Я медленно улыбаюсь, надеясь, что улыбка выглядит милой, а не из разряда «ещё секунда — и я выпущу тебе кишки». — Боюсь, вы перепутали меня с кем-то другим.
— Попытка хорошая, но ты в точности подходишь под её описание, — отрезает он.
Не паникуй. Не паникуй. Не паникуй.
В памяти всплывает Праздник Кубков: слова Каэлиса, твердившего мне ждать, проявить терпение, уверявшего, что он придёт на выручку. Но тогда я поддалась панике. Возможно, я всё равно угодила бы в Халазар, сохрани я хладнокровие. Возможно, Каэлис не сумел бы отвести от меня удар. Теперь я уже никогда этого не узнаю.
В тот раз я потеряла самообладание, но сейчас — ни за что. Каэлис стоит всего в нескольких шагах позади, и я знаю: если всё пойдёт прахом, он вмешается.
— Понятия не имею, о чём вы толкуете, — произношу я с ледяным спокойствием, чуть повышая голос и смещая интонации вперёд. Ещё не чистокровная аристократка из благородного клана, но явно особа из весьма состоятельной семьи. Я уже на лету выстраиваю личину под стать своему новому лицу.
Его хватка становится жёстче: — Сейчас ты наверняка попытаешься заявить, что только что и близко не подходила к Лавке Малазара.
— И вы будете абсолютно правы. Не подходила. Ноги моей не было бы в этой второсортной лавчонке расходников. — В моём голосе прорезается самое искреннее презрение. Малазар известен тем, что разбавляет арканные порошки обычными чернилами. Любые карты, созданные с их помощью, получаются жалкими и слабыми — если вообще работают.
— Малазар только что доложил: некто обчистил его лавку, и после ухода этой особы на полках не досчитались двух склянок с порошком. А ты подходишь под описание точь-в-точь.
Дело вовсе не во мне. Я едва удерживаюсь от широчайшей ухмылки. Подумать только: этот кретин держит за руку женщину, сравнявшую с землёй Халазар, и на полном серьёзе вешает на неё мелкую уличную кражу.
— Вы ошиблись, любезный. — Сохранять невозмутимость становится куда проще.
— В таком случае ты не будешь против пройти со мной под стражу, чтобы мы во всём разобрались.
— Я буду категорически против. — То, что новая личина кажется безупречной, вовсе не означает, будто мне хочется в качестве арестантки маршировать перед строем блюстителей, знающих моё прежнее лицо вдоль и поперёк. Этот риск того не стоит. — Я законопослушная жительница Орикалиса, а не какая-то сточная воровка. — Мне с трудом удаётся произнести это с серьёзным выражением лица.
— Невиновный человек не стал бы противиться. — Его пальцы продолжают безжалостно сжимать моё плечо.
— Здесь возникли какие-то проблемы? — Голос Каэлиса звучит гладко, словно скользящий шёлк.
Блюститель каменеет; на его лице проступает выражение первобытного ужаса, будто перед ним из воздуха соткался высший хищник. Его пальцы наконец разжимаются, и рука безвольно падает вдоль тела: — Никак нет. То есть да. Нет. Сэр… ваше высочество… Эта женщина подходит под приметы мелкой воровки, которую мы разыскиваем.
— Настоятельно советую пойти и перечитать эти приметы ещё раз. — В тоне Каэлиса нет ни крупицы места для возражений. — Учитывая, что эта женщина никоим образом не могла быть причастна к краже, поскольку почти всё утро провела со мной.
— Но по уставу положено…
Каэлис обрывает его едва слышным вздохом. Почти неуловимым, но спина мужчины вытягивается по струнке, стоит глазам Каэлиса мазнуть по нему и слегка сощуриться: — И кто же устанавливает этот устав?
— Принц Равин.
С технической точки зрения для блюстителя Города Затмения это чистая правда. Но уж точно не тот ответ, который стоило озвучивать в эту конкретную секунду. Меня едва не передёргивает от жалости к стражнику, когда я слышу, как в глубине горла Каэлиса рождается и тут же давится глухой рык.
— Я… я хотел сказать: корона устанавливает, — спохватывается блюститель, торопливо поправляясь.
— И ты считаешь себя вправе подвергать сомнению решения короны?
— Никак нет, но… — Его взгляд испуганно мечется между мной и Каэлисом. — Я просто…
Я коротко вздыхаю. Ну что за безобидный остолоп. — Мой принц, право, это просто досадное недоразумение. Человек всего лишь добросовестно несёт службу, заботясь о безопасности наших улиц.
Мои мысли несутся с бешеным ускорением. С новым лицом мне меньше всего нужно, чтобы меня тут же заметили в обществе принца Каэлиса, который из кожи вон лезет, выгораживая меня. Это породит слишком много опасных кривотолков. Нужно сгладить ситуацию и выдать правдоподобное объяснение.
— Доблестный страж, боюсь, я никак не могу проследовать за вами, поскольку у нас с принцем неотложные дела.
— Какого рода дела? — В голосе мужчины звучит скорее любопытство, чем въедливость, и обращается он ко мне с куда меньшим трепетом, чем к принцу.
Я хотела сначала обсудить задуманное с узким кругом лиц, но… была не была. — Его высочество любезно помогал мне приобрести компоненты, необходимые для моей новой должности преподавателя в Академии Аркан.
Каэлис рядом со мной на долю секунды каменеет. Я замечаю это лишь потому, что знаю его слишком хорошо.
И всё же он подхватывает игру без единой заминки: — Разумеется, я не желал привлекать к своей персоне лишнего внимания во время этой прогулки, отсюда и эти лохмотья. — Каэлис с неприкрытой брезгливостью одёргивает ткань своей туники.
— Вот как. — Блюститель замирает, затем понимающе кивает, будто всё наконец встало на свои места.
— Полагаю, в этих обстоятельствах вы согласитесь: я бы ни за что не осмелилась воровать на глазах у принца, да в этом и нет нужды, раз уж расходы на припасы преподавателей Академии Аркан великодушно берёт на себя корона. — Я наконец позволяю губам растянуться в вежливой улыбке. — Но если вы хотите удостовериться, я с радостью выверну перед вами карманы. Будет ли этого достаточно при сложившихся обстоятельствах?
Блюститель колеблется. Его глаза косятся на Каэлиса, застывшего рядом со мной абсолютно неподвижно, сложив руки за спиной. От него веет спокойствием, но за этой гладкой маской я явственно чую глухое напряжение.
— Полагаю, да, — наконец выдавливает стражник.
Я передаю свою колоду Каэлису и выворачиваю карманы, как и обещала, распахивая пальто, чтобы показать, что внутренние карманы тоже пусты. При каждом движении я нарочито демонстрирую, что нигде больше не прячу краденого, не переходя при этом рамок благопристойности.
— Вы удовлетворены? — спрашиваю я, закончив осмотр.
— Да. — Блюститель кивает.
— Чудесно. — В мой голос вплетается ровно столько тепла, чтобы прозвучать любезно, но не растерять достоинства. — В таком случае инцидент исчерпан?
— Так точно. Прошу прощения. Искренне виноват. — Он торопливо кланяется, круто разворачивается на каблуках и едва ли не бегом скрывается в ближайшем переулке.
Стоит ему исчезнуть из вида, как Каэлис резко выдыхает через нос и сквозь зубы цедит: — Этому болвану чертовски повезло, что с ним разбиралась ты, а не я.
Я бросаю на него косой взгляд, возобновляя шаг и стремясь поскорее уйти с переполненной площади в глубину Речного парка.
Деревья в парке дают благословенную тень в разгар душного лета. Морской бриз мерно раскачивает ветви, солнечные блики пляшут по аккуратной гравийной дорожке, петляющей среди мягкой зелени. — Ты ведь был в двух секундах от того, чтобы переломать ему в руке каждую кость, верно?
— Возможно, — лениво тянет Каэлис, натягивая капюшон глубже на голову. — Или раздробить лицо. Когда речь заходит об увечьях, выбор всегда столь богат.
Я качаю головой, подавляя тяжёлый вздох: — Тебе нельзя так поступать.
— Как именно?
— Бросаться на людей ради меня, — произношу я. Он презрительно фыркает. Я оглядываюсь по сторонам, проверяя, не может ли случайный прохожий подслушать наш разговор. — Я совершенно серьёзно. Если ты продолжишь в том же духе, от моего нового лица не будет ни малейшего толка. Трудно объяснить, с чего вдруг пресловутый принц Каэлис выжигает землю дотла ради безвестной девицы, которую встретил всего пару минут назад.
Принц, кажется, всерьёз взвешивает мои слова: — Выходит, ты хочешь, чтобы я сидел сложа руки, если увижу, что ты в беде?
— Я хочу, чтобы ты доверял мне и позволил самой позаботиться о себе.
Это заставляет его настолько опешить, что он замирает на полушаге, вынуждая и меня остановиться. Наши взгляды встречаются, и ветер запускает невидимые пальцы в его смоляные волосы. — Неужели ты думаешь, будто я не знаю, что ты способна постоять за себя?
— Ну, если ты без конца бросаешься мне на выручку, это неизбежно наводит на размышления, — признаю я.
— Ты — самый одарённый, искусный и могущественный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Ты одинаково безупречно владеешь клинком и собственным лукавством, но и то и другое блекнет перед тем, какую стихийную силу ты являешь собой в магии. — Он делает шаг, сокращая разделяющее нас расстояние. Я вижу, как подрагивают опущенные руки: он едва не берет меня за руку, но усилием воли сдерживает порыв. От этого мимолётного движения у меня одновременно перехватывает дыхание и вырывается вздох облегчения. — Дело вовсе не в том, что ты во мне нуждаешься. Дело в том, что я просто не умею иначе. Каждый мой инстинкт, каждый удар сердца твердят мне защищать тебя — словно в этом и заключается единственное, истинное предназначение, ради которого я был рождён.
Ветер усиливается, донося издалека звонкие детские крики и глухой рокот белых бурунов, разбивающихся о волнорезы реки Фарлум. Этот шум лишь острее подчеркивает повисшую между нами тишину. Каждый прерывистый вздох.
Всё то, что мы оставили недосказанным, когда он вжимал меня в то зеркало…
Я отвожу взгляд: — Что ж, главное, что ты не считаешь меня безнадёжной.
Он лишь слегка усмехается — словно прекрасно видит, от чего именно я бегу. Мы снова трогаемся в путь. Когда он заговаривает в следующий раз, в его голосе уже нет раздражения — лишь живое любопытство: — Я считаю, что ты более чем пригодна для того, чтобы стать преподавателем в моей Академии.
— Да. Поставь меня к Вадуину помощником по боевому владению.
Его лицо тут же вытягивается. Затем в груди рождается тихий смешок: — Очень смешно.
— Я совершенно серьёзно. — Мой тон становится едва ли не приторным; я одариваю его хитрой полуулыбкой из-под опущенных ресниц и чуть склоняю голову набок, почти кокетливо.
— Я был уверен, что вы с ним на дух друг друга не переносите. Я до сих пор помню ту крышу и ведро.
— Я тоже помню. — При этих словах я мысленно переношусь назад, на ту крышу, где часами оттирала кровь Кел после того, как её карта обратилась вспять. — Но думаю, именно мне удастся управляться с ним лучше всех. И мы оба прекрасно знаем: в преподавании владения мне нет равных. Чтец из меня отвратительный, а учить других инкерству мне нельзя — мой почерк слишком приметен; мне и для себя-то придётся наносить карты с крайней осторожностью. Незачем привлекать к этому лишнее внимание.
— Верно. Твоя правда. — Каэлис пару минут перекатывает эти мысли в голове, и лишь когда мы приближаемся к северной границе Речного парка, он наконец тихо, едва слышно роняет: — Он ведь Хранитель Мира, да?
Меня ничуть не удивляет такой вывод. Уверена, подозрения зародились в нём с первой же минуты, как Вадуин переступил порог Академии. Сложи это с моим побегом, с подозрениями Каэлиса о том, что мне помогли Хранители Мира, а затем — с моим внезапным возвращением и уверенностью в том, что мы с Вадуином отлично сработаемся… Логическая цепочка напрашивается сама собой.
— Ты знаешь: я не стану это подтверждать. — Я улыбаюсь ему. — Но я уверена, что Вадуин скоро придёт к тебе с личной просьбой об одной подающей надежды девушке, с которой он свёл знакомство этим летом. — Я смогу отправить Грегора с весточкой, пока навещаю Арину… В голове уже выстраиваются следующие ходы, и я умолкаю, перебирая в мыслях всё то, что необходимо успеть сделать до начала учебного года, чтобы моя легенда выдержала любую проверку.
Некоторое время мы идём молча, минуя Клуб Искателей Судеб. В этот час здесь безлюдно. Заведение открыто, но посетителей внутри почти нет. Странно думать, что с тех пор, как всё рухнуло, минул уже целый месяц. Вокруг всё выглядит столь обыденно.
Улицы начинают редеть. Тесные городские домики и доходные дома уступают место величественным особнякам. Пусть они и жмутся близко друг к другу, воздуха между ними куда больше, что придаёт этому кварталу налёт благородной роскоши, недосягаемый для душного, суматошного центра. Мы поднимаемся по узкой лестнице, зажатой меж стен и ведущей вверх по утесам. Здесь воздух пахнет скорее горной стужей и лёгкой морской солью, чем городской суетой.
И вот наконец я вижу его.
Этот особняк выглядит чуть скромнее остальных: серый камень, строгая чёрная отделка оконных рам. Ставни на стороне, выходящей на улицу, наглухо заперты на железные засовы. Впрочем, я подозреваю, что обращённая к реке часть дома защищена не столь ревностно.
Парадные двери лоснятся от свежей полироли. Сквозь щели доносится густой пряный аромат, тёплый, чуть сладковатый, с тонким цветочным шлейфом — Рен что-то стряпает. Запах настолько знаком, что я сразу понимаю, какой именно из рецептов Джуры он пытается повторить. Но я также чувствую, что блюдо не вполне удалось: смесь пряностей подобрана неверно. И эта мелкая оплошность вновь заставляет глаза предательски защипать.
Я стучу дважды, выжидаю, стучу ещё раз, снова замираю и делаю три быстрых удара. Наш старый условный стук, который мы с Твино придумали ещё в детстве. Мы давным-давно перестали им пользоваться — его слишком просто перенять или разгадать. Но я надеюсь, что он прозвучит хотя бы как стук старого друга, заглянувшего на огонёк.
Дверь со скрипом приоткрывается.
Твино во все глаза таращится на нас обоих. Его взгляд испуганно мечется от Каэлиса — чьё лицо скрыто тенью глубоко надвинутого капюшона — ко мне и обратно. Брови Твино удивлённо ползут вверх, и я задерживаю дыхание.