Он ничего не говорит. Ничего не требует взамен. Просто держит меня в кольце своих рук.
В моей жизни ещё никогда не было кого-то вроде него — того, кто не желает ничего иного, кроме как дать мне утешение. Просто быть рядом.
Наконец Каэлис шевелится, пристально вглядываясь в моё лицо: — Не желаешь отужинать сегодня у меня в покоях? — Из всего, чего я ждала от него услышать, этот вопрос стоял на самом последнем месте. Должно быть, изумление слишком явно отражается на моём лице, потому что с его губ срывается тихий смешок: — Полагаю, в таком виде ты вряд ли захочешь показаться в общей столовой, а поесть тебе необходимо.
— Буду признательна.
Мы заходим в его спальню, где Каэлис дёргает за шнур вызова, отзывающийся далёким звоном колокольчика. К тому моменту, когда мы переступаем порог столовой, Ревина уже на месте. Я чувствую, как цепенею под её скользнувшим по мне взглядом, и на краткий вдох мне кажется, будто она меня раскусила. Но я тут же осаживаю себя: это всего лишь паранойя. Взгляд служанки задерживается на мне от силы на долю секунды, и в нём нет ни тени узнавания.
— Принеси нам то, что на кухне покажется самым аппетитным, — приказывает он с привычной смесью непререкаемой властности и нарочитого безразличия.
Глаза Ревины на миг метнулись между нами, и в этом мимолётном движении я успеваю различить искру неодобрения — и, быть может, толику любопытства. Но она слишком хорошо изучила повадки Каэлиса, чтобы позволить себе медлить или задавать принцу лишние вопросы. Едва заметно склонив голову, она молча исчезает за дверью.
— А это благоразумно? — И всё же, задавая этот вопрос, я без лишних сомнений опускаюсь на своё привычное место за столом. Его покои, как и всегда, заставляют меня мгновенно поддаваться убаюкивающим привычкам. Здесь до пугающего легко делать вид, будто всё нормально, и я до сих пор не могу понять: спасает ли меня это наваждение или лишь отвлекает от неизбежного?
— Ревина — само воплощение сдержанности. За долгие годы она повидала немало женщин, приходивших и уходивших из этих покоев. — Каэлис занимает своё законное место во главе стола, подавшись вперёд и опершись одной рукой о полированное дерево. Свет настенных бра выхватывает резкие углы его лица, рисуя на коже тени, которые идут ему до неприличия хорошо.
— И часто ты водишь к себе случайных девиц? — Я постукиваю пальцами по столешнице. Он сам обмолвился об этом прежде — ещё в ту первую ночь, что я провела здесь. Мои ревность и упрёк наиграны от начала и до конца. Но Каэлис, судя по всему, этой фальши не замечает.
— Для той, кто в глазах Ревины как раз и является очередной «случайной девицей», ты выглядишь на редкость раздосадованной. — Он подпирает подбородок ладонью с невыносимо самодовольной полуухмылкой. Я закатываю глаза. — Зачем ты пришла сегодня? — спрашивает Каэлис, и в его голосе прорезается искренность, от которой невозможно отмахнуться. Сейчас со мной говорит тот самый мужчина, который только что сжимал меня в объятиях, а вовсе не высокомерный принц или лукавый любовник, которых я тоже слишком хорошо знаю.
— Я и сама задаюсь этим вопросом. — Неоспоримо перевёрнутая карта — карта с чернилами Каэлиса, которую сунул мне Грегор, — жжёт карман непомерной тяжестью. Опасная тайна. Мясницкий топор, занесённый над тонкой шеей всего того, чем мы едва начали становиться друг для друга.
— И ты соизволишь дать мне ответ?
— Не уверена.
— Я терпеливый человек. — То, как он роняет эти слова, звучит почти как клятва.
Я скашиваю глаза в его сторону, не поворачивая головы. Это позволяет мне выхватить лишь крупицу выражения его лица. Похоже, он тоже не замечает моего скептического взгляда, поэтому я намеренно подчёркиваю его сухим тоном: — Ни капли.
Он разочарованно цокает языком, но под его словами плещется неподдельное веселье: — Попытка отвлечь меня дерзостями на этот раз не сработает.
— То есть ты признаёшь, что прежде это срабатывало? — Я выпрямляю спину и смотрю ему прямо в глаза, не в силах подавить крошечную нотку торжества, просочившуюся в мой голос.
Простая усмешка служит мне ответом. Мы оба прекрасно понимаем, что от его вопроса я так и ушла: «Зачем ты пришла?»
— Я… — Меня прерывает — нет, скорее, спасает — появление Ревины. Она несёт серебряный поднос, уставленный блюдами с мясом и печёными кореньями под густым соусом на вине, аромат которого напоен пряными травами. Опустив поднос между нами, она тут же растворяется в дверях, оставаясь эталоном вышколенности и невозмутимости.
— Ты?.. — Каэлис едва удостаивает взглядом дымящиеся яства; всё его внимание по-прежнему безраздельно приковано ко мне.
Я накладываю себе кусок утки, на мгновение оставляя его без ответа. Этот аппетитный запах заставил меня осознать, насколько зверски я голодна. В безумии сегодняшнего дня я пропустила обед. Кажется, будто я не ела целую вечность. Он терпеливо выжидает, пока я расправляюсь с едой.
— Я узнала подробности того, что сотворили с Ариной, — наконец выдавливаю я, промокнув губы салфеткой.
Перемена в нём происходит в ту же секунду. Он каменеет целиком. Ему довелось воочию увидеть, до какого состояния рассудка её довёл Равин. Моя ладонь сжимается в кулак, и я отворачиваюсь от тарелки. Внезапный приступ тошноты выметает аппетит подчистую.
— Она рассказала мне, как Равин добрался до неё — через Сайласа, прямо здесь, в стенах Академии. — Чистая правда, снимающая с Каэлиса малейшие подозрения в её похищении и заточении. Я верила ему и прежде — по крайней мере, убеждала себя в этом. Но признание из уст самой Арины выжгло последние крупицы сомнений.
Каэлис сквозь зубы тихо чертыхается: — Сайлас… Сопливый червь.
— Не надо о Сайласе, — осекаю я прежде, чем он успеет изрыгнуть целый ворох проклятий в адрес моего странного союзника. Брови Каэлиса взлетают вверх от изумления: — Он… я знаю, что натворил Сайлас. Но он пытался спасти собственную семью — Равин схватил их и пытал, чтобы принудить Сайласа плясать под свою дудку.
— Ты готова спустить с рук слишком многое тому, кто всего лишь пытался защитить своих близких. — Он медленно сканирует меня взглядом с головы до ног — взглядом, в котором сквозит одновременно восхищение и глухая настороженность.
— Тебя это вряд ли должно удивлять, — бросаю я, и в словах звучит куда больше защитной агрессии, чем мне хотелось бы.
— Пожалуй, не должно — если вспомнить, на что ты сама способна ради тех, кого нарекаешь своей семьёй. — Каэлис слегка меняет позу: колени чуть расходятся, длинные тонкие пальцы небрежно ложатся на подлокотник. Что-то в этом движении заставляет моё сердце пропустить удар. Он выглядит как истинный король. Так непринуждённо и властно. — И всё же будь осторожнее с этой своей чертой. Это слабость, которой враги воспользуются без малейших колебаний.
— Я знаю. — Я запускаю руку в волосы. Дело вовсе не в том, что я слепа к опасностям, которые таит в себе эта привязанность. Но в моём нутре есть вещи, которые я бессильна в себе вытравить, пусть даже рассудок твердит, что стоило бы попытаться. Вещи, которые я, признаться честно, наотрез отказываюсь менять. Моя преданность близким — пожалуй, единственная по-настоящему незыблемая опора во мне. И если в конечном счёте она приведёт меня к гибели — значит, тому и быть.
— Выходит, ты прибежала ко мне лишь потому, что услышала от Арины правду о её кошмаре?
Я киваю, и обрывок карты в кармане словно становится стократ тяжелее. Расскажи ему. Спроси его прямо сейчас! — вопит внутренний голос, пока он продолжает говорить.
— Должен ли я расценивать это так, будто ты наконец перестала во мне сомневаться? Будто ты искренне веришь, что я понятия не имел о её заточении в казематах Халазара? — В его интонациях сквозит резкость, за которой, как я давно поняла, он прячет собственную уязвимость. Его ярость — всего лишь щит, за которым скрывается боль: боль от того, что я не поверила ему безоговорочно, пусть даже он и не ждал от меня слепого доверия. То, как он дёргает плечом, бросает беглый взгляд на пламя настенных светильников и отправляет в рот кусок мяса с сосредоточенностью, обычно приберегаемой для древних манускриптов, говорит мне куда красноречивее любых громких речей.
Я сама не заметила, когда это произошло — всё случилось само собой, безо всяких усилий, — но теперь я читаю его так же безошибочно, как расклад карт Таро.
Мне отчаянно хочется сказать, что сомнений больше нет. Навсегда развеять тень недоверия между нами. Я слишком долго металась туда и обратно — застревая на полпути внутрь и наружу наших отношений. Пытаясь насытить жажду быть рядом с ним и одновременно удерживая его на расстоянии удара шпаги. Испытывая к нему вечный скепсис и в то же время отдавая ему остатки своей веры.
Но остаётся одна преграда… Единственная вещь, которая не позволяет мне довериться ему без оглядки. Я удерживаю руку от того, чтобы коснуться обломка перевёрнутой карты в кармане. Спроси его.
Вместо этого с моих губ срывается: — А разве я не могла прийти к тебе просто за утешением?
Он замирает на месте и уставляет на меня взгляд, точно я только что вытащила из колоды дурное предзнаменование: — И ты… способна найти утешение рядом со мной?
— Напускная глухота тебе не к лицу, Каэлис. — Я протягиваю руку через стол и накрываю его ладонь своей — будто этим жестом могу стереть ту невидимую пропасть, что всё ещё пролегает между нами, вопреки всему. Есть лишь один способ навести последний мост над этой бездной: — Могу я спросить тебя кое о чём?
— О чём угодно. — Он сам не верит в эти слова, даже если пытается убедить себя в обратном.
Шепотки и пересуды о Клане Отшельника гласят, что он был сметён с лица земли перевёрнутой картой — картой, которой повелевал Каэлис. Но правды не ведает никто. Даже если там и была пущена в ход перевёрнутая магия, это с тем же успехом могло оказаться чудовищной случайностью…
Всякий раз, стоит лишь коснуться темы Клана Отшельника, Каэлис мгновенно замыкается в глухой броне. Всякий раз, когда этот разговор всплывает на поверхность, я кожей чувствую исходящую от него ярость — осязаемую и пульсирующую. Но я обязана выяснить, что стряслось в тот роковой день, и его ответ решит всё раз и навсегда. Катастрофическая ошибка — пусть даже ужасающая — это не то же самое, что хладнокровная резня целого клана.
— Если карта обратилась вспять… как ты считаешь, есть ли хоть какая-то возможность её спасти? — Эти слова отдаются во мне так, словно я только что шагнула под полог Кровавых Лесов. Хищные чудовища притаились среди метафорических стволов, и одного неверного шага будет довольно, чтобы оборвать мою жизнь.
— К чему этот вопрос? — В его тоне звучит крайняя настороженность. Стоит заговорить о перевёрнутых картах, как он тут же ощетинивается, готовый к обороне.
Скажи ему правду. Если мы хотим чего-то настоящего, я знаю: я обязана. И всё же внезапный ужас сдавливает горло ледяными тисками, запирая слова внутри. Эти покои, этот мужчина — последние краеугольные камни места, которое ощущается домом. Осмелюсь ли я рискнуть потерять и это — после всего, что у меня отняли? Неужели я не могу бесстыдно уцепиться хоть за одну отраду для себя самой? За одну слабость, делающую этот мир хоть на каплю более сносным?
— Джура. — Это не ложь, но… с этого куда проще начать. Осторожность прежде всего.
Его плечи тут же опускаются. — Ты ничего не смогла бы сделать.
— Может, смогла бы, а может, и нет. — Я отправляю в рот кусок еды, но мясо кажется сухим гравием и золой на языке: — А что, если… что, если существует целый раздел магии, на который мы упорно закрываем глаза, и люди гибнут лишь потому, что мы отказываемся изучить его возможности?
— Клара. — То, с какой твёрдостью он произносит моё имя, заставляет меня снова поднять на него взгляд: — Изучение перевёрнутых карт не принесёт ничего хорошего. Они смертельно опасны. Это всё, что тебе нужно знать.
«Не выспрашивай дальше». Вот о чём без слов говорит этот тон. Что за яд клокочет под этой маской? Стыд? Ярость? Или, быть может, страх?
— Ты когда-нибудь исследовал их?
— Разумеется, — признаёт он с такой непринуждённостью, что во мне вспыхивает надежда: брешь в его обороне всё-таки пробита: — В конце концов, я учёный до мозга костей.
— И ты ничего не нашёл?
— Ничего, о чём стоило бы упоминать. — Он взвешивает каждое слово с такой аптекарской точностью, словно кричит мне в лицо о том, что прячет тайну.
— И ты никогда ничего не проверял на практике?
— Нет.
Рука сама тянется к карману, готовая извлечь растерзанный кусок перевёрнутой карты. Но я одёргиваю себя. Однажды я уже спросила его прямо в лоб, способен ли он повелевать перевёрнутыми картами, и он ответил «нет». Если он жаждет моего доверия — я обязана дать ему этот шанс. Нельзя бесконечно кружить вокруг одних и тех же старых страхов.
«Это была случайность», — решаю я, мысленно перебирая всё, что он когда-либо говорил и делал. Чудовищная ошибка, которой он стыдится до глубины души.
Обрывок карты остаётся лежать в кармане.
Одолев половину тарелки, я поднимаюсь на ноги и потягиваюсь. Каэлис встаёт следом, и его рука властно обвивает мою талию, без предупреждения притягивая меня к себе. Костяшки его пальцев ложатся мне на челюсть, запрокидывая моё лицо навстречу его взгляду, и он хрипло шепчет: — Останешься со мной этой ночью?
— Не сегодня. — Я отступаю на полшага, беру его ладонь и мягко целую костяшки пальцев.
— Почему?
— Я хочу побыть одна.
— Хочешь побыть одна здесь? — В этом предложении нет ни капли притворства. Ни намёка, ни двусмысленного расчёта проникнуть позже в мою постель: — Твоё крыло всегда открыто для тебя.
— Нет, но спасибо. Мне нужно многое обдумать.
— Как пожелаешь. — Он снова рывком привлекает меня к своей груди. В мгновение ока его губы накрывают мои.
Поцелуй выходит коротким, но сокрушительно жадным. Словно он стремится проглотить меня в один укус, испытывая ненасытный голод вовсе не по ужину. Я давлю рвущийся наружу вздох, когда его пальцы впиваются в мою одежду, и тихо выдыхаю, когда он наконец выпускает меня.
— Уходи, пока я не передумал тебя отпускать. — В его словах явственно слышится усмешка, ведь произнося это, он разжимает объятия, позволяя мне уйти без лишних расспросов.
Наконец я добираюсь до своей комнаты. Кажется, будто минуло целое десятилетие, прежде чем я без сил падаю на постель. Достав из кармана обрывок карты, переданный Грегором, я поднимаю его перед собой, терзаясь сомнениями и вертя так и этак в свете лампы.
И тут меня словно обухом по голове ударяет.
Я подскакиваю как ошпаренная и едва ли не кубарем слетаю с кровати прямиком к письменному столу. Рванув на себя ящики, я извлекаю маленький матерчатый мешочек с тремя стеклянными флаконами. В первом хранится порошок, вынесенный мной из мастерской Дурака несколько недель назад. Второй заполнен чуть больше остальных: в нём лежат крупицы того, что я без труда опознала как обычные крупицы порошка для нанесения чернил Малых Арканов. В третьем же флаконе на самом донышке едва ли что-то наберётся.
Внутри этого последнего сосуда покоятся крошечные осколки, похожие на крупицы битого стекла. Ночь за ночью я кропотливо разбирала принесённые из мастерской Дурака смеси пинцетом и тончайшим лезвием. Я выуживала эти странные крупицы из общей массы — единственный компонент в чернилах Дурака, который оставался мне абсолютно неизвестен. Моя единственная надежда на нечто столь редкое и исключительное, что способно породить легендарную карту.
Я поднимаю узкий стеклянный флакон к пламени лампы, медленно поворачивая его вправо и влево. Переливчатые крупицы расщепляют свет на радужный призматический спектр: золотой, алый, лазурный и серый — четыре цвета чернил для четырёх мастей Малых Арканов. Но за этим мерцанием кроется нечто большее. Из глубины радужных переливов вырывается луч первородного мрака — словно кто-то вырезал кусок полуночи прямо из живого света. И чем дольше я вглядываюсь в него, тем явственнее он пульсирует и колышется, точно живое существо, рвущееся на свободу из утробы небытия. Зрелище столь же затягивающее, сколь и омерзительное. По коже бегут ледяные мурашки, а в глубине памяти просыпаются призраки прошлого.
Я уже видела это прежде. Эту ожившую, дышащую тьму. Эти кристаллические осколки чего-то чуждого. Выходящего далеко за пределы человеческого разумения.
Опустив флакон на столешницу, я поднимаю карту, принесённую Грегором. Ещё до того, как поднести её к огню лампы, я уже знаю ответ. Я узнаю его по странным язвам на пергаменте. Узнаю так же безошибочно, как те крошечные сверкающие осколки, усыпавшие землю после гибели Кел, и тот ядовитый перламутровый блеск в рубцах Эмилии, оставленных жертвой Джуры.
Свет, пробивающийся сквозь сияющие рваные края перевёрнутой карты, дробится точь-в-точь таким же образом. Пульс бьёт набатом в висках. Дыхание перехватывает.
Тайный ингредиент в чернилах Дурака… это перевёрнутые карты.