— Могу я вам чем-то помочь? — наконец произносит он. В очередной раз моя новая личина выдерживает проверку.
— И это так ты встречаешь старых друзей? — Я не в силах сдержать ухмылку.
— Прошу прощения? — Его брови сдвигаются к переносице.
— Десять камней влево от чёрного хода старого клуба. Однажды забыли завернуть припасы в промасленную ткань, и кисти покрылись плесенью. Ты потом неделями на меня ворчал. — Это намёк на тайник при старом клубе, через который мы передавали материалы арканистам, не рисковавшим переступать порог заведения.
Его лоб собирается складками, но он не произносит ни слова. Твино верен себе: подозрителен и осторожен до последнего.
— Боюсь, я не понимаю, о чём вы говорите. — Он отступает на шаг назад, внутрь дома, пытаясь отгородиться от нас дверью. — Доброго вам дня.
Рука Каэлиса перехватывает створку из-за моего плеча, упираясь ладонью в дерево. Он слегка вскидывает подбородок, открывая лицо свету.
Челюсть Твино едва заметно отвисает: — Проклятые Двадцать… — Он снова переводит взгляд на меня. Слишком много совпадений: кто-то мог подслушать наш условный стук. О тайнике у клуба тоже можно было прознать случайно — в конце концов, о нём знали не только мы двое. Но появление Каэлиса рядом со мной расставляет всё по местам.
Я понижаю голос, закрепляя победу, и стараюсь придать ему как можно больше прежних, знакомых ноток: — Бристаре никогда не нравилось, когда ты сквернословил.
— Ты… — Слова застревают у него в горле. — Что ты с собой сотворила?
Я расправляю плечи и улыбаюсь шире, упиваясь триумфом от решения перекроить себя заново. Моя новая внешность с блеском проходит проверку за проверкой. Готова поспорить, даже Равин прошёл бы мимо. — Впечатлён?
Твино протягивает руку и ведёт пальцами по линии моей челюсти, сощурив тёмно-карие глаза: — Это не иллюзия…
— Ты не понял этого с одного взгляда?
— Я просто отказывался верить. — В его взгляде тревога борется с благоговейным ужасом. Он слишком умён, чтобы не догадаться, через какую преисподнюю мне пришлось пройти ради такого результата.
Моя торжествующая ухмылка смягчается, обращаясь в тёплую, ободряющую улыбку. Моему другу незачем изводиться из-за меня. Не теперь. — Впустил бы ты нас в дом, пока соседи не принялись чесать языками.
— Разумеется. — Он отступает, пропуская нас через порог.
«Уютный» — первое слово, которое приходит на ум при взгляде на прихожую. Тёплые деревянные полы истёрты прежними хозяевами до светлых дорожек, ведущих из комнаты в комнату, и гуще всего утоптанных по направлению к дальней части дома, где за открытой стеклянной дверью в железной раме виднеется выложенная плиткой кухня. Из побелённых известью стен торчат деревянные колышки, на один из которых Каэлис вешает свой плащ. Вдоль ступеней лестницы тянется тканая дорожка, внося яркий всплеск красок причудливым узором из алых и розовых оттенков — безошибочный почерк Клана Влюблённых. Обстановка скромная, простая по меркам большинства зажиточных жильцов этого квартала. И всё же это прекрасный фундамент для новой жизни.
Внутри меня шевелится тихое чувство вины от мысли, что какая-то часть моей души — пусть самая крошечная — вообще могла желать для них иной участи. Даже если их спасение означает, что теперь они будут отдалены от меня.
— Рен… — начинает Твино.
Его обрывает вихрь золотистой шерсти и цокот когтей по полу. Из кухни кубарем вылетает пёс, несясь прямо на нас. Из распахнутой пасти свисает язык, отчего морда кажется искренне улыбающейся.
Но стоит его глазам наткнуться на меня, как зверь замирает на всем скаку, словно налетев на стену: тело каменеет, шерсть на загривке встаёт дыбом. Из глубины глотки вырывается глухое предупреждающее рычание.
— Гилли, свои. — Твино делает шаг ко мне и ободряюще кладёт руку мне на плечо. Затем поворачивается ко мне: — Прости, он никогда так себя не вёл. — Будто это способно меня успокоить… Словно животное чует въевшийся в мои руки запах крови и понимает, что мне не место в столь мирной обители.
Но тут взгляд пса переползает на Каэлиса — и вся повадка зверя преображается в ту же секунду. Уши вскидываются, хвост снова ходит ходуном. Он подбегает ближе, шумно обнюхивает сапоги Каэлиса и плюхается на задние лапы с преданным блеском в глазах.
Ну. Ещё. Бы.
— Рад знакомству, Гилли. — Каэлис опускается на корточки и почёсывает пса за ушами.
— Ты вообще любишь собак, господин Кошатник? — Я чувствую себя до глубины души уязвлённой поведением этого золотого комка шерсти. Ничего не могу с собой поделать.
— Я питаю глубокую привязанность к любому существу, способному продемонстрировать высокий ум и безупречный вкус. — Каэлис сочится таким самодовольством, что я поражаюсь, как воздух в комнате не проседает под его тяжестью.
— У него есть кошка? — Твино растерянно моргает рядом со мной. Его реплика повисает без ответа.
— Глазам своим не верю, — вздыхаю я, качая головой в адрес и пса, и человека.
— Считай это справедливым возмездием за то, что ты украла мою кошку, — бросает Каэлис с тем самым выражением лица, которое не оставляет сомнений: он до сих пор не смирился с тем, что Присс выбрала меня.
— У него есть кошка, и ты её украла? — Твино переводит ошарашенный взгляд с одного из нас на другого.
— Что здесь происходит? — В дверях кухни вырастает Рен; на его шее и поясе завязаны тесёмки перепачканного мукой передника. Его глаза лишь вскользь мажут по мне, но намертво впиваются в фигуру Каэлиса. Голос звенит металлом: — Ты.
— Не самый тёплый приём, — Каэлис поднимается с корточек, отстраняясь от Гилли.
— Вон, — указывает Рен на дверь деревянной ложкой, которую, сдаётся мне, он готов не раздумывая швырнуть Каэлису в лоб.
— Прошу прощения? — От неожиданности ледяное самообладание принца едва не даёт трещину.
— Что бы вы ни затевали, мы в этом не участвуем. Мы на покое. Мы печём печенье. Мы пьём чай на террасе. Мы теперь читаем книжки — и, представьте себе, дочитываем их до самого конца, потому что никто больше не вламывается к нам с безумными планами ограблений, от которых едва не отдаёшь концы. — Под конец его слова сливаются в единую пулемётную дробь. Рен яростно потрясает ложкой в сторону выхода: — Пошёл вон.
— Рен… — пробует вставить слово Твино.
— Даже не вздумай делать мне своё «Рен» этими прекрасными огромными щенячьими глазами! Ты ведёшь себя едва ли лучше него. — Ложка Рена мечется от Твино к собаке и обратно. — Ты сказал, что с нас хватит. Ты поклялся!
— Я просто пришла проведать вас, — произношу я как можно спокойнее.
— При всём уважении, я вас знать не знаю. — В тоне Рена нет ни крупицы уважения, и я с трудом сдерживаю смех.
— Знаешь, — вмешивается Твино. — Это Клара.
Рен моргает. Его рот открывается и снова захлопывается. На секунду мне кажется, что он раскусил мою маскировку. Но затем он поворачивается к Твино: — Твино, я же говорил, что тебе давно пора проверить зрение.
— Нет же, это правда она, клянусь тебе, это она! — настаивает Твино.
— Если ты действительно она, докажи. — Рен скрещивает руки на груди, не опуская ложки.
— Готова поспорить, у тебя на террасе уже растёт горшок с лавандой для тех самых сконов Джуры, которые ты сейчас безуспешно пытаешься воссоздать, вот только в пряную смесь ты бухнул слишком много гвоздики, — без запинки выдаю я, наслаждаясь очередным подтверждением безупречности своей новой личины. — А ещё надеюсь, что ты купил правильный сахар — крупными кристаллами, а не мелкую пудру, потому что…
— …потому что сверху должна быть хрустящая корочка, а с мелким помолом этого никогда не добиться, — заканчивает Рен в унисон со мной. Мы обмениваемся улыбками, вспоминая день, когда он совершил именно эту ошибку, отправившись на базар. Беднягу тогда Джура выставила вон под проливной дождь, заставив переделывать. Но горячие сконы стоили любых мучений. — Это и вправду ты.
— В слегка обновлённой плоти, — усмехаюсь я и торопливо добавляю: — И не волнуйтесь, мне правда ничего от вас не нужно. Я просто хотела убедиться, что у вас всё в порядке. Дружеский визит — исключительно ради моего собственного душевного спокойствия.
Он улыбается так, что я понимаю: он мне верит. — Давай я покажу тебе дом.
Гилли преданно трусит следом за новыми хозяевами, пока мы бродим по комнатам. Время от времени он ластится к Каэлису, выпрашивая ласку. Мне же не достаётся ничего, кроме косых взглядов, и с каждым шагом я чувствую себя всё более преданной.
Наверху расположены спальни и купальни. Нижний этаж отведён под приём гостей. Фасадную часть занимают две гостиные по обе стороны от прихожей, а за ними раскинулась просторная кухня со столовой, занимающая ширину обеих комнат и выходящая на столь же широкую террасу, где буйно зеленеют побеги. Я с готовностью призываю Семёрку Монет, чтобы подстегнуть рост трав и удвоить урожай в кадках этого садика.
Там мы в конце концов и оседаем: за небольшим столиком у распахнутых на террасу дверей. Место Твино я безошибочно вычисляю среди прочих. Возле него примостился круглый столик, заваленный книгами и дневниками. Пёс удовлетворённо сворачивается клубком у его ног, пока Рен приносит нам чай и тарелку хоть и не совсем удавшихся, но до безумия вкусных сконов.
— Здесь потрясающе красиво, — без труда нахожу я добрые слова, когда Рен опускается на стул.
— Да, нам здесь хорошо, — кивает Твино.
— Я подумываю открыть небольшую чайную лавку. — Рен аккуратно размешивает две ложки сахара в налитой почти до самых краёв чашке. — Хочу поделиться рецептами Джуры с миром, когда доведу их до совершенства. — Он берёт скон, отщипывает кусочек с края и тяжело вздыхает: — Ты права, переборщил с гвоздикой.
— Было бы куда проще, запиши она их на бумаге. — Я тоже откусываю кусочек. Вкус почти тот самый. Достаточно близкий, чтобы защемило сердце. И всё же достаточно далёкий, чтобы не утянуть меня с головой в воспоминания о погибшей подруге.
— Я предлагал подсобить ему Шестёркой Жезлов, — вставляет Твино. Карта сулит удачу в любом мелком деле, но…
— Я хочу научиться сам, — упрямо настаивает Рен. Именно такого ответа я от него и ждала. — Джура обходилась без магии; я хочу так же.
— Не думал, что вы сторонник жизни без колдовства, — негромко замечает Каэлис.
— Очевидно, нет. — Рен выразительно указывает на растения на террасе, чьим росткам я только что помогла магией. — Но в этом… мне кажется, я отдам ей должную дань памяти, лишь если отточу собственное мастерство. К тому же я хочу понимать, как это работает; шестёрку я сам всё равно сотворить не смогу, да и чернила переводить неохота. — Шестёрка Жезлов помогает завершить начатое, но далеко не всегда раскрывает суть мастерства.
Твино поворачивается ко мне: — Может, вы с Грегором поможете снимать пробу?.. И Арина тоже.
Упоминание сестры бьёт мне под дых. — Да, Арина была бы счастлива, — выдавливаю я, хотя каждое слово прокатывается по языку битым стеклом. Я торопливо перевожу разговор: — Уже присмотрели место под будущую кофейню?
Мы говорим о сокровенных мечтах — больших и маленьких. О честном труде, плодами которого действительно можно прокормиться. О том, что денег, оставленных Бристарой, по словам Твино, «хватит на безбедную жизнь, так что мы можем не изводиться от тревог, если будем распоряжаться ими с умом и подрабатывать на повседневные расходы…»
Мы говорим о собаке: о том, как они нашли пса в пустом доме и рука не поднялась выставить его за порог. О том, что теперь, заведя собаку, быть может, когда-нибудь они решатся заговорить и о настоящей семье…
Мы беседуем до тех пор, пока солнце не клонится к закату, догорая золотом за далёкими вершинами гор.
— Нам пора, — говорю я за себя и за Каэлиса, осознавая, что за всё это время он не проронил почти ни слова.
— Уверены, что не останетесь на ужин? — спрашивает Рен.
— К сожалению, нет. Нам нужно кое-что обсудить. — Я поднимаюсь из-за стола, хотя какая-то частица моей души отчаянно молит остаться.
— Что именно? — любопытствует Твино.
Я лишь улыбаюсь, метнув взгляд на Рена.
Тот подаётся к Твино: — Мы вышли из этой игры, любовь моя. Пожалуй, нам лучше не знать.
Твино со вздохом кивает: — Пожалуй, ты прав.
Я вижу, что в глубине души он тоскует по прежним дням. Но не настолько, чтобы действительно вернуться… даже близко нет. Не теперь, когда у него есть всё это. Запах горячей стряпни, скрип родных половиц, тепло спящей у ног собаки.
— Пожалуйста, берегите себя, вы оба, — произношу я.
— Единственное увечье, которое мне теперь грозит, — это порезы от книжных страниц. — Твино с улыбкой указывает на стопки томов.
— Я провожу вас, — поднимается Рен.
Мы идём к дверям, Каэлис снимает свой плащ с колышка. Рен привлекает меня к себе и сжимает в крепких объятиях. Я охотно обнимаю его в ответ, даже когда объятие затягивается дольше обычного.
— Спасибо, — шепчет он едва слышно, и в голосе его всё ещё звенит затаённый страх. — За то, что не тянешь его обратно. Ты же знаешь: позови ты его, и он бы пошёл следом.
Я прижимаю его крепче: — Не пошёл бы. Теперь его жизнь здесь, с тобой.
Мы отстраняемся друг от друга, обменявшись понимающими взглядами. Было время, когда эти слова могли оказаться правдой. Когда мы с Твино только-только вступили в Клуб Звёздной Судьбы и были не разлей вода. Когда наша дружба — да и весь тот мир вокруг — казались нерушимыми и вечными. Но то была лишь одна глава нашей жизни. Глава, в которую, положа руку на сердце, я пыталась вписать новые строки спустя долгое время после того, как чернила на ней уже высохли.
Пришло время перевернуть страницу.
Под донёсшиеся из глубин дома прощальные крики Твино мы с Каэлисом шагаем в ночь. Я замираю на верхней ступени каменной лестницы, ведущей от улицы к их порогу, оглядываясь назад и глядя сквозь деревянную створку туда, где Рен, я знаю, уже хлопочет над лёгким ужином, а Твино всё так же увлечённо читает.
— Они счастливы, — роняю я в тишину; эти слова нужны скорее мне самой, как напоминание.
— Да.
Я ловлю на себе пристальный взгляд Каэлиса. Он внимательно вглядывается в моё лицо, словно что-то ища. Чего именно — я не знаю.
— Спасибо. — Я спускаюсь со ступеней, направляясь обратно к Академии Аркан. — Мне нужно было это увидеть. Знать, что они в целости и сохранности… — Я запинаюсь. Каэлис не спешит заполнять тишину, и я сама не понимаю, какая сила толкает меня выговориться: — Нет, куда больше… Мне нужно было увидеть своими глазами, что подобная жизнь в принципе достижима. Всё это, — я обвожу рукой аккуратные особняки вокруг, — всегда предназначалось для других. Для тех, кто не похож на меня. Но увидеть их здесь… увидеть, как близкие мне люди обрели этот тихий домашний покой. Это дарит веру в то, что и я когда-нибудь смогу добиться того же.
Каэлис долго молчит, словно выжидая, действительно ли на этот раз я высказала всё. Наконец он произносит: — Это то, чего ты хочешь? Это сделало бы тебя счастливой?
— Не знаю, — признаюсь я, и от этой искренности мне становится лишь ещё более зябко и беззащитно. — Но я точно знаю, что не принесёт мне счастья.
— И что же это?
— Бесконечная потеря всего, ради чего я надрывала жилы. Собирать крохи по крупицам — лишь затем, чтобы терять всё снова и снова. — Я наконец поворачиваю к нему лицо, когда мы вновь оказываемся под кронами деревьев Речного парка: — Этот год станет последним, Каэлис. После него дороги назад уже не будет. Я выясню, как сотворить сосуд, а затем призову с его помощью карту Мира и подчиню её.
Каэлис медленно кивает; свет понимания озаряет его бездонные глаза даже в сгущающейся тьме. Он не спешит делиться сведениями о сосуде, но я не уверена, стоит ли делать вывод, будто он ничего о нём не знает: — В таком случае давай доведём начатое до конца.
— Давай перекроим этот Мир во что-то, чего у нас больше никто и никогда не сможет отнять, — шепчу я, хотя внутри меня этот шёпот звучит оглушительным криком.
Тьма смыкается вокруг, поглощая всё, и мы замедляем шаг, замирая на месте. В далёком отблеске уличных фонарей он едва различим. Капюшон прячет черты его лица в густую тень. Но я помню каждую линию, каждый изгиб и едва не тянусь рукой, чтобы коснуться его точёной челюсти.
В горле пересыхает. Пальцы сводит судорогой от отчаянного желания вцепиться в него. Притянуть его к себе. Это уже второй раз за день, когда меня захлёстывает жажда поцеловать его. И, ровно как и прежде, я теряюсь. Застрявшая где-то посередине между тем, чем мы могли бы стать друг для друга, и всеми теми заблуждениями, которыми я когда-то мерила его душу.
Нужно ли мне и дальше сдерживаться? Или я могу прикасаться к нему так же свободно, как велит моё сердце?
Прежде чем я успеваю найти ответ, он делает шаг назад.
— Что ж, прекрасно, — произносит он наконец, коротко кивает и вновь пускается в путь — нарочито широко шагая, словно стремясь оставить меня позади. — Поведай мне о своём плане: как именно ты собираешься стать моим новым преподавателем.
Всю обратную дорогу я излагаю ему замысел: как именно я, самая разыскиваемая преступница Орикалиса, собираюсь вновь проникнуть в стены Академии Аркан.