Я выпрямляю спину.
— Конечно, ты знаешь. Я только что всем сказала. Я выманю Ярека от остальных, обезврежу его и уничтожу планшет.
Он говорит тихо, и от его слов веет опасностью:
— Ты знаешь, что это не твой план.
Я отвожу взгляд.
— С чего ты взял?
Он в отчаянии смотрит в небо, словно не может поверить, что ему приходится мне это объяснять:
— Ты пробираешься наружу, чтобы лечить стариков, хотя это грозит тебе Жатвой. — Он не дает мне возможности ответить. — Когда Оскар чуть не получил порку в ту ночь из-за твоего свадебного платья, ты защитила его, не задумываясь. То же самое было, когда Леонидас нападал на Ээро.
У меня во рту пересыхает.
Он сокращает расстояние между нами. Его близость вызывает мурашки по моей коже.
— А разве ты только что не умоляла дать тебе вернуться и броситься в драку, в которой у тебя не было шансов выжить? Это не просто тренировка Аптекаря. — Он кладет палец в вырез моего воротника, прямо над сердцем. Это легчайшее прикосновение, но я дрожу, когда его жар разливается по моей коже. — Это ты. Это внутри тебя.
Он молчит мгновение, его палец всё еще лежит на мне.
— И именно поэтому я знаю, — продолжает он, и его голос звучит надрывно, — что если вопреки всему тебе удастся опоить моего отца и забрать планшет, после того как ты уничтожишь его, ты бросишься на Вердантного Зверя, раскрыв правду о Долине её жителям и пожертвовав своей жизнью ради общего блага. Только, — говорит он мягко, — я не могу позволить тебе это сделать.
Моя кровь стынет, потому что он прав.
Я поняла это, когда увидела, как Стражи атакуют горстку жителей-бунтовщиков: наш единственный шанс на выживание — сражаться вместе, а это возможно лишь при наличии общего врага, более опасного, чем тот, что создал Ярек. Идея пришла ко мне, когда Лео чуть не бросил Ээро Зверю. Я смаргиваю слезы. Прости, милый брат, но я не могу пойти искать тебя. Я должна сделать кое-что другое. Мы посвятили свои жизни спасению других. Аптекари до самого конца.
Но я не могу признаться в этом Гриффону, не могу дать ему шанс остановить меня, поэтому я отталкиваю его руку.
— Это полная чушь. И вообще, кто ты такой, чтобы говорить мне, что я могу и чего не могу делать?
На его щеках вспыхивает обида, но затем что-то меняется под кожей, и челюсть каменеет.
— Я не прошу, Роуз, — его голос глубокий и грозный. — Если придется связать тебя, я это сделаю.
Мои губы кривятся.
— Удачи, здоровяк. Ты только сегодня был близок к тому, чтобы противостоять отцу, и какая же это была жалкая попытка. — Я целюсь в то, чтобы он возненавидел меня. Неужели вся обида, накопленная им за эти годы, испарилась? Она должна быть там, тлеть где-то под поверхностью.
Пульс на его лбу бьется.
— Не забывай, что на тренировках я укладывал тебя на лопатки десятки раз, и могу сделать это снова.
Я подаюсь вперед, достаточно близко, чтобы почувствовать его запах — хвоя и мускус.
— Ты мне даже не нравишься, Гриффон Цзы. Я сказала правду после церемонии помолвки. Я всегда любила Николу.
Он моргает, изучая мое лицо со смесью ярости и отчаяния, которую я не понимаю. Или, может быть, понимаю. Наши души узнали друг друга еще в детстве.
Медленно взгляд Гриффона опускается на мои губы. Под моей кожей загораются светлячки.
Прежде чем я успеваю остановиться, прежде чем я сама этого захотела, мы сталкиваемся, сплошной жар, голод и невозможное желание. Я хватаюсь за его шею, цепляясь за силу, скрытую под кожей. Этот поцелуй не мягкий. Это лесной пожар, поле боя, боль, сплетенная с наслаждением, пока я не перестаю отличать одно от другого.
А потом, слишком быстро, всё заканчивается. Гриффон отпускает меня.
— Никогда больше не говори этого, — рычит он.
Я смотрю в его прекрасные глаза, на его сильный нос, на эти мягкие губы, которые только что припухли от поцелуя.
— Гриффон, — это единственное слово, которое я могу произнести.
— Я вижу тебя, Роуз, — говорит он осторожно, бережно убирая прядь волос с родимого пятна на моем лбу и легко целуя его. — Я видел тебя с тех пор, как мы были детьми и ты впервые зашила мне рану. — Он подносит мои руки к своим губам, касаясь кончиками пальцев. — В тот день ты была тверда, как камень. Я любил тебя каждую минуту каждого дня с тех пор, Рози.
Я почти теряю решимость, мое сердце грохочет в ответ на его слова. Отчаянно пытаясь сосредоточиться, я бросаю взгляд вверх. Холодный воздух пахнет звездами.
— Сегодня северное сияние.
Он качает головой, не желая, чтобы я отвлекала его.
— Я не позволю тебе отдать жизнь за других.
Обнаженная мука в его глазах — это слишком. Я больше не могу играть эту роль.
— Иди сюда, — говорю я, пытаясь увести его под защиту большого камня, у которого я очнулась. Я держу его за руку. Другой рукой лезу в медицинский набор, годы тренировок ведут меня именно к тому, что нужно. — Я должна тебе кое-что сказать, но тебе лучше сесть.
Он не сдвигается с места. Я смотрю на него, сжимая его руку изо всех сил. Луна подчеркивает его мощь.
— Пожалуйста, — умоляю я.
С измученным видом он наконец позволяет мне увести его к камню.
— Ты не убедишь меня позволить тебе броситься в объятия Вердантного Зверя, — говорит он, тяжело опускаясь на землю рядом со мной, — так что даже не пытайся.
Мне приходит в голову, что он не спал по крайней мере сутки. Как он вообще держится?
— Мы придумаем альтернативу, — говорит он. — Клянусь, на каждый вопрос есть ответ.
— Есть, — соглашаюсь я, пытаясь запечатлеть каждую черточку его прекрасного лица, когда наклоняюсь для еще одного поцелуя. Он чувствует укол иглы еще до того, как его касаются мои губы, но жидкий Веранол действует быстро. Он едва успевает отпрянуть.
На его лице застывает предательство. Это последнее, что я увижу в его глазах.