Первые десять минут моя волчица бежала как угорелая, и как раз в тот момент, когда я почувствовала прилив позитива от того, что она набирается сил, она упала, спотыкаясь, пока мы не остановились отдохнуть под деревом. Мое беспокойство росло, и когда я попыталась найти причину в ее сущности, мне пришлось спросить.
— Что случилось?
Она заскулила, и в ее душе появилась слабость, когда я углубилась в связь между нами. Мы завыли, и я не была уверена, кто из нас был инициатором этого; моя волчья душа никогда так сильно не ощущала себя отдельной сущностью, живущей внутри меня, как сегодня. Но, по правде говоря, я знала об этой связи всего неделю, из-за моей дурацкой потери памяти. Может, так было всегда?..
Мы с волчицей заскулили вместе, положив головы на скрещенные передние лапы, и долгое время пребывали в торжественном молчании, ища успокоения.
Но оно не пришло.
Вместо этого появился огромный волк, который был почти таким же надоедливым, как Сисили. Он как бы невзначай появился в поле зрения, и у меня возникло ощущение, что он наблюдал за мной некоторое время, как чертов преследователь, которым он и был.
Вздохнув, я поднялась на ноги, но не обратилась, не желая оставаться рядом с ним обнаженной.
Блестящая полуночная шерсть волка была длиннее моей, что делало его почти лохматым на вид, что не умаляло того, насколько впечатляющим был новый бета Тормы.
Джексон Хитклифф.
Он был моим лучшим другом. Я не забыла, что он был моей опорой на протяжении стольких лет, но все изменилось, когда умер мой отец. С тех пор мы стали врагами.
За последнюю неделю я видела его всего два раза, и ни один из них не закончился хорошо, потому что я кричала о своей потере памяти и о том, что все от меня что-то скрывают. Он назвал меня сумасшедшей, и я неоднократно думала о том, чтобы перегрызть ему горло.
Кстати, моя волчица зарычала, расставляя наши лапы в более выгодную позицию для атаки в случае необходимости.
Волку Джексона было все равно, он проигнорировал мою враждебность, прыгнул вперед и толкнула меня. Это было все, что понадобилось моей волчице, чтобы подавить наш гнев, она толкнула его в ответ, желая поиграть и порезвиться со своей стаей. То, что я удерживала нас от жизни в стае, без сомнения, усиливало ее меланхолию.
Я никогда раньше не чувствовала себя настолько мрачно и подавленно — даже в самые худшие моменты, когда стая обращалась со мной плохо. Эти приступы депрессии были… словно нечто живое, отдельное, и как бы сильно я ни пыталась вырваться, они засасывали меня снова и снова, день за днём. Это было даже хуже, чем после смерти отца, потому что тогда я хотя бы понимала, почему мне больно. Я понимала своё горе.
Сегодня же я не понимала ничего.
Джексон попытался перевернуть меня, но я заставила своего волка лечь, издав в его сторону еще одно рычание. Из моей груди вырвался свирепый звук, и бета отступил. Я была вожаком, но формально моя власть зависела от положения Торина в стае, а не от моего собственного волка. Как бета, Джексон подчинялся моей воле только потому, что сам этого хотел, а не потому, что я была сильнее.
Какая-то чушь собачья, если бы вы спросили меня.
В воздухе повис вихрь магически заряженной энергии, а затем Джексон вскочил на ноги, его черные волосы были слегка взъерошены, а темные глаза уставились на меня. Он шагнул вперед, его ноги были босыми, а вместе с ними и остальная часть его впечатляющего тела. Высокий и долговязый, он был весь накачен во всех нужных местах, но, в отличие от предыдущих раз, когда я видела его тело, я не чувствовала ничего, кроме холодной пустоты внутри. Я смотрела на него, как на статую Давида, созданную Архангелом Михаилом. Его фигура была приятной, но не вызывала во мне никакого влечения.
С этой мыслью я обернулась, стараясь держаться на приличном расстоянии между нами.
— Чего ты хочешь, Джексон? — спросила я.
Он выглядел озадаченным резкостью моего тона.
— Уже больше пяти, детка. Ты же знаешь, у нас сегодня вечеринка.
Я замахнулась на него ногой, прежде чем успела подумать, и парень, вероятно, увидел мою вагину, когда я сильно ударила его в грудь. Он отлетел назад, что было… странно, потому что я была недостаточно сильна, чтобы так поступить с мужчиной его комплекции.
— Мера, что за хрень? — крикнул он, уже вскочив на ноги и даже отдаленно не пострадав. — Что с тобой не так?
— Я не знаю, — процедила я в ответ сквозь стиснутые зубы. — Все, знают, что меня бесит, когда меня называют «деткой». Прекрати так делать.
Его глаза потемнели, их глубокий, насыщенный кофейный цвет напомнил мне о былых временах. Они были теплыми, как раньше. В глубине души я желала, чтобы тот, кто украл мои воспоминания, забрал и те, что были связаны с тем, как мой лучший друг предал меня. Может быть, не знать этого было бы не так больно.
— Ты не можешь продолжать наказывать нас всех, — слова Джексона были предупреждением.
Что ж, вызов принят.
— Я не хочу, чтобы меня беспокоили.
Он скрестил руки на груди.
— Вот это да, принцесса. Вы наша альфа-пара, и как таковая, ты должна выступать единым фронтом с Торином на этих мероприятиях.
Я стиснула зубы так сильно, что они чуть не хрустнули.
— Мы не едины.
Было ясно, что Джексон был здесь с одной целью: убедиться, что я не выставлю нашу стаю слабой. Конечно, это была работа беты, но если бы Торин был достойной парой, он бы сам разбирался со своим дерьмом.
Не могла я уважать альфу, который позволял другим сражаться за него.
— Пожалуйста, Мера, — уговаривал Джексон. — Тебе полезно начать возвращаться к жизни в стае. Это может помочь освежить твою память. Напомнить тебе о более счастливых временах.
Моим первым побуждением было огрызнуться, что в этой стае у меня не было никаких чертовых «счастливых времен». Сколько я себя помню, я хотела сбежать из Тормы, но каким-то образом, пока я вспоминала о пропавших воспоминаниях, все, кто был мне дорог, сбежали, а я все еще была здесь.
Была ли у меня причина остаться? Почему мне не уйти за Симоной? Была ли это одна из причин, по которой она не хотела со мной разговаривать?
Все это причиняло боль, и я хотела, чтобы это прекратилось. По правде говоря, Джексон сделал одно верное замечание: мое отношение только увеличивало дистанцию между мной и остальной Тормой.
Может быть, попробовав что-то новое, я избавлюсь от этого мрачного настроения. Книги скрывали боль, но глубоко внутри я была уязвлена. Необходимость выяснить, почему и кто это сделал, почти уничтожала меня.
— Хорошо, — тихо сказала я. — Я буду там сегодня вечером и приложу больше усилий, чтобы вернуться в жизнь стаи.
Эти слова были на вкус как пепел на моем языке, но прежде чем я смогла пересмотреть свой новый жизненный план, я призвала свою волчицу вернуться. Только она так и не всплыла на поверхность, вместо этого погрузившись еще глубже, пока я едва не перестала ее чувствовать. Я знала, что мои глаза были широко раскрыты от паники, когда я подняла их на Джексона.
Он подошел на шаг ближе, его лицо исказилось от беспокойства, когда он окинул меня пристальным взглядом.
— В чем дело, Мера? Что случилось?
Должна ли я довериться ему? По-настоящему довериться? Мне больше не с кем было поговорить, а Джексон, по крайней мере, был моим хорошим другом в прошлом, что не отменяло того, что в последующие годы он вел себя как мудак. Но я была в отчаянии.
— Я думаю, что Теневой Зверь что-то сделал со мной.
Он дернул головой, и стало ясно, что это было последнее, что он ожидал услышать от меня.
— Что ты имеешь в виду? Когда ты видела Теневого Зверя?
Я покачала головой.
— Ты знаешь, я не помню, когда он нас всех наказал, но я, должно быть, была там, верно? Вы все сказали, что я была там. Что, если за это время я тоже разозлила его, и это дополнительное наказание, которое я получила?
Джексон покачал головой.
— Ты была там, но даже близко к нему не подходила. Сначала наказали Виктора, а потом всех нас заперли, пока он не сможет разобраться с нами, как он выразился. Ты не попадала в поле его зрения ни на секунду, Мера.
— У кого еще могла быть сила, способная вот так забрать мои воспоминания? — огрызнулась я. — Я долбаный волк-оборотень, мы лечим травмы головы, так что это должно быть магия! — Я замолчала, осознав, что впервые услышала что-то новое, чего раньше не слышала. — Что значит, разобраться с нами? Он как-то с нами разбирался, кроме как наложил стазис?
Джексон моргнул, глядя на меня, прежде чем покачать головой.
— На самом деле, нет, и пока ты не упомянула об этом прямо сейчас, я ничего такого не думал…
Мое дыхание стало прерывистым.
— Что, если я была той частью, с которой он хотел разобраться? Что, если это была я?
Джексон потянулся ко мне, но я отступила с его пути, не желая, чтобы он прикасался ко мне.
— Мера, — сказал он, качая головой. — Думаю, тебе нужно успокоиться. Я не понимаю, почему ты так переживаешь из-за этого. Даже если ты потеряла несколько месяцев, какое это имеет значение? Прошло шестьдесят дней. За это время не произошло ничего, что могло бы повлиять на тебя, кроме брака с Торином, и у тебя все равно впереди остаток твоей жизни с ним. Если это было единственным наказанием, тогда будь благодарна и двигайся дальше.
Я покачала головой.
— Ты же знаешь, что я не могу. Неважно, насколько легкой была бы эта жизнь, я не могу на этом остановиться. Кто-то украл у меня все, и я хочу вернуть эти чертовы воспоминания.
Он сделал еще один шаг вперед, и я поборола желание обхватить себя руками, словно защищая. Раньше меня никогда не пугали голые мужчины — оборотни всегда были в разной степени раздеты, — но с тех пор, как я «проснулась» в постели Торина, я избегала находиться рядом с мужчинами обнаженной.
Это казалось предательством.
Но кому? Определенно не моей «паре», поскольку самым сильным чувством, которое я испытывала к нему, была ненависть.
— Почему я ненавижу Торина?
Этот вопрос был больше обращен ко мне, чем к Джексону, но он все равно ответил.
— Не обращая внимания на те годы, когда мы плохо с тобой обращались, — сказал он, неловко переминаясь с ноги на ногу, — отвергнуть настоящую пару — почти непростительное преступление. Ему еще многое предстоит сделать, если он хочет быть достойным тебя. — Когда он уставился на окружавший нас лес, у него вырвался вздох. — Ты, наверное, не помнишь, но когда я узнал, что он — твоя настоящая пара, я не очень хорошо это воспринял. Я думал, что это буду я. Я надеялся, что так и будет, и тогда никто не сможет разлучить нас, даже мой отец…
Мой горький смех прервал его.
— Ты продолжаешь отпускать эти мелкие замечания. Намекая на то, что Дин Хитклифф — единственная причина, по которой мы больше не лучшие друзья. Возьми себя в руки и признай свои ошибки, Джекс! Ты обращался со мной как с дерьмом. Ты причинял мне боль, игнорировал и издевался надо мной. Дин, этот злобный ублюдок, был для меня неважен. Ты был. И ты подвел меня.
Его ругательство было достаточно громким, чтобы эхом прокатиться по лесу и докатиться до нас.
— Я был чертовым мальчишкой! Мой отец — жестоким, неумолимым человеком. Я сделал все, что мог. Если бы я не мучил тебя, то это делал бы он, и поверь мне, его удар чертовски сильнее моего.
Следующая жалоба так и застыла у меня на языке. До меня доходило множество слухов о том, как Дин обращался со своей семьей, но Джексон впервые высказался об этом так прямо. И все же, прошло слишком много лет. Слишком много обид. Моя боль была глубоко спрятана.
— Тебе следовало придумать способ получше, — тихо сказала я, мой голос дрожал от боли, которая всегда таилась где-то глубоко внутри. — Мы могли бы сделать это вместе. Если бы я знала, что с тобой происходит, я бы попыталась понять. Ты отверг меня во всех отношениях, и я не могу тебя простить.
Я повернулась, чтобы уйти, так как мне предстоял долгий обратный путь без моей волчьей скорости.
— Мера! — позвал Джексон, и я остановилась, но не обернулась. — Давай вернемся к тому, как было раньше, пожалуйста. Я знаю, тебе больно, но у тебя всепрощающее сердце.
Его слова обожгли мою душу, как кислота.
— Прости, Джекс. — Я все еще не поворачивалась. — Ты знаешь меня не так хорошо, как думаешь. Я не из тех, кто прощает и забывает.
Больше нет.
В этот раз я ушла, и он меня не остановил.