— Ты могла бы просто уйти, — небрежно говорит Селеста, сидя передо мной, скрестив ноги, с окровавленными ступнями — осколок разбитой пивной бутылки всё ещё торчит из её голой стопы. Она сидит передо мной. Её кожа в темноте кажется кремово-белой, а волосы — ярко-синими на фоне стерильной черноты комнаты. — Возвращайся домой к отцу. Помоги маме с моими похоронами. Притворись, что ничего этого никогда не было, и беги.
Я прижимаю колени к груди и кладу подбородок на руки, не удосуживаясь взглянуть на дверь, на зарешеченное окно.
— Отсюда нет выхода, помнишь? Я не могу уйти.
— Да ладно. Мы обе знаем, что они заперли тебя здесь не для того, чтобы ты умерла. В конце концов, эта дверь откроется. — Она толкает меня окровавленной ногой, хотя алый цвет не переходит на мою кожу.
Она ненастоящая. Она ненастоящая.
Она мертва.
— В конце концов, — слишком радостно растягивает слова Селеста, — ты сможешь сбежать.
Моя грудь разрывается, и из неё вырывается рыдание. Я сжимаю зубы, чтобы сдержать его. Мои эмоции перешли от проливного дождя к легким капелькам. Грусть, безнадёжность и скорбь пускают корни в моём сердце, пускают ветви по моим венам, но я заставляю их оставаться там. Внутри меня.
Что мне делать?
Селеста задавала мне этот вопрос последние четыре часа. Я не знаю ответа. Обычно у меня есть такие ответы. Я уверена в себе. Может, я и не умею изящно танцевать на вечеринке, полной малолеток, но я всегда знаю, что будет дальше. За исключением Селесты, расписание и рутина были моими самыми близкими друзьями на протяжении многих лет. Но сейчас… Я поднимаю руку навстречу лунному свету. Мои вены вздуваются, становясь всё чернее и чернее, пульсируя от отчаяния, туго скрутившегося в груди.
Что же мне делать?
Без Селесты, без моего отца, без волейбола, школы и плюшевого мишки, которого я обнимала каждый вечер почти семнадцать лет… Я не знаю.
Я ни хрена не знаю.
Я не могу быть монстром и жить так, будто всё нормально. Не могу ударить по кожаному мячу острыми, как ножи, кончиками когтей. Не могу бродить по школьным коридорам, когда внутри… бушует буря. Я словно тону. Словно опускаюсь на дно бушующих волн, когда море заглушает мой голос. И эта боль…
— Я думала, ты сильнее этого, — говорит Селеста, поднимаясь и опускаясь на матрас. Она опускается на него, как пушинка. Кровать не реагирует на её вес. Я с трудом сглатываю, не в силах встретиться с ней взглядом.
— Все эти игры, — продолжает она. — Я видела тебя. На каждой из них я сидела в первом ряду. Ты не отступаешь перед вызовом. Ты упрямая, и ты талантливая, и ты… ты не проиграешь. Ты ненавидишь проигрывать. На самом деле, я думаю, если бы чёртов Макс Кайден стоял перед сеткой, ты бы отправила мяч прямо ему в лицо, если бы это принесло тебе очко. У тебя нет проблем спрятаться где-нибудь, дождаться, пока они откроют дверь, и выбежать из этой адской дыры.
Я тихо смеюсь, но это больше похоже на крик о помощи.
В том-то и дело. Я уже проиграла. Я не могу вернуться назад, не могу изменить правила игры… Я даже не осознавала, что играла в неё.
— Ты, после того, что с тобой случилось… — шепчу я, но не могу закончить фразу и не могу сказать правду. — И папа бросил меня. Он оставил меня здесь, Селеста. Я становлюсь монстром. Я становлюсь… — Тем, что съело тебя, я хочу сказать. Вместо этого по моей щеке скатывается слеза.
— Как печально, — говорит Селеста. Я встречаюсь с ней взглядом, когда её тон становится беззастенчиво жестоким. — Если кто-то и должен устраивать вечеринку жалости, то это я.
— Знаю…
— Нет, не знаешь. — Селеста поднимается на колени. Её волосы падают ей на глаза, а с головы стекает кровь. Я усиленно моргаю. Это не стирает запёкшуюся кровь. Галлюцинации не прекращаются. — Одна из нас потеряла всё. У одной из нас ничего нет. Дело не в тебе, Ванесса. А во мне. Ты чувствовала мою кровь на кончиках своих пальцев. Ты всё ещё чувствуешь её сейчас. Но ты сидишь здесь и плачешь, как ребёнок, хотя ты жива. Ты жива.
— Этого недостаточно, — шиплю я. — Меня заперли. Я не знаю, где я. Я не знаю, кто меня здесь держит. У меня нет никаких фактов.
— У тебя их достаточно, — в её взгляде вспыхивает негодование, такое же, как и в моём. — Вот почему я умерла. Ты знаешь это, не так ли? Этого ты боишься больше всего. Ты колебалась. Ты могла бы заколоть того оборотня, прежде чем он съел меня. Ты мог бы спасти меня. Но ты позволила мне умереть.
Ты позволила мне умереть.
Это обвинение эхом отдается вокруг нас, пронзительное, как крик, и пробуравливает дыры в моём самообладании, пока эти печальные деревья внутри меня не загораются, и я сгораю. Пол обжигает, когда я встаю, и мои следы на камне дымятся.
— Я этого не делала.
— Ты колебалась, — повторяет она. — Я видела тебя.
Но это невозможно. Она не могла этого увидеть… это длилось долю секунды. От слабости. От страха.
— Нет, — возражаю я. — Я бы ничего не смогла сделать…
— Враньё. — Селеста мастерит пальчиковых кукол в тени на стене, но они мгновенно превращаются из пальчиковых кукол в кошмары.
Два волка. Две девочки.
Волк покрупнее нападает на маленькую девочку. Пожирает ее. Пока другая девочка стоит рядом. Слишком медленная. Слишком бесполезная. Я так сильно стискиваю зубы, что они грозят сломаться.
— Ты позволила мне умереть, — снова шипит Селеста.
Я тянусь к ней, но она не настоящая. Я чувствую пряди её волос, но не могу за них ухватиться. Я не могу удержать её. Вместо этого я спотыкаюсь и натыкаюсь на один из чёрных столбиков кровати.
— Нет.
Затем её изображение гаснет. Внезапно. Окончательно.
— Ты бросила меня.
— Я осталась. — Из моего горла вырывается рычание, и даже столбик начинает дымиться у меня под рукой. В комнате пахнет сожженной яростью и печалью с морской солью, и я не могу это контролировать. Я ничего не могу поделать, кроме как поддаться этому. Мои эмоции извергаются, как вулкан. Не задумываясь — просто реагируя — я отрываю металлический столб, который держу в руке, и подбрасываю его в воздух. Каким-то образом он пронзает призрачную грудь Селесты, пригвождая её к двери, за которой она появилась. Лужи крови растекаются вокруг заострённого столба.
Она пристально смотрит на него. Бросает взгляд на меня.
— Как ты могла? — тихо шепчет она. — Ты обещала любить меня вечно. Ты обещала остаться.
Я не могу дышать. Не могу ни вдохнуть, ни даже выдохнуть воздух. Мои лёгкие разрываются. Кожа горит. Я вся… каждая частичка меня, болит. И от этой боли я не могу убежать. От боли, поселившейся в моей душе. Это невозможно исправить. Ничего из этого.
— Я не смогла бы отбиться от волка, Селеста. Я никто. Я ничто.
— Ты не ничто. Больше нет. — Она исчезает за дверью с грустной улыбкой, и, хотя я жду, что она появится снова, она так и не появляется.
Это больше не имеет значения. Ущерб нанесён. Самообладание покидает меня, и перед глазами всё расплывается. Меня больше не волнует. Что пульс в моей груди учащается и разделяется на два удара. Что когти растут из моих пальцев. Всё, что угодно, только не побег.
Я выдёргиваю стойку из стены с пугающей силой — неестественной силой — и бью ею по стальной двери снова, и снова, и снова, пока что-то большое, дерзкое и уродливое поднимает голову внутри меня. Что мне делать? Ничего. Всё.
Почему?
Почему волки убили Селесту? Потому что она напала на одного из их друзей на пляже? Это не имеет смысла. И я ненавижу это. Я ненавижу путаницу. Я ненавижу боль. Я ненавижу себя.
Я ненавижу этих монстров.
Нанося удары когтями, я откалываю куски камня от стены.
Ты не ничто. Больше нет.
Я царапаюсь, пинаюсь и бью, превращаясь в боль. Превращаясь в ярость. Во всём этом нет моей вины. Я была всего лишь человеком. Я была просто девушкой, которая собиралась на вечеринку со своей лучшей подругой. Я не была готова сразиться с одним оборотнем, не говоря уже о двух. Нет. Этого не должно было случиться. Это они виноваты.
Это их вина, и… и они должны заплатить.
Мой позвоночник ломается. На этот раз я не кричу, я позволяю этому случиться. Кость раскалывается посередине, как молния, ударяющая в дерево, разделяя моё тело на две части. Ванесса до и Ванесса после.
Женщина. И волк.
Моя кожа покрывается рябью. Сдирается. Чёрная кровь, текущая по моим венам, пропитывает меня, прогоняя боль, пока я не чувствую только ненависть. Только гнев. Я выхожу из трансформации, как бабочка, покидающая свою чернильную куколку, и, наконец, становлюсь монстром, которым они меня сделали.
Когти, зубы и мех — так много меха — я бросаюсь к двери.
Стальные петли. Земля содрогается под тяжестью моего нового тела.
Что мне делать?
Единственное, что я могу сделать; единственное, что у меня осталось. Найти тех, кто разрушил мою жизнь, и заставить их пожалеть о том моменте, когда они решили убить мою лучшую подругу.