Сломайся — или умри. В тюрьме Халазара выбора нет. А я отказываюсь делать и то, и другое.
К моей камере приближаются двое охранников. У одного в руках слишком уж яркий фонарь. Почти год не видя солнца, я теперь слепну от простого света лампы.
Слишком рано для очередного визита. Я думаю, что они просто пройдут мимо, но они останавливаются у моей двери. Я не узнаю ни одного из них, но Смотритель Глафстоун регулярно меняет охрану — тот, кто задерживается здесь надолго, может узнать слишком много.
— Клара Грейсворд? — спрашивает один. Грейсворд — фамилия, которую дают всем сиротам и брошенным детям в Городе Затмения. Имя, которое я назвала при задержании. Имя, которое ясно давало понять: у меня нет семьи, которую могли бы потянуть за собой.
Я приподнимаю подбородок в ответ.
— Вас вызывают на аудиенцию. — Мужчина поднимает фонарь повыше, будто пытается разглядеть меня сквозь решётку. Ему не повезло: меня здесь оставили гнить, и моя внешность тому соответствующая.
— Звучит официально, — голос у меня сиплый, горло суше золы тиса. — С кем?
Охранники не отвечают. Один вставляет ключ в тяжёлый навесной замок.
Обычно этот замок отпирают раз в неделю. В последний раз меня выводили всего три дня назад — водили в тесный чулан рядом с кабинетом Смотрителя Глафстоуна, где я рисую для него таро в обмен на редкие крохи комфорта, доступные в этом гробу. Хотя даже без обмена я бы согласилась. Работа держит мой ум в тонусе, а руки — в форме. Для того дня, когда я наконец выберусь отсюда.
Потому что я обязательно выберусь. Либо за счёт собственных умений, либо потому что за мной придут. Но умереть здесь? Ни за что.
Они отходят в стороны, и я выскальзываю в проход между ними. Пока мои глаза привыкают к свету, я вижу место своего заключения чётче, чем когда-либо. И, если честно, жалею об этом.
Клянусь Двадцатью Старшими Арканами, Халазар и правда чудовищен.
Стены покрыты слоем грязи, крови и ещё чего-то, о чём я изо всех сил стараюсь не думать. Я могу только гадать, каким зловонием здесь пропитан воздух — обоняние у меня давно притупилось до полной нечувствительности.
Сокамерники шипят на нас, потом отползают вглубь своих нор, прячась от света фонаря. Превратившиеся в животных, в лохмотьях, как и я, они ползут по грязи на четвереньках.
Разум и тело заключённых медленно гниют во тьме. Это самая мрачная тюрьма во всём королевстве Орикалис, место, куда отправляют самых отвратительных преступников. Убийц, насильников, мучителей невинных… и таких, как я. Тех, кто посмел использовать арканы, не подчиняясь короне.
Мы идём по коридору, который мне не знаком, и поднимаемся по узкой лестнице. Охранник сзади кладёт руку на эфес меча, но не вынимает его из ножен. В этом нет нужды. Куда ты денешься? — немой вопрос в его взгляде.
Сквозь узкую щель в стене наверху в лицо хлещет порыв ледяного ветра. Я вглядываюсь в бурлящую реку. Сейчас сумерки. Или рассвет. Разобрать трудно — небо затянуто тучами. Как бы то ни было, я щурюсь, и вижу только горы: мы смотрим на запад, в сторону от города.
Я вдыхаю воздух такой свежести, что он жжёт лёгкие. Я стала существом из нищеты и вони, которое даже дышать чистым воздухом разучилось.
— Не зевай. — Охранник толкает меня в спину. Я спотыкаюсь, хватаюсь за стену, ломаю ноготь до самой кожи. Но моё тело уже привыкло к боли — эта даже не ощущается.
Мы останавливаемся у двери, которую я раньше не видела. На ней вырезано изображение меча, пронзающего облака. На острие — корона, по клинку вьются плети роз.
Символика не оставляет сомнений — Туз Мечей. Первая карта масти. Символ королевской семьи Орикалиса. По обе стороны двери стоят рыцари в серебряных латах. Не стража города и не охранники тюрьмы. Королевские рыцари. Стеллисы. Элитная гвардия — лучшие из лучших бойцов в королевстве, присягнувшие защите короны и исполнению её воли. Единственное, что, как говорят, может соперничать с их мастерством — это жестокость. Из шлемов, украшенных крошечными резными мечами у ушей, торчат пучки перьев: одни белоснежные, другие — чёрные, как воронье крыло.
На мгновение я будто возвращаюсь в последние часы своей свободы в Городе Затмения, когда такие же Стеллисы в этих самых латах прижимали меня к полу перед судьёй из Клана Повешенного. Я помню холод камня под щекой и пылающий от стыда жар в груди. Меня предупреждали, что это ловушка. А я всё равно пошла.
Мне приходится собрать всё, что от меня осталось, чтобы не дрогнуть. Чтобы не дрожали пальцы. Чтобы остаться в настоящем, даже когда в голове эхом отдаются его слова:
По велению короны вы приговариваетесь к пожизненному заключению в Халазаре.
— Ваше Высочество, заключённая доставлена, — говорит один из Стеллисов сквозь дверь.
Высочество?
Нет. Нет, нет, нет. Меня накрывает паника, сжимающая изнутри.
— Введите её, — раздаётся голос, еле слышный, как дыхание тени. И холодный, как самая тёмная зимняя ночь.
Дверь распахивается, открывая комнату, которая просто не может существовать в Халазаре. По обе стороны от входа — по четыре шкафа из тиса. Тис — роскошь сама по себе: эту древесину обычно сжигают, чтобы получить порошок для чернил, а не делают из неё мебель. Тяжёлые бархатные портьеры защищают от холода, пропуская лишь тонкие полоски света.
Такое богатство ошеломляет. В одном из двух кресел с высокими спинками развалился мужчина, с головы до ног облачённый в чёрное, чёрнее ночи. Его ноги покоятся на спине самого Смотрителя Глафстоуна.
Мощные руки Смотрителя дрожат — от тяжести чужих сапог и от тысяч мелких порезов, покрывающих всё тело. Бледная кожа резко контрастирует с кровью, подчёркивая всю жестокость сцены.
Я бы, пожалуй, даже улыбнулась от удовольствия, глядя, как этого ублюдка превратили в ковер, если бы всё моё тело не кричало об опасности. Вокруг мужчины в кресле сам воздух шепчет: опасность. Даже свет, кажется, боится его.
Принц Каэлис. Второй из трёх сыновей короля Орикалиса. Арканист обратного обращения. Ректор Академии Аркан. Тот самый принц, который стёр с лица земли целый клан знати. Мужчина, чьё имя в королевстве стало синонимом отчаяния. Мужчина, в чьей вине я почти не сомневаюсь — он убил мою мать. И тот, кто отправил меня в Халазар.
— Клара Грейсворд, — произносит он медленно, будто каждое слово даётся ему с трудом. Если его раздражает даже Грейсворд, с удовольствием посмотрела бы, как он попробует выговорить мою настоящую фамилию. Только имя при рождении — моя главная тайна. Его никто не знает.
— Ваше Высочество, — тоном, в котором нарочно нет ни капли уважения. Скука, равнодушие. Будто я не провела каждый месяц этого года, проклиная его и придумывая, как заставить его страдать.
— Садись, — на его губах играет усмешка.
Я бы с радостью плюнула ему в лицо. Но подчиняюсь. Вхожу в комнату, обходя лужу крови под Смотрителем. По пути замечаю: каждое ранение — идеально ровный надрез, пронзающий даже толстую кожу его куртки. Чистый, точный порез. Я слышала, что в умелых руках карта Рыцаря Мечей может натворить ужасов. Но до сегодняшнего дня я никогда не видела это своими глазами. И ни разу не ненавидела кого-то настолько, чтобы захотеть использовать её.
До встречи с Каэлисом.
Сев напротив него, я изучаю его открыто, как и он меня.
Всё в принце Каэлисе — изящество и угроза. Будто художнику поручили нарисовать воплощение власти и хищной мужской красоты. Его чёрные лакированные сапоги сверкают, как зеркало. Брюки подчёркивают силу бёдер. Под массивным пальто, расшитым сотней серебряных мечей, виднеется чёрная рубашка с высоким воротом. На цепи из тёмной стали, почти без отблеска, висит меч с короной на рукояти. Волосы — тёмно-фиолетовые, почти чёрные, в небрежных волнах обрамляют лицо, отбрасывая тени на глаза. Глаза, в которых невозможно прочитать хоть что-то человеческое.
Он излучает холодное могущество, до боли контрастируя с моим жалким видом. Под тонкой кожей торчат кости. Волосы — обычного тёмно-каштанового цвета — когда-то можно было заплести. Сейчас они обрезаны до ушей: в Халазаре иначе с ними не справиться. Тюремная форма словно вросла в тело. Да, в общем-то, так и есть.
— Раз ты знаешь, кто я, значит, догадываешься, зачем я здесь. — Он складывает пальцы домиком, поднося их к губам.
— У меня есть догадки, Ваше Высочество, — это обращение горчит на языке.
— Прекрасно. Ещё лучше, что ты вообще в состоянии разговаривать. Халазар обычно… забирает способность говорить у людей, — его голос замирает на полуслове.
Забирает? Он имеет в виду — ломает. Разбивает на куски. Не то чтобы мне было жаль остальных заключённых. Но здесь есть и такие, как я, кто поплатился за попытку вырваться из нищеты. За попытку жить по-своему. За попытку защитить тех, кого любит.
Каэлис опускает руку в пальто и достаёт колоду таро. Каждая карта — произведение искусства. Цвета, символы, тончайшие линии — безупречны. Колода идеально ложится в его длинные, сильные пальцы. Такая таро — достойна принца. Больно осознавать, что человек, способный на такую красоту… он же и есть Каэлис.
Я бы отдала многое, чтобы рассмотреть каждую карту поближе. Даже с окровавленным Смотрителем у ног и злейшим врагом перед собой, я не могу отвести взгляда от этой колоды. Руки дрожат от желания прикоснуться к ней.
Он перемешивает карты, а затем — не вызывая магией, а с театральной грацией — вытягивает одну.
— У меня есть к тебе пара вопросов, Клара. И, несмотря на то, что ты наверняка будешь образцом честности… боюсь, мне будет трудно поверить словам преступницы. — Он кладёт выбранную карту на ладонь.
Девятка Мечей. Женщина лежит в постели, полуприкрытая простынёй. Девять клинков пронзают её, пригвождая к матрасу. Лицо искажено мукой.
На такую прорисовку, наверняка, ушёл целый день. Уровень детализации — а значит, и сила, заключённая в карте — поразительный. Но восторг борется с ужасом. Потому что я знаю, что означает эта карта. И я знаю, что сейчас произойдёт.
Я удивлялась, почему её не использовали на моём суде. Хотя, скорее всего, мою судьбу решили задолго до начала слушания. Зачем тратить карту на такую, как я?
— Если позволишь, — говорит он, как будто у меня есть выбор.
Я сдержанно киваю и кладу ладонь поверх Девятки Мечей.
Вспышка серебра — и холодное белое пламя охватывает карту. Огонь превращается в девять шипов света и тени, которые безболезненно пронзают мою руку — и его. Наши ладони соединяются. В глазах принца загорается странное, пугающее напряжение.
Меня пронзает дрожь. Я будто теряю контроль, когда магия берёт верх. Напряжение, за месяцы въевшееся в каждую мышцу, начинает покидать тело. Расслабься, шепчет магия карты, позволь…
— Твоё имя?
— Клара, — отвечаю. Хотя он это и так знал.
Один из девяти светящихся мечей исчезает.
— И почему ты здесь, Клара? — Он играет со мной.
— За незаконное изготовление, продажу и использование карт таро без окончания Академии Аркан и без прикрепления к клану, — отвечаю. Слова будто не мои. Они вылетают сами, словно кто-то невидимый дёргает за ниточки в горле.
Второй меч гаснет.
Я сдерживаюсь, чтобы не добавить: если бы не он и его семья, если бы не их законы, монополизирующие магию и обучение арканам, такие, как я, — те, у кого нет ни денег, ни связей, — не были бы вынуждены нарушать эти самые законы. И что только благодаря таким, как я, простые люди в этом королевстве вообще узнали, что арканы могут изменить их жизнь.
— Незаконное изготовление таро — вот за что ты попала в Халазар, — цокает он языком. — А потом? Что ты делала в тюрьме?
— Делала карты по приказу Смотрителя Глафстоуна, — говорю, и третий меч исчезает.
— Сучка, — рычит Смотритель, его мутные глаза впиваются в меня, будто я его предала.
— Ну, возможно, — лениво бросаю ему. Кажется, я слышу, как принц тихо усмехается.
Но он тут же отбрасывает улыбку, слегка покачав головой.
— Сколько карт ты сделала для Смотрителя за последний год?
— Сотни. Может, ближе к тысяче. — Ответ расплывчатый, но честный. Я не вела счёт… — Часто это были часы кропотливой работы каждый день.
Четвёртый меч исчезает.
— Из каких мастей?
— Из всех младших, — пятый.
— Старшие Арканы?
— Я не умею делать карты Старших Арканов. Никто не умеет, — отвечаю прямо.
Шестой меч гаснет.
Эта магия давно утеряна — если вообще когда-либо существовала — и теперь считается частью сказок.
Его губы дёргаются в усмешке.
— А если бы умела? Сделала бы?
— Я бы попыталась, — признаю.
Мама — она же мой учитель аркан — всегда говорила, чтобы я даже не пробовала. Никто и никогда не смог создать такую карту, а мои способности стоит направлять на что-то реальное. Она говорила, что даже если у меня вдруг получится, это принесёт только несчастье.
Но я… я не из тех, кто умеет спокойно пройти мимо шанса. Если бы у меня было хоть малейшее представление, с чего начать — да, я бы попыталась.
Остались два меча.
Принц Каэлис слегка наклоняет голову, разглядывая меня, будто я какая-то диковинная зверушка.
— Что ж, похоже, ты ничему не научилась, находясь здесь, — говорит он серьёзно. — Люди вроде тебя, те, кто нарушает тонкий порядок аркан, кто представляет угрозу нашему обществу, давая силу тем, кто не умеет с ней обращаться… и кто не способен признать свои ошибки, — должны быть устранены. Как ты думаешь, что мне с тобой делать?
— Сжалиться, — отвечаю. Даже не могу скрыть слабую усмешку, проскакивающую в голосе.
Он фыркает, и та лукавая полуулыбка, с которой он всё это время на меня смотрел — улыбка кошки, готовящейся прыгнуть — расползается в настоящую, хищную ухмылку.
Один меч остался. Один вопрос. Самый страшный, чувствую. Я замираю, внутренне напрягаясь.
— Кто это был?
— Кто был… что? — Боль срывает с места ладонь и разлетается по всей руке. Наказание за уклончивость.
— Кто в Академии Аркан обеспечил тебя и твою группку доступом к моим ресурсам?
Я сжимаю челюсти так сильно, что они хрустят. Зубы ноют. Нет.Нет! Я приказываю себе: Ты не скажешь её имени. Даже если ощущение такое, будто невидимый нож медленно сдирает кожу с руки от запястья до плеча.
— Я… я… — я пытаюсь уйти от ответа. Боль размывает мысли, словно в голове начался пожар. Рука пылает, как будто её опустили в кипящую кислоту.
Каэлис убирает ноги со спины Смотрителя и подаётся вперёд. Свет от магии, пронзающей наши ладони, высвечивает его лицо, делая кожу бледной, как у призрака, а тени в глазницах и под скулами — пугающе глубокими.
Глядя на него, так легко поверить слухам, что он порождён Пустотой — арканист обратного обращения, живое искажение, существующее только в фольклоре. И что именно с помощью извращённой магии одной из таких карт он уничтожил Клан Отшельника, оставив от него только воспоминание.
— Назови имя.
Я стискиваю зубы и молчу. Я приняла удар на себя, чтобы ни один из тех, кого я люблю, не пострадал. И не позволю потерять ещё кого-то. Не из-за него.
— Признаюсь, меня впечатляет, что ты вообще способна выдерживать такую боль в твоём-то состоянии, — произносит он.
Я оскаливаюсь, больше от ярости, чем от боли. Мечи под кожей уже добрались до груди. Они режут лёгкие.
— Но ты ведь знаешь — будет только хуже. Так скажи, Клара… Кто украл ресурсы Академии Аркан?
— Один… студент… — Я выдавливаю. На миг боль отступает, но меч, сияющий в моей руке, не исчезает. Как и боль.
Почему-то моя упертость вызывает у него почти весёлый блеск в глазах. И всё же он не сдаётся:
— Имя. Ты же знаешь, я хочу услышать имя.
— Клара — это имя, — выдыхаю. Пытаюсь придумать хоть что-то остроумное, чтобы увильнуть. Горло саднит, пока я изо всех сил уворачиваюсь от правды, которую требует магия. Тысячи ножей впиваются в каждую мышцу, перед глазами вспыхивают звёзды. Я такая слабая, что от боли меня почти вырубает.
Он сжимает мои пальцы крепче, наши ладони дрожат в захвате. Будто он не даёт моему сознанию утечь, заставляя его остаться в теле.
— Назови имя ученика. Или учеников. Тех, кто дал тебе доступ к инструментам для создания карт, которые предназначены только для Академии, — рычит он.
— Арина. — Имя вырывается из меня, как стрела из натянутой тетивы. Летит сквозь Халазар, сквозь реку, прямиком к крепости Академии. К тому месту, где ещё учится моя младшая сестра. Моя единственная семья. Пока ещё жива. Но теперь, после моей слабости… вряд ли надолго.
Я только что подписала ей смертный приговор.
Лёд сковывает меня изнутри — холоднее и беспощаднее любой зимы.
— Прекрасно. Я как раз гадал, — произносит принц и отнимает руку. Серебряное сияние тускнеет. Боль исчезает. Но взамен на меня обрушивается тяжесть всего мира. Я едва удерживаюсь на ногах, чтобы не рухнуть обратно в кресло.
Он встаёт, возвышаясь надо мной, как вершитель приговора.
— Теперь для тебя осталась только одна вещь.
Я поднимаю взгляд. Не пытаюсь скрыть ненависть. Ни капли. Но ему, извращённому ублюдку, это только в радость.
— Я приговариваю тебя к казни на закате, Клара Грейсворд, — объявляет он. С явным, даже сладострастным удовольствием.
— Что?.. — голос звучит тихо, почти мягко от потрясения.
Я ведь уже была приговорена — к тюремной смерти. Но всё это время… я жила. Я вынашивала побег. Пусть шансов было ничтожно мало — у меня была надежда.
Каэлис поворачивается и направляется к выходу. Одним щелчком пальцев вызывает Стеллисов, те поднимают изуродованного Смотрителя и уносят его прочь.
Принц окидывает меня последним взглядом через плечо:
— Наслаждайся последним часом своей жизни, изменница арканов.
Дверь захлопывается с глухим лязгом.
Запирается.