Я нахожу телефон Селесты в луже её крови и звоню своему отцу.
Ему требуется меньше пятнадцати минут, чтобы прислать патрульную машину и скорую. Беспокойная — мне плохо, я теряю сознание и меня трясёт — я смотрю, как проходит время на её мобильном, и смотрю на нашу фотографию на заднем плане. Она лижет меня в щеку. Я смеюсь. Мы в середине седьмого учебного года, класс геометрии в кадре, так что её волосы больше бирюзовые, чем голубые, и у меня — тупая чёлка, которая выглядят как арт-проект, пошло не так, но она отказалась изменить заставку в течение последних четырёх лет, потому что она говорит, что она самая счастливая, что могла у нас быть.
Я думаю, что сегодня вечером я могла бы быть счастливее. Ранее. Когда мы танцевали на пляже.
Моя грудная клетка превратилась в груду кусков, как обломков кораблекрушения после ужасного шторма. Я не утруждаю себя попытками дышать сквозь боль. Я просто позволяю этому поглотить себя. Жгучему, ноющему. Кровотечению. Мои рёбра двигаются и трещат при каждом подёргивании. Это не имеет значения.
Селеста мертва. Я держу её в своих объятиях.
Меньше часа назад она стояла прямо передо мной. Смеялась, танцевала и отпускала глупые, неуместные шутки.
Приближается офицер. Его форма на размер больше, чем нужно, она кажется чёрной в темноте, а его значок сверкает золотом прямо перед моим лицом. Он единственный, кому я могла позвонить. Единственный, кто поймёт.
— О, детка, — он со всхлипом падает на колени и пытается заключить меня в объятия. Но я не отпускаю Селесту.
— Ванесса, милая, что случилось? — голос отца срывается, но в моих ушах он звучит как гравий.
— Я… я обещала, — это всё, что я могу выдавить из себя, делая неглубокие вдохи, потому что он продолжает пытаться увести меня от неё.
Я слышу Селесту так, словно она стоит рядом со мной, и почти заставляю себя поверить в эту версию реальности — в ту, где мы спаслись от волков, или в то, что волков вообще не было.
«Ты выглядишь отвратительно», — смеётся она. «Иди сюда и дай мне поправить твою причёску».
Но проблема не в моих волосах. А в её. Они влажные. Спутанные. Непривязанные.
Я сворачиваюсь калачиком, прижимаясь к ней, и мой позвоночник кричит в агонии. Всё моё существо кричит в агонии. И мои мысли, они не останавливаются, даже когда я чувствую, что моё тело полностью разбито.
Кто-то должен будет рассказать её родителям. Кому-то придётся навести порядок в её шкафчике. Что… что будет с её машиной?
— Детка, ты должна встать, — отец уныло тянет меня за руки.
— Нет.
— Детка…
— Нет! — мы с Селестой вплетены друг в друга. Нас невозможно разлучить. Во всяком случае, так она говорила. — Мы, по сути, один и тот же человек. Одна душа, одна клетка мозга.
— Помогите ей подняться на ноги, — говорит кто-то ещё. Мужчина.
Я предполагаю, что это ещё один офицер. Папин коллега. Но когда я поднимаю взгляд, то встречаюсь не с глазами мудрого старика. Я встречаюсь взглядом с золотистыми глазами парня с пляжа. Одного из богатеньких детишек. Чёрные волосы, загорелые мускулы, туго натянутые под его обсидиановой рубашкой, и хмурое выражение лица, настолько напоминающее высокомерие и презрение, что я рычу.
— У нас нет на это времени, — говорит парень твёрдым и повелительным голосом. — Подними её и приведи это место в порядок. Сейчас же.
Я моргаю, не в силах понять. Он достает часы из кармана джинсов и щелкает по циферблату.
— Это грёбаный бардак.
Бардак…
Это слово проникают мне под кожу и ныряет между моих сломанных костей. Этот парень не офицер и не мой друг. Я поднимаюсь на колени и ищу нож в крови моей самой старой подруги.
— Ищешь это? — он опускается на колени, размахивая окровавленным ножом перед моим лицом. Я протягиваю руку, чтобы выхватить его, гнев почти заглушает боль. Я рычу на него, и он хмурится.
— Ты же не хочешь, чтобы это превратилось в ещё большую битву, чем она уже есть, — говорит он. Взгляд его глаз впивается в меня, с каждой секундой разгораясь всё ярче. — Ты должна пойти со мной.
Он — псих. Настолько псих, что думает, будто я последую за ним куда угодно.
— Я лучше умру.
— Это ещё можно устроить, — огрызается он.
Я сжимаю руки в кулаки. Я ненавижу его. Что-то в том, как он наблюдает за мной, склонив голову набок, словно хищник, выслеживающий свою жертву, действует мне на нервы. Я ему не доверяю. Я хочу, чтобы он ушёл.
— Папа, — говорю я. — А где все остальные? Где остальные офицеры?
Отец не отвечает. Отвечает парень.
— Сбиты на дороге. Дикий кабан выбежал перед полуприцепом. Устроил настоящий бардак, но вся полиция не нужна, — его взгляд призывает меня возразить.
— Папа.
Он кладет дрожащую руку мне на плечо.
— Ванесса, я… Ты… тебя укусили, милая.
— Знаю, — наверное, я должна была умереть. Но я не умираю. Боль пронзает грудь, но единственное, что я чувствую — по-настоящему чувствую — это ярость. Я не могу этого понять, с трудом могу распознать эмоцию, вызванную агонией Селесты, которая вскрывает моё сердце, но она есть. Это больно.
— Почему…
— Никаких вопросов, — говорит парень моему отцу. — Всё, что тебе нужно понять, это то, что она пойдёт со мной, или она не уйдёт с места преступления живой.
Я оборачиваюсь. Дорожная лента, папина полицейская машина и мигающий сине-красный светофор на этой стороне дороги. Машина скорой помощи скрывает нас из виду. А между мной и машиной скорой помощи — полностью затемнённый внедорожник «Роллс-Ройс». Рядом с ним стоит очередь из людей, некоторых я узнаю по пляжу, других — нет. У каждого на шее висят золотые гербы в виде медальонов размером с монету.
Я с трудом сглатываю.
— Папа, кто..?
— Никаких вопросов, — повторяет парень низким и грубым голосом. Он пытается поднять меня на ноги, его горячая ладонь сжимает моё запястье, но папа отбивает его руку дубинкой.
— Не прикасайся к моей дочери.
Парень рычит и выпрямляется. Он примерно на фут выше моего отца. Может быть, и на фут шире. А папа — он смотрит на парня снизу вверх будто мальчишка с дрожащим подбородком и сопливым носом.
— Я не спрашиваю у тебя разрешения. Ты можешь уступить или столкнуться с последствиями для себя и своей семьи, — парень хватает папину дубинку, и она почти мгновенно рассыпается в его руках, превращаясь в пластиковое конфетти, осыпающее волосы Селесты. Я хочу собрать все осколки и задушить его ими. У меня хрустят костяшки пальцев. Кожа горит. Грудь тяжело вздымается.
Но даже несмотря на то, что этот безумный гнев бьёт по моим сломанным рёбрам, я дрожу. Папа — ничто по сравнению с этим парнем. Что-то… что-то с ним не так. Неестественно. Та самая неестественность, которая чуть не разорвала меня пополам. Та же, что убила Селесту. Я прижимаю её к себе ещё крепче, чувствуя, как напряжение скручивает мой позвоночник.
— Ты хочешь, чтобы я согласился? — спрашивает папа, не отступая, даже когда его глаза расширяются, и он вытирает нос тыльной стороной ладони. — Отлично. Если это сохранит ей жизнь, я сделаю всё, что потребуется. Но ты не причинишь ей вреда. Поклянись в этом. Поклянись мне в этом сейчас.
Парень пристально смотрит на него. Тишина между ними гудит, как электрический разряд. Парень всё ещё держит мой нож, перебрасывает его в другую руку и ловко ловит. Угроза.
— Мы не причиним ей вреда, — говорит парень.
Я смеюсь над этим. Мне и так больно. Кровь течет даже там, где они не видят.
Папа поворачивает моё лицо к себе. У его зелёных глаз появляются морщинки.
— Послушай меня, тебе нужно встать и уйти с… с этим молодым человеком.
Я отказываюсь.
— Отпусти её, Ванесса. Она умерла, и если ты хочешь получить шанс выжить, тебе нужно убираться отсюда, — его голос срывается на полуслове — Селеста была ему почти такой же дочерью, как и моим другом, — и на его лице появляется ещё большее выражение отчаяния. — Тебе нужно уйти.
Он отрывает мои руки от неё, но я сбрасываю его с себя легким толчком. Он пятится назад, спотыкаясь о неровности дороги. Чуть не падает. Мне всё равно. Когда он спохватывается, я скалю на него зубы:
— Я. Обещала.
— Превращение уже началось, — говорит парень папе. Он снова щелкает циферблатом своих часов. — Время на исходе.
Папа пристально смотрит на меня, его лицо бледнеет с каждой секундой. Его взгляд опускается на мою талию, на кровь, запятнавшую разрезы на майке, которую я одолжила у Селесты. Я смотрю на неё, лежащую у меня на коленях, на папино лицо, на парня над нами.
— Я не оставлю её. Она заслуживает большего, чем… что бы то ни было.
Папа снова плачет, и я ненавижу этот звук. Я даже ненавижу слабость за его поникшими и трясущимися плечами.
— Позволь мне пойти с ней, — пытается папа.
Парень качает головой, засовывая мой нож в карман вслед за часами.
— Это не наш закон, человек.
— К чёрту ваши законы!
Кричать — неправильно, и папа это знает. Люди возле внедорожника мгновенно устремляются вперёд. Они двигаются так, словно состоят из лавы и пара. Жидкий жар и опасность.
— Время вышло, — командует парень. — Каков твой выбор?
Взяв себя в руки, разгладив сначала рубашку, а затем и значок, папа говорит:
— Помоги мне схватить её.
Я вздрагиваю.
Они одновременно тянутся ко мне, отрывая моё тело от тела Селесты, но я сопротивляюсь. Папа легко отстраняется, но парень — я не могу от него отбиться. Его рука сжимается на моём плече, как кандалы, и он тащит меня прочь, будто я лёгкая, как перышко.
— Это моя подруга, — шиплю я. — Отпусти меня!
— Ты не в своём уме, но это пройдёт. Или нет, и ты умрёшь, — хрипло говорит он. — С этого момента ты принадлежишь двору Королевы Волков.
Это не имеет смысла, ни слова, слетающие с его губ, ни цвет его глаз. Меняется, становится ярче. Его зрачки горят.
— Папа? — зову я. — Папа, помоги мне! Заставь их остановиться!
Мой отец стоит совершенно неподвижно. Раздаётся звонок его рации, и один из его коллег спрашивает:
— Руфус, вы справляетесь с аварией?
Согнув колени, с мокрыми от слёз глазами, я молча умоляю его, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне. Но папа нажимает на кнопку, чтобы ответить, и говорит:
— Конечно. Сейчас приведу всё в порядок.
Парень распахивает дверцу внедорожника и, не задумываясь, запихивает меня внутрь.
Вот тогда-то я и понимаю, что по-настоящему одинока.