Не может быть… Мой левый глаз давным-давно заплыл и опух, поэтому я с трудом приоткрываю один здоровый глаз. В комнате всё ещё темно, лишь тончайшая полоска света просачивается из-под книжного шкафа, служащего тайной дверью. Неужели я снова брежу?
— Я всегда рад уделить вам время, ваше высочество. — В голосе Главстоуна нет ни капли радости. — Хотя мне всё же интересно, что за дело не могло подождать до утра… и зачем вам потребовалась целая свита Стеллисов.
— Я слышал, у тебя есть кое-что моё. — Голос Каэлиса низкий, бархатистый и гладкий, как шёлк. Зловещий. Совершенный.
Каэлис. Вся моя грудь вспыхивает огнём от одного его имени. Я хочу закричать, но горло сжимает спазмом, а губы слишком разбиты и распухли, чтобы даже шевельнуться.
— Прошу прощения?
— Клара Дайгар. — Так странно слышать это имя из уст Каэлиса. Клара Редуин — фальшивая дворянская фамилия, которую он дал мне, когда я притворялась его невестой, — вот как он обычно называл меня. До этого, когда он впервые пришёл забрать меня из Халазара, я была Кларой Грейсворд — именем, которым я назвалась, чтобы дистанцироваться от семьи, когда Равин впервые схватил меня.
Дайгар было именем, под которым жили мама, Арина и я. Первое имя, которое я помню, что называла другим. Хотя я всегда знала своё настоящее имя — Шевалье. Имя, которое мама заставила нас с Ариной поклясться хранить в тайне. Имена — мощная вещь. Это особый вид магии, говорила она. Теперь, когда я знаю, как работает сила Равина как Смерти, я понимаю почему.
— А-а, так вот как её звали, верно? — произносит Главстоун. — Правду мы раскрыли только благодаря вашему брату. Его преданность защите короны восхитительна. — Даже я не упускаю этот завуалированный укол в адрес Каэлиса. Он, без сомнения, намекает на то, что именно Каэлис был тем, кого я «обвела вокруг пальца».
— Приведи меня к ней. — Он здесь. Он действительно… правда… здесь. Я снова крепко зажмуриваюсь и давлю захлёстывающие эмоции. Он всё-таки пришёл за мной.
Долгая пауза.
— Боюсь, это невозможно.
— Что ты сказал?
— Видите ли, после прошлого раза и её таинственного побега принц Равин и я посчитали, что рисковать больше нельзя. Он лично отдал мне приказ о её казни как регент Города Затмения, — спокойно чеканит Главстоун.
— К-Каэлис… — сиплю я. Я хочу закричать, но могу выдать лишь хриплый стон. Он ни за что не услышит меня отсюда. У меня нет сил даже для того, чтобы звякнуть цепями. Слёзы обжигают глаза. Я здесь. Я здесь… Пожалуйста, найди меня.
— Что ты сделал? — прошипел Каэлис; его голос клокочет от ярости.
— Вы можете проверить мои записи, если хотите удостовериться. Спросите любого из стражников. — Стражников, которым Главстоун щедро платит и которым угрожает в равной мере.
Тишина. Затем глухой удар — словно тяжёлую книгу швырнули на стол, — и шорох бумаги. За этим следует жуткое, звенящее молчание.
Шаги пересекают кабинет. Каэлис, нет, не уходи…
— Если бы я знал, что вы захотите допросить её снова, я бы сохранил ей жизнь ради вас. Но отказать регенту трудно, учитывая, что именно казна Города Затмения финансирует это заведение. — Главстоун говорит настолько непринуждённо, будто они просто обсуждают, какой из Малых Арканов его любимый. Шаги замирают. А затем начинают приближаться. — В-ваше высочество, если вам нужен документ, я с радостью предоставлю…
Без единого слова или предупреждения книжный шкаф распахивается и отлетает в сторону. Свет слепит глаза. Но знакомый силуэт перерезает его, лишённый деталей. Каэлис — это единая живая тень.
— Как?! — Главстоун наполовину рычит, наполовину скулит.
Ответ Каэлиса воплощается в карте. Я не вижу, что это за карта. Должно быть, Мечи: всё, что я замечаю, — это вспышка света и вихрь тьмы. За этим следует тяжёлый глухой удар. Главстоун не мог сдохнуть так легко… Но эта мысль отступает, как только я оказываюсь лицом к лицу с Каэлисом.
Он точно такой, каким я его помню: абсолютно совершенный. Красивый той самой измученной, терзающей красотой, которая присуща только ему. Его тёмные глаза запали и сокрыты тенью волос — глубокого фиолетового оттенка, который кажется чёрным, пока свет не упадёт под нужным углом. Он одет просто — во всяком случае, для себя: облегающие чёрные брюки и жилет аналогичного кроя.
Принц шатающейся походкой подбегает ко мне; на его лбу залегли глубокие морщины неверия. Он шокирован моим состоянием? Или просто тем, что вообще нашёл меня? Он падает на колени рядом со мной. Его руки дрожат, когда он тянется ко мне. Карты вылетают из его колоды, и его магия погружается в меня, находя каждый перелом и каждую рану, сшивая моё тело заново. Вскоре физические увечья исчезают, но острая боль в сердце остаётся, даже когда его ладони баюкают моё лицо. Нежными, ласковыми движениями, будто я всё ещё хрупкая и сломанная, Каэлис отводит в стороны пряди слипшихся волос, липнущих к моему лицу.
— Клара. — Моё имя ломается на его губах. — Клара, — повторяет он, дико и отчаянно, прижимаясь своим лбом к моему.
— Ты пришёл за мной. — В этом одном хрупком шёпоте смешиваются моё смятение и невыразимая благодарность.
— Я клялся тебе, что никогда не позволю тебе вернуться сюда. — В его словах слышится ярость, которая, как я могу догадаться, направлена на самого себя.
Я подавляю смех, но он вырывается всхлипом:
— Немного поздновато для этого.
— Прости, что это заняло так много времени. — Этот момент слишком нежен для этого места смерти. После нашей последней встречи… я думала, мы попрощались навсегда. Но вот я здесь — готова разрыдаться при виде него, сгорающая от желания поцеловать его.
И всё же одна мысль, одна эмоция побеждает все остальные. Я вцепляюсь в его жилет теми скудными силами, что у меня остались:
— Главстоун. Он был моим.
— Он ещё не мёртв. — Каэлис помогает мне сесть, затем встать; его карты снимают с меня кандалы. Всё моё тело всё ещё кричит фантомной болью от исцелённых ран, но я всё равно двигаюсь. У меня нет причин откладывать месть.
— Я обещал тебе Эзу, но Эмилия разобралась с ним. Так что я подумал, Главстоун станет подходящей заменой.
Этот мужчина всё ещё предлагает мне моих врагов живыми, чтобы я могла принести им смерть. Именно так я знаю, что он любит меня.
Я шатаюсь, выходя из маленькой комнаты, отталкивая Каэлиса и идя самостоятельно. Главстоун превратился в кровавое месиво на полу. Какую бы карту Каэлис ни использовал на нём на этот раз, прошлый раз, когда я видела Главстоуна истекающим кровью у ног принца, теперь кажется лишь лёгкими царапинами. Сухожилия оторваны от костей. Мышцы вскрыты и отогнуты назад, словно кожура созревшего плода.
Но, действительно, он всё ещё дышит.
Я хватаю нож для вскрытия писем со стола Главстоуна. Он выполнен в форме меча Орикалиса, и я надеюсь, что это был подарок Равина. Пусть корона, которой он служил, станет его гибелью.
— М-милосердия… — сипит он.
Я дико хохочу. После всего, что я перенесла в молчании. После того, как я ни разу не умоляла о пощаде.
Я опускаюсь на корточки рядом с ним.
— Скажи мне, что, даже будучи крысой Города Затмения, я сильнее, чем ты когда-либо мог надеяться стать. — Я медленно провожу остриём крошечного кинжала по его щеке.
— Ты… ты… сильнее… — выталкивает он из себя.
— Скажи мне, что теперь я владею тобой.
— Я… твоя марионетка.
— Скажи мне, что твой сын был никчёмен — так же, как и его отец.
Он дёргается. По его глазам я вижу, что он пытается найти силы, чтобы рвануться ко мне, но на его костях осталось слишком мало мяса для этого. Вместо этого он сжимает челюсти и скалит губы.
— Скажи мне. — Я провожу кинжалом вдоль его челюсти.
— Мой сын… был никчёмен.
— Если бы только Эза мог это слышать, — напеваю я. Главстоун уставляется на меня с убийственной мукой. — А теперь последнее: скажи мне, где Равин держит мою сестру.
Его глаза расширяются от шока. Я удерживаю его взгляд и медленно киваю. Я слышу, как Каэлис выходит из-за книжного шкафа позади меня, но принц не вмешивается.
— Не забывай, теперь ты моя хорошая маленькая марионетка. — Я похлопываю его по щеке другой рукой.
— Третий уровень. — Самый глубокий уровень. — Пятая камера. — Самая дальняя камера.
Моя рука сжимается в дрожащий кулак; рот искривляется в оскале. Я уже могу представить, что сестра перенесла, просто находясь там — на такой глубине нет ни звука, ни света.
В мире не хватит времени, чтобы уничтожить его всеми способами, о которых я фантазировала.
— Я могу помочь тебе, — хрипит он. — Пощады.
На одно мгновение я замираю, глядя на жалкое существо перед собой.
— В Халазаре есть только два пути: ты либо ломаешься, либо умираешь. — И с этими словами я медленно вонзаю кинжал глубоко в его горло.
Он открывает рот — возможно, чтобы воззвать к милосердию в последний раз, возможно, чтобы извиниться. Но в нём не осталось воздуха, чтобы произнести хоть слово, и в его глазах больше нет жизни.