Ослепительное сияние круга, что окружает нас, гаснет, обнажая запущенную спальню. Сводчатый потолок поддерживает люстра, которую в последние годы чаще навещали пауки, чем пламя. Великолепная кровать с балдахином укрыта таким же слоем пыли, как и поношенные одеяла.
— Что это за место?
— Заброшенное поместье на краю Улицы Звёздопада. Раньше его использовали для обучения арканистов в городе и как тайное место отдыха для знати, совершающей паломничество к Чаше… до того, как всё обучение аркане оказалось под контролем Академии и Каэлиса.
До основания Академии каждый клан обучал своих — растил арканистов, рождённых в их семьях и на их землях. Мама рассказывала, как кланы веками враждовали из-за арканистов, так же как прежде королевства воевали из-за ресурсов для создания карт. Напряжение возникало из-за того, что некоторым кланам просто везло больше, и у них рождалось больше арканистов — это и приводило к борьбе за власть, а затем, в конце концов, к Великой Резне Кланов — легендарной войне, уничтожившей половину всех кланов. Из той войны возник Орикалис, и были установлены законы, регулирующие жизнь арканистов.
Эта история почти заставляет Академию казаться… справедливой. Она дала равное образование всем арканистам и обеспечила кланам — а теоретически и простым людям, им подчинённым — равный доступ к магии. Она позволила каждому арканисту предстать перед Чашей и раскрыть весь свой потенциал, независимо от врождённых способностей. Но, как и старые порядки, Академия — лишь новая система, в которой людей снова используют как скот, загоняя их силу и волю в руки тех, кто стоит над ними.
— Откуда ты об этом знаешь? — Я вспоминаю, как он говорил, что должен знать место, чтобы переместиться в него, и что поступил в Академию через Каэлиса. Значит, он не должен был здесь быть.
— Когда обнаружилось, что я — Старший Аркан, меня привели сюда — в эту комнату. Тогда Академия была совсем новой, а моя сила проявилась раньше, чем у других. — Его выражение становится жёстким, отстранённым. Голос звучит так же пусто, как и покинутые залы вокруг нас. — Моя семья…
— Что с ними случилось? — Я узнаю этот пустой взгляд, эту отрешённость. — Что они с ними сделали? — Глаза Сайласа возвращаются ко мне, фокусируясь. Я одариваю его горькой улыбкой. Не нужно уточнять, кто такие «они» — мы оба это знаем. Это Каэлис, корона, кланы, вся эта проклятая система. — Я знаю, что они делают с такими, как мы. С семьями и близкими тех, кто как мы. Особенно если эти семьи осмелились укрывать тебя.
— Как твоя семья укрывала тебя? — Его вопрос мягкий, осторожный. Но я всё равно сдаюсь. Не могу иначе — я вижу в нём себя, родственную душу.
— Ты не единственный, у кого способности проявились рано. Моя мама… она знала, кто я, задолго до того, как поняла я сама. Сделала всё, чтобы спрятать меня… и себя.
— Она была незарегистрированной арканисткой, — шепчет он, будто с нами здесь стоят дозорные. — Даже без отметки?
Я киваю:
— Её убили за это. — А может, и за большее… если мои растущие подозрения верны. Каэлис явно знал, кто я, уже какое-то время. Пока он основывал Академию, Арина и я жили на улицах прямо через мост. — Мы с сестрой поклялись сделать всё, чтобы найти её убийцу и отомстить.
— Она упоминала.
— Правда? — Я-то думала, она была куда сдержаннее в разговорах с ним… но, может, нет.
Он кивает:
— Ты успела отомстить, до того, как тебя отправили в Халазар?
Я качаю головой:
— Всё началось с одной лишь догадки и полного непонимания. Потом я нашла людей, с кем мама работала — и их рассказы не сходились с версией, что мне дали дозорные. Один человек сказал, что видел её верёвку в Провале — и она выглядела перерезанной. Мне удалось пробраться однажды в архив дозора. Но там ничего не было.
— Они ведут записи происшествий в Провале? — спрашивает он осторожно. Я слышу настоящий вопрос: заботятся ли они вообще о таких, как мы? Описывают ли хоть как-то наши смерти?
— Не детально, но обычно хотя бы заметка в реестре есть. Особенно если человек уже отслужил свой обязательный срок в Провале, а это был второй — в счёт уплаты. Я выяснила, что Стеллисов вызвали в Провал накануне. Но страница за день, когда умерла моя мама, была вырвана из книги целиком. — Я хмурюсь. После того как Бристара приютила нас с Ариной в Клубе Звездной Судьбы, она велела мне прекратить поиски. А когда поняла, что я не остановилась, предупредила: я гонюсь за призраками, которых лучше не находить. Если это скрыли дозорные — значит, были замешаны влиятельные люди. Это только укрепило мою решимость. Мама занималась незаконным — это я знала. Она делала всё, что ненавидела корона, и у них были средства убить её. Но почему они сделали это тайно, вместо того чтобы устроить суд и официально казнить — я до сих пор не понимаю. — Все следы обрывались… пока мне не повезло. Или мне так казалось. Всё сорвалось.
Я подхожу к одному из окон, будто пытаясь физически отстраниться от этого разговора — и от воспоминаний о той неудаче, что привела меня к плену. Мне не следовало доверять Гриву. За то короткое время, что я его знала, он всегда знал, что сказать — какие слова подобрать, чтобы я доверилась ему вслепую. Но и я сама облегчила ему задачу, ведь когда речь шла о смерти Матери и знати, я всегда была — и остаюсь — абсолютно прозрачной.
Занавески усеяны дырами от прожорливых моли. Я удивлена, что ткань не рассыпается у меня в пальцах, когда я отдёргиваю её, открывая вид на город Затмения.
Районы сшиты друг с другом, как лоскутное одеяло. Кварталы, сверкающие фонарями и прожекторами, без шва переходят в те, где окна настолько покрыты грязью, что даже свет свечи не может их пробить. Тёмная полоса освещена больше звёздным светом, чем магией или хоть каким-то практичным светом. Трущобы растекаются на востоке, к подножию гор, что дугой охватывают город, — яма отчаяния… и гнездо сопротивления.
Сайлас встаёт рядом со мной.
— Я часами смотрел в это окно.
Я глухо хмыкаю и переношу вес тела на подоконник. Удивительно, что он выдерживает меня, учитывая общее состояние комнаты. Я ничего не говорю. Жду.
— Я представлял, как, может быть, увижу свою семью, идущую по улицам внизу, — наконец произносит он.
— Что с ними случилось?
— Я… не знаю. — Сайлас трёт затылок, словно неуверен. Будто раньше никогда этого никому не рассказывал. — Я думаю иногда: если буду соблюдать законы короны и поступать правильно, то, может быть, смогу узнать.
Вот почему он так колебался. Мои мысли о том, чтобы бросить его, начинают рассеиваться. Я не могу так поступить… не после всего, что сама пережила. А если его семья всё ещё жива…
— Используй их, Сайлас, — советую я. — Но никогда им не доверяй.
— А ты доверяешь Каэлису?
— Нет.
— Даже несмотря на то, что вы обручены?
— Это временно взаимовыгодное соглашение, — отвечаю и себе, и ему. — Как только оно утратит свою ценность, между нами, не останется ничего, и мы вновь станем врагами.
— Ты думаешь, он поможет тебе найти убийцу твоей матери?
— Возможно. — Я вздыхаю. В лёгкие проникает спертый воздух, прилипший к обивке мебели. Эта цель была единственным, что давало смысл мне и Арине долгие годы. Единственное, что удерживало нас на плаву, когда всё остальное рушилось.
После смерти Матери всё изменилось. Мы потеряли и проводника, и защитницу. Потеряли дом. Мы с головой ушли в поиски правды. Нарушали любые правила, если это означало борьбу с короной и её законами. Месть не вернёт её. Но, может быть, принесёт хоть какое-то облегчение.
— Но сначала… я просто хочу убедиться, что моя семья в безопасности. И быть с ними снова. Вот и всё, — говорю я.
Подбородок Сайласа чуть опускается, взгляд падает в пол.
— Я бы отдал всё, чтобы увидеть свою семью снова…
— Может, клуб сможет что-то узнать о них. Мы уже помогали людям подобным образом. Это то, чем мы занимаемся. — Я отталкиваюсь от окна. — Я знаю, где мы. Доберёмся до них быстро. — Я не вижу Клуба Звездной судьбы с этой точки, но я знаю ориентиры здесь, как свои пять пальцев.
— С обязательными остановками, чтобы я мог сделать записи, — пожимает он плечом, на котором висит сумка с чернилами.
— Разумеется. — Мне действительно любопытно увидеть, как наносят карту Старшего аркана. Возможно, это даст мне ясность и в отношении моей собственной карты.
Он ведёт нас через дверь спальни и по обветшавшим комнатам этой реликвии прошлого. Спускаясь по лестнице, мы проходим мимо главного входа и направляемся к кухне. В глубине — небольшая служебная дверь: переулок — куда более удачное место, чтобы ускользнуть незамеченными. Кто знает, насколько оживлён главный фасад этого поместья. Хотя, судя по его состоянию — вряд ли сильно.
Сайлас замирает у порога, глаза блестят в тусклом свете. Он словно съёживается, плечи опадают внутрь. Для человека его телосложения, мускулистого, внушительного, он весьма искусно умеет казаться маленьким и неприметным.
У них его семья. Он не сказал этого вслух. Но, учитывая обстоятельства… мы оба можем это предположить. Физическая клетка не удержит человека, чья магия способна унести его куда угодно.
— Сайлас… — Я колеблюсь, не веря, что собираюсь это сказать. Я, честно, собираюсь отказаться от идеи уйти и по-настоящему вернуть себе свободу. Но когда он поворачивается ко мне, с лёгким удивлением во взгляде, все сомнения исчезают. — Если хочешь остаться, можешь. Я вернусь за тобой. Или дай мне вторую карту Колесницы — и я вернусь в твою комнату, когда всё сделаю.
— Я не отпущу тебя из виду.
Я разворачиваюсь к нему лицом.
— Ты прав. Мысль сбежать действительно мелькнула. Но теперь, когда я знаю, что у них твоя семья… я не сбегу. Не могу. После всего, что они сделали со мной и с моей семьёй, я не стану причинять такую же боль другому.
Он поёживается, внутреннее напряжение прорывается во всех крошечных мышцах лица.
— Я не могу тебе доверять.
— Понимаю. — Я киваю. — Мы только что познакомились. Я и сама едва ли тебе доверяю.
— Но я спас тебе жизнь. — В его голосе — искреннее удивление.
— Каэлис тоже. — Это его мгновенно осаживает. — Когда будешь готов.
Сайлас в своём собственном ритме переступает порог. Останавливается, поднимает лицо к небу и глубоко вдыхает. Это напоминает мне, как я поступила, впервые оказавшись в оранжерее. Первый вкус свободы на ветру… даже если «свобода» — это всего лишь иллюзия.
Медленно мы делаем шаг. Вместе. Ещё один. Я подстраиваюсь под его темп. Под каждую его паузу. Под каждый шаг.
Прежде чем я осознаю это — мы бежим.
Мы срываемся в бег по переулку, выскакиваем на улицу. Я вырываюсь вперёд, ведя нас к Клубу Звездной судьбы. Мы петляем между прохожими в плащах и вечерних платьях, как два уличных оборванца, спасаясь от закона. За нами несутся крики, но никаких других шагов не слышно. Мы — слишком быстрые, сливаемся в размытое пятно.
Бежим от тьмы. От грязи. От крошечных коробок, в которые нас запихнули.
Когда в боку будто разрывается всё на свете, я увожу нас в укромный угол. Мы на краю Позолоченного Квартала. Литые фонари, покрытые позолотой, благодаря которым район получил своё название, начинают попадаться всё реже. Я почти ощущаю запах Крысиных Трущоб — значит, осталось совсем чуть-чуть: через Каменные Ступени, затем вверх по Монетному Холму — и мы у Клуба.
Он уже почти рядом. Я почти ощущаю вкус игристого вина, которое подаём в главном салоне — оно сладкое, как каждый глоток тёплого летнего воздуха.
— Не возражаешь, если я передохну? — спрашивает Сайлас. Он даже не запыхался. Очередное напоминание о том, насколько я физически ослабла.
Я качаю головой и вытираю пот со лба. Он присаживается, подтягивает колени, ставит на них сумку и вытаскивает принадлежности для нанесения карты. Бумага — такая же, как у меня, и чернила — самые обыкновенные. Но когда он начинает рисовать, я чувствую мощнейший поток силы. Я стараюсь не выдать, насколько пристально слежу за его действиями.
— Куда мы направляемся? — спрашивает он.
— В Клуб Звёздной Судьбы.
Он издаёт короткий звук понимания — похоже, Арина упоминала его. Я опускаюсь рядом. Мы сидим на ступенях, и немногочисленные прохожие, вышедшие на вечернюю прогулку, не обращают на нас внимания. Всё же Сайлас прячет свою работу — карты он держит внутри блокнота, так что со стороны кажется, будто он делает записи. По мостовой громыхают экипажи, их пассажиры — в блаженном неведении о нас.
— Странно снова оказаться здесь.
— Верю. После Халазара… — Он не смотрит на меня, сосредоточен на чертежах.
— Не только из-за Халазара. — Я замолкаю. — Мы с Ариной родились не так уж далеко отсюда, если можешь поверить.
— Правда? — Его перо замирает. — Она говорила, что вы выросли в Гнилом Логове, а потом жили на улице.
— Мы были там не всегда. Но она была слишком маленькой, чтобы помнить что-то другое… Когда у Матери начались трудности, нас прижали сборщики долгов — и мы оказались в Логове. Так Мать и вернулась в Шахты на пять лет. Первую пятилетку она отработала ещё до моего рождения. А деньги с этой второй шли нам на жизнь. — Но даже целый регилл за пять лет — это слишком мало и слишком медленно. Поэтому Мать подрабатывала: помогала арканистам — и за деньги, и по убеждениям. Делом всей её жизни, которым я охотно занялась после неё.
Я продолжаю:
— После её смерти пришли дозорные. Они чуть не нашли принадлежности для карт, которые она оставила нам. Уже тогда они говорили, что отправят меня в Шахты раньше срока — ведь я теперь глава семьи… Но я не собиралась позволить, чтобы сбор ресурсов для карт отнял меня у Арины, как отнял маму. Так мы и сбежали, и начали жить на улицах, скрываясь от дозора.
Лицо Матери всё ещё ясно перед моими глазами — благодаря Эзе. И я не могу решить: ненавижу ли я его за это или, странным образом, благодарна. Время начинало стирать тонкие «гусиные лапки» у её глаз и глубокие, заслуженные линии улыбки. Я не хочу забывать их.
— Неужели они и правда отправили бы ребёнка в Шахты? — Сайлас явно сомневается. Обычно задание становится обязательным только в двадцать — по аналогии с академией.
— Может быть. А может и нет. — Я пожимаю плечами. — Я не стала ждать, чтобы узнать, была ли это пустая угроза. К тому же, если они стояли за смертью матери, я не хотела оставаться там, где нас могут найти.
По выражению Сайласа видно, что он это понимает.
— А где был твой отец во всём этом?
— Я его не знала. — В памяти всплывают смутные, расплывчатые образы мужчины, из тех времён, когда мы ещё жили в том большом, сияющем доме. Но ни одного чёткого воспоминания. — Мать о нём не говорила. Всё, что я знаю — после его ухода начались наши трудности. Он не заботился о нас настолько, чтобы хотя бы раз появиться, а значит, у меня не было причин его искать. Если мы были для него мертвы — он мёртв для меня.
— И никого не было в обширной семье Шевалье, к кому вы могли бы обратиться?
Меня пробирает дрожь, несмотря на тёплый летний воздух. Арина сказала ему нашу фамилию? Нашу настоящую фамилию? Ту самую, которую Мать велела доверять лишь тем, за кого мы готовы отдать жизнь? Наша фамилия — как наша особая карта, — говорила мне Мать. Наше величайшее сокровище и самая глубокая тайна.
— Арина упомянула, — мягко произносит он, словно читая мои мысли.
— Иначе бы ты её не знал. — Я заставляю себя улыбнуться и отгоняю нарастающее беспокойство. — Тебе стоило с самого начала называть меня по фамилии. Я бы куда меньше тебе не доверяла.
— Правда?
— Мы — люди скрытные. — Это мягко сказано. — Если она рассказала тебе нашу настоящую фамилию, значит, она тебе доверяла. — Сайлас, должно быть, чувствует мой взгляд, потому что приподнимает подбородок и встречает его. Я не отвожу глаз. — Если она доверяла тебе так сильно… то и я буду.
Он открывает рот, потом закрывает, подбирая нужные слова. И, наконец, его лицо озаряет лёгкая, искренняя улыбка.
— Что ж, я буду звать тебя так, как тебе угодно.
Он выбрал правильные слова.
— Пока что — Редвин. Всё остальное — забудь.
— Пусть будет Редвин. — Он завершает работу с изяществом. Я не могу отвести взгляда, когда чёрные чернила подсыхают, превращаясь в сверкающее серебро. Сайлас прячет карту и принадлежности обратно в свою сумку и перекидывает ремень через плечо.
Я воспринимаю безмолвный сигнал и поднимаюсь.
Оставшийся путь к Клубу мы проходим медленнее. Мы идём быстро, но того опьяняющего ощущения свободы, что захлестнуло нас вначале, больше нет. Каждые несколько кварталов мы останавливаемся — на скамейке в парке, в переулке, за маленьким столиком возле закрытого кафе.
После последней остановки мои ноги снова набирают темп. Мы так близко… Настолько, что больше не будет остановок и обходных путей. Мои друзья — моя семья, пульс моего мира. Я обниму Арину так крепко, что у неё глаза вылезут. Съем все печенья Джуры и буду до хрипоты спорить с Твино о какой-нибудь чепухе, пока Рен не начнёт закатывать глаза на нас обоих.
По мере того, как улицы становятся всё более знакомыми, я ускоряюсь. Настолько, что не замечаю мелких странностей. Признаков того, что Монетный Холм изменился. Признаков вроде заколоченной двери, разбитого окна, осколки которого всё ещё в раме, и пугающей тишины на улицах, где раньше кипела жизнь. Всё это ускользает от меня.
До тех пор… пока я не сворачиваю за последний угол.
Мои шаги сбиваются. Носки задевают трещину в мостовой, я почти падаю. Сайлас ловит меня. Жаль. Лучше бы он дал мне упасть.
Клуб Звёздной Судьбы…
Место, что приютило нас с Ариной после долгих лет на улице. Первое, что стало для нас домом после смерти Матери. И последнее, где я видела лицо своей сестры…
На его месте — лишь зияющая бездна холодных, обугленных обломков.