Время в стенах Академии течёт странно. Так было всегда. Порой оно едва ползёт, подобно паукам, затягивающим старые стропила своей шелковистой паутиной. А порой несётся столь же стремительно и вольно, как воды реки Фарлум. Это место настолько оторвано от всего, что напоминает «нормальный» мир, будто солнце и луна здесь совершают свой бег по совсем иным законам.
Жизнь вокруг идёт своим чередом, слепая к сделанному мною открытию о перевёрнутых картах.
Дни обращаются в вереницу заведённых повторений: проснуться, позавтракать, провести утренние занятия или потратить эти часы на попытки зарисовать карту-сосуд по крупицам воспоминаний; после полудня — уделить время студентам (в основном Сорзе, которой Грегор наконец скрепя сердце позволил помогать в поисках семьи Сайласа) либо с новой силой ринуться на поиски любых сведений о сосуде через призму перевёрнутой магии.
Тот самый грифельный планшет, на котором во время уроков я черчу схемы владения картами, превращается в хаотичное месиво набросков — всего, что я способна воскресить из маминых наставлений и собственных изысканий.
Забытые приёмы инкерства. Дурак. Мир. Предания о Старших Арканах. Перевёрнутые карты. Ревисан. Всё это закручивается в голове диким вихрем, пока я мучительно силюсь вспомнить изящные изгибы линий, которые выводила мать.
Замысел карты-сосуда постепенно обретает плоть, формула чернил всё отчётливее и увереннее кристаллизуется в сознании. Но провалы в рисунке никуда не деваются. Между линиями на чертеже карты зияют пустые пробелы, и я не могу решить, было ли так задумано изначально или же это просто слепое пятно в моей памяти. Я пытаюсь выжать из прошлого всё, до последней капли. Озарённое светом свечи лицо матери, её шевелящиеся губы… Но слова, сорвавшиеся с них тогда, бесследно истаяли, столь же неуловимые, как и тайные знаки, которым она пыталась меня научить. Я кляну себя на чём свет стоит, но не бросаю работу, надеясь, что однажды память со щелчком встанет на своё место.
В конце концов я иду к Вадуину лично, устав использовать Грегора связным в делах Хранителей Мира.
В его кабинете, как и всегда, царит промозглый холод. Камин заброшен. Но сам мужчина сидит сгорбившись за столом среди разбросанных припасов для нанесения чернил, одетый лишь в лёгкий камзол, пусть даже осень уже вовсю перетекает в ледяную зиму.
— Как её состояние? — спрашивает Вадуин об Арине, и в его голосе слышится искреннее участие.
— Настолько хорошо, насколько вообще можно ожидать. — Что означает: хуже некуда. — Ещё раз спасибо, что предоставил своих лекарей.
Он кивает, и я благодарна ему за то, что он вновь не начинает давить на больное, повторяя, будто мне следовало оставить её у них. Но судя по доходящим слухам о том, как Эмилия вгрызается под землю Города Затмения — во все катакомбы, куда только способна пробить ход, — я чувствую себя отчасти отомщённой. Хорошо, что Арину не приходится вечно таскать с места на место.
— Ты пришла не ради неё. — Его взгляд отрывается от незаконченной карты и скользит ко мне.
— Не ради неё.
Это заставляет его насторожиться. Он откладывает длинную тонкую кисть, которой предпочитает наносить чернила на пергамент: — Ты нашла ответ.
Я киваю: — Я знаю, как изготовить чернила для карты-сосуда.
— Ты уверена?
Я киваю снова.
— Каков недостающий ингредиент?
— Полагаю, моя мать предпочла бы, чтобы я держала это в тайне, пока не смогу передать знание следующему главе Хранителей Мира. — Я слегка улыбаюсь, зная, что он не станет спорить, учитывая, кем мать была для каждого из них.
— Тебе помог Каэлис?
— Да, в общем-то. — В некотором роде…
Он в изумлении откидывается на спинку кресла: — Значит, ты по-прежнему доверяешь ему?
— Да. — И даже когда эти слова срываются с губ, глубоко внутри ворочается червь сомнения, который я упорно заталкиваю вглубь: — Полагаешь, мне не стоит?
— Я полагаю, что он стёр с лица земли целый клан перевёрнутой картой. — Голос Вадуина звенит такой беспощадной сталью, какой я от него ещё не слышала.
Этот выпад бьёт как гром среди ясного неба. Он ведь ещё не знает, что перевёрнутые карты и есть ключевой компонент для создания сосуда. Зачем ему приплетать именно это из всех возможных поводов не верить Каэлису? Если только…
— Откуда тебе знать, что карта была перевёрнутой? — Я чуть склоняю голову, не выдавая, насколько странным кажется мне его замечание. Грегор утверждал, будто стащил карту из тайной лаборатории Равина, но что, если это была ложь? Или полуправда? Что, если её нашёл кто-то другой из Хранителей Мира? Я без труда могу представить с десяток способов, как они способны манипулировать им ради собственной выгоды, когда дело касается меня.
— Это известно всем, — с лёгкостью уходит он от ответа.
Но я не намерена так просто отпускать его: — Ты произнёс это с куда большей уверенностью, чем пристало обычному пересказу придворных сплетен.
— У меня были свои подозрения… Достаточные для того, чтобы провести собственное дознание о событиях того дня. — Он нервно постукивает пальцами по столу и качает головой с гримасой отвращения: — Стоит однажды увидеть, как карта обращается вспять, и ты уже ни с чем не спутаешь след принесённого ею разорения. К этому дню ты должна понимать это не хуже моего.
Я не позволяю намёку на гибель Джуры или Кел сбить себя с толку: — Трагедия Клана Отшельника была роковой случайностью.
— Не с такими масштабами, — ледяным тоном отрезает он: — Тому, что произошло в тот день, может быть лишь одно объяснение.
Я сжимаю губы в плотную, тонкую линию. Он из кожи вон лезет, лишь бы посеять семена раздора между мной и Каэлисом. Что бы ни случилось, Хранители Мира никогда не станут доверять принцу — с каждым днём эта истина предстаёт передо мной всё отчётливее.
Вадуин безошибочно считывает по моему лицу, что большего из меня не вытянуть, и меняет тему: — Раз уж ты справилась с порученным испытанием, мы начнём подготовку к посвящению. День Монет стремительно приближается. Мы вправе принимать новых Хранителей Мира лишь в дни солнцестояний и равноденствий, когда стихийная магия сезона достигает наивысшей точки. Грегор тоже почти завершил своё задание. Мы планируем доставить вас обоих в Каменную Цитадель вместе.
— В Каменную Цитадель? — переспрашиваю я эхом.
— Родовое гнездо Хранителей Мира. Мы рискуем ступать туда лишь ради посвящений… и ради нанесения чернил на сосуд.
Я ухожу, позволяя ему тешить себя мыслью, будто знание состава чернил означает, что я уже знаю, как изготовить сам сосуд. И глушу поднимающуюся в груди дурноту от мысли, что очень скоро мне предстоит пройти проверку, в успехе которой я вовсе не уверена.
Дни утекают сквозь пальцы, и когда Арина наконец открывает глаза, она предстаёт всё той же пустой оболочкой, какой была до применения карты Тала. Рассудок угас, язык онемел… живая кукла. Руки безвольно лежат в кожаных путах, взгляд пуст и остекленел.
— Это всё же лучше, чем её крики, — мягко произносит Грегор. Я знаю: он пытается казаться обнадеженным, силится хоть как-то меня утешить, но слова звучат фальшиво и пусто: — По крайней мере, сейчас кажется, что ей не так больно.
— Она испытывает невыносимую, сокрушающую душу боль. — Я осторожно убираю прядь волос с её лба. Сестра даже не моргает.
Уже не в первый раз в голове мелькает мысль применить к ней мой собственный Старший Аркан. Та серебряная карта, которую я показала Талу, укрыта вместе с золотой картой Смерти в потайной комнате глубоко в недрах Академии — в месте, путь к которому после моих магических уловок известен лишь мне одной. Колесо непредсказуемо, но разве может хоть какой-то поворот судьбы оказаться страшнее того ада, в котором она заперта сейчас?
В конечном счёте я отступаюсь. Карта Тала слишком наглядно явила мне несокрушимую мощь Старших Арканов и смертельную опасность игр с ними. Предостережения Элорин о вращении колеса судьбы до сих пор звенят у меня в ушах. Этот риск неоправдан.
Мои руки с тихим вздохом бессильно падают на колени: — Давай снимем ремни. — Я больше не в силах видеть её связанной ни дня, раз уж предельно ясно: никакой угрозы она не представляет. К тому же теперь нам есть кому помочь.
Грегор на миг колеблется, но затем покорно кивает.
Единственной моей отрадой среди кошмара с Ариной, Хранителями Мира и грузом всех возложенных на меня ожиданий остаётся Каэлис.
Почти каждую ночь я пробираюсь в его покои. Двери никогда не заперты. Более того, створка в глубине его гардеробной всегда чуть приоткрыта. Не раз и не два меня уже встречает Присс — маленькая кошачья тень с горящими янтарными глазами. Она скрашивает моё ожидание в столовой, пока мы ждём возвращения её хозяина из водоворота дел, которыми он занят.
За ужином Каэлис посвящает меня во всё, что творится за стенами Академии. Поиски опаснейшей преступницы Клары Грейсворд набирают обороты. Его венценосный отец рыщет по следу новой Колесницы. Равин, кажется, пока довольствуется ролью пособника — помогает в облавах и отцу, и Эмилии. Настолько, что оставил Каэлиса и Академию в покое на непривычно, подозрительно долгий срок.
Мы ужинаем. Мы строим планы. А затем он уводит меня в свою постель и осыпает ласками с такой истовой нежностью, словно я — божество, сошедшее на землю, чтобы ему поклонялись.
Наконец, когда до Дня Монет остаётся меньше месяца, привычный, странный ритм дней даёт трещину.
Однажды утром на моём столе меня дожидается письмо, аккуратно уложенное прямо по центру столешницы.
Сургучную печать не спутать ни с чем: серебряный меч на чёрном поле — герб Орикалиса. Вскрыв конверт, я пробегаю глазами строки, пока студенты рассаживаются по местам. Едва я дочитываю, отзвучал последний удар колокола, и аудитория затихает. Я поднимаю свиток над головой, объявляя: — Завтра в стенах Академии состоится светский приём. — Мой голос разносится над аудиторией в повисшей мгновенной тишине: — Знатные господа из разных кланов прибудут сюда ради знакомства с вами. Для них это возможность доложить своим семьям, к кому из учеников стоит присмотреться повнимательнее во время показательных испытаний в День Монет.
— Считайте это генеральной репетицией перед Вечером Отбора, предваряющим сам День Монет, — продолжаю я ровным, спокойным тоном. — Времени на оттачивание боевых чар до завтрашнего полудня почти нет. Но сейчас ваше внимание должно быть приковано вовсе не к этому. Направьте все силы на то, чтобы завести нужные знакомства среди представителей тех кланов, куда вы мечтаете попасть. Они непременно составят списки избранных для Вечера Отбора и последующего Дня Монет. Среди знати зачастую решает не то, на что ты способен, а то, кого ты знаешь.
Вопреки моим ободряющим наставлениям, тревожное напряжение так и висит в воздухе до конца урока. С этой же нескрываемой робостью студенты собираются на следующий день вместе с младшими наставниками — включая меня — и нестройной толпой маршируют в роскошно убранную залу, предназначенную как раз для подобных приёмов.
Стены затянуты искусными гобеленами, на каждом из которых выткан свой Старший Аркан — без сомнения, в честь кланов, представленных здесь сегодня. Занятно: видение ткача расходится с тем, как на самом деле выглядят карты Старших Арканов, буквально во всех деталях. Вдоль всего зала по центру тянется длинный фуршетный стол с закусками и напитками.
Дворяне уже на месте: их здесь вдвое больше, чем учеников, отчего собрание отдаёт заранее спланированной атакой. Они вышагивают с выверенной, заученной плавностью, говорящей о том, что каждый шаг — к кому подойти в первую очередь и что сказать — был отрепетирован заранее.
Я не узнаю ни единого лица. Здесь нет глав родов, верховных лордов или леди — особы подобного полёта ни за что не снизошли бы до столь незначительного сборища. Так что кланы прислали своих «младших» представителей: вторых сыновей, кузенов и дальних родичей с боковых ветвей генеалогического древа. Разобрать, кто кому служит, можно лишь по гербовым фибулам, перевязям и тонкой вышивке, пестреющей знаками и цветами представляемых ими кланов.
Лурен неловко жмётся рядом с Дристином, беседующим с господином из Клана Колесницы — родного клана Дристина. Я не разбираю слов, но вижу, как старательно он пытается расположить родичей к девушке. Лурен изо всех сил держит лицо, но даже издали заметно, насколько она зажата и бледна от смущения.
Сорзу взял в оборот широкоплечий дворянин из Клана Башни. Она стоит бок о бок с Алор, и в этой картине чудится нечто… загнанное. Намеренно спланированное. Я невольно гадаю: уж не получили ли они прямой приказ от короля — пресекать любые поползновения других кланов на корню? В конце концов, Сорзе уготована служба во дворце под личным началом короля Нэйтора.
Любопытство берёт верх, и я подхожу ближе, проверяя свою догадку.
— А как же моя сестра? — осведомляется Алор. В её словах сквозит сталь, пусть она и делает всё возможное, чтобы замаскировать её учтивостью: — Есть ли вести о поимке преступницы? — Алор даже не способна заставить себя произнести моё имя. Она всегда была из тех, для кого предательство и ложь стоят на вершине списка тягчайших грехов. Истинный Меч до мозга костей.
Мужчина из Клана Башни кивает, застав меня врасплох. Я едва заметно сбавляю шаг. — Эмилия сидит у неё на хвосте. Недавно наметился переломный прорыв: обнаружены следы горной цитадели, где могла затаиться Клара.
Я с трудом давлю торжествующую усмешку и иду дальше. Они и понятия не имеют, где я нахожусь, и от этого на душе становится до сладости весело. Эмилия всё так же хватает ртом пустоту и лепит жалкие оправдания, лишь бы спасти собственную шкуру перед двором. Я останавливаюсь у центрального стола, делая глоток пунша.
Без всякого предупреждения воздух в зале неуловимо густеет. Я чувствую его присутствие ещё до того, как успеваю увидеть. Собравшиеся дворяне реагируют с опозданием на долю секунды: все взоры устремляются к распахнувшимся створкам дверей.
Прибыл Каэлис.
Он вплывает в залу широким, властным шагом. Серебряное шитьё на его камзоле ловит солнечные блики, озаряя резкие скулы почти сияющим ореолом.
— Прошу простить опоздавших на наш скромный раут, — провозглашает Каэлис. — Сами понимаете: дороги нынче едва проходимы из-за бесчисленных застав Стеллисов, рыщущих в поисках опаснейшей беглянки Орикалиса.
Вслед за ним в залу тянется вереница других дворян. Моя улыбка мгновенно сползает с лица, стоит взгляду наткнуться на одного из вошедших.
Лиам.
Проклятье. Как я могла быть такой непроходимой идиоткой? Как могла упустить из виду столь смертоносную деталь? Я тешила себя иллюзией, будто избежала всех ловушек, когда прямо у меня под носом болталась эта неподрезанная петля.
Лиам знает моё имя. Моё настоящее имя.
Те письма, которые я умоляла его разыскать на балу в Праздник Кубков, прежде чем всё полетело в бездну… Что в них было написано? Обращался ли он ко мне «Клара Шевалье», как в тех записках, которыми мы перебрасывались до его поступления в Академию? В тех самых записках, где я по глупости собственноручно черкала своё подлинное имя внизу страницы. Хранит ли он до сих пор те старые любовные письма, что я посылала ему?
Сердце срывается на бешеный галоп. Зала вокруг меня сжимается, стены надвигаются ледяными тисками. Любая из этих каракуль способна втоптать меня в могилу в мгновение ока — из любой точки мира, попадись она на глаза Равину. А уж Равин прекрасно осведомлён о нашей с Лиамом связи: достаточно вспомнить его подлую выходку на собственном рауте в прошлом году.
Я судорожно хватаю ртом воздух, и в памяти обжигающим вихрем всплывают слабые, полные ужаса слова Арины: «Я рассказала про маму, про то, как мы скитались по улицам, про твою первую любовь и про Клуб».
«Про твою первую любовь».
Что именно она выложила Равину о Лиаме?
У наследного принца на руках есть все части мозаики, я ни на йоту в этом не сомневаюсь. Рано или поздно он сложит их воедино и сообразит, что осталась ниточка, за которую он ещё не дергал. Человек, владеющий осколком тайны, который до сих пор не пустили в дело. И он окажется чертовски прав.
План вспыхивает в сознании за долю секунды, и прежде чем рассудок успевает взвесить риски, я срываюсь с места.