Грудь сдавливает так внезапно и невыносимо сильно, что из горла вырывается хрип. Я шатаюсь, спотыкаюсь и волочу ноги к ней, хотя всем существом рвусь бежать. Но не могу… не могу бежать. Слишком сильно колотит дрожь.
— Арина? — шепчу я.
Она даже не поворачивается. Её пустой взгляд прикован к окну. Сколько же времени прошло с тех пор, как она в последний раз видела солнечный свет? Слёзы текут по моим щекам.
— Сестрёнка. — Я добираюсь до края постели. Она не смотрит на меня, но и не вздрагивает. Это ведь добрый знак, правда? Должно быть так.
Я медленно опускаюсь на край её кровати. Руки трясутся, когда я заставляю себя не сжимать её в объятиях. Не притягивать к себе.
Возможно, она не выносит прикосновений — возможно, больше никогда в жизни не захочет, чтобы до неё дотрагивались.
— Прости меня, — шепчу я. Эти слова звучат жалко и ничтожно. И всё же я продолжаю говорить, будто пытаясь отыскать то единственное сочетание звуков, которого окажется достаточно. — Прости, что не смогла тебя защитить. Что отпустила тебя в Академию одну. Что мои поступки втянули тебя во всё это. Что я…
Голос срывается. Я прижимаю кулак к губам и отворачиваюсь, пытаясь заглушить всхлипы, раздирающие горло когтями. Какое я вообще имею право быть слабой?
— Прости, что я оставила тебя одну, — наконец выдавливаю я.
Тишина повисает свинцовой тяжестью, отдаваясь ломотой в суставах. Она всё так же не смотрит на меня. Она дышит. Жива. Находится здесь. И в то же время — бесконечно далеко.
— Я думала, ты мертва… Я сжимала в руках то, что считала твоими костями. — Чьи же останки это были? Одной из тех студенток, что бесследно сгинули в прошлом году? — Если бы я знала, что ты жива, я дралась бы до самого края земли.
Я придвигаюсь ближе, склонив голову. Она всё смотрит в окно. Неприкрытый рассвет почти ослепляет. Но она вглядывается прямо в него.
— Но… я всё исправлю. — Голос падает до шёпота, пальцы сжимаются в кулаки с такой яростью, что ногти впиваются в кожу. — Я сделаю всё, чего бы это ни стоило, чтобы починить этот расколотый мир.
Она издаёт слабый звук — почти подобие вздоха. Я подаюсь вперёд ещё сильнее, готовая слушать. Как бы мне хотелось, чтобы она просто закричала на меня, лишь бы не это.
— Ты ненавидишь меня? — спрашиваю я едва слышно.
Наконец она моргает. Её взгляд смещается, самую малость. Подбородок опускается, словно она видит меня. Не целиком, не отчётливо, но и без ощущения, будто перед ней незнакомка или угроза.
— Я не стану тебя винить, — бормочу я. — Я даже не посмею просить о прощении. Но я должна сказать: я люблю тебя. Всегда любила. И вернусь, как только смогу. Но, возможно, сейчас ты в последний раз видишь меня настоящую.
— Что это значит? — раздаётся голос Грегора из дверного проёма.
Я выпрямляюсь, резко оборачиваясь. Состояние Арины, кажется, вовсе не повергает его в шок. — Она давно такая?
— Проснулась среди ночи и села. Поела то, что я ей дал.
— Это хорошо. — По крайней мере, она сможет начать восстанавливать силы в теле. И, возможно, это знак того, что где-то внутри она действительно узнаёт нас. Понимает, что мы не дадим ей ничего, способного причинить вред.
— Что ты имела в виду, сказав, что она больше не увидит тебя прежней? — Грегор подходит ближе, глядя на меня со всей серьёзностью.
— Я собираюсь перекроить себя, — отвечаю я ему, но продолжаю обращаться к Арине в надежде, что она услышит. Что я буду делать, если в следующую нашу встречу она не станет доверять мне просто потому, что не узнает в лицо?
— Как именно?
— Мы начнём с лица, а дальше посмотрим, сколько ещё придётся изменить.
— Клара…
— Это единственный способ уберечь её, — говорю я, напоминая об этом и самой себе. — Равин приставил Эмилию выслеживать меня только потому, что та знала меня в лицо — провела весь прошлый год, наблюдая за мной из-за моей близости к её сестре. Если я хоть немного останусь похожа на себя, я стану смертельной угрозой для каждого.
— Проклятье. — Грегор проводит ладонью по голове. Кожу начал покрывать густой ёжик волос. Прошло немало времени с тех пор, как ему удавалось побриться.
— После этого я смогу действовать по собственной воле — делать всё, что должно быть сделано. Это принесёт свободу. — А с Иерофантом на моей стороне я смогу двигаться вперёд без малейшего страха. Никто не будет знать моего лица, а единственный человек, способный магически ощутить мою сущность, меня не выдаст. Я надеюсь на это.
Он хватает меня за предплечья: — Ты вообще слышишь себя? Ты рассуждаешь о том, чтобы стереть абсолютно всё, что делает тебя тобой.
Я даже не дёргаюсь, глядя на него снизу вверх немигающим взглядом: — Я — нечто гораздо большее, чем моя кожа и кости, и нет ничего, чем я не готова пожертвовать ради достижения своей цели. Я собираюсь перекроить этот мир, Грегор. Моё тело — сущий пустяк по сравнению с этим.
Пальцы Грегора медленно разжимаются. Он видит в выражении моего лица нечто такое, отчего меняется и его собственное. Будто он впервые по-настоящему видит, кем я стала — сорвавшейся с привязи, настолько привыкшей пробивать себе путь из тупиков, что ноги разучили эти движения словно боевой танец.
Я заставляю черты лица смягчиться: — Ты присмотришь за ней, пока меня не будет?
— Разумеется. — Он выглядит едва ли не оскорблённым тем, что мне вообще пришло в голову спросить.
Я одариваю его вымученной улыбкой: — Спасибо.
Большую часть оставшегося дня мы проводим за планированием. Мы делаем это прямо у постели Арины. Я отлучаюсь лишь за едой: делаю для них запас припасов и показываю Грегору дорогу к кухням. Моя догадка о том, что в Академии всё ещё остаётся повар, подтверждается — судя по жару печи и свежим обрезкам в баке, когда я переступаю порог. Но спустя час после обеда повара нигде не видно.
Я беру столько съестного, что он наверняка заметит пропажу. Но со своими подозрениями о странных исчезновениях из кладовой он, без сомнений, пойдёт прямиком к Каэлису. А Каэлис задушит любое беспокойство на корню. Он найдёт способ отвести лишние подозрения. Он всегда его находит.
Урвав немного сна, я в последний раз прощаюсь с Ариной и Грегором и возвращаюсь в покои Каэлиса. Его нет ни в спальне, ни в столовой, ни в кабинете, поэтому я решаюсь зайти в крыло, принадлежавшее мне, и обнаруживаю, что комната, где я ночевала в прошлый раз, преобразилась. Кровать исчезла. Испарилась с помощью магии, вне всяких сомнений. Поверх ковра расстелено плотное одеяло, а в самом центре комнаты высится массивный стол. Внутрь принесены столы поменьше: на них разложены колоды карт вперемешку с пилами, щипцами и молотками.
Судорожный вдох наполняет лёгкие. Я расправляю плечи. Каэлис оборачивается, оторвавшись от осмотра своих инструментов. Он замирает на секунду, изучая меня, словно выискивая хоть каплю сомнения. Не найдя ничего, он коротко кивает.
— Я отослал Ревину прочь, — говорит он, опережая мой вопрос. — Не хотел рисковать: вдруг она что-то услышит. И да, всю мебель я переставил сам.
Напрашивается колкость о том, что избалованный принц ворочает тяжеленную мебель собственными руками, пусть даже и с помощью чар. Но у меня не выходит её озвучить. Не тогда, когда лезвия и хирургические орудия зловеще поблёскивают в угасающем свете.
— Ты готова к этому? — Он опускает последнюю колоду на боковой столик.
— Готова. — Ни тени колебания.
— Полагаю, от Рыцаря Жезлов, чтобы притупить нервы, ты откажешься?
Я качаю головой, думая об Арине: — Я хочу оставаться в абсолютном сознании.
Он кивает, но задерживает взгляд на своей колоде, будто взвешивая, не потребуется ли карта ему самому. Если причина заминки действительно в этом, в конечном счёте он отказывается от этой мысли.
— Ты доверяешь мне? — тихо спрашивает он. Почему вдруг в его голосе сквозит неприкрытый страх?
— Куда больше, чем следовало бы, очевидно.
— Тогда прости меня за всё, что сейчас произойдёт. — Он делает шаг ко мне, и его ладонь осторожно ложится мне на щёку.
— Я подумала и считаю, что нам стоит начать с лица, — произношу я. — Оно важнее всего.
— Я думал о том же. — Его большой палец медленно ведёт по моей щеке, будто запоминая её очертания в последний раз. Наконец он указывает на стол в центре. — Ложись.
Я подчиняюсь без малейших колебаний. Я восхожу на алтарь его магических теорий. Его слепого высокомерия, внушившего ему, что он способен перекроить меня заново. Я — подношение его могуществу.
— В любой момент я готов выслушать твои пожелания, — произносит он, подходя ближе. В последний раз костяшки его пальцев касаются линии моей челюсти. — И знай: будь на то моя воля, будь этот мир устроен иначе, я бы никогда ничего в тебе не изменил. Ты совершенна, Клара.
— И всегда буду такой.
Его губы трогает едва заметная усмешка, и он в последний раз оглядывает черты моего лица со смесью неприкрытого обожания и благоговения.
А затем он уничтожает их.