Мы пробираемся глухими переходами и узкими безлюдными лестницами, куда студенты почти не заглядывают. Я то и дело петляю, сбавляю шаг, проверяя, нет ли за нами слежки, и замираю на ступенях по мере спуска в недра Академии, вслушиваясь в тончайшие отзвуки чужих шагов.
Лишь убедившись, что коридоры пусты, а мы зашли достаточно глубоко, чтобы риск случайной встречи свёлся к нулю, я веду их прямым путём к Арине. Тал и Сорза хранят молчание, но я замечаю, как цепко они запоминают дорогу: их взгляды выхватывают каждую изваянную фигуру и полуистлевший гобелен как путевые метки.
Теперь они будут знать, где укрыта Арина… Но я доверяю им обоим.
Стоит нам переступить порог, как Грегор тут же вскакивает на ноги. Его ладонь замирает у колоды, закреплённой на бицепсе, пока он буравит взглядом нашу троицу. Его глаза настороженно мечутся между Талом и Сорзой, а складка между бровей залегает глубже.
— Они пришли помочь Арине, — поясняю я.
— По правде говоря, я здесь в основном из любопытства, да и меня никто не прогнал прямым текстом, — вставляет Сорза с кривой усмешкой.
Я награждаю её тяжёлым взглядом, который без слов говорит: «Очень не вовремя».
— Я здесь, чтобы помочь. — Голос Тала звучит неохотнее, чем мне хотелось бы. Но по крайней мере они не отказываются от своих слов. Они поворачиваются ко мне: — Где она?
— Там. — Я указываю на приоткрытую дверь.
Тал без лишних проволочек направляются к спальне. Грегор всё это время не сводит с них прищуренных глаз. Он переминается с ноги на ногу, словно удерживая себя силой от порыва броситься наперерез.
— Тебе столько всего предстоит выложить, — бросает мне Сорза. Я не могу разобрать, то ли она вовсе не замечает терзающей меня бури, то ли нарочно пытается сбить напряжение: — Я сразу смекнула, что ты затеяла нечто грандиозное, раз уж перекроила себе всё лицо.
— И с чего бы мне раскрывать карты перед той, кто явился сюда исключительно из «любопытства»? — сухо парирую я, не отрывая взгляда от двери в покои сестры. Войти следом? Или дать Талу немного пространства? Я и так надавила на них сверх всякой меры и не хочу перегибать палку.
Она усмехается: — Не будь такой занудой.
— Привести вас сюда — колоссальный риск. Не испытывай моё терпение, — предупреждаю я.
— Я сирота, которую младенцем бросили у опушки кишащего чудовищами леса. Неужели я похожа на человека, пасующего перед рисками? — Тон Сорзы остаётся беспечным, но в глубине её глаз на миг проступает тень размером с тех самых легендарных тварей, о которых я слышала лишь в жутких сказках. — К тому же ты не глупа. Считай ты, что доверять мне столь гибельно, ты бы ни за что не привела меня сюда и не доверила мне привести Тала.
— Твоя самоуверенность просто поражает, — бормочу я, ловя взгляд Грегора. Он молчит, но в его глазах явственно читается, насколько ему не по душе всё происходящее.
— Пойду проверю, как там Тал и Арина, — наконец решаю я. — Грегор, введи Сорзу в курс дела. В общих чертах.
Грегор сверлит меня пронзительным взором, пока я иду через комнату, но спорить не пытается. Я слышу глухой рокот его голоса, толкая приоткрытую створку спальни.
Арина спит, сложив руки на животе. Я знаю: Грегор всегда укладывает её именно так, подоткнув одеяло. Кожа сестры постепенно наливается жизнью, и даже волосы отрастают быстрее благодаря сытной пище и времени. Теперь они почти похожи на аккуратную стрижку, а не на неровный обрубленный пух.
— Разбудить её? — спрашиваю я, опускаясь на своё привычное место на краю постели. Сорза и Грегор застыли в дверном проёме, негромко переговариваясь и наблюдая за нами.
Тал стоят по другую сторону кровати, разглядывая её с непроницаемым выражением лица. Свою карту они, судя по всему, пустить в ход ещё не успели: — Нет, она очнётся сама. — Их взгляд скользит ко мне: — Ты готова?
При этом вопросе внутри всё сжимается от леденящего страха и сомнений. Но я остаюсь верна своему выбору: — Готова.
Они опускают руку в карман и извлекают колоду. Карта Солнца выскальзывает наружу, серебристо вспыхивая в лучах света, льющегося из окна. Карта словно растворяется в солнечных полосах.
Я ожидала чего-то похожего на Колесницу Сайласа — слепящей, оглушительной вспышки. Но вместо этого магия раскрывается подобно неспешному восходу. Золотистое сияние мягкой тёплой волной струится из их ладони и накрывает Арину. Мерцающий золотой свет выметает тени, затаившиеся на её лице и по углам комнаты. Воздух в спальне теплеет, и даже я облегчённо выдыхаю: от одного лишь присутствия этой карты невыносимое напряжение, въевшееся в каждую минуту моей жизни, едва заметно отступает.
Арина вздрагивает. Тал делают шаг назад, увеличивая расстояние, но из комнаты не уходят. Губы Арины слегка приоткрываются, и она тихо выдыхает.
Её веки трепещут и распахиваются. Закатные лучи заливают её глаза тёплым золотым янтарём. Этот взгляд обращается ко мне — и моё сердце обрывается. Люди в дверях замирают. Весь мир останавливается. Мы все ловим каждый её вдох.
И эту слабую улыбку перед тем, как она произносит: — Клара.
Моё имя на её губах заставляет меня согнуться пополам, вцепившись пальцами в простыни. — Арина, — всхлипываю я. — Арина! — Я судорожно тянусь к ней. Вцепляюсь, прижимаю к себе с такой силой, словно пытаюсь врасти в неё кожей, лишь бы её больше никогда, ни за что не посмели у меня отнять.
Моя сестра.
Моя плоть и кровь.
Ты помнишь меня. Даже сейчас. Ты знаешь меня. И знаешь себя. Я не потеряла тебя.
— Ты меня узнала? — Я чуть отстраняюсь.
— Неужели ты думала, будто я не узнаю собственную сестру, какое бы обличье ты ни приняла? — Она мягко, спокойно и ласково сжимает мои предплечья: — К тому же ты сама показала мне своё новое лицо — ты всё объяснила.
— Я боялась, что ты меня не слышишь, — шепчу я.
— Да, понимаю, почему тебе могло так показаться. — Она едва заметно кивает и обводит комнату ясным взором: — Где я? В Академии, верно?
Каждое слово звучит ровно и безмятежно. Благостно. Идеально спокойно. Мне следовало бы захлебнуться от облегчения. Ведь я добилась ровно того, чего желала. Вот только… в ней больше нет той яростной искры, что всегда отличала мою младшую сестру. Её гнев залит водой, её ярость усыплена. Нет, куда страшнее: все её чувства выжжены дотла.
Тал предупреждали об этом. Но видеть это воочию — совсем другое дело. И уж тем более я не ждала, что карта отнимет у неё осторожность, тревогу и страх. Они говорили лишь об уничтожении боли, но не об уничтожении чувств. Но сколько в страхе замешано на боли? Сколько ужаса порождает сама мысль о грядущих муках? Память о прошлых увечьях? Способен ли бояться тот, кто забыл, что такое боль? Чего вообще страшиться, если ничто на свете больше не может ранить тебя? Сколько радости рождается лишь от контраста с той болью, о которой мы знаем? И сколько нашей воли черпает силы в желании преодолеть страдание или избежать его?
Вопросы, о которых я даже не задумывалась до этой секунды.
— Да, мы в Академии. В самых её глубинах. В тайном убежище. — Я накрываю её ладонь своей: — Здесь ты в безопасности, клянусь тебе.
Она переводит взгляд на окно: — В безопасности… — задумчиво повторяет она: — Пожалуй, я очень давно не чувствовала себя в безопасности…
— Арина… — Грегор делает нетвёрдый шаг вперёд, не в силах больше сдерживаться. Я благодарна ему даже за те считаные секунды, которые он дал нам побыть вдвоём. В его глазах блестят слёзы.
— Рада видеть тебя снова, — отзывается она всё с тем же пугающим, неестественным спокойствием, какого я от неё в жизни не слышала: — А остальные из Клуба тоже здесь?
— Они… — Грегор осекается, встречаясь со мной полным безысходности взглядом.
Я беру удар на себя, безуспешно пытаясь проглотить застрявший в горле ком: — Бристара мертва. Джура погиб, помогая нам вырваться из Халазара. Твино и Рен ушли — они строят собственную жизнь, вдали от всего этого. От Клуба остались только мы.
— Вот как. — Звук, который роняет Арина, сочится чистейшим равнодушием, и мы с Грегором в унисон судорожно втягиваем ртом воздух, словно от удара под дых.
«Я делаю это лишь затем, чтобы показать ей: возвращаться в своё тело безопасно. Чтобы запустить исцеление, а не чтобы оплакивать мёртвых», — твержу я себе, хотя сердце сжимает от невыносимой горечи. Тал смотрят не на Арину, а на меня, и я ни на мгновение не сомневаюсь: они пристально оценивают то, как я справляюсь с увиденным.
— «Вот как»? — взрывается Грегор. — «Вот как»?! Это всё, что ты можешь сказать?! Я думал, они были для тебя такой же семьёй, как и для нас! — Его голос мечется между бешенством и жгучей обидой. Он делает шаг вперёд.
— Прекрати. — Я встаю перед ним, прожигая свирепым взглядом: — Помни, на неё действует карта.
Кулаки Грегора сжимаются до белизны, и он резко отворачивается, уставившись в угол комнаты.
— Мы искали тебя, клянусь, — тихо шепчу я, сжимая её ладонь в своих руках. — Мы думали, что ты мертва, иначе я ни за что не оставила бы тебя там так надолго. — Слова застревают в горле, едва не душа меня. — Прости меня, Арина. Но теперь всё позади. Ты в безопасности, и я сделаю всё, чтобы они больше никогда до тебя не дотянулись. Ты понимаешь меня?
— Понимаю. Теперь всё в порядке. — Арина слегка сжимает мою руку с улыбкой: — Не кори себя за то, что произошло.
— С какой стати ты утешаешь меня? — хриплю я, качая головой: — Мы бросили тебя. Я подвела тебя, оставила одну.
— Ты меня не оставляла. Меня схватили, а ты даже не знала об этом. Но сейчас со мной всё хорошо, — произносит она, и крошечная безмятежная улыбка застывает на её губах.
— Я… я рада. Это всё, о чём я молила: чтобы ты знала, что теперь ты в безопасности, — выдавливаю я слабеющим голосом, стараясь заглушить липкую тревогу, ползущую по коже тысячами муравьёв. Ведь я добивалась именно этого. Я хотела, чтобы она увидела и услышала меня — и она слышит.
Так почему же от этого внутри всё переворачивается от ужаса?
— Что они с тобой делали? — спрашивает Грегор.
— Это не имеет значения! — Я одариваю его предостерегающим взглядом.
— Нас предавали столько раз; нам необходимо знать, остались ли незакрытые угрозы, — ровно возражает он. В его словах есть смысл, но прежний Грегор ни за что не стал бы выпытывать такое в её нынешнем состоянии. Это звучит как приказ Вадуина или Хранителей Мира, и мне невольно закрадывается мысль, уж не они ли надоумили его задать этот вопрос.
— Любые угрозы уже обратились в прах, — пытаюсь я пресечь разговор. — Слишком многое изменилось; все её сведения безнадёжно устарели.
— Я не против рассказать, если ты считаешь, что это принесёт пользу, — обрывает меня Арина и садится чуть прямее.
— Тебе нельзя перенапрягаться. Просто постарайся отдохнуть. — Краем глаза я ловлю взгляд Тала: их встревоженное лицо с каждой секундой всё отчётливее искажает тень леденящего кошмара.
— Это вовсе не в тягость, — заверяет меня Арина.
— Арина… — Моё слабое сопротивление пролетает мимо её ушей.
— Я пыталась вывезти из Академии припасы — выменяла их. Пришлось отдать свой браслет за ресурсы и тайные сведения. Я заподозрила, что человек, с которым я сошлась в нижних ярусах, доносит кому-то из недругов Клуба Звёздной Судьбы. В нём чувствовалась какая-то фальшь.
— Мы знаем о Сайласе, — роняю я.
— Ах да, Сайлас. Так его звали. — Арина улыбается с той же пугающей лёгкостью: — Однажды я согласилась пойти с ним, надеясь поймать его на лжи или выведать, на кого он работает. Что ж, я узнала.
Этим человеком оказался принц Равин. Принц схватил меня и увёз в Халазар — хотя я и понятия не имела, куда меня везут, пока мы не прибыли на место. Сначала он завязал мне глаза, связал и избил. Но побоями дело отнюдь не ограничилось.
Моя рука сжимается в дрожащий кулак. Есть нечто неизмеримо более страшное в том, с каким размеренным, ледяным спокойствием она всё это пересказывает. Я рада, что она не корчится от боли. Но… без этой боли каждое слово звучит так отстранённо, словно она повествует о трагедии совершенно чужого человека. Впрочем, быть может, проговорив всё это вслух, она сумеет сделать шаг к исцелению…
— Он всё твердил, будто я — Звезда. Ну, та самая карта Старшего Аркана. — Она издаёт тихий смешок: — Какая нелепая мысль. Но он даже притащил в Халазар какого-то нового человека, чтобы подтвердить эту догадку.
— Иерофант, — едва слышно шепчет Тал. Я коротко киваю в ответ.
— Когда всё подтвердилось, Равин стал требовать — снова и снова, — чтобы я нанесла чернила для своей карты. Когда у меня не вышло, он раздробил мне ноги, заявив, что «ноги для нанесения чернил ни к чему».
Когда у меня опять ничего не получилось, он принялся требовать, чтобы я раскинула для него расклад на будущее — он утверждал, что я, как Звезда, единственная способна увидеть истинный лик грядущего. Нечто незыблемое, что свершится вопреки любым разыгранным картам и любым поступкам. «Значит, в этом и кроется её врождённый дар», — с ужасом осознаю я под звуки её голоса. Обычно расклад Таро являет лишь то, что вероятно случится, но не предопределено намертво. Однако её предсказания всегда сбывались с пугающей, безупречной точностью…
— Само собой, я отказалась. Я была на редкость упряма. Тогда он стал прижигать меня калёным железом. Он срывал мне ногти с мясом прямо из ногтевых лож…
Комнату накрывает мёртвая, парализующая тишина, пока она продолжает без запинки перечислять все те зверства и изуверства, что сотворил с ней Равин. Каждая новая пытка оказывается изощрённее и омерзительнее предыдущей. От каждой подробности моя кровь закипает жидким свинцом. Ладони взмокли от пота, так яростно я стискиваю кулаки.
Я убью его.
Никогда ещё эти слова не звучали в моих мыслях столь упоительно. Столь желанно. Столь необходимо.
Я убью его, и смерть его будет мучительно долгой. Я буду смаковать каждую секунду его агонии ровно так же, как он измывался над моей сестрой. Он не заслужил лёгкой смерти. Он не заслужил чистой смерти. Не после того, что он сотворил.
Её взгляд скользит ко мне: — А потом Равин принялся расспрашивать о тебе.
— Обо мне? — Потрясение на миг выдёргивает меня из оцепенения.
Она кивает: — Он выспрашивал, что ты любишь, а что ненавидишь. Он… он требовал, чтобы я сделала расклад на тебя. Разумеется, я отказала. — На её губах вновь появляется улыбка, но на сей раз она даже близко не касается глаз: — Но ему до смерти хотелось всё разузнать. И тогда он принялся допрашивать меня, чередуя истязания с Шестёркой Кубков.
Шестёрка Кубков позволяет выуживать обрывки чужой памяти — обычно то, что крутится у человека на уме в данную секунду. Это капризная, своенравная карта, её невозможно подчинить до конца, и в Академии её считают крайне ненадёжной: людская память слишком податлива на ошибки и самообман.
— Он пускал в ход Тройку Мечей, заставляя меня снова и снова переживать гибель матери. В конце концов он применил Девятку Мечей, и тогда я сломалась и выложила ему всё, что он требовал. — Её глаза обращаются ко мне, и в них вспыхивает блеск искренней, живой боли, которой не было прежде: — Прости меня… умоляю, прости за то, что я ему наговорила. Я рассказала про маму, про то, как мы скитались по улицам, про твою первую любовь и про Клуб.
— Я же сказала: теперь это не важно, — твержу я, стараясь звучать уверенно. — Равин уже разыграл свои козыри, мир изменился. Никакие твои слова не способны повлиять на то, что нас ждёт.
Она улыбается ещё слабее. И продолжает говорить так, будто я не проронила ни слова: — Но даже под Девяткой Мечей ему не удалось заставить меня разложить для него карты. Я… — Впервые за весь рассказ Арина запинается, её лоб прорезает глубокая складка. Стоит мне приоткрыть рот, чтобы велеть ей замолчать, как она продолжает: — Тогда я выстояла. Я так и не подчинилась… Но о, как же он бесился. Он был в таком неистовом бешенстве…
— Хватит, замолчи, — прошу я.
— Рыцарь Мечей был его любимой картой. — Карта, созданная лишь для одного: причинять чистую боль. — Он пригвождал меня к полу Десяткой Жезлов, а затем… затем он… — Её голос даёт трещину. Силы покидают её, слова затихают почти до беззвучия, а затем срываются вновь.
Я в отчаянии перевожу взгляд на Тала. Они смотрят на меня глазами, полными немой скорби и жалости.
Арина продолжает, и слёзы хлещут по её щекам так же безудержно, как и признания: — А потом крысы… и личинки, и сырое мясо, и… о милосердная Двадцатка, я была ходячим трупом! Я молила о смерти!
— Довольно! Теперь ты в безопасности. Думай только об этом: ты спасена. Лишь это имеет значение! — Я заслоняю собой всё пространство, пытаясь стать единственным, что предстаёт её взору.
Арина с силой выдёргивает руку из моей хватки и внезапно заходится истошным криком, словно её ошпарили кипятком. Она судорожно хватается за голову, впиваясь ногтями в кожу головы так глубоко, что из-под них брызжут багровые полумесяцы крови.
— Я чувствую их! Я всё ещё их чувствую! — Голос срывается на пронзительный, режущий уши визг: — Они здесь, со мной! Внутри меня! Прямо сейчас!
— Арина! — Я осторожно встряхиваю её за плечи. Но она дико вопит, извивается всем телом и вырывается на свободу.
— Пусти меня! — Арина яростно полосует ногтями моё лицо и руки. Я принимаю эти удары и царапины молча.
— Никто больше не причинит тебе зла. Послушай меня: только это важно. Тебя никто не тронет. Ты в безопасности. — Я твержу это как заклинание, как безумную мантру, будто пустые слова способны спасти, хотя очевидно: они бессильны.
— Прекратите это… — заходится она в рыданиях. Этот звук разрывает душу. Её голос сломан. Растоптан. Её колотит крупная, судорожная дрожь, точно всё её тело вот-вот рассыплется в прах. — Умоляю, прекратите…
Со стороны Тала вспыхивает лазурный вихрь света. Вокруг головы Арины сгущается голубоватая дымка. Её веки тяжелеют, и она бессильно оседает мне на руки, обратившись в безжизненную ношу. Мерный подъем и опускание её груди говорят о том, что она дышит — всего лишь погрузилась в сон. Четвёрка Кубков вновь приходит на выручку. Кажется, единственное спасение для неё — это полное беспамятство.
Не проронив ни единого звука, Тал покидают покои.
И в их следах повисает тишина — столь непомерно тяжёлая, что способна раздавить этот мир в пыль.