Кто бы ни думал, будто боги на нашей стороне, — дурак. У богов есть только одна сторона.
И это их собственная.
Табита Вистерия
Рен шагала за Кейджем Блэкберном по извилистым улицам города Искры, и её слова текли бесконечным потоком, как река после оттепели. Она говорила обо всём и ни о чём, легко заполняя тишину между ними. Кейдж, впрочем, не отвечал и даже не удостаивал её взглядом. Рен это не смущало. Она привыкла. Люди обычно перестают слушать в какой-то момент.
Город Искра, распластанный под замком полумесяцем вокруг бухты, славился рыбой — в воздухе висел запах соли и рассола, вперемежку с более густыми нотами горелых дров и шкворчащего масла у торговых рядов. Невысокие, но крепкие дома из бурого камня, красные черепичные крыши, пригнутые временем и непогодой.
Чем ближе к воде, тем беднее улицы, тем теснее жильё, дома сжимаются в плотные ряды, и бельё свисает, как знамена, между узкими переулками. Выше, где город тянется к горе, меж деревьев выглядывают редкие особняки — богатые драконийские усадьбы, которых не коснулся голод нижних кварталов.
На самом краю, там, где земля сходит на туманные холмы, высилась библиотека Пламени.
Рен отметила её в первый же день — каменный исполин, властная, древняя громада. Тогда она шла по улицам с Брином рядом, их волки ступали тенью, вызывая у драконийцев испуганные взгляды. Люди Спарка поспешно закрывались, хлопали дверями, дёргали шторы.
Драконийцы не любят волков.
Рен скучала по своим.
Их заперли в подземелья, слишком большие, слишком дикие, слишком тревожащие чуткие нервы гостей замка. Рен спорила, уверяя, что для тех, кто добр, они мягки, но это ничего не изменило. И потому каждый день она навещала их: пробиралась в подземные камеры, кормила, выводила на длинные прогулки по уединённым утёсам.
Маленьким волкам дозволили послабление: им можно было оставаться в её покоях — если их не отпускать бродить.
Это занимало её.
Это держало её подальше от невыносимых придворных церемоний — удушливых танцев, фальшивого смеха, бесконечной вежливой скуки. Брин терпел всё за двоих, продираясь сквозь пустые любезности с иными коронованными. Он ненавидел это, но оба знали: Рен лишь испортила бы семейную репутацию своим неумением держать язык за зубами.
Большинство предпочитало молчаливого Брина болтушке Рен.
Вдруг Кейдж щёлкнул пальцами у неё перед лицом.
— Встречаемся на втором этаже, — произнёс он без всякой окраски.
Они укрылись в узком переулке, вне чужих глаз, в паре улиц от библиотеки.
Рен прищурилась:
— А откуда ты знаешь, что книги там, на втором?
— Не знаю. — Он бросил на неё плоский взгляд. — У входа я спрошу у писца первую попавшуюся книгу, сяду, будто читаю. В прошлый раз заметил там, на втором, секцию, куда мало кто заглядывает.
— Ладно. — Рен пожала плечами. — Подожду тебя.
Кейдж не потратил на неё больше ни секунды, растворился в потоке драконийцев.
Рен же повернула в другую сторону, ныряя в переулки. Входить парадной дверью она не собиралась.
Библиотека Пламени была крепостью знания, выстроенной, чтобы задержать время. Грозное здание из древнего камня: стены — толсты, окна — редки и узки, чтобы щадить хрупкие свитки от беспощадного солнца.
Рен на миг задержалась, изучая кладку; склонила голову, прикидывая лучший путь наверх. Старый камень — всегда благо для лазанья. Блоки неравномерны, края стёрты временем, как раз достаточно, чтобы ловкие пальцы нашли зацеп.
Покатав плечи, она вытянула руки, стряхнула задеревенелость и взялась за первый выступ.
Она лезла быстро, как тень по стене. Годы тренировок сделали её проворной: детские полудни в карабканье по башням, по чердачным окнам, по карнизам. Она рано поняла: чем выше залезешь, тем больше тайн откроется.
Слушать из стропил. Смотреть из укрытых гнёзд.
Прежде чем стать воровкой, она была призраком — незримым присутствием, собирающим шёпоты, как украденное золото. Первые уроки воровства обошлись братьям и сёстрам: они ненавидели, когда их вещи «таинственно пропадали», хотя Рен всегда возвращала их.
Ну… почти всегда.
Через несколько минут она уже достигла крыши. Возможно, справилась бы быстрее, не дави на неё жар, он пропитывал кожу потом. Большинство слоёв одежды она уже сдала — оставила тонкую безрукавную хлопковую рубаху: грубая ткань, края неровные — сама отрезала рукава. Серые штаны едва не постигла та же участь, но она вовремя вспомнила: длинные штанины спасают ноги от рассечений, когда карабкаешься.
А вот сапоги — никогда. Мягкая, разношенная кожа, принявшая форму ног годами. Они вели её по льду и снегу, через горы и по крышам.
Хоть жар, хоть мука — сапоги остаются.
С последним рывком она перекинулась через край, припала к тёплому камню крыши.
Под ней раскинулась библиотека Пламени — наполненная тайнами, ждущими, когда их распутают.
А Рен Уинтер умела распутывать.
Она давно привыкла к любопытным взглядами, к озадаченным морщинкам, к шёпоту, когда чужие замечали на ней мальчишескую одежду.
Так было с детства.
Она не видела смысла в платьях — в жёстких корсетах и тонких туфельках, созданных для скольжения по натёртым полам. Ей хотелось бегать. Лезть. Нестись по сугробам рядом с Брином — дикой, неподвластной. Однажды попробовала, полезла на дерево в платье и рухнула так, что сломала запястье. На том и закончила. С тех пор носила то, что носил брат.
Проще.
Люди в их замке привыкли к её странностям — к бесконечному щебету, к тому, что язык у неё никогда не лежит спокойно, к непонятным, обрывочным предупреждениям, слетающим с губ, как загадки без ответов.
Долгие годы её звали чудачкой.
Потом — отмеченной.
В день, когда узнали, что она Провидица, всё переменилось.
Королевство Льда, как и Королевство Тьмы, — набожное; люди крепко держатся богов. Провидицы — редкость. Святыни. Неприкосновенные. Посланники божественных шёпотов, те немногие, кто способен заглянуть в нити судьбы, вплетённые в мир.
Рен, впрочем, не находила утешения в почестях.
Пьедестал — это просто иной вид клетки.
Она отогнала мысль, когда нашла то, что искала: скрытую задвижку, почти потерявшуюся в древней кладке крыши. Дёрнул, и крышка со скрипом поддалась, открыв квадрат тьмы. Вниз уходила лестница.
Желанная передышка от удушающего зноя.
Ловко, привычно она скользнула вниз по перекладинам и ступила на деревянную площадку под самым потолком второго этажа. Толстые металлические тросы держали её на весу, натянутые, как паутина, через всё каменное брюхо зала.
Другая лестница вела ниже. Рен спустилась без труда и растворилась во мраке второго яруса. Прилипла к тени, напрягла слух — ждать, когда появится Кейдж.
Но вместо шагов — другое.
Чьё-то внимание.
— О, привет. — На краю высокой полки восседала дымная ворона; обсидиановые глаза поблёскивали в полутьме. Теневая тварь Кейджа.
Птица наклонила голову, оценила и сорвалась вниз, приземлилась у ног.
Прежде чем Рен успела среагировать, больно клюнула её в голень.
Рен взвизгнула, замахала на призрачную дрянь руками:
— Прекрати! — прошипела она. Ворон лишь хлопнул крыльями и поскакал по сумрачному проходу, время от времени оглядываясь многозначительно. Стоило Рен замешкаться — засмотреться на ряды томов или заслушаться тишину, — он клевал её снова.
— Твоя птица — забияка, — выдохнула она, когда, наконец, нашла Кейджа в одном из проходов: он лениво просматривал корешки.
Ворон самодовольно уселся ему на плечо.
Кейдж едва скользнул по ней взглядом:
— Сомневаюсь.
— Она меня укусила.
Одна тёмная бровь чуть приподнялась — намёк на усмешку:
— Вряд ли достаточно сильно.
— Эй, это невежливо. — Рен нахмурилась. — Вы друг друга стоите — оба злые.
Кейдж проигнорировал её полностью: методично вытягивал тома, листал точно и тихо.
— Эти, — буркнул он, водрузив ей на руки стопку. Рен едва не присела под тяжестью.
— Ты не говорил, что нужно столько, — проворчала Рен. — Я всё это не утащу!
Кейдж раздосадованно выдохнул и уже потянулся вернуть часть томов, но застыл.
Голова чуть накренилась. Слушает.
Рен тоже почувствовала, едва заметный сдвиг воздуха, почти неслышный скрип пола под чужим весом.
Она встретилась с ним взглядом.
— Кто-то идёт, — шепнула.
Кейдж не колебался:
— Беги.
Повторять не требовалось.
Рен рванула, скользя меж стеллажей с бесшумной быстротой тени. Книги норовили выскользнуть из рук на каждом шаге, но она держала, ныряла в повороты, петляла по незнакомым прохода…
… пока не врезалась кому-то в грудь.
Удар отбросил её назад; книги разлетелись, и из горла вырвался испуганный вскрик, рассёкший тишину.
Драконийский книжник, в которого она впечаталась, уставился на неё круглыми глазами, столбенея от чистого неверия.
Рен моргнула, глядя снизу вверх.
А потом — по инстинкту — заорала тоже.
Учёный дёрнулся, потерял секунду и этого хватило: Рен схватила ближайшую книгу с пола и сорвалась с места.
Она не оглядывалась.
Добралась до лестницы, едва не запутавшись в собственных ногах, взлетела на подвесную платформу. Ещё пролёт, ещё отчаянный подъём, и вот она снова на крыше.
Воздух ударил стеной, жаркий, сухой, тяжёлый от солнца.
Рен судорожно втянула воздух, обжигая лёгкие, сердце бухало в рёбра.
Лишь тогда она взглянула на единственный том в руках — единственный трофей, который удалось утянуть.
Мало.
Но сойдёт.
Высоко, на фоне дневного неба, скользила дымная ворона — ровно, уверенно, показывая путь.
Рен последовала.
Кейдж ждал её в тени переулка — спиной к камню, руки скрещены. Тёмные глаза скользнули по её взъерошенному виду, по книге в пальцах, по румянцу от беготни.
И тогда — тем скучающим, доводящим до бешенства тоном, на который способен только Кейдж Блэкберн:
— Долго.
— Как ты выбрался? — искренне удивилась Рен, вскинув на него взгляд.
Кейдж пожал плечами, лицо непроницаемо:
— Сказал, что спутал тебя с учёной, которая предложила помочь.
Взгляд скользнул вниз — по её руке — и остановился на одиноком томе.
— Как воровка ты не впечатляешь, — констатировал он. — Надеюсь, как Провидица ты лучше.
Рен не удержалась — рассмеялась: звонко, свободно, как ветер над ледяной равниной.
— Пока жалоб не было, — весело заметила она и пошла рядом, обратно к замку. — Впрочем, и на мои воровские таланты никто не жаловался… кто ж его знает. — Она дружески толкнула его локтем: — Тебе бы тоже в воры, Кейдж Блэкберн. Недурно вышло, если позволишь, скажу это вслух.
— Не позволю.
Рен оскалилась в улыбке:
— А, по-моему, тебе даже чуть-чуть понравилось. Просто признавать не хочешь.
— Не понравилось.
— А по-моему…
Кейдж резко остановился, метнув острый взгляд:
— Перестань думать.
Рен приложила ладонь к сердцу, изображая оскорблённую невинность:
— Не могу. Мозг взорвётся — умру.
Он уставился на неё, приоткрыв рот — между неверием и отчаянием.
Рен цокнула языком, подняла руку и щёлкнула пальцами под его подбородком, закрывая ему рот:
— Не разевайся так на людей. Я знала одного мальчика, который знал другого, а тот однажды встретил старика, и тот проглотил муху — рот держал открытым. И ты, может, скажешь: «Ну, Рен, история не то чтобы безумная». А вот поди ж ты — этот мальчик, который знал мальчика, который знал старика, умер на следующий день. — Она вздохнула с печальным видом: — Может, дело было в болезни, что выкосила полгорода, но заставляет задуматься, правда?
Кейдж сжал переносицу и медленно вдохнул, словно вызывал терпение, которого у него не было.
— Ты когда-нибудь перестаёшь тараторить?
— Нет, не думаю. — Она сверкнула улыбкой, ничуть не смущаясь. — Папа говорит, это потому, что я Провидица: странные, пушистые штуки творятся у меня в голове, вот я их и выговариваю наружу. Я не всегда понимаю, что он имеет в виду, но он умный, так что я киваю и соглашаюсь — дело в мозге, и дело в пушистых штуках.
Она подняла глаза к небу, задумавшись.
— Я иногда думаю, как мой мозг выглядит. Ты не думал? Может, он другого цвета или размера. У тебя, наверное, чёрный и довольно большой — чтобы влезть в эту большую голову. — Она показала в его сторону, лукаво. — Наверное, такой большой, потому что ты очень умный. — Кейдж покосился, невпечатлённый. Рен не сбилась с шага: — Есть люди, которым не мешает, что я так много говорю: им одиноко, а мой говор их развлекает. Это ведь неплохо, правда? Когда твоя настоящая сила — сделать кого-то менее одиноким. По-моему, это очень хорошо. Поэтому я и говорю.
И она говорила.
Всю дорогу обратно, наполняя тишину каждым пришедшим в голову образом, любой прихотью, любым наблюдением.
И хотя Кейдж Блэкберн так ни разу и не ответил, хотя ни словом не отозвался на бесконечный поток, Рен заметила, как уголок его губ едва-едва дрогнул вверх.
Будто — почти будто — ему вовсе не претила её компания.
***
Взгляд Мэл упал на книгу, которую Рен и Кейдж оставили на её столе; в груди шевельнулось разочарование — она тут же оттолкнула его. Хотелось большего. Больше источников, больше знания, чего угодно, что осветило бы путь, расплело бы проклятие, висящее над восьмью королевствами, как тень.
Но придётся довольствоваться этим.
— Нас переиграли учёные, — объявила Рен, и в голосе было больше веселья, чем стыда.
Кейдж фыркнул.
Мэл вздохнула, но на губах мелькнула благодарная улыбка:
— Что ж, пусть так. Спасибо. — Она опустилась на стул, провела пальцем по потёртой обложке и раскрыла книгу. Под светом свечи тускло блеснул вытисненный золотом заголовок.
— «История Восьми Королевств». — Губы сжались. — Что-то похожее мы читали дома, верно, Кейдж?
Он кивнул, лицо непроницаемо.
— Может, здесь есть иное.
Кейдж выглядел неубеждённым.
Прежде чем Мэл успела продолжить, Рен перегнулась и, ничуть не церемонясь, вытащила из-за пояса чёрный блокнот и бухнула его рядом с фолиантом.
— И да, на всякий случай: весь день блокнот у меня не в штанах болтался.
— Мы и не спрашивали, — пробормотал Кейдж.
— Я сразу, как вернулись, сходила к себе и достала его из тайника.
— Никто не спрашивал, — добавил он.
Мэл их проигнорировала, подхватила блокнот и пролистала. Чернила на страницах были странными — неровными, как расплывшиеся; слова наползали друг на друга, словно слои надписей, оставленных в разное время, скрывая что-то снизу.
— Это дневник… — Она вопросительно взглянула на Рен.
— Твоей служанки Клары, — пояснила та, постукивая по крышке. — Спрятан был глубоко, в сундуке.
Мэл сузила глаза, вглядываясь в плывущую вязь. Под видимым лежало другое — спрятанное, ускользающее на грани.
— На нём чары, — сказала Рен.
— Мираж? — Пальцы Мэл крепче сжали книгу.
— Ведьминское дело. Они накладывают мираж. Не знаю как, я же не ведьма. Но я знала одну девушку, которая знала ведьму, и та говорила, что ведьмы — мастера на такие штуки — заставляют вещи казаться другими для нас, не-ведьм.
— Как снять? — Голова гудела, но лицо осталось спокойным. Рен не упоминала видения, где Мэл пользуется магией. Знает ли? Или не догадывается о том, что Мэл начала подозревать о себе?
Пока что тайна останется запертой.
Не мешкая, Рен выхватила блокнот из её рук:
— Идём к источнику. Нашли в комнате твоей служанки — значит, идём к ней и спрашиваем, зачем она прячет волшебный блокнот в сундуке. Наверняка ведьма, как и Вера.
— Хорошо. — Мэл поднялась. — Но лучше подождать до завтра, когда она придёт убирать. Уже поздно, и Принц Огня… то есть мой муж, скоро вернётся отдыхать. — Рен кивнула, отсалютовала преувеличенно и вихрем выскользнула в коридор.
Тишина осела следом.
— Она невыносима, — буркнул Кейдж.
— И всё же я никогда не видела, чтобы ты говорил столько, — сладко улыбнулась Мэл. Кейдж одарил её уничтожающим взглядом, но она не отступила, поддразнила: — Пара дней с ней — и будешь болтать не меньше.
Он выдохнул медленно, устало, будто одно её присутствие высосало силы.
Тёмные глаза обвели комнату, задерживаясь на резьбе мебели, на колышущемся свете свечей, на знакомых виверианских узорах в каждой детали. Он не сдвинулся с места — тень в полночном, неподвижная, но внимательная.
— Принц всё это сделал для тебя? — кивнул он длинным, бледным пальцем; голос — нечитабелен.
Мэл отвернулась и кивнула.
— Хм.
В звуке было что-то иное. Странная тяжесть, придавившая один слог.
— Что? — спросила она, глянув через плечо.
Кейдж лишь пожал плечами.
Движение медленное, равнодушное — жест человека, который не привык шевелиться без нужды.
Но голос — в голосе было нечто иное.
Непроизнесённое.
— Боги порой ужасно жестоки, — прошептал он, взгляд скользнул по комнате — тяжёлый, почти печальный.
— Что ты имеешь в виду?
Кейдж не ответил. Лишь повернулся и бесшумно вышел.
Мэл осталась стоять в полутьме свечей, обняв себя руками, и медленно оглядела комнату — пространство, которое Эш сделал для неё.
Дар, который должен был быть обузой, тяжестью.
А оказался добротой.
И, стоя в доме, который ей дали в чужой земле, она поймала себя на мысли: брат прав.
Боги и правда бывают жестоки.