Я, спотыкаясь, прохожу через дверной проем, поднимаюсь по лестнице, иду по коридору. Мои шаги неуклюжие и неровные, но я больше не беспокоюсь о том, чтобы скрыть их.
Я думаю о тающих ручках ребёнка. Об отсутствующем языке мужчины.
Они были Укушены. Обречены умереть или выжить. Но королева — она не оставляет им выбора в этой тюрьме. У Селесты тоже не было выбора.
Должно быть, королева прячет их, пытает. Приговорив их. Почему? От этого вопроса у меня мурашки бегут по коже. Моя рука нащупывает опору на стене и тянет меня вперёд, хотя ноги спотыкаются сами собой.
Это могла быть я. Это была Селеста.
Почему выжила я, а не другие?
Хуже всего — это невыносимая боль от осознания — ожидания — их смерти. Это безнадёжно. Я не могу их спасти. Я могу только осознавать, что их жизни гаснут, как свечи в темноте. Одна, две, три из них. Ребёнок. Кто знал, сколько их было до них; кто знает, сколько их будет после них?
Как мне это исправить?
Я не могу. Я просто… Я всего лишь девушка. Я даже не могу раскрыть убийство своей лучшей подруги. Я распахиваю дверь и захлопываю её за собой. Пусть придут охранники. Пусть они выбросят меня прочь. По крайней мере, я не буду нести за это ответственности. У меня появляются когти, но я не чувствую боли от этого небольшого изменения. Я не чувствую ничего, кроме отвращения к себе. Я бы заплакала, если бы слёзы пролились, но их нет.
Синклер лежит на моей кровати, но я не вздрагиваю, когда замечаю его. Я просто падаю на пол и крепко обнимаю себя, пытаясь собрать себя по кусочкам, но я слишком разбита. Я была разбита так долго.
— Ванесса? — Он соскальзывает с кровати и садится рядом со мной. Он водит рукой круговыми движениями по моей спине, но этого недостаточно, чтобы залечить рану. Чтобы хоть что-то исправить. Прошло уже несколько дней. Я не видела его почти две недели с тех пор, как он внушил принцессе, и его мать, вероятно, заперла его в комнате и выбросила ключ.
Что нам теперь делать?
— Ванесса, — снова шепчет он. — Что случилось?
— Я… я видела… — Стон подступает к моему горлу, но я сдерживаю его. — Я видела подземелье, Син. Там, внизу, есть люди. Укушенные люди. Они… их пытали.
— Что? — Он хватает меня и притягивает к себе, обнимая крепче, чем когда-либо прежде. Его руки обхватывают меня, его сердце ровно бьётся напротив моего. И я замечаю, что у них одинаковый ритм, у наших пульсов. У них одинаковая частота. — Зачем тебе понадобилось спускаться в подземелье?
— Я услышала крики. Я… я продолжала их слышать. — Я забираюсь к нему на колени и сжимаю в кулаках его рубашку. — Син, там внизу ребёнок. Его укусили, и он умрёт.
Он чертыхается, и его хватка на мне усиливается.
— Всё в порядке. Всё будет хорошо. Я с тобой.
Ложь. Ложь. Правда.
У меня сжимается грудь. Я чувствую себя как фарфор и стекло. Будто меня ударили о цемент и разбили вдребезги. Я сломана. Так сильно разбита.
Я не могу так жить.
Кровь сочится из каждой клеточки моей памяти. Смерть Селесты, моё первое превращение, драка с Эви, Катериной, Каликс, удар кинжалом — но это, видеть там ребёнка, беспомощного, потерявшего надежду и искалеченного…
— Мы должны остановить их. Мы должны… сделать… — Что? Я не знаю. Я не уверена, что есть решение, когда королева этого двора — та, кто посадила их всех под замок. Этим оборотням было наплевать на Селесту. Они с трудом выносят, когда я появляюсь среди них. Они не помогут этим людям. А люди… они умрут. О Боже. Я не могу дышать.
Син приподнимает мой подбородок дрожащими пальцами.
— Притормози, Ванесса. — Но я не могу. Я не могу притормозить и не могу ничего исправить, и не могу никому помочь. Голос Сина становится мрачнее, а глаза горят. — Вдохни, — приказывает он — заставляет меня. Мои лёгкие расширяются сами по себе. — Выдохни, — приказывает он секундой позже. Я выдыхаю, моргая, глядя на него.
— Хорошая девочка. — Он прижимается своей головой к моей, и я чувствую горячую влагу его слёз на своей коже. — Просто продолжай дышать.
Я пытаюсь. Даже без принуждения я стараюсь выполнять его приказы. Но…
— Что мы будем делать?
Его волосы щекочут мою щеку, когда он качает головой.
— Я, чёрт возьми, не знаю. Я… — Он прерывисто вздыхает. — Неважно.
— Что?
— Я не могу этого сказать. — Он смотрит мне в глаза, и честность его слов немного успокаивает боль в моей груди. — Ты будешь ненавидеть меня вечно.
— Нет, — возражаю я, вспоминая, как он защищал меня, когда Эви причинила мне боль. Я помню все моменты, когда он проверял меня, подбадривал, помогал мне. Я обхватываю его лицо ладонями и осторожно провожу пальцами по его губам. Он закрывает глаза, и в них появляется страдальческое выражение. Я сломлена, но и он тоже.
— Я не могу ненавидеть тебя. Ты… единственное, что есть хорошего в этом дворе, Синклер Севери.
Потому что ему не всё равно.
Ему всегда не всё равно.
Он тихо и печально смеётся, будто не верит мне.
— Иногда я жалею, что предательница крови умерла. Что она не отомстила своей сестре… Королеве Сибилле. — Он выплёвывает имя своей матери. — Считается, что Королева Сибилла спасла этот замок, но знаешь, почему она это сделала, а? Знаешь, почему она позволила Коре умереть?
Я качаю головой.
— Сибилла не всегда была королевой, Ванесса. Она никогда не была предназначена для трона. Рождённая как младшая сестра, она должна была стать третьей или четвёртой по старшинству. В королевской стае она была бы ниже, по крайней мере, двух других. — Он усмехается. — Сибилла Севери была запасной.
Моё сердце замирает, и я в замешательстве смотрю на него.
— Да?
Син кивает.
— Кора была королевой, а Сибилла завидовала. Вот почему Сибилла послала своих шпионов следить за Корой. Этот двор… Он не верит в истинную преданность. Только повиновение. И только в том случае, если они что-то от этого выиграют. Сибилла застукала предательницу крови в постели с её любовником-человеком и притащила их обоих ко двору, чтобы предать быстрой смерти и ещё более быстрому восхождению к власти. Как только об измене заговорили вслух, Сибилла была объявлена королевой.
Я не знаю, что сказать. От этой информации у меня кружится голова. И Син — его голос звучит подавленно. Побеждённо.
— Ты лучше, чем она, Син. Я… я надеюсь, ты это знаешь.
— Я хочу быть таким, — отвечает он, и его честность сияет, как солнце. — Однажды я хочу превратить этот двор во что-то правильное, справедливое и благостное. Больше никакой лжи. Больше никаких убийств. Больше никакого страха.
— Син, — шепчу я. Потому что это всё, о чем я могу думать, всё, что я могу сказать. Он прав, справедлив и добр. Он стоит больше, чем все остальные оборотни, вместе взятые.
Я ловлю его взгляд, и перед нами простирается вечность. Я в его объятиях, и он держит нас обоих вместе. Он так же сломлен, как и я, и нерешительно раскладывает передо мной эти осколки, ожидая, что я собираюсь с ними делать. Но что я могу сделать? Однажды Син соединится с Эви. Девушкой, которая ранила меня кинжалом, станет его женой и королевой его двора. А я всегда буду просто Ванессой Харт.
Син, должно быть, ясно видит эту мысль, написанную на моём лице, потому что запускает руку в мои волосы и притягивает моё лицо ближе к своему.
— Ты чертовски необыкновенная, — рычит он, прежде чем поцеловать меня.
Нам не следовало этого делать. Во многих отношениях это неправильно, и чувство вины скапливается у меня в животе, как дрова на растопку, но с ним так… так хорошо. Я стону ему в рот, немедленно усаживаясь верхом на его колени и запуская руки под его тунику. Сегодня вечером у него вкус мяты и леденцов. На вкус он как рай. Его сердце бьется рядом со мной ровным успокаивающим ритмом, когда он встает, берёт меня на руки и несёт к кровати. Наши пульсы снова синхронизируются. И этот поцелуй — это не бурный восторг, как в наш первый раз, это медленное слияние тела, разума и души. Его души. Моей души. В этот момент, когда он укладывает меня вниз и покрывает поцелуями от горла до груди, они такие же… ощущаются такими же.
«Я могу любить тебя», внезапно думаю я. «Я могу любить тебя, но мне не позволено».
— Син, — шепчу я, дрожа, когда он осторожно спускает рукава моей ночной рубашки вниз по рукам. Кружево опускается на мою грудь, задевая самые чувствительные места. — Син, мы можем умереть за это.
Его красные глаза обжигают в темноте, но, когда он поднимает на меня взгляд, он не отвечает. Наши действия отвечают за нас обоих. Он впивается в мои губы в страстном поцелуе. Я вцепляюсь руками в его рубашку и притягиваю его ниже, ближе. Прямо сейчас он — свет. Он — солнце. Он нужен мне. Мне нужна эта передышка от тьмы и смерти.
Мы ничего не можем с этим поделать. Мы ничего не можем сделать, чтобы спасти кого-либо.
— Мне не нужен никто другой, Ванесса, — говорит он, его голос темнеет и обжигает мою кожу. Он обхватывает мою грудь ладонями, его пальцы коварно играют на моих нервах, как на пианино. Он знает нужные клавиши, точную мелодию, которая сведёт меня с ума. И его честность — это пламя, а я — мотылек. Я сгораю.
— Скажи мне, чего ты хочешь, — умоляет он, проводя языком по ложбинке у меня на горле. — Я дам тебе это. Я дам тебе всё, о чём ты попросишь.
Ложь.
Есть одна вещь, которую он не может мне дать, как бы сильно я этого ни хотела. Но этой… сегодняшней ночью… Этого достаточно.
Воодушевлённая его губами, пьянящим удовольствием, обжигающим мои вены, я шепчу:
— Прикоснись ко мне. — Если этот момент для нас последний, я не хочу, чтобы он заканчивался. Пока нет. — Пожалуйста.
Его глаза почти темнеют. Он притягивает меня к краю кровати.
— Ванесса Харт, — шепчет он мне в губы, — с удовольствием.
Я сжимаю бёдра вокруг него, ночная рубашка неприлично топорщится на талии, но его пристальный взгляд не отрывается от моего лица. Он рычит — опасный рык принца-оборотня, который вот-вот потеряет контроль. Его губы наказывают мои, неумолимые, сладкие и греховные, его язык проникает в мой рот и пожирает то, что от меня осталось, а его пальцы сжимают средоточие моего желания. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного. Так красиво. Так любима.
Возможно, я больше не буду чувствовать себя так, как сейчас.
Я выгибаю спину, когда Син касается меня, и мрачные мысли быстро растворяются в волнах напряжения и потребности, захлёстывающих меня изнутри.
— Не останавливайся. — Пожалуйста, не останавливайся.
И он продолжает.
~
На следующее утро я просыпаюсь с нервным подёргиванием и тихим дыханием, мои ноги переплетены с ногами Сина, его шесть кубиков пресса напряжены под моей головой, а неистовая твёрдость прижимается к моему запястью. Его глаза открываются через секунду после моих, и он вздрагивает, будто вообще забыл, что пришёл сюда. На самом деле, это больше похоже на то, что он дёргается. Довольно нелюбезно для принца, который ловко целовал меня несколько часов назад. Я чуть не смеюсь, но он пристально смотрит на меня.
— Я не жаворонок, — заявляет он. Его руки нащупывают опору на моей кровати, и он садится, поднимая меня за собой и устраивая на сгибе своей руки. Он смотрит на моё окно, на солнце, поднимающееся над двумя шипящими змеями. Мы определённо пропустили завтрак. Он морщит лоб. — Я также не сплю допоздна. Никогда.
Я облизываю губы, радуясь, что наша генетика оборотня избавила нас от утреннего запаха изо рта, и кладу бледную руку ему на грудь. Это ужасно несправедливо, что он такой красивый. Его кожа переливается на солнце, такая же золотистая, как и волосы. Нервы трепещут и мечутся по моему животу, как сотни светлячков. Я… я не знаю, что с собой делать. Сесть? Встать? Натянуть одеяло до подбородка и надеяться, что он не увидел целлюлит на моих бёдрах? О Боже. Возможно, он не видел меня полностью обнажённой, но он видел отдельные фрагменты. И, возможно, мы не со всем разобрались, но это было больше, чем раньше. Это было… это было…
— Твоё молчание настораживает, — говорит он. — Ты расстроена из-за прошлой ночи или наслаждаешься этим? — Затем, понизив голос, он бормочет: — Ненавижу, что не могу сказать.
Я прикусываю губу, пока его большой палец не вмешивается.
— Ванесса, — он нежно касается моих губ, — мне действительно нужно, чтобы ты ответила на этот вопрос.
— Я… не расстроена, — наконец говорю я, отваживаясь взглянуть на него. Он смотрит на меня прищуренными глазами, изучая так тщательно, что с таким же успехом я могла бы быть полностью обнажённой. — Это не так, — обещаю я. — Это просто…
— Да?
— Я никогда… ни с кем такого не делала, и я никогда раньше не просыпалась с парнем.
Он на мгновение задумывается, а моё сердце всё это время колотится так, словно я в свободном падении.
— Ты когда-нибудь…
— Нет. — Боже. Я подумываю о том, чтобы натянуть одеяло на пылающее лицо. Могу представить, что сказала бы Селеста: «Если ты собираешься бежать на вторую базу, ты должна, по крайней мере, суметь сказать об этом». Но говорить об этом с ней — это совсем не то же самое, что говорить с Сином. Во-первых, потому что она знала обо мне всё, хорошее и плохое. Во-вторых, потому что она рассказала мне гораздо больше, чем я хотела бы услышать (у Марка довольно маленький указательный палец, но его скорость нажатия кнопок на контроллере PS5 определённо пригодилась). И, в-третьих, потому что тогда не она поцеловала бы меня.
Син выжидающе смотрит на меня, ожидая продолжения. Я накручиваю на палец фиолетовую прядь волос.
— Я прошла весь путь только один раз, но Селеста… Она сказала, что это не считается. — В её защиту можно сказать, что Грант Остин едва успел снять штаны, прежде чем кончить.
— Понимаю. — Он по-прежнему пристально наблюдает за мной, и его сердце нервно бьётся. — Итак… никаких жалоб?
Непрошеная улыбка появляется на моих губах.
— Нет. Никаких жалоб, Синклер. А у тебя?
Он берёт меня пальцем за подбородок и притягивает к себе для поцелуя, от которого у меня поджимаются пальцы на ногах.
— Ты само совершенство, Ванесса, — говорит он. Правда. Светлячки в моём животе размножаются тысячами.
— Думаю, всё, что нам теперь остаётся, — это чтобы кто-нибудь ворвался и застал нас, — говорит он, и в этот момент волшебная дымка вокруг нас рассеивается.
Это отрезвляющая мысль. Я со вздохом отстраняюсь от него, кутаясь в одеяло.
— Нам повезло, что они этого не сделали.
— Всё будет хорошо.
— Знаю, ты в это веришь, но это не значит, что это правда.
— Ванесса…
— Эви ударила меня кинжалом за то, что я обняла тебя, — говорю я. — Она бы убила меня за это или заперла в той грёбаной темнице. Что мы делали прошлой ночью… Это не должно повториться. Это… это была случайность.
— Случайность, — тупо повторяет он.
— Да, — отвечаю я, хотя даже для моих ушей это звучит совершенно неубедительно. — Мы увлеклись. Это была плохая ночь, и нам обоим было грустно, и это… это была не наша вина.
Син кивает, будто я вылила ему на голову ведро ледяной воды.
— Прости. Мне не следовало приходить сюда. — Он слезает с моей кровати и тянется за рубашкой, которую мы бросили на пол. Натягивая её, разглаживая на своей рельефной груди, он быстро проводит рукой по своим шелковистым волосам и направляется к двери.
— Син, стой.
При моих словах он замирает, его плечи внезапно напрягаются.
— Мне не следовало приходить, — повторяет он.
— Но ты пришёл.
— Да.
— Почему?
Он оглядывается на меня, и его бордовый взгляд снова обжигает.
— Вероятно, по той же причине, по которой я чуть не выпотрошил принцессу Эвелин Ли посреди тронного зала.
Ах да. Я засовываю руку под одеяло и заправляю рукава ночной рубашки на место, натягивая шёлковое кружево на грудь. Приведя себя в порядок, я сбрасываю одеяло и встаю.
— Так не должно продолжаться. Одного из нас убьют.
Он раздражённо рычит и опускает взгляд.
— Знаю.
— И я… — Я колеблюсь, прежде чем признаться, но мне нужно, чтобы он знал. Мне нужно, чтобы он знал, что, если бы у меня был выбор, я бы выбрала его. — Ты подходишь для этого двора. Из тебя получится великий король.
— Ты не можешь знать этого наверняка.
— Я имела в виду всё что сказала прошлой ночью. Ты хороший.
Он поворачивается на пятках лицом ко мне, наблюдая, как солнечные лучи танцуют на моём теле.
— Наверное, с моей стороны прозвучит очень раздражённо, если я признаюсь, что устал от того, что не получаю желаемого, не так ли?
Я ничего не могу поделать с тем, что на моё лицо возвращается улыбка, хотя бы на секунду.
— Да.
Он снова кивает.
— Хорошо, тогда я этого не говорил.
— Хорошо.
Он опирается рукой о стену, и на его лице появляется меланхоличное выражение. Весь свет, оставшийся в комнате, мгновенно гаснет.
— Я тут подумал о подземелье…
— Я тоже, — говорю я. — Люди что-то упоминали — каждого из них собирала женщина с чёрными глазами. Это должно быть…
— Королева, — заканчивает он за меня.
— И, если она собрала их так быстро, — продолжаю я, — значит, ей должны были сообщить о них заранее. Обо всех нас.
— Да, — говорит Син. — Мы думаем об одном и том же. Один волк-изгой не смог бы покусать всех этих людей. Они были бы сломлены и бездушны, если не мертвы окончательно. Логически это не имеет смысла.
— Так, может быть, стая изгоев?
Он качает головой.
— Оборотни населяют достаточно много территорий на этой планете, так что целая стая не должна остаться незамеченной. Вероятно, это кто-то из этого двора. Кто-то, обладающий влиянием и властью, кто мог бы приказать нескольким оборотням помочь ему.
— И ты думаешь…
— Я пока не хочу говорить, что думаю, — честно признается он. — И даже не уверен, почему. Но, если я прав, тебе нужно быть осторожной. Веди себя как можно лучше. Приходить к тебе в комнату было глупо, но я хотел проведать тебя. — Он смотрит на меня, используя своё следующее заявление как оружие. — Знаешь, я рад, что пришёл. Мне не следовало приходить, но я не жалею ни об одной секунде.
Правда.
Мои щеки вспыхивают. Я мгновенно вспоминаю грубые звуки, которые он издавал, его шёпот обожания, ощущение его языка и рук.
— Я… я тоже.
Он улыбается, и от этого зрелища у меня подкашиваются колени.
— Ты помнишь, как ты в первый раз обратилась? — резко спрашивает он. — Когда ты ворвалась в тронный зал и попыталась напасть на принцессу?
— Да. — Как будто я могла это забыть.
— Вот тогда-то я и понял, что ты мне нравишься. Никто никогда раньше не противостоял Эви, никто никогда не выступал против двора. Ты вспыльчивая, добрая и чертовски упрямая, и я восхищался этим с того момента, как встретил тебя. — Он делает шаг вперёд и в мгновение ока оказывается передо мной, касаясь моей щеки. Его тень поглощает меня при дневном свете. Он огромный, он повсюду, его руки снова горячие и настойчивые. — Ванесса, не ходи больше в ту темницу. Не думаю, что тебе там безопасно находиться. Если этот двор пытает этих заключенных, тебя убьют, когда найдут.
— Хорошо, — обещаю я. — Я буду держаться подальше.
На данный момент.