Я не узнаю женщину в зеркале. Она двигается, когда двигаюсь я, одновременно со мной поворачивает голову и поднимает руку. Но ничто другое больше не связывает её со мной.
Ужас борется с заворожённостью — и оба чувства отступают перед странным трепетом, который начинает бурлить по венам при мысли о том, что всё это значит для меня. О том, что я теперь способна совершить.
Глубокий каштановый цвет моих волос стал светлее, расчерченный прядями с отливом розоватой бронзы.
Кожа осталась моей собственной, но шрамы, некогда исчертившие её — следы всей той жестокости, что мне довелось перенести, — исчезли без следа. Последние отголоски Халазара наконец выжжены из меня.
Вместо рубцов расстилается карта незнакомых веснушек и родинок. Я делаю пару шагов ближе к зеркалу, поворачивая лицо вправо и влево, изучая непривычные тени, которые отбрасывают скулы, и то, каким странно узким стал мой нос. Касаюсь щеки. Даже ногти стали длиннее, а ногтевые пластины — изящнее и уже, чем я помню.
Каждая частица меня подверглась перекройке. Пропорции едва уловимо изменились с головы до пят. Будто я нарядилась в маскарадный костюм из собственной плоти.
Но одна деталь кажется чужероднее всего остального: мои глаза. Пусть в них и сохранился красноватый отблеск, видеть этот ржаво-карий оттенок непривычно и дико. Те алые глаза — моя последняя зримая связь с матерью, пожалуй, единственное, что я искренне любила в себе… исчезли.
Я сглатываю подступивший к горлу ком.
Это был мой выбор. Я могла бы воспротивиться, попытаться обойтись без этого. Могла сказать «нет» или приказать ему остановиться. Но я решилась. В этом мире нет ничего вечного. Нет дома, который не разрушили бы мои враги, пока они дышат. Почему с моим телом всё должно быть иначе? По крайней мере так я извлеку из этого выгоду.
Впервые за целую вечность никто, кроме горстки тех, кого выберу я сама, не будет знать, как я выгляжу. Никто меня не узнает; я сама себя с трудом узнаю. Мне больше не нужно оглядываться через плечо. Не нужно жаться по теням. Мама гордилась бы этим. Я знаю, что гордилась бы.
И кто сказал, что я не смогу вернуть себе прежний облик, когда загадаю желание с помощью карты Мира?
Каэлис продолжает наблюдать за мной. Должно быть, тишина для него невыносима, потому что в конце концов он спрашивает: — Что думаешь?
Пальцы скользят по челюсти, по чуть более высокой дуге скулы: — Никому в голову не придёт, что я — Клара Грейсворд, это уж точно.
Он делает шаг ближе, входя в поле моего зрения: — А сама что думаешь?
— Не стану врать, это странно. — Мой взгляд мечется между ним и зеркалом. — Видеть себя — и понимать, что это не я. И всё же это я… — Думаю, мне помогает то, как тщательно он постарался воплотить те черты, об изменении которых я когда-то размышляла сама — вроде длины и оттенка волос. — Но я смогу жить в этой коже. Возможно, даже получу от этого удовольствие. Уродом ты меня уж точно не сделал.
— Я не сумел бы, даже если бы попытался, а пытаться я бы не стал никогда. — Он усмехается с лёгким фырканьем, и к нему возвращается частица привычного высокомерия.
— Мне стоит решить, что ты вылепил из меня свой идеал?
— Я сказал тебе с самого начала: будь моя воля, я бы не изменил ни единой черты. — Его рука поднимается, пальцы скользят по моему рукаву, сминая ткань. Это прикосновение длится дольше, чем требует простое приличие.
Расстояние между нами тает, сначала почти незаметно, но внезапно его точёные черты оказываются всего в одном дыхании от моих.
— Позволишь мне признаться? — звучит его глухой, низкий рокот.
— Когда это ты вообще колебался? — Мой пульс срывается на бег.
— Пусть даже ты была совершенна такой, какой была, я должен признать: сама мысль о возможности открывать тебя заново будоражит мне кровь. — Он наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание на своих губах.
Он выжидает, а когда я не отстраняюсь, его рот наконец накрывает мой. Это лишь невесомый шёпот соприкосновения, но он взрывает кровь в моих жилах. Он целует меня так, словно человек, умиравший от голода, осторожно делает крошечные, робкие глотки, зная, что любая обильная пища сейчас окажется слишком тяжёлой для его истощённого нутра. Веки смыкаются сами собой, и моё тело инстинктивно тает в его руках.
Его пальцы впиваются в мой затылок, путаясь в шелковистых прядях волос. И тут всё меняется. Всего одно движение его губ — и поцелуй перерождается. В нём вспыхивает неприкрытый голод, отчаянная, ненасытная жажда, от которой у меня подгибаются колени. Вторая его рука властно обхватывает талию, прижимая меня вплотную к нему, пока он шаг за шагом теснит меня к зеркалу.
Приоткрыв глаза, он жадно всматривается в моё лицо; мы оба тяжело, прерывисто глотаем воздух, мокрые губы едва соприкасаются.
— Клара, — шепчет он, будто напоминая себе — и напоминая мне, кем я теперь стала.
Я киваю с отяжелевшими веками, когда спина касается ледяного стекла. Его тело — стена сухого жара, и я ощущаю каждую твёрдую линию его мускулов, пока он всем весом прижимается ко мне.
— Как же я тосковал по тебе. — Его поцелуи обжигают жидким пламенем новую линию моей челюсти. — Тосковал по возможности смаковать каждый дюйм твоей кожи. Тосковал по тебе здесь… моей… целиком моей.
Его ладони чертят карты по незнакомой территории, кончики пальцев обводят мои новые изгибы так, словно касаются нанесённых чернилами линий арканной карты. Когда его губы находят ямочку на горле, я выгибаюсь навстречу, и с губ срывается тихий стон прежде, чем я успеваю его подавить.
— Вот так, — глухо рычит он прямо мне в шею. — Дай мне услышать тебя.
Его руки скользят ниже, и комната уплывает перед глазами. Одна ладонь опускается на бедро, протискиваясь между ног. В голове не укладывается, что мы делаем это прямо здесь, прямо сейчас, когда моё перерождение едва подошло к концу. Эта мысль обрушивает на меня ледяную реальность, вырывая из дурмана вожделения.
— Стой. — Я с силой упираюсь ладонью в твёрдую каменную стену его груди.
Он замирает в то же мгновение и отстраняется: — Тебе больно?
— Нет, дело не в этом. — Я качаю головой, пытаясь выровнять дыхание. — Мне нужно увидеть сестру. Убедиться, что с ней всё в порядке.
Его брови сдвигаются. В его взгляде сырое плотское желание схлёстывается с пониманием. Но в нём сквозит и тень тревоги: — Ты злишься на меня за то, что я сотворил с тобой?
— Каэлис, нет. — Ни в моём голосе, ни на лице нет ни капли сомнения. — Пусть эту мысль подал ты, но решение я приняла сама. В конечном счёте этот выбор был только моим.
Беспокойство в его взгляде так и не угасает: — Ты ненавидишь себя за то, кем стала?
— Думаю, я сумею полюбить этот свой новый облик. — Уже сейчас страх и горечь отступают перед упоительным предвкушением новых возможностей. — По крайней мере до тех пор, пока мы не используем карту Мира, чтобы вернуть меня прежнюю.
— Ты уверена?
Я вижу, что кроется за его колебаниями: уязвлённость и неуверенность в себе. Видеть в нём подобное настолько непривычно, что я даже поражаюсь, как не заметила этого сразу. Они висят на нём, словно пальто с чужого плеча. Я ободряюще улыбаюсь: — Я уверена, Каэлис. Я ухожу лишь потому, что хочу увидеть сестру. Всё это заняло куда больше времени, чем мы рассчитывали.
— Хорошо. — Каэлис мягко опускает ладони мне на бёдра, чертя большими пальцами осторожные круги. — Точно нельзя подождать ещё хоть самую малость?
Я тихо смеюсь: — Ты сам знаешь, что нельзя. — Я уже вижу это по его чуть смущённой, едва заметной улыбке.
— Да, твоя сестра на первом месте. — В его голосе звучит такое искреннее понимание, что мои плечи расслабляются. Я чувствую в нём, возможно, тонкую струну досады, но ни следа обиды или горечи.
— Я скоро вернусь к тебе. — Я прижимаю ладонь к его щеке, и он накрывает её своей рукой, поворачивая, чтобы поцеловать кончики моих пальцев.
— Делай то, что должна. — Каэлис медленно отступает на шаг.
— Спасибо. — Говоря это, я не отрываю взгляда от его глаз. Я хочу, чтобы он знал, как много значит для меня его понимание.
Каэлис кивает, отводя глаза. На его скулах проступает едва заметный румянец, и это зрелище заставляет меня застыть. Смущение? У него? Невозможно. Сначала неуверенность, теперь это? Кто этот мужчина? Я не могу сдержать улыбки.
— Тебе стоит захватить с собой еду. — Он указывает на противоположный конец стола. Я даже не заметила серебряных крышек для блюд.
— С превеликим удовольствием. — Я направляюсь прямиком к ним и поднимаю одну: тарелка ломится от мяса и картофеля. Я без церемоний сгребаю всё в тканевую салфетку и связываю узлом. Уверена, пренебрежение приличиями должно повергнуть Каэлиса в шок, но он лишь улыбается, словно попрание его представлений об этикете — неотъемлемая часть моего очарования.
— Знаешь, я мог бы помочь присмотреть за ней, если ты скажешь, где она.
Я замираю: — Нам пока ничего не нужно.
— Я знаю, что она здесь. — Он прислоняется к столу. — Ты бы не позволила ей уйти далеко от себя. Да и еда продолжала пропадать с кухонь, даже пока ты была у меня. Должен признать, ты приняла верное решение, приведя её сюда; рядом с нами она будет в наибольшей безопасности. И я могу помочь это обеспечить.
Я бросаю на него косой взгляд: — Твоя проницательность должна меня успокоить?
Едва заметная ухмылка: — Ты ведь всё равно не скажешь мне, где она, верно?
— Не скажу. — Я затягиваю последний узел на салфетке.
— Предложение в силе, когда бы ты ни передумала.
— Высокомерный наглец. — Я иду к двери, делая вид, что игнорирую его.
— Именно таким ты меня и любишь.
Вместо ответа я выхожу за порог, оставляя эту фразу повиснуть в воздухе и упрямо не обращая внимания на тяжесть, сжавшую грудь при сорвавшемся с его губ слове «любишь».
Добраться до комнат Арины оказывается на удивление легко.
Я неслышно выскальзываю внутрь, успокоенная раскатистым храпом Грегора. Похоже, пока всё идёт без происшествий. Когда я подхожу, сестра спит, и я никак не могу решить для себя, к лучшему это или нет.
Я мягко ступаю по полу, опускаюсь на колени у её кровати и накрываю своей ладонью её руку.
— Ты не узнаешь меня, когда проснёшься, — шепчу я. — Подумаешь, что мои волосы совсем взбесились. Уже представляю, что ты скажешь про их цвет. Готова поспорить, назовёшь его розовым. — Я выдавливаю почти беззвучный смешок, и губы кривятся в самой тоскливой улыбке. — Я бы всё отдала, лишь бы ты сейчас съязвила надо мной. Не то чтобы я призналась тебе в этом, если бы ты слышала.
Я замираю на миг, будто она вот-вот откроет глаза и сделает именно это. Арина даже не шевелится, и отчего-то ночь вокруг кажется чуточку темнее — чуточку холоднее.
— Как бы мне хотелось… — Я с трудом сглатываю вставший в горле ком, ещё глубже оседая на её матрас. — Как бы мне хотелось быть уверенной, что ты всё ещё там, внутри. Я продолжаю верить. Это было единственным, что помогало мне выжить, пока Каэлис перекраивал меня заново… но это так тяжело. Можешь ли ты…
Уткнувшись лбом в край её постели, я делаю судорожный вдох.
— Ты всё ещё там, я знаю. Точно так же, как за всеми изменениями внешности осталась я. Неважно, насколько иначе мы обе выглядим, я всегда буду твоей сестрой и всегда буду возвращаться за тобой. Так что я стану ждать сколько потребуется, пока ты не сможешь вернуться ко мне. — Ей пришлось перенести слишком много. Я не могу — больше никогда не посмею требовать от неё чего-то ещё. Я даже не стану просить её вернуться ко мне. Если сможет, она сделает это сама. Всё остальное я отдаю на волю слепой веры.
Я даю волю слезам. Обжигающе горячие, они струятся по моим щекам и капают на пол. Но это не будит её. Не будят ни моё прерывистое дыхание, ни железная хватка, с которой я вцепилась в её руку.
Где-то между тем, как я запоминаю тонкие завитки линий на кончиках её пальцев в лунном свете и изучаю хрупкую паутинку вен на тыльной стороне ладони, слёзы иссякают. После них не остаётся ничего, кроме гулкой, опустошённой покорности судьбе.
Я засыпаю скорчившись прямо на полу, а на рассвете просыпаюсь от ломоты во всём теле.
И всё же, когда мир перед глазами обретает былую чёткость, моё сердце едва не выпрыгивает из груди от испуга. Арина смотрит прямо на меня. Словно… словно впервые она действительно видит меня, а не просто глядит сквозь меня остекленевшим взором.
Я прижимаю её подрагивающую ладонь к своей щеке, надеясь, что ощущение её новой формы поможет ей осознать произошедшее.
— Это… это я, Арина. Клара. — Но даже собственный голос звучит немного иначе после всего, через что мне пришлось пройти. Какая злая насмешка рока: мгновение ясности снизошло на Арину именно тогда, когда я перекроила свою плоть. — Я знаю, что выгляжу совсем не так, как ты помнишь, но это я. Твоя сестра.
Её глаза метаются влево и вправо, будто пытаясь прочесть моё лицо. Словно ища хоть зацепку. Она моргает, и я гадаю, начинает ли мир обретать для неё резкость.
— Арина…
— Ты кто ещё за тварь такая? — рычит Грегор из дверного проёма. Я чувствую резкий всплеск магии, когда вокруг него взмывают карты.