придётся слушать её всю дорогу до библиотеки, была мучительной. Она не шла — порхала, лёгкая, быстрая, полная неистощимой энергии. Говорила без умолку — живо, напористо, с тем голосом, в котором искрилась проказа.
Кейдж стиснул челюсть, стараясь не показать раздражения.
— Тебе бы понравился мой брат Брин, — заметила Рен, бросив на него лукавый взгляд.
Кейдж едва глянул в её сторону:
— Почему это?
Спрашивать не следовало.
— Потому что он тоже высокий, мрачный и любит хмуриться.
Лоб Кейджа нахмурился.
— Я не хмурюсь.
Рен рассмеялась — звонко, чуть гнусаво, до боли по ушам.
— О да. Вы точно поладите.
Кейдж шумно выдохнул носом.
Она едва доставала ему до плеч, но держалась так, будто владела каждым помещением, куда входила. Он посмотрел на неё сверху вниз, глаза блеснули сталью.
— И с чего такая уверенность? — протянул он. — Ты это видела в видении?
— Нет, просто чувствую, — Рен улыбнулась, ослепительно, без тени смущения. — Но тебе стоит мне доверять, Кейдж Блэкберн. Я ведь вижу вещи.