Нил
Расположенные между морем Люмины и хребтом Безмолвных Ветров, пещеры Солварки обладают пригодной для дыхания атмосферой и стабильным тепловым режимом. Допускается снятие защитного костюма на короткие циклы. Стены излучают мягкое свечение без радиопомех. Энергетических всплесков и пространственных искажений не зафиксировано.
Фрагмент из Руководства лунного добытчика
Мы подходим всё ближе к точке на навигаторе, окончательно оторвавшись от группы «Аквила»: буря отбросила нас слишком далеко друг от друга, но сейчас на это плевать. Без понятия, что за тварь меня проглотила, но от её вони раскалывается голова, и я мечтаю только об одном: поскорее сбросить с себя этот чёртов скафандр. Вдобавок на визоре мигает предупреждение: фильтрам требуется экстренная очистка, иначе автоматика захлебнётся, и я рискую задохнуться испарениями слизи мутанта. Не говоря уже о том, что надо отмыть всю ту дрянь, которой меня залило. Сильно сомневаюсь, что ткань наших комбинезонов рассчитана на долгое купание в желудочном соке полярных чудовищ.
Вопреки моим ожиданиям, пещеры Солварки ни капли не похожи на типовое убежище. Вход выглядит не как привычный зев грота, каким я рисовал его себе с самого начала, а как рваный разлом в ледяном панцире, окружённый неторопливыми спиралями восходящего пара. Земля под ногами мелко дрожит, отзываясь низкочастотным тепловым пульсом: каждые несколько секунд из расселины пробивается янтарное свечение. Ни знаков, ни шлюзовых створок, ни защитных арок. Лишь уходящая вниз трещина, по краям обросшая фосфоресцирующими лишайниками, которые откликаются на тепло мягкими переливами. На секунду перехватывает дыхание. Картина словно сошла со страниц старых сказок о зарытых сокровищах и волшебных лампах, где тайный лаз открывался лишь тем, кого считал достойным.
Оазис посреди ледяного ада. Кажется, будто здесь замешана магия, хотя я отлично понимаю: это чистая физика. Одно из разрушительных последствий падения осколков Луны, расколовших планету.
Выхожу вперёд и спускаюсь первым. Уклон пологий, и хотя сквозь мембрану термозащиты тепло не чувствуется, я знаю: внутри безопасно. Место буквально подталкивает содрать с себя броню. Стоит спуститься вглубь, как рассеянный свет открывает подземный зал во всей красе: над зеркальной гладью небольших и средних водоёмов клубится лёгкий пар. Вода фосфоресцирует ровно тем же лазурным отсветом, что и море Люмины. В Уставе отмечалось, что здешние озёра подпитываются его подлёдными течениями.
Кошусь через плечо: Изз вытянула ладонь к чёрному базальтовому своду и молча ведёт пальцами по мерцающему мху — наверняка заворожённая зрелищем ничуть не меньше моего.
Вскидываю наручный компьютер и проверяю состав среды. Двадцать семь градусов тепла. Влажность — восемьдесят процентов. Воздух чистый, токсинов ноль. Не раздумывая ни секунды, сдираю с себя скафандр, бросаю на камни и остаюсь в одном нижнем белье безо всякого стеснения. Даже специально оглядываюсь проверить, пялится ли она на меня. Нет. Не смотрит.
Усмехаюсь, поворачиваюсь к ней спиной, скидываю оставшиеся тряпки и иду к ближайшей заводи. Опускаю ступню в воду и замираю от неожиданности: приятное, живое тепло охватывает кожу, когда я погружаюсь по пояс, и с губ сам собой срывается тихий стон чистого кайфа.
— Сама-то не полезешь? — окликаю её, подплывая к кромке берега и укладывая скрещённые руки на каменный бортик.
К моему удивлению, она не отворачивается, а делает шаг ко мне. На таком расстоянии и при мягком подземном свете облегающий костюм не скрывает изгибов её фигуры. Округлые бедра, мягкая грация каждого движения — я залипаю на несколько секунд, не в силах оторвать глаз. Она опускается на колени у самой воды, стягивает перчатки и коротким жестом убирает шлем. Тот исчезает без следа, словно был обычной голограммой. Одна из фишек спецкостюмов добытчиков — дорогая модульная технология, вшитая даже в старые модификации: забрало не снимается вручную, а складывается нанопластинами в воротник.
Меня обдаёт жаром от того, как близко оказывается её лицо. Длинные ресницы, миндалевидный разрез глаз. Серебряные — в точности как сталь лунного ножа. На скулах проступает россыпь мелких веснушек, и в этом свете они кажутся мне звёздным скоплением на тонком, аккуратном носу. Её щеки заливает густой румянец, и внутри с самодовольным теплом шевелится вопрос: уж не из-за меня ли?
Она не отвечает на мою ухмылку, лишь слегка склоняет голову набок и протягивает серую кисть к воде.
Мгновенно подбираюсь. Отскакиваю назад, окатив её недоверчивым взглядом. На секунду я напрочь забыл, кто она такая. И забыл про её силу. А если она способна прикончить меня электрическим разрядом или чем похуже? Одним рывком вылетаю из озера на берег, ни капли не заботясь о своей наготе. Спиной к ней я больше не повернусь. Впрочем, светить голым телом мне не привыкать: на казарменных сборах мы переодевались на полигонах всем выпуском скопом, плевать на пол.
Она скользит по мне взглядом, и этот густой румянец придаёт её чертам гипнотическую привлекательность. Её глаза на миг цепляются за мамин кулон с кольцом Алверона — единственное, что сейчас осталось на моём теле. Ей явно не по себе, она с трудом сглатывает вставший ком.
— Чего испугался, добытчик? — роняет она, стараясь держать голос ровным, хотя в нём отчётливо пробивается мелкая дрожь.
Она медленно, плавно вынимает пальцы из воды, и её взгляд на доли секунды соскальзывает ниже — по моим бёдрам. Закусывает губу. Буквально на долю мгновения. Улыбка на её лице гаснет, она снова судорожно сглатывает, и пускай она из кожи вон лезет, чтобы скрыть влечение, её щёки полыхают так ярко, что она в одиночку могла бы согреть весь этот зал. И всё же девчонка упрямо натягивает маску ледяного безразличия, отчего меня разбирает смех. Вдруг её брови сдвигаются к переносице, когда взгляд упирается мне в грудь.
Татуировка.
— Что это значит? — спрашивает она, поднимаясь на ноги и отступая на пару шагов.
Молча возвращаюсь в воду, впервые в жизни пробуя на вкус, что такое настоящее купание. По правде говоря, захоти она прикончить меня — удобных моментов было хоть отбавляй.
Воспоминания полосуют по живому. Память о Вике заставляет медленно, глубоко набрать в грудь воздух. Душу подступающие слёзы. Стискиваю зубы и ухожу под воду с головой. Зажмуриваюсь до рези — и перед глазами встаёт брат, шагающий по снегам Полярной пустыни. Но в воспалённом воображении его голос срывается в предсмертный крик. В мольбу. И его тело разрывает на куски пасть тундрового хищника.
Выныриваю, шумно хватая ртом воздух: пора вылезать. Иду к берегу, пока струи воды стекают по коже. Обсыхаю настолько, чтобы натянуть нижнее белье — простую майку и короткие форменные шорты.
Достаю из разгрузки ремкомплект скафандра — незаменимую вещь для полевой чистки фильтров — и принимаюсь отмывать обшивку. Счистив с полимеров ошмётки потрохов зверя, вытягиваю термическую иглу для продувки каналов.
Такой инструмент есть в наборе каждого звена добытчиков. После любого серьёзного замеса фильтры и клапаны требуют обязательной калибровки, чтобы костюм держал давление. Работа кропотливая, но привычная, и вернуть скафандр в боевую готовность не составляет труда.
Изз сидит в нескольких метрах от меня, привалившись спиной к базальту. На меня ноль внимания: она с головой ушла в парящую перед ней проекцию. Шахматная доска.
— Ты реально рубишься в шахматы на своём наручном компьютере?
— На чём? На ТПУ?
— Ну да, на этой штуке.
— Это помогает держать концентрацию.
— Честно говоря, тебе идёт.
— Идёт? — она удивлённо вскидывает брови, но тут же возвращается к доске, едва искусственный интеллект делает ответный ход.
— Ага. Тебе никто не говорил? В тебе сквозит этакая утончённость. Шахматы тебе к лицу.
Она лишь поджимает губы и молча двигает белого слона, не вступая в полемику.
— Ты сама из Эсперии или?.. — прощупываю почву, не отрывая глаз от партии.
— А тебе какая разница? — бурчит она, на секунду теряя нить игры и зевая фигуру.
— Просто спросил, — пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно.
С удивлением ловлю себя на мысли, что эти шахматы — вообще первая настоящая деталь, которую я узнал о ней. В её голосе не было ни капли издёвки или высокомерия. Она сказала это совершенно искренне. Изз ведёт партию с железным упрямством, пока не ставит ферзя, объявляя шах противнику. В этот миг её лицо становится безжалостно-сосредоточенным — точь-в-точь как у книжной принцессы перед тем, как разрушить древнее заклятие. А когда программа признаёт поражение, в её улыбке нет ни капли спеси или триумфа. Простая, чистая, почти смущённая улыбка. И от этого меня накрывает с удвоенной силой. Есть в ней нечто такое, отчего она кажется до одури, чертовски сексуальной. Притягательность, которая ничего не требует, не выставляет напоказ — и, возможно, именно поэтому бьёт наотмашь.
Прочищаю горло, когда проекция гаснет, и наши взгляды сталкиваются с неожиданной, почти пугающей интимностью. Магию момента разбивает она сама: резко поднимается и поворачивается ко мне спиной. Что вовремя напоминает мне: надо обработать её руку и осмотреть скафандр.
— Покажи рану.
— Не нужно.
— Я не спрашивал разрешения.
— Со мной всё в порядке, обычная царапина.
Её баранье упрямство бесит; раздражённо цокаю языком:
— Я не сделаю отсюда ни шагу, пока не проверю твою руку.
Она с неохотой закатывает рукав и замирает, позволяя подойти. След зубов затянулся куда быстрее, чем должен был после такой хватки. Но поражает другое. Кожа — пепельно-серая, а на ощупь напоминает холодный монолит лунного осколка. Твёрдая, стылая и не знающая пощады. Прикусываю язык, с трудом давя вопрос, рвущийся наружу: почему её рука стала каменной? Кто она вообще такая?
— Заживает лучше, чем я думал, — растерянно бормочу я, разглядывая гладкую серую плоть.
— Я же сказала, всё нормально. — Она выдёргивает руку из моих пальцев и делает шаг назад.
Одним движением опускает рукав, пряча след укуса, и уже собирается отойти, но я перехватываю её:
— Мы ещё не закончили. Снимай скафандр, я должен проверить фильтры. После такой бури сухого льда, через какую мы только что продрались…
— Я не стану раздеваться, — твёрдо отрезает она. — Делай так.
Вскидываю голову:
— Я не смогу вычистить систему от сбоев, если ты останешься в костюме.
Она смущённо отводит взгляд:
— Значит, придётся постараться.
— Да брось ты. Я даже смотреть на тебя не буду. Спокойно снимешь и…
— Я сказала: нет.
Чёрт. С места её не сдвинуть, переубеждать бесполезно. Она буравит меня взглядом, упрямо поджав губы. Россыпь веснушек на щеках складывается в созвездия — они вздрагивают, когда Изз мотает головой, вбивая свой отказ намертво.
Не спорю. Натягиваю нижнюю часть формы, завязываю рукава узлом на поясе и медленно подхожу к ней, сжимая в руке термическую иглу. Замечаю секундное колебание на её лице, когда она поворачивается ко мне, но разрешения я не спрашиваю. Забитый скафандр в пустошах — верная смерть. Поднимаю ладонь, на пару мгновений занося пальцы над шейным замком. По ладони пробегает приятное, колкое покалывание.
— Что ты задумал? — шепчет она так близко, что серебряный отблеск её глаз кажется чем-то неземным.
— Мне нужен доступ к нагрудной панели, — отвечаю вполголоса.
Всё прошло бы куда проще и без этой дурацкой неловкости, согласись она скинуть броню и позволь работать по-человечески, но девчонка не отступит ни на йоту. Пальцы скользят дальше, касаются герметичного шва; меня обдаёт исходящим от неё жаром. Мне не положено находиться настолько близко к её телу, но я уже здесь. Скафандр отзывается мелкой вибрацией на вмешательство, и она судорожно задерживает дыхание. Все чувства внутри встают на дыбы от мысли, что эту реакцию вызвал я сам.
Работаю молча, едва касаясь подушечками пальцев её ключицы. Спускаюсь ниже. Датчик расположен буквально в паре сантиметров, прямо над сердцем — сквозь ткань я отчётливо чувствую его удары. Оно частит как сумасшедшее, и мой собственный пульс начинает молотить в рёбра с бешеной силой. Всё её тело натянуто в струну, зажато; она стоит неподвижно, оцепенев под моими руками. Щёки полыхают пожаром, губы плотно сжаты, а взгляд мечется, избегая моих глаз. До меня доносится тонкий аромат ежевики, свежих белых лилий и ванили. Это от неё или дурман здешних подземных испарений? Дикое желание проверить заставляет меня податься вперёд — на пару миллиметров, ближе к её шее. Вовремя беру себя в руки, но мимолётная мысль о том, каково коснуться губами её губ, заставляет задохнуться от жажды попробовать её на вкус.
«Я не имею права её хотеть».
Она государственная преступница. Моя пленница. И всё же я украдкой прячу кольцо Алверона глубже под ворот термомайки. Прокашливаюсь и заставляю себя сосредоточиться на деле.
— Больно? — спрашиваю тихо, заметив, как тяжело она сдерживает дыхание.
— Нет. Продолжай.
Паника в её голосе. Сами эти слова. Глубоко втягиваю воздух, фокусируясь на приборе. Фильтр забит под завязку: очищаю его с максимальной осторожностью, на какую только способен, миллиметр за миллиметром вводя термическую иглу для продувки. Рука не дрожит, но Изз вздрагивает всем телом каждый раз, когда жало входит в пазы блока. Мои костяшки задевают её грудину, и живое тепло её груди перетекает в мои пальцы, пока инструмент прожигает нагар.
— Этот готов. Повернись, — командую я.
Она слушается мгновенно, не делая ни шага в сторону — так, что её спина оказывается вплотную к моей груди, а открытый затылок замирает на расстоянии одного вдоха. И снова этот проклятый запах, сводящий с ума и манящий сорваться. Это пахнет она, теперь сомнений ноль. Скольжу ладонью по её талии, нащупывая задний лючок. Металл тёплый. Прижимаю ладонь к корпусу, фиксируя модуль — из её горла вырывается тихий стон. Без единого слова вонзаю иглу во второй контур; Изз слегка выгибает спину назад, пока наши тела не соприкасаются полностью. Ровно настолько, чтобы я понял: она чувствует жар термической продувки. Резко отстраняюсь от её бёдер, силой ломая собственный инстинкт прижать её ещё ближе.
Она поворачивает голову, ловя мой взгляд, и по её лицу я вижу: не я один сгораю от этого влечения, которого между нами быть не должно.
Собрав в кулак все остатки выдержки, снова сокращаю дистанцию.
— Не двигайся, — шепчу я.
Губы замирают у самого изгиба её шеи — сдвинься я на миллиметр, и коснусь её кожи. Перехватываю её за бедро, не давая шелохнуться, пока завершаю калибровку.
— Тебе обязательно стоять так близко? — её голос пытается казаться твёрдым, но срывается на дрожь, звучит почти как ласка, как прямое приглашение переступить черту.
— Я бы пальцем до тебя не дотронулся, согласись ты снять костюм по-человечески.
— Всё совсем паршиво?
— На пределе… — выдыхаю я, сам не понимая, о чём говорю: о забитых фильтрах или о себе самом.
Закончив продувку, со щелчком захлопываю защитную панель; Изз тут же шарахается вперёд, вырываясь из моих рук. Смотрит на меня загнанным взглядом, прерывисто дыша. Увеличиваю расстояние между нами и утыкаюсь в наручный компьютер — вдруг пробился маяк диспетчерской? Пусто. Ледяной страх сжимает внутренности: в штабе, наверное, уже списали меня в расход, решив, что я полег вместе со всей группой.
— Фильтры чистые, система в норме. Заодно врубил тебе режим антизапотевания. Пора выдвигаться, громительница.
Тяжёлый, настойчивый вой ветра по ту сторону расщелины застаёт меня врасплох. Буря разыгралась внезапно или я был настолько поглощён своей пленницей, что напрочь оглох? Подхожу к выходу проверить обстановку. За порогом кружит белая взвесь: накатила вторая волна бури сухого льда.
— Придётся переждать здесь. Заодно переведём дух.
Устраиваюсь в углу пещеры, убираю в чехол ремкомплект и разложенные инструменты. Делаю жадный глоток из фляги и уже собираюсь протянуть её Изз, когда замечаю, что она уселась в паре метров от меня и делает ровно то же самое со своим пайком.
— Я набил её, когда потерял брата.
Она озадаченно вскидывает голову:
— Что?
— Татуировку. Это мой старший брат, у него была точно такая же. Мы родились день в день, в один месяц, с разницей ровно в шесть лет. Он был лунным добытчиком. И не вернулся из рейда. — Вглядываюсь в её лицо, ожидая хоть слова, но она лишь молча слушает с притихшей тоской во взгляде. — Смерть Вика стала самым тяжёлым ударом в моей жизни.
Только теперь к старой боли добавилась новая рваная рана — ежедневная битва с пустотой, которую я вряд ли смогу выиграть. Битву за Вика я проигрываю до сих пор. Часто моргаю, сбивая подступившие слёзы — надеюсь, она не заметила, — и снова перевожу на неё взгляд. Короткое, едва уловимое движение сквозь разделяющие нас три метра: она только что торопливо смахнула собственную слезинку. Прямо сейчас она читается передо мной как открытая книга.
— Ты тоже кого-то потеряла? — фраза звучит вопросом, но на деле это чистая уверенность.
— Я… Она была… — Изз внезапно осекается. Лицо мгновенно каменеет, она отводит глаза к тёмной глади подземных озёр и сухо бросает: — Я не хочу об этом говорить.
И захлопывает створки, закрываясь наглухо, чтобы чужак не смел читать её без спроса. Пользуясь моментом, снова пытаюсь вызвать лейтенанта Стравика. Наручный компьютер на сей раз цепляет устойчивый сигнал; замираю на секунду, пока в динамике не щёлкает приём.
— Добытчик Дилар?
— Лейтенант… — голос предательски давится в горле, намертво перехваченном комом потери.
— Где вы находитесь? Мы безуспешно пытались выйти на ваш маяк. Я не вижу вашу отметку на тактической карте.
— Я веду беглянку, но…
«…вся команда „Центаври“ погибла? Остался только я один? Нас сожрал ледяной колосс, которого нет ни в одном вашем грёбаном реестре?» Как вообще докладывают о гибели целого звена?
Прежде чем ко мне возвращается способность говорить, канал забивают помехи, и связь намертво обрывается. Сигнал уходит в ноль: прибор, ещё секунду назад показывавший доступную частоту, теперь светит мёртвым серым экраном.
Поднимаю глаза на свою пленницу. Она сидит в паре шагов и, пускай старательно делает вид, что занята своими мыслями, явно слышала каждое слово нашего короткого радиообмена.
Понимая, что в этой каменной ловушке мы застряли надолго, открываю читалку на наручном компьютере и вывожу текст книги, брошенной на середине перед самым экстренным сбором. Голографические страницы мерцают в воздухе, унося меня в другой мир — туда, где лёд тоже правит бал, но несёт с собой магию, а не смерть.