Громкий грохот вырвал Адриуса из сна.
Сначала он решил, что это был всего лишь сон — смутный водоворот образов и чувств, которые невозможно разобрать в полусознательном состоянии.
Но затем снова что-то с грохотом рухнуло, за этим последовал звон разбившегося стекла или фарфора. Адриус вскочил с постели, всё ещё наполовину во сне, и побрёл через гостиную к входной двери своих покоев — зачарованные огни вспыхнули, как только он вошёл.
Раздался ещё один грохот, и Адриус вылетел в коридор. Звук шёл с противоположного конца — из покоев Амары.
— Адриус.
Он обернулся. В темноте, всего в нескольких шагах от входа в покои, стоял Дарьян. Как и Адриус, он был в той же одежде, в которой, вероятно, лёг спать. Его обычно безупречно уложенные золотистые волосы теперь были взъерошены.
Адриусу почти никогда не доводилось видеть Дарьяна в таком виде — растрёпанным и испуганным.
— Что происходит? — спросил он. — С Амарой всё в порядке?
Дарьян колебался:
— Не уверен, что мне стоит говорить это тебе…
— Говори, что случилось? — шагнул к нему Адриус.
— Это твой отец, — тихо ответил Дарьян. — Примерно час назад он… поддался ранениям.
У Адриуса ушла земля из-под ног. Его отец мёртв. После недель ожидания эти слова не казались реальностью.
— Я должен попасть к ней, — произнёс он, указывая на дверь.
Дарьян сжал губы, нахмурился:
— Она хотела побыть одна.
Звуки разрушения в покоях стихли — и почему-то от этого в животе стало ещё тяжелее.
— Дарьян.
Тот отвёл взгляд и кивнул, проходя мимо Адриуса и отперев дверь.
Как только Адриус вошёл, ему стало ясно, откуда был весь этот шум.
Амарой было перевёрнуто всё: стулья, стол, шкаф с посудой — вдребезги. Один из деревянных стульев лежал на ковре в щепках, осколки стекла поблёскивали в лунном свете, пробивающемся сквозь окно.
У изножья дивана, скорчившись на полу, сидела Амара.
Её волосы растрепались, лицо было в потёках от слёз, но сейчас она не плакала. Она просто смотрела в пустоту, обняв колени.
— Амара? — осторожно позвал Адриус.
Она никак не отреагировала, и он медленно подошёл ближе.
Когда между ними оставалось всего расстояние вытянутой руки, она издала какой-то сдавленный звук, словно не дав плачу вырваться наружу, и посмотрела на него.
— Что мне теперь делать? — прохрипела она. А потом спрятала лицо в руках и разрыдалась.
И в этот момент Адриус понял свою сестру лучше, чем за все последние годы. А может, и лучше, чем когда-либо прежде. Ведь Аврелиус не был отцом — ни для него, ни для неё. Он был богом. Богом, которого Амара почитала… а Адриус — отвергал.
И теперь его не стало.
Среди обломков ярости и горя сестры Адриус рухнул.
Скорбь обрушилась на него, как стена — глухая, непреодолимая. Он думал, что сможет избежать её, отгородиться, но она всегда была рядом. Он даже не знал, кого именно оплакивает: отца, сестру, мать, себя, того ребёнка, каким когда-то был. Ту любовь, изувеченную, уродливую, но всё же существующую — к людям, которые всегда его подводили. Он не знал, что именно рвёт ему грудь — облегчение или опустошение — теперь, когда он наконец свободен от человека, которым мерил свою жизнь… и против которого жил.
Но одно он знал совершенно точно — в этот момент, среди этого опустошения, есть лишь одно место, где он хочет быть.