Желудок подкатывает к горлу, пока инквизитор ведёт меня вверх по лестнице. Я плотно сжимаю губы, чтобы не проронить ни слова. Они не ответят ни на один мой вопрос, и я сомневаюсь, что моё любопытство поднимет меня в их глазах.
Будь храброй, как Рыцарь Милосердия, — твержу я себе. — Будь храброй, как Валор. Помогает мало. Я изо всех сил стараюсь не дрожать, то сжимая, то разжимая кулаки, контролируя дыхание, чтобы унять бешеное сердцебиение.
В лучшем случае, мой перепуганный вид лишит меня шанса попасть в Милосердие. В худшем — заставит выглядеть ещё подозрительнее.
Единственный способ спасти положение — излучать силу, которой у меня, если честно, почти не осталось. Тело взбунтовалось после того, как я пропустила через себя столько Эфиросвета. Спина всё ещё болит нестерпимо, даже несмотря на самодельное снадобье Лукана.
Страшно представить, каково бы мне было без него…
— Выходи. — Инквизитор открывает дверь на верхнюю площадку.
Ветер бьёт в лицо ещё до того, как я успеваю выйти наружу. Я тяжело сглатываю, взгляд сразу приковывает небо. Сегодня облачно… а значит, находиться на улице ещё опаснее. Луна светит, но её света не хватает, чтобы с уверенностью отличить движение облаков от летящего дракона. Вдали небо пронзают зазубренные пики гор Найтгейл — идеальный плацдарм для дракона, решившего спикировать в атаку.
Крыша пуста, если не считать десяти пар кандалов.
Меня подводят к одному из наборов железных оков; я всё так же сжимаю кулаки, пока они защёлкиваются на моих щиколотках. Эти цепи мало чем помогут, если мой худший кошмар сбудется и я окажусь проклятой. Они нужны, чтобы я не сбежала, а не чтобы помешать трансформации.
Мой взгляд скользит к Шпилю Милосердия, чей внушительный силуэт выделяется на фоне ночи. Один из инквизиторов зажигает фонарь, и в далёком окне башни в ответ вспыхивает другой. Свет ламп бликует на стволе пушки, когда та разворачивается в мою сторону. Я сглатываю ком, подступивший к горлу.
Они знают, что я здесь.
Интересно, сколько Рыцарей Милосердия сейчас замерло на своих позициях? Понимают ли они, что наводят пушку на «Возрождённую Валору»? Мог ли мой отец вообразить, что его величайшее оружие направят на его собственную дочь? Я больше не могу сдерживать дрожь в руках, поэтому сжимаю кулаки так, что кожа белеет.
Женщина, которая вела меня сюда, встаёт переди мной, заставляя поднять на неё взгляд. Только сейчас я замечаю тонкий шрам, который пересекает её челюсть и уходит вниз по шее. Под накинутым капюшоном невозможно понять, как далеко он тянется по лицу. Я не вижу её глаз, но чувствую их… их осуждение. Острое недовольство. Она кажется старше остальных инквизиторов, она здесь главная.
— Я задам тебе несколько вопросов. Всё, что от тебя требуется — полная и абсолютная честность. — Она говорит почти ласково. Этот звук — как духи поверх крови: невозможно полностью скрыть зловещую ноту. — Ты понимаешь?
— Да.
Мысленно я в маминой домашней лаборатории, я с Сайфой ясной ночью на крыше — мы проверяем свою храбрость, — я с отцом на рынке. Я где угодно, только не здесь и не сейчас. Мысли о местах, где я была счастлива, не дают моему голосу сорваться.
— Ты проклята?
Неужели кто-то честно ответит «да»? — Нет.
Движением, обещающим насилие, она достаёт обтянутую кожей дубинку и приставляет её к моему подбородку, словно прикидывая расстояние. — У тебя есть основания подозревать, что ты проклята?
— Нет. — Наглая ложь. Я подозреваю это годами. Даже произнося это слово, я борюсь с дрожью, от которой кожа покрывается мурашками.
— Тебе когда-нибудь снились сны о превращении в дракона?
— Нет, — лгу я. Мне снилось, как мои ногти удлиняются, а зрачки превращаются в щелки. Кошмары о крошечном драконе, который прокладывает себе путь вверх по моему горлу и выползает из моего кричащего рта.
— Ты сочувствовала драконам?
— Нет. — Полуправда. Мне было жаль их так, как жаль любое животное, которое забивают на убой. И, если мама права, потому что их убийство приносит больше вреда, чем пользы.
Она проводит дубинкой по моей щеке. Я почти вижу, как за её глазами идёт подсчёт — верит ли она мне? Кажется ли ей, что она видит ложь в моих словах?
— Помни: здесь, наверху, ты принадлежишь мне, — шепчет она с угрозой. Кожа дубинки скрипит, когда она сжимает её крепче. На секунду мне кажется, что она наконец ударит, но она сдерживается. — Мы заберём тебя, когда взойдёт солнце.
Она уходит, и остальные покорно следуют за ней.
Звук закрывшейся двери кажется оглушительным на внезапно затихшей крыше. Вокруг только ветер и открытое небо, и я чувствую себя такой ужасно маленькой. Я смотрю на луну-коготь, а затем мой взгляд снова падает на пушку. Она всё так же нацелена прямо на меня. Я сдаюсь и позволяю дрожи сотрясать всё моё тело — с такого расстояния они этого не увидят. Даже зубы стучат — от холода или от страха, я уже сама не знаю.
Я — корм для любого дракона, который меня заметит. Я снова смотрю на пушку и гадаю: может, я на самом деле приманка? Потому что приковать кого-то к крыше, чтобы заставить поддаться проклятию, кажется мягким методом по сравнению с залом, полным смертоносных автоматонов.
Я смотрю на бледную луну и, моргая, опускаюсь на гравийную крышу. Жду. Жду, когда драконы придут за мной — либо чтобы разведать обстановку рядом со своей… либо чтобы убить врага.
Тонкие облака плывут по узкому серпу луны, заставляя её извиваться — совсем как магическая дрожь, которую я чувствую под кожей. Я сжимаю руки в кулаки. Костяшки кажутся негнущимися, кончики пальцев ноют. Это из-за того, что я вырвала ту панель? Или из-за того, что когти давят изнутри?
Почему ты не убил меня в тот день? — я задаю дракону из моих воспоминаний безмолвный вопрос, который преследует каждый удар моего израненного сердца с тех самых пор. — Почему пощадил? И что это был за свет прямо перед тем, как ты улетел?
Мрачные мысли переключаются на Лукана. Так ли легко ему было выдать меня, как это выглядело со стороны? Или это действительно был ещё один раз, когда, сложись обстоятельства иначе, он поступил бы по-другому? Тот затравленный взгляд в его ореховых глазах, когда он спрашивал, знаю ли я, что с ним сделали после того, как он сдал меня в прошлый раз, выжжен в моей памяти.
Сирота, приюченный могущественным человеком. Мальчик без права выбора и без вариантов. Что ещё он мог сделать в тот день, когда я пыталась прогулять тренировку, или сегодня ночью?
Его добрые слова и жесты — это настоящий он? Где маска, а где человек?
Я трясу головой. Сейчас всё это не имеет значения, а я не спала всю ночь. Я закрываю глаза и позволяю плечам опуститься, поддаваясь изнеможению. Если я всё ещё буду здесь, когда они снова придут за мной, я разберусь, что делать с Луканом. Но сейчас я просто хочу спать.
Я обхватываю руками согнутые ноги, кладу голову на колени и делаю всё возможное, чтобы игнорировать острые уколы гравия под собой, боль в спине и всепоглощающий страх, нависший надо мной.
Перед тем как провалиться в сон, я успеваю лишь понадеяться: если я не проснусь, то пусть это случится потому, что меня съест дракон. Что угодно, только бы не превратиться в одного из них.